предметы » KRIPER - Страшные истории
 
x

Фортепианный мастер

Источник: darkermagazine.ru

Автор: Андрей Анисов

Первая декада октября тысяча восемьсот девяносто девятого выдалась тёплой. Самое что ни на есть бабье лето. Одинцов накинул на плечи шарф и вышел из дому. С подпрапорщиком Лыткиным, с которым приходилось делить комнату в одном из доходных домов на Каменноостровском проспекте, он практически не пересекался. Тот, шатаясь, приходил поздно, валился спать и громко, как дизельный двигатель, храпел.

Несколько раз они чаёвничали вместе, и Лыткин, накручивая дрожащими после перепоя руками усы, жаловался ему на судьбу. Сетовал на разгильдяйство в армии, произвол высших чинов, на то, что вымотан, а в Петербурге извелись неиспорченные барышни. Мимоходом он упоминал отца, который перестал высылать из Москвы деньги, пунцовел от злости и быстро курил. Одинцов листал газету и понимающе кивал. Хотя будущее Лыткина видел как на ладони: не сдаст на обер-офицера, в пьяной потасовке сорвёт с юнкера погоны, обшитые золотым галуном, вылетит со службы и, так как дома не примут, сгинет в опиумном дурмане в одной из ночлежек.

Одинцова чужие проблемы волновали едва — своих невпроворот. Взятая пятнадцать лет назад ссуда на производственное дело не оправдала надежд. Фамильный особняк изъяли, за душой остался непогашенный по договору долг, а жена, забрав сына, ушла к молодому биржевику.

Не такой Одинцову грезилась счастливая дорога жизни.

Уроки музыки в детстве переросли в увлечение, а после в профессию. Отец, усмотрев, что мальчик помимо нот проявляет интерес и к внутренней конструкции фортепиано, отвёл тринадцатилетнего Петю для обучения к мастеру. Уже работая, ощутив нехватку знаний, юный Одинцов отправился в Нижнюю Саксонию — глубже познавать премудрости фортепианного ремесла.

В один из дней от матери пришло письмо: отец болен. Пётр Одинцов оставил тогда Германию и вернулся в Петербург — в полной решимости открыть собственную мастерскую. Несмотря на отговоры родителей, он заложил дом, купил оборудование, арендовал помещение и нанял людей. Первое время всё складывалось благополучно. Неплохую прибыль имел уже через полгода. Ориентировался, главным образом, на непрофессионального потребителя. В начале девяносто первого продажи, к несчастью, сильно упали. В основном выходил в нуль. Вскоре стало ещё хуже.

Фабрики-гиганты — Шрёдера, Беккера, Мюльбаха — год за годом притеснялись мелкими. Открылась фабрика Леппенберга, рояли и пианино которой, по мнению Одинцова, ужасно держали строй и имели несочный звук. Прибывший из Берлина Гергенс, работавший там техником у Карла Бехштейна, открыл своё производство, где выпускался недурственный, обладавший мягким туше1 инструмент. Переведённая из Тарту, заработала фабрика Рудольфа Ратке, фортепиано которой, несмотря на простоватый звуковой тембр, имели хороший спрос ввиду приемлемости цены. Появлялись и другие.

Одинцов прогорел. Лицо его приняло, как казалось, сероватый, ставшим популярным в архитектуре модерн, оттенок. Он прятал поджатые от грузных мыслей губы под бородой, в свои сорок три отшучивался, что ему шестьдесят, и тускло улыбался. Отец умер, с матерью виделся редко. Оборудование продать не удавалось.

Помог случай.

Франц Кальнинг, с которым ему посчастливилось сдружиться в Германии, работал техническим директором на фабрике братьев Дидерихс (старший, Роберт, к слову, умер за месяц до того, управлять остался Андреас) и, зная Одинцова как высококвалифицированного «шпециалистн», пригласил к себе. Оборудование из его мастерской предложил забрать в счёт погашения пени. Одинцов согласился.

Четырёхэтажное фабричное здание располагалось на тринадцатой линии Васильевского острова. Производственные возможности не шли ни в какое сравнение с имевшимися у Одинцова: паровая машина мощностью в двенадцать лошадиных сил, современная отопительная система, подъёмная установка, помещения для хранения материалов — всё на высоте. В прошлый год фабрика на зависть другим выпустила более пятисот инструментов.

Рабочие к Одинцову относились уважительно, а Кальнинг поручал ему контроль на самых разных производственных этапах. Зарабатывал он сносно, но, между тем, слыл прижимистым. Почти все деньги Одинцов клал на счёт (в надежде выкупить особняк), а также копил на обучение сына Дмитрия, с которым виделся с позволения жены раз в месяц.

Одинцов привычным делом ходил пешком. Извозчиков, от которых несло рыбой и перегаром, не любил. Кроме того, экономил — ездил по надобности или когда ныли суставы.

Ждал зиму. Тогда он, оттаивая в душе и приходя в какой-то ребяческий восторг, преодолевал расстояние между Сенатской площадью и Румянцевским сквером на трамвае. Первый год петербуржцы давались диву, когда в лёд на Неве вморозили рельсы, шпалы и контактные провода. Электрическим трамваям — из-за контракта владельцев конки2 с Городской думой на право перевозки людей — разрешалось использовать лишь водные пути, в зиму по Неве, то бишь.

Пётр Михайлович Одинцов, фортепианный мастер, переоделся в рабочее и приступил к обязанностям. Он изучал листы заказа, раздавал поручения, отслеживал поставку древесины, после обеда заглянул к ящичникам, изготавливавшим остов, а также выслушал матёрых «штучников», которые требовали сократить рабочий день.

Вечером его к себе вызвал Кальнинг.

— Петер, — он называл его на немецкий манер, — на днях я встретить майн фройнд, и он просить оказать помощь его знакомый. С настройкой, — добавил он с гортанным «р».

На фабрику иногда обращались в частном порядке, чтобы произвести настройку на дому.

— Сделаем-с, — ответил, вытирая о фартук руки, Одинцов, — завтра отправлю, кто свободен. У Шубина, кажись, форточка после двух. Ещё доделывают рояль для дочери текстильщика… как его там… Смирнова.

— Нет необходимости, — Кальнинг поправил очки. — Это, как правильно сказать, личное поручение, не по работе. Просьба.

Одинцов опустил брови, пытаясь уловить мысль директора.

— Дело в том, что, как мне сообщили, инструмент старый и, полагаю, справится не каждый. А вам я, Петер, доверять. Заплатят гут, — Кальнинг кивнул кистью, успокоив.

«Приработок лишним не станет», — прикинул Одинцов.

— Чего ж, настроим, — согласился он.

* * *

В выходной Одинцов отправился на Каменный остров. Погода стояла скверная. Дождь, разогнав по домам люд, заливал проспект. Город принял свой истинный окрас: цвет безутешной меланхолии, в которой где-то за жидкой полосой горизонта мрачнела надежда. Петербург казался таким, с которым в своём стихотворении прощался поэт Аполлон Григорьев: «…холодный и бесстрастный, великолепный град рабов, казарм борделей и дворцов, со своей ночью гнойно-ясной…»

Горожане прятались в распивочных и кабаках, расцвечивая каждый свою осень алкогольной акварелью. Укрывая плащами головы, по улицам бежали студенты. Толкаясь под навесами, на непогоду из-за неимения выручки плевались молочницы и небритые точильщики ножей. Недовольно гомонили торговцы пирожками, дичью, баранками, сбитнем и корзинами.

В такую погоду словно оживали сфинксы на набережной. Дрожали выщербленные лица, сфинксы тряслись от страха и возбуждения, выжидая, когда, вспенивая воду, из Невы покажется их хозяин — нечто медленное, с множеством то ли щупалец, то ли деформированных рук. Оно будет двигаться от моста к мосту, стремительно выкидывать конечность и, обволакивая ею, затягивать под воду зазевавшихся прохожих. В такую погоду пробуждалась душа Невы, вобравшая в себя не одну жизнь утопленников, казнённых и убиенных.

Одинцову пришлось ловить извозчика, хотя бы от того, что он не желал испортить дождём деликатный рабочий инструмент.

Двухэтажный особняк выглядел сдержанно. Ещё на дороге Одинцова встретил пожилой лакей в вымокшем насквозь камзоле и пригласил внутрь. В зале — он же комната, по-видимому, служил и столовой — завтракали двое. Хозяева поднялись и спешно направились встречать гостя.

— Вы, должно быть, Пётр Михайлович? — протянул руку статный мужчина в костюме цвета маренго с бежевым платком в кармашке. Волосы его были зачёсаны, растительность на лице отсутствовала, пахло от него дорого.

— Он самый, — пожал, слегка тушуясь, Одинцов.

— Казимир Андреевич, — не пуская руку и с неким уважением заглядывая в глаза, представился хозяин.

— Гущина Анна Васильевна, — изящно протягивая руку в перчатке, представилась жена. На глаз ей было до сорока, волосы русые, одета в бледно-розовое платье из батиста с кружевными фонариками на рукавах. — Лебедева по папеньке, — добавила она, видимо, испытывая гордость быть дочерью известного купца.

— Герр Кальнинг порекомендовал вас как своего лучшего специалиста. У нас, безусловно, в этом никаких сомнений. Уверены, вы поможете с нашей проблем, — последнее слово Гущин произнёс с английским акцентом.

— Попробуем-с, — переставил ноги Одинцов.

— Может, чаю? — спохватилась Гущина.

Гость вежливо отказался, после чего хозяин повёл мастера через облицованный светлым мрамором зал. В центре был камин из изразцов с рельефами на античные темы вокруг, с потолка свисала хрустальная люстра. Имелся буфет в виде огромного шкапа, вероятно, из красного дерева, где хранилась посуда.

«Не бедствуют», — подумал Одинцов.

Они продвигались через анфиладу комнат — парадная, диванная, прихожая, спальня, — разделённых арками с колоннами, так что создавалось представление цельного помещения. Комнаты особняка Анны Васильевны, который перешёл к ней по наследству от прадеда помещика Ильина, были окрашены в разные колеры — абрикосовая, фисташковая, бирюзовая, карамельная…

Хозяин остановился. Здесь, похоже, располагался рабочий кабинет.

— Прошу. — Гущин одним жестом пропустил мастера вперёд и указал на фортепиано.

Одинцов поставил на пол чемоданчик и приблизился к инструменту. Выглядело фортепиано ветхим, точно из прошлой эпохи. Мастеру доводилось встречать похожие в Германии.

— Любопытный экземпляр, — пробурчал он.

— Досталось по наследству. Анне. Ещё от прабабушки, — пояснил Гущин. — Вы, скорее всего, будете смеяться, что от такой рухляди не избавились, но это, знаете ли, семейная реликвия. Прабабушка Анны играла на нём, бабушка, затем её мама, Анна Васильевна, собственно, и вот задумали приобщить к музыке нашу дочь. И решительно на этом фортепиано.

— Понимаю, — задумчиво произнёс Одинцов, ощупывая профессиональным взглядом запылённый инструмент. Он и не думал смеяться. Напротив, он всем сердцем ценил опыт старой школы мастеров. Не единожды случалось убеждаться, что инструменты того времени отличались добротностью, певучим тоном и безукоризненной отделкой.

— В таком случае не смею вас отвлекать, — Казимир Андреевич коснулся плеча мастера. — Если что понадобится, зовите, не стесняйтесь.

Одинцов остался наедине со старинным фортепиано. Внутри зародился азарт, о котором он уже, казалось, позабыл. Фабричная рутина давно не приносила удовлетворения. Фортепиано пахло не прелым деревом, нет, так пахли отголоски молодости. Всей душой Одинцов возжелал, чтобы фортепиано вновь задышало, запело.

Первым делом он снял крышку. Одинцова охватил восторг, когда он не обнаружил изобретённую ещё в двадцатые годы американцем Конрадом Мейером чугунную раму, позволявшую увеличить натяжение струн. Между колковой доской и задней пластиной, к которой крепились концы струн, находились железные распорки. Настоящий раритет!

Одинцов принялся за музыкальную деку. Какого же было его удивление, когда оказалось, что вместо выпущенных девяносто лет назад фабрикантом Круппом струн из тигельной стали были железные, как в популярных ещё в прошлом веке клавикордах. Молоточки изумили не меньше: их обтягивал не спрессованный войлок, а уже обтрепавшаяся от времени лосиная кожа. Одинцов читал, что в Америке раньше применялся для этих целей трут, древесный гриб. Предполагая, насколько непривычным для уха окажется звук инструмента, он сделал в блокноте пометку, что необходимо ко всему ещё закупить лосиную кожу.

За работой Одинцов и не заметил, как пролетел день. Один раз он просил проводить его в уборную. Он обратил внимание, что на заднем дворе находилась оранжерея, за которой раскинулась ухоженная лужайка. Прислуга, по всей вероятности, обитала в антресоли, углублении в задней части особняка. Дочь, о которой говорили хозяева, Одинцов не встретил.

Вечером мастер откланялся и, отказавшись от ужина, покинул дом.

* * *

Одинцов, раздобыв необходимые для ремонта принадлежности, явился к Гущиным в следующий выходной. Хозяева настояли, чтобы он составил им компанию за завтраком.

Мастер, запивая круассаны с малиной перловским чаем, без особого удовольствия выслушивал рассказы Гущина о металлургии, на которой тот поднялся, и поглядывал на погружённую в себя Анну Васильевну.

— Я к Агафьюшке, — перебила она внезапно мужа и поспешила наверх.

Одинцов выдохнул в душе, что, наконец, представилась возможность приступить к работе.

Мастер занялся вирбельбанком, проверяя на износ колки и состояние струн. По надобности — менял. Когда он, голосом пытаясь изобразить «Четвёртую симфонию ми минор» Брамса, возился с демпферами, заглушающими колебания струн после нажатия клавиш, случилось необъяснимое. Одинцов ещё некоторое время не воспринимал происходящее, как того требовало логическое мышление, и плыл по течению мелодии, подспудно осознавая, что тело его подвержено какому-то гипнотическому оцепенению. Мелодии, зарождавшейся в груди и выдуваемой носом, вторила музыка. И она звучала! Инструмент, механическая часть которого была разобрана, издавал звуки, точно повторяющие напеваемую мелодию. Одинцов замолк и, наслаждаясь вытекающей из пустоты музыкой, смотрел отрешённо в окно. Казалось, боковым зрением он видел, как невидимые пальцы, вознося и опуская молоточки, играли на клавиатуре. Выступление призрака, концерт искусителя.

Из захватившей его сладкозвучной одури вывел хмыкнувший за спиной лакей. Одинцов обернулся. В ушах противно заскрежетало. Разнося до самых кончиков пальцев горячую вибрацию, под кадыком лопнули натянутые через всё тело струны.

— Хозяин велел позвать к обеду, — робко доложил лакей, поклонился и, бросив какой-то вожделенный, как показалось, взгляд на фортепиано, ушёл.

* * *

То, что происходило с Одинцовым после, иначе как наваждением не назовёшь. Чем бы он ни занимался, его повсюду сопровождала музыка. Однако это были не великолепные рапсодии Листа или блестящие романсы Глинки, отнюдь. Его преследовали демонические, совершенно безвкусные мотивы, хаотическая последовательность небрежных ударов по клавишам.

На фабрике, приглушаемая гулом механизмов и гомоном людей, музыка казалась жиже. Но по возвращении домой Одинцов всем телом пугался, от того что из пастей лошадей вместе с паром вырывалось острое металлическое дребезжание, детский плач превращался в беглое скольжение по контроктаве, а разговоры — в попарную фонацию: ву-бу, ву-бу, ву-бу… Люди, шевеля нелепо губами, словно общались на каком-то примитивном языке.

Одинцова навещали кошмары, аккомпанируемые отзвуком одной и той же низкой устрашающей ноты. Гробовая мелодия продолжала звучать, даже когда он просыпался от шарканий являвшегося среди ночи Лыткина.

«Гоннн… гоннн… гоннн… гоннн…» — стучало в голове, когда больше не в силах уснуть, Одинцов, подбирая к себе ноги, протискивал взгляд в переплетения на потолке крючковатых теней от дерева за окном.

Прибыв в следующий раз к Гущиным, мастер повстречался с их дочкой. Бедное дитя, лет одиннадцати, было приковано к креслу-коляске. Анемичные, тонкие, будто стебельки, руки были сложены на такой же болезненно хрупкой ножке. Лицо Агафьи выглядело застывшим в так и не выраженной до конца счастливой эмоции. Сдавалось, пробьют куранты, спадёт заклятье — и девочка, наконец, улыбнётся, поведает, вскинув задорно брови, всё, что накопилось у неё за это время в душе. Одинцову было невдомёк, что имел в виду отец девочки, когда говорил, что её — больного ребёнка, которому окажется бесполезен и «хирогимнаст»3, — хотят обучать музыкальной игре. Вероятно, решил мастер, таким образом родители направляли Богу посыл на её выздоровление, просили о помощи, обманываясь.

— С самого рождения, — прошептал Гущин, глядя, как служанка везёт Агафью на прогулку, и похлопал Одинцова по спине, будто в утешении нуждался он, а не сам отец несчастной девочки.

Боль, которая пронзила сердце мастера после знакомства с несчастным ребёнком, заглушила звучавшие в голове ужасные звуки. У Гущиных он их не слышал. Одинцов даже, улыбнувшись, постучал себя по ушам. Может, наваждение покинуло?

Оставалась самая трудоёмкая, но, тем не менее, вызывающая воодушевление работа: настройка. Благо, опыт позволял делать это на слух уверенно, получая от процесса удовольствие. Одинцов, настроив по камертону «ля» первой октавы, принялся согласовывать звукоряд.

Он подрезал молоточки, заглушал струны резиновыми клиньями и натягивал их настроечным ключом. Уйдя с головой в работу, Одинцов вдруг, ощутив затылком чьё-то присутствие, обернулся. Кровь в жилах вмиг остыла. Изо рта, зародившись в булькнувшем животе, выполз одновременно схожий на «ы» и «э» звук. Прямо за спиной, раздувая ноздри и упёршись в ноги руками, на фортепиано таращился лакей. Одинцов рывком отстранился, но слуга, будто и не заметив испуга мастера, продолжал водить отуманенными глазами по внутренностям фортепиано.

— Ч-чем-то могу помочь? — прохрипел Одинцов, изучая безумное лицо лакея.

— Скоро заигра-а-ает, — скривил тот в нездоровой улыбке рот.

Одинцов, в руке которого подрагивал настроечный ключ, смотрел на лакея, пытаясь постичь этот одержимый интерес к фортепиано. Возможно, конечно, тот просто восхищался музыкой. Либо, что более правдоподобно, был не вполне в себе.

— Позвольте… продолжу, — выдавил Одинцов и, искоса посматривая на лакея, потянулся к струнам.

Слуга медленно выпрямился и, облизывая инструмент глазами, удалился.

— Идиот, — тихо произнёс мастер. Пальцы дрожали, пришлось некоторое время выждать.

К вечеру всё было готово. Гущины рассыпались перед Одинцовым в благодарностях, а Анна Васильевна, получив от прислуги аплодисменты, даже сыграла «Английскую сюиту фа мажор» Баха.

— Через две недели у Агафьюшки день рождения. Мы собираемся музицировать на фортепиано. Вы обязательно должны присутствовать. Даже не смейте нам отказывать, — сообщила хозяйка.

Одинцову, несмотря на закрытый образ жизни, Гущины приглянулись. К тому же хотелось насладиться игрой старинного фортепиано.

— Непременно буду, — дал согласие мастер.

* * *

«Это он… он украл деньги», — царапал застенки ещё дремлющего разума скрипучий детский голосок.

Одинцов открыл глаза, в голове дребезжала навязчивая мысль: деньги, за фортепиано. Преследующую его ужасную музыку Одинцов не слышал. Видимо, она окончательно стихла вместе с завершённой работой.

За перегородкой, напитав комнату винными парами, спал Лыткин.

Одинцов поднялся и запалил керосиновую лампу. Он протиснул руку в карман шинели. Затем в другой. Денег, полученных от Гущиных, не оказалось.

— Негодяяяй, — озлобленно процедил сквозь зубы Одинцов, схватил со стола портные ножницы и в несколько шагов оказался за перегородкой.

Язык пламени осветил мерзкую физиономию подпрапорщика. Уродливая родинка у носа выпирала воспалённым бубоном, подёрнутая верхняя губа обнажила редкие зубы, его мизерабельные хитрые глазки блуждали за опущенными веками. Как же Одинцов его ненавидел! В груди вскипало желание навсегда оградить себя от тошнотворного солдафонского присутствия.

Он вонзил взгляд в шею подпрапорщика. Туда же направятся и ножницы. В выпирающую вену. Лыткин, не осознавая, сон ли это, схватится за шею, тщетно останавливая руками кровавый фонтан, увидит Одинцова, его сияющий местью взор. Он не успеет попросить о помощи, его опередит сосед, закричит что есть сил: «Вооор! Подыхааай, сволота!»

Лыткин захрапел громче, но Одинцов перестал воспринимать происходящее вокруг — схватился за голову. Мозг, разнося по черепной коробке скрежет, будто пилили тонкие струны. «Се-се-се-се-се-се…», — ездили по кровоточащим извилинам стальные нити.

«Банк», — протиснулось через распилы.

На него нахлынуло воспоминание. Как же он мог забыть? От Гущиных он ведь сразу направился в «Коммерческий банк», что на Невском, пятьдесят восемь, и положил на счёт все триста рублей. Одинцов, не затушив лампу, повалился на кровать, и, не убирая рук от раскалывающейся головы, пролежал так до самого утра. Как же он ненавидел Лыткина!

* * *

Одинцов сделался рассеянным. Порой он забывал, где оставлял рабочий инструмент, не помнил, о чём вёл разговоры, а порой даже — как добирался домой.

Возник страх преследования. Или же это было в действительности? Мастер не единожды наблюдал, как его провожала глазами троица детишек — двое мальчиков и девочка. Один раз он спешно направился в их сторону, но дети бесследно растворились в толпе.

Звуковые галлюцинации канули, но вместо нескладных грубых мотивов Одинцов слышал незнакомую ему дивную мелодию. Она доносилась из окон омнибусов, трактиров, дворовых выгребов, арок «колодцев». Одинцов тянулся на звук, но мелодия только отдалялась. Он оставил тогда затею отыскать место её зарождения и просто наслаждался мелодией. Свои помешательства он относил к усталости и невозможности находиться вместе с сыном.

В назначенное время Одинцов явился к Гущиным. Собравшаяся публика всецело соответствовала званию аристократии: банкиры, промышленники, импортёры чая, биржевики, нефтяники — все были одеты по моде, расхаживали с высокомерным видом. Одинцов чувствовал себя среди них крайне неловко и неуместно.

— Благодаря этому человеку мы имеем честь поздравить сегодня Агафьюшку игрой на нашем прекрасном фортепиано, — взял слово Гущин, указал на мастера и захлопал. Гости, сделав такие лица, будто Одинцов сотворил некий подвиг, поддержали хозяина рукоплесканием.

«Браво!», «Вот что значит профессионель!», «Не дал загубить традицию!» — гудели вокруг сконфуженного Одинцова.

Стол накрыли в зале, туда же вынесли фортепиано. Агафью усадили в центре, нежно поглаживали её по рукам, высказывали поздравления и дарили подарки. По глазам и лицу девочки трудно было, однако, понять, осознавала ли она что-либо.

Одинцов, не желая вызвать подозрений насчёт физического потенциала девочки обучению игре, и тем самым не ставя под сомнение психическое состояние родителей, приобрёл в подарок сборник технических упражнений и этюдов Муцио Клементи «Прелюдии и экзерсисы во всех тональностях мажора и минора».

— Гран мерси! — поблагодарила Гущина. — Агафьюшке очень пригодится.

Гости вскоре, подогретые алкоголем, принялись танцевать. Хозяйке, игравшей на фортепиано, помогали разместившиеся у противоположной стены музыканты. Одинцов, употребив прилично бордосского вина, раскрепостился. Откинувшись в кресле, он вёл в курительной комнате спор о музыке с банкиром в шевиотовом пиджаке.

— Недаром искусных музыкантов называют виртуозами, от «virtus» по-латински, что значит «доблесть», — заплетающимся языком доказывал Одинцов. — Только смелый, доблестный осилит весь путь обучения и овладеет всеми азами музыкального искусства.

— Как скрипка поёт, мне нравится, но вот фортепиано… — тучный банкир приблизился, чтобы не обидеть хозяев, — даже Вольтер называл его «изобретением кастрюльщика».

— Позвольте-с, — протестуя, задвигал указательным пальцем мастер.

— Мне вот, знаете ли, синема пришлась по душе, — продолжал, затягиваясь какой-то необычной по запаху сигарой, банкир. — Довелось посетить одним разом сеанс в театре «Аквариум». Милейшее, признаюсь, дело. А как вы относитесь к оскоплению?

Так за светской болтовнёй, за обсуждением выпускаемых фабрикой «Фрезе и К°» автомобилей, за сюсюканьями перед нереагирующей ни на что именинницей наступила ночь.

Экипажи увозили гостей.

Осталось несколько человек, и хозяйка их задержала:

— Позвольте завершить вечер моим любимым произведением.

Одинцов упёрся о стену. Хмель ещё сильней волновал вкушавшие музыку рецепторы. Мастер желал напоследок вдоволь упиться голосом инструмента.

Анна Васильевна тронула клавиши, и фортепиано ответило невероятно стройным, волнующим аккордом.

Зал вдруг расширился, боковые стены убрались куда-то за охватываемую взглядом область. Присутствующие словно передвинулись далеко назад, сделались игрушечными. Одинцов различал лишь фортепиано и Анну Васильевну, извлекавшую из инструмента — не может быть! — ту мелодию, что непрестанно следовала за ним в последнее время. Мастер утопал в густоте музыки, его обволакивали завихрения так точно следовавших друг за другом нот, звуки очищали тело от скверны, вымывали тоску, боль и разъедавшую всё внутри обиду. Одинцов, изогнув невообразимо конечности, принял вид ноты, взмыл ввысь и занял положенное ему на стане благозвучия место.

Мелодия долго ещё звучала… и звучала… и звучала.

* * *

— Что ж вы так, Пётр Михалыч, перебрали-с, — придерживая Одинцова под руки, ворчал Лыткин. — Хорошо, Танечку, дочь тайного советника Егорова, провожать не стал, а то ведь и не добрались бы без меня. Страшная она, скажу вам как на духу, жуть просто, лишь протекция папеньки её и привлекает. Сколько? — гаркнул он извозчику.

— Так господин уже ж, откуда забирал, расплатился. Сверху ещё дал, чтоб без укачки довёз.

Одинцов проснулся со светом, Лыткина в комнате не было. Похмелье дало о себе знать сцепившими затылок болевыми жгутиками. На фабрику Одинцов явился опоздавши.

«Что вчера произошло? — силился он вспомнить. — Анна Васильевна играла то произведение, а потом…» Одинцов списал провал в памяти на причину чрезмерно выпитого.

Единственное, что не оставляло в покое, это возникшее неведомым образом посинение на шее, под самым кадыком. Одинцов ощупал место: побаливало. Откуда его получил — никаких догадок. Мастер спрятал шею за шарфом и пошагал на работу.

По прошествии нескольких дней в душе зародилось опустошение. Одинцова раздражали рабочие, их унылые лица, концентрированный запах пота и щепок, заказчики, которые приобретали фортепиано, для того чтобы, большей частью, красоваться перед такими же несведущими в музыке буржуа, а после — бросить инструмент в кладовой и слушать, слушать свои дурацкие граммофоны.

Одинцов, вязнув в липкой тишине, когда Лыткин, верно, сумасбродничал на одном из балов, осознал, наконец, чего ему так не хватало: старинного фортепиано Гущиных, его певучего тона, тянущегося сквозь года яркими красками музыкальной пастели. А ещё — Одинцов вожделённо хотел вновь услышать то немыслимой красоты произведение, которое играла Анна Васильевна, снова раствориться в нём.

Случиться этому выдалось в декабре. С Казимиром Андреевичем Одинцов случайным образом столкнулся у фабрики.

— Пётр Михайлович, милейший, чего ж в гости к нам не заходите? — как с давним другом заговорил Гущин. — Вы, должно полагать, и не знаете, что наша Агафьюшка уже делает первые шаги в музыке.

— Как?.. — озадаченно вопросил Одинцов, обдумывая, стоит ли уточнять, что встреченное им состояние девочки не позволяло вести речь даже о простых бытовых действиях, не то что о музыкальной игре.

— Да-да, Анна ежедневно занимается с ней по нескольку часов. Заходите, как будете иметь возможность. Ваши советы, несомненно, окажутся ценными. Агафьюшка и сама желала с вами познакомиться.

Одинцов не считал Гущина человеком, которому свойственны глупые дурачества. Возможно, это жену настолько удручало состоянием дочери, что она понудила его воспринимать Агафью здоровым ребёнком. А Гущин, увы, чрезмерно вжился в эту роль.

— Буду рад, — отозвался на приглашение Одинцов, и по телу разошёлся приятный жар предвкушения.

* * *

В выходной день фортепианный мастер двинул на Каменный остров. Свежевыпавший снег дивно искрился под зимним солнцем — считай, пушкинское утро. Лакей, гостеприимно осклабившись, пригласил в дом.

Фортепиано находилось в зале на прежнем месте. Одинцов бросил взор на ступени, ведущие на второй этаж, и озадачился, не увидев прежних пазов для колёс.

— О-о, Пётр Михайлович, рады вас видеть! — вытянул руки для любезного приветствия Гущин. — Присаживайтесь, Анна с дочерью занимаются музыкальной грамотой, скоро будут.

Хозяин провёл экскурсию по оранжерее, в которой Одинцову не приходилось бывать раньше. В ней росли пеларгонии, олеандры, финиковые пальмы, розы, внутри всё пестрело и благоухало. Оранжереей занимался сам Гущин, который о каждом растении рассказывал с воодушевлением. Одинцов только сейчас заметил, что забор, огораживающий задний двор, имел довольно большую высоту, достаточную, чтобы не видеть, что за ним происходит. Вероятно, Гущины, как это часто бывает, не ладили с соседями. Мастер обернулся и встретился взглядом с наблюдающим за ними через окно лакеем — тот задёрнул штору.

Через час спустилась Анна Васильевна с дочерью. Одинцов проглотил слова и лишь кивнул, приветствуя, когда Агафья, совершенно здоровая, тихо по слогам сказала «здравст-вуй-те». За это время она значительно поправилась в весе, лицо приняло свежий румяный оттенок, а глазки живо бегали, изучая всё вокруг. Ходить только девочке давалось с трудом, ноги едва сгибались, она сжимала мамину руку.

Одинцов терялся в догадках, каким недугом страдала девочка и что послужило столь чудесным исцелением. Спросить, разумеется, он не решался.

В гости в это время зашёл Павел, младший брат Казимира Андреевича. Ему ещё не было и двадцати, но, несмотря на юный возраст, он, по впечатлению Одинцова, оказался весьма образованным и начитанным, много спорил о православии.

Велели накрыть стол, и Гущина попросила мастера рассказать что-нибудь о музыке. Он, слегка стесняясь, поведал о некогда экспонируемом на Парижской выставке Себастьяном Эраром рояле, имевшем механизм с двойным ходом, о назначениях педалей и об организовываемых в Петербургской консерватории музыкальных конкурсах имени Антона Григорьевича Рубинштейна. Агафья заинтересовано его слушала. Затем Анна Васильевна села за фортепиано. Как раз в тот момент, когда девочку повели на вечернюю прогулку, она заиграла то самое произведение, с таким трепетом ожидаемое мастером.

Одинцов, погружаясь в кипяток музыкальной бездны, закрыл глаза. Ему представились бегущие по лугу дети, он шёл в их сторону. Девочка и двое мальчиков смеялись и играли в догонялки. Музыка, сплетая гармонию, как нельзя лучше дополняла это радостное действо. Дети внезапно умолкли. Одинцов остановился. Он всё ещё не видел их лиц. Повернитесь, подумал он. Дети словно услышали его просьбу — разом повернулись. Однако милых личиков мастер не увидел — их исказило уродство. Вместо глаз чернели провалы, со щёк кровавыми лохмотьями свисала рваная кожа, челюстные кости раскрылись в немом крике. «Бам! Дам! Бам! Бам! Дам! Бам! Дам! Дам!» — заколотили по клавишам с невиданной силой, извлекая глухие, подземные звуки. Дети двинулись с места и рванули в его сторону. Одинцов захотел пуститься бегом, но не смог и пошевелиться, точно врос в землю. Дети, растопырив когтями пальцы, приближались — ближе, ближе, ближе, ближе…

Бам! Дам! Бам! Бам! Дам!

Одинцов прикрыл беспомощно руками лицо и испустил глухой вопль.

* * *

В нос ударил ихорозный смрад. Конечности людей будто ходили на шарнирах. Одинцов сделал глубокий вдох. Осмотрелся: трактир. Перед ним стояла выпитая наполовину кружка пива.

«Как я сюда попал?»

Туман в голове рассеивался. Запах становился таким, как и должно пахнуть в этом зловонном, залитом солодовой рвотой месте.

Одинцов поднялся и, пробираясь через галдящих посетителей, вышел на улицу. Светила луна, выпивохи орали песни, спали в сугробах.

Мастер, дрожа всем телом от холода, побрёл домой.

Лишь спустя несколько дней, переодеваясь на фабрике, Одинцов заметил посинение — как и после предыдущего визита к Гущиным. Сине-фиолетовая полоса тянулась по правой стороне живота, от пупка до рёберной дуги. Если в прошлый раз он не придал этому значения, посчитав, что травмировался по пьяному угару, то сейчас жуткая закономерность его насторожила. Очередной провал в памяти уже не являлся следствием выпитого алкоголя, и Одинцов принял это за некое заболевание. К доктору, однако, обращаться не стал, а про то, что дважды впадал в беспамятство под влиянием манящей его мелодии, старался не думать, считая это зловещим совпадением. Однако и от любой музыки Одинцов отстранился.

Проводя время с сыном, он не посещал с ним концертные залы, театры и даже цирк, а они вместе гуляли по парку или наведывались в места, где определённо не зазвучит ни один инструмент, тем более фортепиано. Одинцов чувствовал, что должен оберегать Диму от музыки.

В середине января, после Нового года, съехал Лыткин.

— Переводят меня, прощайте, — подал он руку и убрал глаза.

Одинцов предполагал, что причиной, скорее всего, являлся он. Подпрапорщик не раз был в претензии на Одинцова, что тот, мол, сильно кричал во сне, не давая спать. А однажды сказал:

— Провериться бы вам, Пётр Михалыч, микстуры какой попить.

Одинцов крепко-накрепко обнял Лыткина. Чувствовалось, что уходит что-то родное, то, что тяжело отпустить. Словно один Лыткин на всём свете и мог ему помочь.

— Удачи тебе, Василий, — сдерживая слёзы, прохрипел мастер на прощание.

В комнату подселять после этого Одинцов никого не стал — не доверял никому, платил за двоих.

А в марте парнишка-посыльный принёс на фабрику письмо.

«Дорогой Пётр Михайлович!

На днях нашу семью посетило настоящее горе. Маменька, совершая конную прогулку, сорвалась, на беду, с седла и страшно ударилась о землю. Не волнуйтесь, сейчас она идёт на поправку, и эту оказию легко можно было отнести к несчастному случаю, который скоро позабудется, если бы душевное состояние маменьки не превосходило многократно по силе боли её физическое. Она не перестаёт повторять, что если ей и суждено умереть, то лишь прежде попросив у Вас прощения за негодное окончание вечера во время Вашего последнего к нам визита. Не сочтите за назойливость, но я буду бесконечно благодарна, если Вы придёте к нам и позволите маменьке высказать всё, что её так тревожит. Пожалейте меня, прошу Вас.

Агафья Гущина».

Одинцов нахмурился. Почерк явно принадлежал ребёнку, но создавалось впечатление, будто двенадцатилетней девочке — ещё недавно пребывавшей в парализованном состоянии и, как оно случается с такими людьми, с заторможенным развитием — кто-то надиктовал этот текст. Так или иначе, отказать в молении Агафьюшки он не мог. Заодно и выяснится, что происходило в то время, между тем как зазвучала мелодия и его загадочным «отрезвлением» в трактире.

В тот же день, уйдя пораньше с работы, Одинцов направился к Гущиным.

Ещё у двери мастер услышал заливистый смех. Удивлению не было предела, когда он застал Анну Васильевну в полном здравии, лишь кисть её была перевязана цветастым платочком. Бросая по очереди кости, они забавлялись с дочерью в «Охоту», настольную игру, где в зависимости от того, попадал игрок на клетку загонщиков или животных, прибавлялись либо отнимались игровые деньги.

— Вы пришли! — сорвалась Агафья, обхватила мастера и прижалась щекой к груди.

В движениях девочки не было и намёка на прежний недуг. Двигалась она, как и любой ребёнок её возраста, а в речи не прослеживались никакие артикуляционные дефекты.

— Пётр Михайлович, любезный, присаживайтесь, поиграйте с нами. Только в это пока и могу, на фортепиано играть не выходит, рука так ещё не зажила. Агафьюшка мне рассказала, что отправила вам письмо. Наивная простота, — улыбнулась Гущина. — Она, конечно, преувеличила с тем, что со мной приключилось, но прощения я, впрочем, у вас обязана попросить.

— За что же? — погладив девочку по волосам вспотевшей ладонью и с нетерпением ожидая, о чём поведает Гущина, спросил Одинцов.

— За то, — проговаривая каждую букву, с хитринкой начала Анна Васильевна, — что в прошлый раз я забыла угостить вас вкуснейшим фисташковым мороженым.

Одинцов натянул улыбку и как-то по-козлиному засмеялся.

— В этот раз я такую оплошность не допущу. — Гущина жеманно разрезала «больной» рукой воздух.

За столом беседовали о тенденциях в современном искусстве, которые Гущин не хотел ни в коем разе принимать, называя их «мещанским борщом», в то время как Агафья неуверенно нажимала на клавиши.

Одинцов тихо радовался про себя, что Гущина не усаживалась за фортепиано, а иначе пришлось бы придумывать причину спешного ухода. У него не было никакого желания вновь подвергаться влиянию загадочной композиции.

Агафья настукивала одним пальцем «Блошиный вальс», как вдруг однотонные «тати-тати, тата-тати…» внезапно обрели выпуклость и перетекли в многоцветную мелодию. Одинцов не мог в это поверить! Агафья, виртуозно бегая по клавиатуре тоненькими пальчиками, наигрывала — мастер с каждым тяжёлым вдохом, сдавалось, терял сознание — то самое произведение.

Опушка леса. У ствола высокой сосны сидели, не двигаясь, девочка и двое мальчиков. Женщина, всхлипывая, возилась со свисающей с ветки верёвкой. Она спустилась с козел и по очереди поцеловала детей в лоб. Одинцов двинул вперёд. Женщина снова забралась на козлы. Предчувствие беды нарастало вместе со вселяющей ужас угловатой музыкой. Или всё самое худшее уже случилось? «Бам! Дам! Бам! Бам! Дам! Бам! Дам! Дам!» — забарабанили по клавишам. Одинцов, осознавая, что вот-вот случится непоправимое, рванул к дереву. Не надо! Глаза набухли слезами. Н-е н-а-д-о! Женщина накинула петлю на шею и откинула помост ногой, козлы упали набок. Тело её рухнуло вниз и, подёргиваясь, стало покачиваться над мёртвыми детьми. Одинцов остановился, замер в оцепенении, опустил взгляд. В белой от напряжения руке он стискивал рукоять ножа.

Глоток воздуха.

Ещё.

Одинцов стоял перед своим бывшим особняком. Позади занавешенных окон ходили.

— Димка, — простонал Одинцов, заметив, как мальчик — сын? — размахивал наподобие дирижёра с палочкой руками.

Одинцов, ужаснувшись, отбросил нож в лужу и осмотрел руки: крови не было. Вытирая на ходу слёзы, он со всех ног бросился наутёк.

Подальше.

Куда глаза глядят.

* * *

Фортепианный мастер заперся в комнате, на работу не выходил. Свернувшись калачом, он сутки напролёт лежал, трясясь в припадках, на кровати.

На третий день он решился осмотреть себя. Ужасная находка обнаружилась аккурат в области сердца: тёмно-синее неизвестно как появившееся пятно.

— Избивали… они душили меня, проклятые Гущины, — бредил вслух Одинцов и смотрел через занавеску на улицу, вглядываясь в лица незнакомцев.

В среду к нему наведался Кальнинг и раздражающим немецким акцентом траурно заговорил:

— Петер, вы нехорошо выглядеть. Я пришлю к вам доктор. Даже не смейте противиться. Мы все очень переживать. Обязательно поправляйтесь.

Одинцов, пряча в темноте лицо, не ответил. Он знал, что ему никто не поможет. Заражено не тело — разум. Наточенные грани нот жуткой музыки искромсали его сознание, вспороли брюхо действительности, разрушили и до того непрочный каркас настоящего.

— Ауф видерзеен, — попрощался директор и глянул на Одинцова с некой печалью, будто видел его в последний раз.

Следующим днём, как и пообещал Кальнинг, приходил доктор, но Одинцов так и не впустил его.

Вскоре снова постучали.

— Пётр Михайлович, откройте, — послышался женский голос.

Одинцов вздрогнул. Гущина?

— Я знаю, что вы ходили чинить то фортепиано. Мне сказали на фабрике ваш адрес.

— Кто вы? — рявкнул, испуганно крадучись к двери, Одинцов.

— Я хочу вам помочь. Выслушайте меня.

Одинцов приоткрыл дверь. Эту женщину он видел впервые.

— Что вам нужно? — щуря от света впалые глаза, недобрым тоном спросил мастер.

— Я знаю, что вы страдаете, — сочувствующе произнесла женщина. — То же испытывал когда-то и мой отец.

Заинтригованный Одинцов, удостоверившись, что в парадной больше никого, недоверчиво пригласил незнакомку в комнату.

Женщина, представившись Елизаветой Матвеевой, поведала историю, которую кто-то непременно мог счесть вымыслом и издёвкой, если бы то, о чём она рассказывала, не повторяло в точности то, что лично пережил в последнее время сам Одинцов.

С её слов, когда она была ещё ребёнком, к отцу, известному в городе фортепианному мастеру, обратился купец Лебедев, попросив его оказать помощь в починке и настройке старинного фортепиано. Иван Матвеев трижды посещал особняк, принадлежавший внучке богатого помещика Ильина, на Каменный остров, после чего его душевное состояние пошатнулось настолько, что ему, дабы не причинить ввиду помешательства вред своей семье, пришлось найти уединение в гиблой деревне. Маленькая Анна, больная дочь Лебедевых, прикованная к креслу-коляске, странным образом излечилась после того, как отец вдохнул в музыкальный инструмент новую жизнь.

Одинцов, раскрывши рот, внимал историям гостьи о том, как её отец в любой момент мог вскочить с места и напевать каждый раз одну и ту же мелодию. Ему неустанно мерещились двое мальчиков и девочка в белом одеянии, которые наблюдали за ним издали. Но с наибольшим трепетом Одинцов слушал про посинения на теле отца Елизаветы, которые не проходили до самой смерти.

— Его обнаружили рыбаки, — борясь со слезами, промолвила женщина. — Он истёк кровью. Одна рана была здесь. — Женщина провела рукой у шеи. — Другая — на правом боку, а третья…

Перепуганный до смерти Одинцов ответил за неё, приложив к груди ладонь.

Елизавета кивнула, всхлипнув.

— Утверждали, что его убили местные воришки. Но это не так, я знаю. — Она вскинула голову. Глаза её зловеще блеснули, словно жаждали возмездия. — В тот день, когда нашли отца, у вышедшей замуж за промышленника Гущина Анны родился ребёнок, девочка. Агафья. — Елизавета поднялась и упала перед Одинцовым на колени. — Это всё из-за того фортепиано. Его нужно уничтожить. Оно будет и дальше забирать жизни. Уничтожьте его, уничтожьте, прошу вас, уничтожьте!

— Пустите! — Одинцов выдернул руку из холодных ладоней. — Вам надо уходить. Уходите! Уходите! Оставьте меня! Уйдите же, наконец! — завопил он в истерике.

Женщина поднялась, вытерла платком лицо и, перед тем как выйти, прошептала:

— Уничтожьте его…

* * *

Солнце захлёбывалось в мартовских лужах. Одинцов, сторонясь людей, как прокажённых, сдавливал в кармане пузырёк с керосином.

«Сжечь…» — пылало неустанно в голове после общения с Елизаветой Матвеевой. Он рисовал себе, как вспыхнут вместе с инструментом его видения, обратится в пепел тревога о Димке. Мастер напишет для фортепиано прощальную сонату огня.

Одеваясь в неприметное и пряча за воротником лицо, Одинцов бродил у дома Гущиных, выжидал. Хозяева, между тем, особняк надолго не покидали. Но однажды до него донеслись звенящие слова Агафьи:

— Я прекрасно помню, что у тебя через неделю день рождения. Мне так сильно хочется тебя поздравить!

— Моя ты самая любимая племянница! Мы будем праздновать и играть всю ночь напролёт, — отозвался Павел.

Одинцов не сомневался, что Гущины будут выдвигаться в свет. В этот вечер он и предаст забвению вместе с пламенем всё клыкастое, чёрное, режущее слух и горло, всё, что связано с этим дьявольским инструментом, резонирующим со звуками преисподней.

Фортепианный мастер пришёл к закату. Свет горел на кухне и в комнате прислуги. Одинцов, стараясь не шуметь, открыл калитку, прокрался к входной двери и тихо вошёл в дом. Гущиных, похоже, не было. Одинцов дрожащими руками вынул из кармана пузырёк и коробку спичек. Воровато прижимаясь к стене и ориентируясь по отблескам из комнаты, он зашёл в зал, прищурился. Страх быть обнаруженным тут же затмила жгучая досада — фортепиано на прежнем месте не оказалось.

Только Одинцов подумал, пуститься ли на дальнейшие поиски инструмента или покинуть дом, как услышал за спиной противный смешок. Он резко обернулся.

— Тебя разве звали, мастер? — раздался из темноты голос лакея. — Или раз и навсегда убить тебя?

Одинцов отступил на шаг. Тьма хищно зашикала и бросилась ему на грудь. Мастер упал на спину, выронил керосин, лакей схватил его одной рукой за волосы, а второй ударил чем-то тяжёлым по голове. Одинцов потянул лакея за ворот, тот ударил ещё раз. Перед глазами вспыхнуло. Фортепианный мастер ослабил хватку.

От оранжереи вглубь лужайки тянулся похожий на шатёр холщовый навес. Одинцов лежал на земле. В голове гудело, правый глаз не видел. Вокруг, одетые в длинные белые рубахи, странным образом подпрыгивая, друг за другом гуськом ходили люди. Одинцов, кажется, узнал некоторых: гости, те, что приходили к Гущиным.

— Посвятим радение нашему отцу-искупителю, указавшему нам праведный путь. Славим Кондратия Ивановича4!

Люди вскинули вверх руки и пошли в обратную сторону, произнося хором прославляющие общину распевы.

— Примем же в наш «корабль» нового члена, Павла! — снова закричал Гущин. — Сегодня он, наконец, лишился небогоугодных близнят. — Люди подхватили его слова одобрительным ором. — А сейчас мой брат, как и мы некогда, стойко примет огненное крещение!

Одинцов вывернул шею и ужаснулся. Голому юноше, выглядящему одухотворённым, одна из участниц чудовищного обряда зашивала тесьмой мошонку. На столе рядом с ней лежали окровавленные, на вид острые инструменты.

Тучный банкир, с которым Одинцов вёл спор у Гущиных, вознёс, накалив над горящим на лужайке костром похожий на кочергу с широким концом прут.

Люди, чьи лица исказились в мёрзлых улыбках, нескладно запели:

Наш батюшка искупитель
Кротким гласом провестил:
«Я бы Павлушку простил:
Воротись ко мне ты, Павел,
Я бы жизнь твою исправил»…

Банкир подошёл к Павлу и одним резким движением прижал калёное железо к ране. Юноша лишь стиснул зубы и, превозмогая боль, зашипел вместе с запёкшейся плотью.

Дьявольское действо, пахнущее палёной кожей, увлекало Одинцова в чертоги невиданного ужаса. Более мерзкого представления он не мог себе и вообразить.

Гущина приблизилась к нему.

— Зря вы пришли, Пётр Михайлович. Ваша заблудшая душа так и не пустила в себя провидение. Затмившее сладострастие заглушило спасительную музыку в вашей голове.

Одинцов увидел Агафью, девочка смотрела на него печальными глазами.

— Фортепиано — наш грех и наше спасение, — продолжала Гущина. — Столкновение силы материнской мести и возвращающей к жизни музыки детской души. Яда проклятия и пробивающегося через гранит людских пороков незапятнанного всепрощения. От вас всего-то требовалось отдать трижды свою жизнь. За каждого ребёнка, убитого умалишённой крестьянкой из-за моего прадеда. Вы ведь получили обратно свои жизни. Вы даже не помнили, что происходило, не помнили, как лакей убивал вас, как зарастали ваши раны. Вы стали нашим прощением тем детям — за перерезанное горло, за вспоротый живот, за удар в сердце. Насколько безграничной бывает любовь матери, настолько и одержимым может быть желание — вырвать детей из паутины чуждых убеждений.

Агафья подошла и подняла крышку фортепиано. Анна Васильевна любяще улыбнулась дочке.

— Мой прадед-помещик отдал троих крестьянских детей, забрав их у матери, кормчему общины, располагавшейся в его деревне. Их предали оскоплению. Женщина эта, как утверждали, была ведьмой. Может, это и не так, конечно, но разве есть что-то более весомое по своей силе, чем материнское проклятие? Из сосны, у которой она зарезала своих детей, а сама повесилась, общиной было решено сделать фортепиано. Мастер, работавший над ним, умер сразу по завершении от сердечного удара. Тогда-то фортепиано, впитавшее наряду с материнской злобой детскую чистоту, впервые и заиграло мелодию воскрешения. — Гущина закачалась вместе со сцепившими руки сектантами. — Тогда запели дети, их души. А моя бабушка, будучи нездоровым ребёнком, пошла на поправку. Прадед увидел в этом знак божий и перерезал мастеру горло. Фортепиано заиграло вновь, и можете не верить, но тот ожил. То же случилось и в третий раз, когда прадед ударил мастера ножом в живот. Бабушка окончательно выздоровела. Но проклятие, к сожалению, не ушло: моя мама родилась калекой, как, в общем-то, и я, как и Агафьюшка. Фортепиано расстраивалось каждый раз с рождением ребёнка, требуя взамен новую душу. С тех пор, когда ребёнку исполнялось двенадцать лет, как и старшей убитой дочери крестьянки, в нашей семье приглашали фортепианного мастера.

— Сжечь, — выдохнул Одинцов.

Он ощупал карманы — пусто. Нужно было каким-то образом прекратить это сумасшествие.

Подошёл Гущин:

— А знаете, Пётр Михайлович, Прохор Филиппович, прадед Анны, наряду с тем, что не бедствовал, был прозорливым человеком. Он принял оскопление, лишь когда у него родилась дочь, несмотря на то, что в общине это многим не нравилось. Кормчий не желал ссоры с оберегавшим общину помещиком, поэтому пресекал все нападки «белых голубей». Благо, рождались одни девочки, которым оскопление не вредило деторождению, поэтому и удалось сохранить род. Мужчины бы, как вы понимаете, не оставили потомства.

Банкир, втянувший блаженно воздух, подхватил:

— Нынче, дорогой Пётр Михайлович, непросто найти новых братьев или, как сейчас принято говорить, адептов в Петербурге, не жалует нас нынешняя власть. Вот и приходится зазывать ищущих себя на вечера, попивая подкрашенную водицу и чадя травой какой-нибудь, словно табаком. А кто приходит, поверьте, не жалеет: мы и с коммерческим делом помогаем, да и член после «малой печати» колом подолгу стоит.

Агафья, под завывания кружащихся вокруг себя юлой сектантов, заколотила по клавишам.

Бам! Дам! Бам! Бам! Дам! Бам! Дам! Дам!

Звёзды тряслись на небе, луна, казалось, вот-вот свалится вниз. Одинцов слышал за спиной ядовитые нечеловеческие голоса.

«Прохор Филиппович, детишки же». — «Мракобесы будущие, отродья бесовские! Оскопить! Соски, яйца отрезать, ведите их!» — «Сучий потрох! Что ты наделал?! Пусть в роду твоём, пока это дерево не заговорит, калеки одни рождаются! Тьфу на тебя!»

Одинцов летел куда-то вперёд. Голоса позади стихали, снова послышалась та упоительная мелодия. Навстречу, друг за дружкой, бежали дети, четверо. Мальчик, тот, что был последним, остановился. Димка. За ним шествовали люди в белом одеянии. При мысли о возможном оскоплении сына в паху Одинцова разлился ноющий огонь.

— Дима, беги, — губами произнёс фортепианный мастер, а затем сорвался на беспомощный крик: — Дима! Диима! Дииима! Диииима!

* * *

Июльским утром врачам одной из психиатрических больниц Петербурга открылась невероятная по своему ужасу картина. Пётр Михайлович Одинцов, пациент, зарезавший сожителя бывшей жены за то, что тот якобы являлся последователем секты скопцов и влиял неким таинственным образом на сознание его сына Дмитрия при помощи неизвестной мелодии, был обнаружен мёртвым в своей палате. На шее, животе и в области сердца пациента имелись глубокие раны, нанесённые, предположительно, острым предметом.

У Агафьи Казимировны Гущиной в тот день родилась дочь.

------

Примечания автора:

1 Туше (фр. toucher — касаться) — манера прикосновения к музыкальному инструменту при игре на нём, влияющая на характер его звучания.

2 Конка (конно-железная городская дорога) — вид общественного транспорта, широко применявшегося до перевода железной дороги на паровую, тепловую, электрическую или канатную тягу.

3 Хирогимнаст — прибор для растяжения пальцев руки.

4 Кондратий Селиванов — крестьянин, основавший секту скопцов, возводящую операцию оскопления в степень богоугодного дела.

Давка

Источник: ffatal.ru

Автор: Ki Krestovsky

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна целостность текста. В результате история содержит сленг, жаргонизмы, ненормативную лексику и многочисленные грамматические ошибки. Вы предупреждены.

------

Описание улики: тетрадь школьная, стандартного формата, 24 листа в клетку, производитель ООО “ХХХХПром”.

Владелец: предположительно, потерпевший Х.

Тетрадь была обнаружена на месте происшествия, в семи сантиметрех и трех миллиметрах от левой руки потерпевшего Х, чей труп находился в его собственной квартире по адресу: г. ХХХХХХ, ул. ХХХХХХХХХская, дом Х, корпус Х, квартира ХХ.

Ниже приведена расшифровка записей, сделанных, предположительно, в период с 12.02.20ХХ по 16.02.20ХХ.

(Примечания: доподлинно установлено, что почерк, которым сделаны все записи в тетради, принадлежит одному человеку; орфография и пунктуация не подвергались каким-либо исправлениям при расшифровке).

***

(кусок страницы оторван)

В пизду. Серьезно, блять, в пизду!!! Срал я на это дерьмо. Пусть разбираются всякие социально активные типы, любящие совать свой нос в чужие дела. А с меня довольно. Чтоб я еще раз вышел за дверь своей хаты! На кой хер я вообще поперся к Витану, почему не впарил ему какой-нибудь отговорки, типа заболел, похмелен… Едрись оно в корень, НАХУЯ ВООБЩЕ Я ТРУБКУ ВЗЯЛ! В пизду. Меня все это не касается.

***

Я настолько не мог придумать, чем отвлечься, что затеял уборку квартиры.

Уборку.

Я.

В прихожей навалены пять мешков мусора. Устал и жду темноты, чтобы спокойно добраться до мусорки во дворе. Абсолютно нет желания встретить хоть еще один человечий экспонат в ближайшие много часов. Как вспомню сегодняшнее петросянство этого побегушника из «Утконоса», так зубы сами крошиться начинают. В следующий раз пропихну бабло под дверь. Скажу там же оставить коробки. Чек сам подпишет.

Одна-единственная вылазка в гости стоила мне, кажется, всей нервной системы. Я боюсь даже в интернет зайти, наткнусь еще блять на что-то… намекающее и схлопочу ночные кошмары в придачу к остальным бонусам своего шока. Благо, пара аудиокнижек пылиться в закачках, правда, одна другой унылее, но на безрыбье привередничать глупо. Планирую на недельку оборвать контакты с социумом даже на цифровом уровне. Я рискую остатками адекватности, просто вспоминая о вчерашнем… Надо закончить уборку.

(приписка чуть ниже)

Моя собственная комната начинает меня напрягать.

***

Скука. Аудиокниги гавно. Не знаю, чем заняться. Занимаюсь в основном попытками не думать об ЭТОМ. Как правило, неудачными. Мои записи — тому подтверждение. Комнаты стали тесными. И окна, кажется, слишком пыльные. Но мыть их пока холодновато. Как же все отвратительно. Даже вот этот стул меня бесит. Когда я ворочаюсь на диване, очертания его спинки мозолят мне глаза. Пидор. Убрать его нахер из комнаты? Диван можно подвинуть ближе к столу и сидеть на нём. На столе. Гыгыг. Шучу, на диване. Нуаче, жопе мягче будет. Попробую провернуть перед сном.

***

Все же есть минусы в абсолютном вычеркивании себя из жизни. Например, перестаешь замечать течение времени. Сегодня проснулся и не сразу понял, день за окном или ночь. Из-за большого количества сна начинаю путать реальные события с приснившимися. Память меня подводит. Помню о намерении сделать перестановку в комнате, но не могу вспомнить, предпринимал ли я какие-то действия для приведения этого намерения в исполнение. Очевидно, что нет, ибо спинка стула все еще пырится на меня своими перекладинами. Споткнулся об пакеты с мусором, чуть не впечатав лоб в дверь. Я же прибирался, почему в квартире по-прежнему так тесно?!! Ненавижу тесноту. Ненавижу свою захламленную квартирку. Но это мое единственное убежище. Надо будет перебороть нежелание выходить на улицу и выкинуть пакеты сегодня ночью. А заодно и сигарет купить. Всего две пачки из блока осталось.

***

Пиздец, блять, сука, да гори оно все в аду!!!!! Зачем такая хуета происходит, за что?! Почему я?! Только я подумал наконец-то пошариться в поисках вкусноты на просторах рунета, как его ВЫРУБИЛО! Когда я уже возьму в привычку запоминать дни оплаты?! А вот хер я теперь его оплачу, дверь-то не открывается! Да, я ухитрился СЛОМАТЬ КЛЮЧ В ЗАМКЕ, когда собирался вынести мусор!!! Epic shit, я не имею ни малейшего понятия о том КАК, но, черт, опосля я три часа ковырялся в замке и безрезультатно. Без мастера не обойтись. Шел бы он в анус тем не менее. На ближайшие пару дней точно. Интернет подождет, а сигареты и еда еще есть, так что живем. Живем в этой тесной, засранной, наглухо замурованной берлоге, блеать, блеать, блеать, блеать, блеать.

***

Ну какого лысого, ну почему?! Как так получается, я неебу! Почему я уже третьи сутки подряд пытаюсь систематизировать положение вещей (физических) у себя дома и НИ ХУЯ НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ!! Я переставляю снова. И снова. И снова. И снова. И мне кажется, что я навел порядок. И все меня устраивает. А стоит проснуться. И. Опять бесеж пробирает. Все не так, неудобно, неправильно, не на своих местах!!! И вновь приходится думать, таскать, переставлять, менять местами, да сколько ж можно, ну серьезно. Вот щас врублю вторую говнокнижку (вроде там какой-то отечественный фантаст нашего времени), пойду ебашить по-домохозяйски. Ух, задрало.

***

Ладно. Давайте так. Я начинаю думать, будто у меня серьезные проблемы с памятью. Видимо, я просто на ходу меняю план перестановки в квартире, а в самом процессе забываю об этом, вот и получается хуйня. Ничего удивительного, если учесть, как хреново мне спится в последнее время. Вечно меня будят какие-то звуки из соседней квартиры, правда, я без понятия из какой именно. Квартира снизу пустует уже много лет, сбоку живет тихонькая Маня Матвеевна, а из смежной арендаторы не так давно съехали. Может, уже новых подселили, и теперь они там орудуют? Вероятно, потому как звуки больше всего похоже на те, что последнее время издаю я сам — на передвигание мебели. Точно, все так и обстоит. Хотя восстановлению хорошего сна и работы памяти это никак не поможет… Вот что, запишу-ка я вещи, которые меня устраивают и менять которые точно не надо (даже если покажется, что надо):

— стул пусть остается в прихожей;

— оставить кухонный стол в правом углу;

— ничего больше не вытаскивать из кладовки;

— не разворачивать стиральную машинку.

А теперь надо бы выспаться.

***

(заметка на полях)

Прислушивался к смежной квартире через розетку. Тишина гробовецкая. Похоже, там все-таки пусто.

Мне мерещится?

***

Чертовщина какая-то. Я ничего не понимаю. Когда и зачем я затащил стул обратно в комнату? Нет, память меня теперь не обманывает. Я ведь синим по клечатому написал: ОСТАВИТЬ СТУЛ В ПРИХОЖЕЙ. Да и помню я, как лежал, спокойно открывая глаза, если вздумается, и не натыкаясь взглядом на очертания поганой спинки. Но, проснувшись, я опять увидел стул возле моего дивана!!! Как так?! Быть может, я просыпался и в состоянии вроде лунатизма возвращал вещи на прежнее положение? Звучит не так уж бредово, если учесть мой болезненный консерватизм… Может быть, это сказывается тщательно подавляемый мной страх перемен, даже на столь незначительном уровне? Ну, там, подсознание мной управляет… НЕ ЗНАЮ! Я ведь еще и с дивана не встал, пишу все это леж, так что не имею понятия, как там дела обстоят в других комнатах, но с моей явно нехорошо. Пойду проверять.

***

Я распотрошил древнюю аптечку, залил в себя смесь застарелого корвалола с толченым донормилом и закурил все это полпачкой винстона. Хоть раз посплю спокойно. Алкоголь был бы в разы предпочтительнее, но его не оказалось в доме — в моем доме, с которым определенно творится какая-то хуйня. Я проверил все комнаты, как и планировал, а потом продолжил уборку, и вроде бы хата в норме… Вроде бы. А на самом что-то не так. Тотально не так. Я пока не могу понять что именно но сна практически лишился. Еще и эти сраные соседи

словно на зло начинают шуршать именно тогда

когда я собираюсь прикорнуть.

да насрать. Писать становится трудно снотворные кажись включаются

как проснусь поду (неразборчиво)

***

(заметка на полях)

Эти звуки из *моей* квартиры???

***

ГДЕ МОЙ ТЕЛЕФОН?!!! ГДЕ ЭТОТ СУЧИЙ ТЕЛЕФОН?!!! КЛЯНУСЬ, Я ВЫЙДУ ИЗ КВАРТИРЫ И РАЗЗМОЖУ ЧЬИ-НИБУДЬ МОЗГИ ПО СТЕНЕ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ ББББББЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕССССССССССССССССССИИИИИИИИИИИИИИИИИИТТТТТТТТТ

***

Как же я жалею, что перестал оплачивать стационарный телефон после бабушкиной смерти. Можно ли совершить что-то тупее потери мобильника в собственной квартире?!! Фффффффффффффффффф…. Не думаю. Хоть бы кто позвонил, пока он не разрядится — но кому до меня есть дело, что бы звонить?! Никому! Да мне и нахер не сдались ничьи звонки, но бля, мне необходим телефон, просто что бы зафоткать свою хату! Я не понимаю, у меня едет крыша, или вещи в этой квартире меняют свое местоположение без моего ведома??? У меня четкое ощущение, что после пробуждения мой дом выглядит не таким, каким я его оставлял, засыпая! Вроде меняются совершенно незначительные мелочи, но вопрос в другом: как они это делают? Вот тумбочка на кухне, которую я бросил посреди комнаты, так и не сообразив, где оптимальнее ее поставить. А теперь она приткнулась в углу! Сделать это кроме меня некому, но почему я тогда не помню, как передвигал ее?!

***

Хехехехехе. Выкрутился. К черту мобилу, сыщется рано или поздно. А вот ручка с тетрадкой у меня всегда под рукой, так что решение пришло внезапно и ясно: надо просто зарисовать планировку предметов! Ну что же, осталось подождать, пока меня сморит сон и посмотрим, это моя память дает сбои или же… или не знаю что.

***

Черт. Черт, черт, черт. Случилось то, чего я опасался. Мои воспоминания точно соответствуют нарисованным схемам планировки. А вот вещи в квартире — нет! Табуретка не задвинута под стол. Дверь кладовки распахнута. Кресло повернуто спинкой к окну. Стеллаж сдвинут не под тем углом. Я этого не делал, но ведь кроме меня, в квартире никого нет. Факен хоули щит. Какого хрена здесь происходит.

Выходи, ебучий полтергейст, еще посмотрим, кто кого.

***

Это уже не смешно. Это уже даже не злит. Скорее начинает пугать. Десять минут назад я проснулся… в окружении стульев и табуреток. Да, именно так! В окружении! Все сидельные приспособления моей квартиры (а всего их четыре) стояли полукругом возле моего дивана, когда я проснулся! Тут уж никакие зарисовки не нужны, я на все двести тридцать четыре процента уверен, что не делал этого. Нужно немедленно отыскать телефон и вызвать мастера. Я нахуй ВСЕ выкину, кроме дивана и пары шкафов.

***

(заметка на полях)

Это были звуки *моей* мебели?……………………………………….

***

(написано очень неровным почерком)

Будь проклята эта квартира, будь прокляты ее строители и каждая пылинка в ней!!!!!!! Я по-прежнему не понимаю, что здесь происходит, но одно мне предельно ясно: мой дом возненавидел меня. Звучит смешно?! Ни херана это не смешно, блеать! Пока я искал мобильник, то, выходя из кухни, ухватился рукой за дверной косяк. И в этот же миг дверь захлопнулась! Прямо по моей руке! Да с такой силой, словно ее какой-то штангист овердохуищного разряда пнул! Я уж думал, все, пизда моим костям, но вроде обошлось без перелома. Однако мне от этого ничуть не легче. Больно просто пиздец. Пальцы раздуло как сосиски, и цвет соответствует. Благо хоть не стормозил сразу под ледяную воду сунуть. Сильнее травмы меня беспокоит разве что вопрос КАК ЭТО БЛЯТЬ ПРОИЗОШЛО. В квартире наглухо закрыты все окна, так что сквозняк не вариант. У меня есть лишь одно объяснение — дверь захлопнулась сама. По собственной воле. Как бы дико это не звучало, но так все и произошло. Я не понимаю, как и почему, нафига это понимать. Я хочу понять лишь одну вещь — как это, черт побери, прекратить. Мне срочно, крайне срочно нужен телефон.

***

(неровный почерк)

Что, хотите войны? Ну и хуй с вами. Будет война. Будет!! Еще как будет!!!!!!! Я уже понял, что в этом доме все настроено против нахождения мною мобильника — а, следовательно, и вызова мастера, способного отпереть входную дверь. Ладно, я задолбался спотыкаться об предметы, невесть как появляющиеся там, где я их не оставлял. И то, что двери еще дважды захлопывались в опасной близости от моей кисти, это тоже насрасть. Но вот когда кухонная тумба упала мне на ногу… блять… Зрелище постремнее захлопывающейся двери, если честно. Словно ее какой-то невидимка толкнул. А тумба-то нелегкая. Тут уж не спишешь ни на сквозняк, ни на неустойчивое положение (хотя что и когда на это можно списать), разве что разрыв физических законов Вселенной ринулся в бой! Я уже готов поверить в этих ваших полтергейстов, но ебать-копать, это че за привидение такое, которое опрокидывает предметы больше десяти кило весом?! Я слышал об открывающихся дверях, покачивающихся картинах и бьющихся тарелках, а вот о призрачных штангистах легенды умалчивают. Кстати, штангист облажался, моя нога почти не пострадала — уж во всяком случае, ей пришлось сильно легче, нежели моей верхней конечности. Дальше так продолжаться не может, я обязан что-то придумать.

***

Пенталгин закончился, но рука больше не болит

***

Ха!! Ха-ха-ха-ха-ха-ха!!!! Вот вы и налажали, ебаные вещи!!! Хотели напугать меня невесть откуда взявшимся дедушкиным сундуком?! Признаю, у вас это получилось… только вы не учли, что я открыть его могу!!! Как же я мог забыть обо всех замечательных инструментах, которые дедуля там хранил! О стамесках, сверле, резаках, ножовке, и, самое главное — О ТОПОРЕЕЕЕЕЕЕЕ! Большом, отлично заточенном топоре! Ах, какие чудесные изгибы топорища, идеально ложащегося в руку (почти зажившую!), какой восхитительный блеск лезвия, сколько грозной красоты в этом чудесном предмете, как же это великолепно!! Теперь я точно знаю, что нужно делать, пусть мой план и повлечет за собой массу мелких проблем, зато более глобальные будут решены. Первая из них — решетки, установленные на окнах по наивной материной дурости, желающей уберечь мою маразматичную бабулю от падения с 12-ого этажа. Конечно, бабкину смерть это не отсрочило, зато мне ох как прибавило головной боли. Естественно, я и эту преграду обошел, а мой маленький друг с трапецивидным лезвием отлично мне поспособствовал. Я порубил обе табуретки на ножки и сидалище. В таком виде они без помех прошли сквозь прутья. Мне не нужно вызывать мастера и вспарывать дверь, чтобы расчистить личное пространство! Всю жизнь обходился без посторонней помощи, обойдусь и сейчас!!! Я уже составил список мебели «на вырубку», немного отдохну и продолжу операцию. Хорошо звучит, кстати, — операция «Вырубка»! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!!!!!!!!

***

Нет. У вас не выйдет меня так просто сломить. Хотя, признаюсь, я уже на грани того, чтобы просить пощады — но у кого? У собственного дивана, передавившего мне руку, пока я спал? А он услышит? Нет. Я уже проверил. Я проорал полный дипломатичечкий спектр, от угроз до мольбы, пока пытался вытащить руку, зажатую между диваном и стеной. Глупо? В моей ситуации слово «глупо» надлежит вычеркнуть из словаря. Проклятый диван словно магнитом притягивало к стенке, с такой силой он давил мне руку! Да, именно так — ДАВИЛ!!! Я молчу о том, что диван стоит далеко от стены, к которой он (подъехал????) покуда я безмятежно пускал слюни на подушку, он в любом случае не мог быть настолько тяжелым, что мне пришлось больше 20 минут выдирать руку!! Остается лишь благодарить судьбу за то, что у дивана мягкие края, и на этот раз я не получил никаких травм — рука немного потемнела, но это скоро пройдет. Я безумно счастлив, что хотя бы топор все еще на моей стороне. Спал с ним едва ли не в обнимку, как с каким-то плюшевым мишкой.

***

Я не схожу с ума. К сожалению. Этот шкаф не был моей галлюцинацией. Я видел полоски, которые остались на паркете после его «хождений». Я даже успел их потрогать. Они реальны. У них есть глубина и зазубринки по краям. Это случилось, когда я рубил первый стул. Рубить стулья сложнее, чем табуретки, но не суть. Пока я возился, то услышал странный ритмичный шорох в коридоре. Выглянув, я увидел… черт… это тупо, просто тупо… Я до сих пор с тру (длинный прочерк, съезжающий вниз листа)

***

(пометка на полях)

Двигаются медленно, но с невероятной силой

***

Все зашло СЛИШКОМ ДАЛЕКО!!! Неее-ее-еееет, не просто зашло, оно и БЫЛО слишком далеко уже с самого начала! ВЕЩИ НЕ ДОЛЖНЫ ДВИГАТЬСЯ САМИ ПО СЕБЕ! Но что бы это понять, мне пришлось оказаться в самой глубине чудовищной жопы. На меня шел шкаф!!! Шел, передвигая вперед то один угол, то другой, почти как то хуйло Мойдодыр из мультика, только умывать он меня собрался собственной кровью. В этом я убедился, когда в панике нырнул в ванную, надеясь там спрятаться и все описать… хуй мне! — а в скором времени мне будет и пизда, потому что чугунная ванна сдвинулась, пока я строчил на полу и… если бы не стиральная машинка, в которую врезалась эта тяжеленная поебень, меня бы размазало в долбаный блинчик. На свое счастье, я догадался запрыгнуть в ванну, так что она уж точно не смогла бы раздавить меня. А чугунная, видать, сообразила (с каких блять пор чугунные ванны соображают?!!), что я не ушел далеко и продолжила свой «путь» к стене… медленно, но верно, сминая стиральную машинку, точно пустую банку из-под колы. Вот здесь, признаюсь без стыда, мне стало плохо и я блеванул прямо на белую эмаль (хоть в этом повезло). Потому как догнал, с какой же неимоверной силой двигается эта херь. Если она расправилась с железной конструкцией — а я не сомневаюсь, что машинке сейчас каюк, хоть и не видел завершения, — то меня она просто… Секундочку. А что, если Витану это (две строки очень густо зачеркнуты) Не время об этом думать! Не затем я вырвался из ванной, что бы дрожать от страха в бездействии! Мне стоило огромных усилий прорваться наружу, учитывая, что за время моего просиживания в ванной шкаф сменил направление и попытался забаррикадировать дверь, но не успел. Почти не успел. Пришлось проделать сложную операцию, приоткрыв дверь ванной, затем одну дверцу шкафа, еле протиснувшись внутрь и затем, прорубив тонкую заднюю стенку шкафа (после рубки стула я так и не выпустил топора из больных рук), выскочить в коридор, где на меня уже медленно двигался… холодильник. Как диван, только холодильник. Я произвел целую партию кирпичей, когда набрался смелости и пробежал мимо едохранилища. Успел заметить волочащийся провод и ОЧЕНЬ глубокие царапины на паркете. Черт. Лишь тогда до меня дошло, что не все предметы в квартире можно разделать топором…

***

(заметка на полях)

Я пишу это все, сидя в кладовке. Здесь нет крупных предметов. Только мелкая рухлядь. Но долго сидеть нельзя, я слышу приближающееся шуршание из коридора.

***

Меня спасает лишь то, что они слишком медлительны. Тем не менее, их неторопливые движения невозможно сдержать ничем. Они двигаются исключительно в моем направлении. Словно я гребаный магнит или маяк. У каждого свой стиль передвижения. Стулья скользят по полу непрерывным плавным движением. Тяжелые предметы (диван, холодильник, шкаф, кухонный стол) передвигаются короткими резкими рывками. Двери открываются мне навстречу, норовя ударить, или же пытаются прищемить. Они ударяются об дверные косяки с такой силой, что по ним идут трещины, хотя сами двери остаются невредимы. Если я попадусь, то как минимум получу перелом или сотрясение. Иногда я нахожу спокойное место, до которого предметам «далеко идти» и тогда могу записать

***

Меня блокируют со всех сторон я пытаюсь нанести удар а получаю в ответ десять. Хотел звать из окна на помощь а оконная рама захлопнулась передавив мне яйца подоконником. Пока я выдергивался задыхаясь от боли невесть как оказавшаяся в гостиной упавшая тумба поехала и придавила мои ноги к стене. Боюсь на этот раз кость все же треснула. Я теперь едва хожу что дает ИМ очень большие преимущества и это плохо

***

я боюсь что чугунная ванна все таки проломит стену

***

через коридор теперь не пройти там слишком много вещей СЛИШКОМ МНОГО СЛИШКОМ МНОГО СЛИШКОМ МНОГО СЛИШКОМ МНОГО

***

Хахахааххахааааааааааа дебилы они загромоздили прихожую и застрялись там друг об друга ну че твари вам теперь тоже тесновато аахахахахаххахахааааа жаль не могу сфотографировать

***

это было недолго

***

устал

***

(заметка на полях)

Я уже много лет ассоциирую себя с тараканом. С трусливым насекомым, которое прячется в своей темной норе и лишь в минуты безлюдья вылезает наружу, чтобы поживиться объедками чужих успехов. И вот теперь я, с покалеченной ногой, сначала хромал, а теперь ползаю по своей квартире, пытающейся меня раздавить. Я не хочу закочить свою тараканью жизнь тараканьей смертью.

***

стеллаж теперь тоже и стол

***

хорошо стиральная м. теперь не может причинить мне вреда вещей и так слишком много

***

мне необходим сон

***

Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ УПОЛЗАТЬ ОТ НИХ Я ХОЧУ СПАТЬ

***

После сна я чувствую себя ощутимо лучше. Хотя мне пришлось заплатить за него огромную цену. Огромнейшую. Я теперь заперт в кладовке — ее дверь перекрыта жаждущими прорваться сюда мебельными штуками. Там точно есть шкаф, стеллаж, тумба, диван. Стол из кухни и ванна пока не могут выбраться за пределы родных помещений. Стены мешают. Возможно, недобитые стулья тоже присоединились, хотя какая разница — дверь все равно не открыть. А оно мне надо? У меня крайне плачевно с ногой, я еле хожу, так что шансы погибнуть за пределами кладовки намного выше. Больше всего меня напрягет духота. Возможно, вещи забили дверь настолько плотно, что воздуха здесь почти не осталось. И скоро мне придется потратить его еще больше. Ведь последняя надежда — стучать и орать о помощи прямо отсюда. На крики уйдет много воздуха, и я рискую потерять сознание. Так что прежде, чем попытаться спасти себя, я запишу одну мысль, ранее принятую мной за параноидальный бред, а теперь кажущуюся аксиомой. Я пытался не думать о том, что видел в квартире Витана. Я пытался сделать вид, что этого просто не было. Но, в связи с последними событиями, у меня в мозгу все чаще всплывает картина: окровавленная рука Витана, торчащая из-под перевернутого шкафа посреди квартиры, разгромленной так, словно по ней прошелся девятибалльный цунами. Конечно, у него не было болезненной привычки вести записи, как у меня, поэтому вряд ли я нашел бы подтверждение своим догадкам, даже если бы набрался смелости осмотреть место происшествия… но покуда ведь все тютелька в тютельку, right?.. Каким бы смехотворным не было мое предположение о мебельной мести за порубленные табуретки, оно казалось хоть немного рациональным, но теперь я ни в чем не могу быть уверен. Что такого сделал мебели несчастный Вит? Даю слово, что забью на свою неприязнь к внешнему миру и найду ответы на все вопросы… если выберусь из кладовки живым, разумеется. Пора бы приложить к этому усилия. Удачи мне.

***

(заметка на полях)

потолок опус (неразборчиво)»

***

(Примечания:

— несмотря на множественные телесные повреждения (подробнее см. в медицинских отчетах), вскрытие показало, что причиной смерти потерпевшего Х послужила острая сердечная недостаточность;

— доподлинно установлено, что следы крови, волос, костей и внутренних органов на потолке и стенах, а так же некоторых предметах быта и мебели, находящихся в помещении, где был обнаружен труп, принадлежат потерпевшему Х).

Холодильник

Вовка всегда был странным парнем, не то чтобы ненормальным — просто другим. Профессорский сынок, рыхлый и неуклюжий — именно таким я представлял Пьера Безухова. Он жил в престижной институтской сталинке, у папы была черная Волга и катер на лодочной станции. В первом классе мы с ним из селитры, серы и активированного угля синтезировали порох. В четвертом — сделали, руководствуясь журналом Юный Техник, телескоп и с моего балкона наблюдали в перевернутом виде за бурной жизнью соседней студенческой общаги. В пятом — нарисовали на двойном тетрадном листе порножурнал — по мотивам собственных наблюдений, и изобразили на последней странице кривую роста проституции в СССР, согласно нашим прогнозам параболически рвущуюся вверх в период с 84 по 90-й год. В общем — не ошиблись, но скандал получился знатный. Папа-профессор получил нагоняй по партийной линии, а меня, безотцовщину, перевели в параллельный класс.

Разлука нам не помешала. В 7-м классе мы научились делать деньги на своих идеях — запустили в школе лотерею Спортлото 3 из 16-ти, рисуя билеты под копирку все на тех же тетрадных листках и продавая их по 10 копеек. Спалили нас свои же, когда после пяти тиражей никто так и не выиграл, а мы довольные и счастливые, ходили по школе с полными карманами мелочи. Дело имело общегородской резонанс — ученики лучшей школы в городе извлекают нетрудовые доходы за спиной учителей и парторганизации. На этот раз мне пришлось перейти в другую школу, но и там мне пообещали, что девятого класса я не увижу как своих ушей. Вовка же опять вышел сухим из воды, единственный минус — ему запретили со мной общаться, чтобы избежать дурного влияния улицы. На том и разошлись.

А потом, году эдак в 87-м, его отец исчез. Просто пропал. Поговаривали, что он занимался какой-то секретной тематикой, и его то ли забрали в один из закрытых городков, то ли он сбежал в Америку — все по той же причине. Мать же — преподаватель истории КПСС, родившая его на 40-м году жизни, как-то сразу осунулась, постарела и, не дождавшись, пока сын закончит школу, тихонько померла. Как Вован жил до настоящего времени, я не знаю, но месяц назад он нарисовался в моем подъезде, изрядно погрузневший, с гнилыми зубами и неряшливо одетый — завозил барахло в убитую однушку на втором этаже. Вещей было не много: диван, пара стульев, отцовский письменный стол — старинный и добротный, куча картонных коробок с тряпьем и книгами да холодильник. Древний, пузатый, ржавый понизу и загаженный тараканами. Грузчиков не было — поэтому я всё так хорошо и запомнил — руками.

— Забегай вечерком, обмоем чем бог послал, — сунул Вовка мне грязную и потную ладонь, — все-таки лет двадцать не виделись.

Полагая, что этим вечером господь особо не расщедрится, все необходимое я закупил сам и заявился к новоселу часов около девяти, известив жену, что вернусь поздно и пьяным. Благо что рядом.

— Вот еще пузырь, положи в холодильник — вспомнил я после того, как прогресс-бар на первой бутылке уверенно приблизился к середине.

— Да он у меня не холодит.

— А нахера ж ты его припер-то?

— Давай еще по одной, помянем моих и расскажу.

— Ну, царство небесное, не чокаемся...

Выпили. Помолчали. Закусили. Закурили и откинулись на спинки стульев.

— Ладно, Вован, колись, что там у тебя с рефрижератором?

— Понимаешь, он не совсем холодильник, точнее не холодильник вообще. Он старый, ты видел. Его дед мой покупал еще. Он тоже, кстати, пропал — в 56-м. Дурная история вышла. Ты знаешь, наверное, тогда с культом личности боролись, и институт наш переименовали. Был имени Сталина — стал имени Орджоникидзе. А помнишь памятник, между стадионом и летней столовой? Там стоял до этого Иосиф Виссарионович. Гипсовый, крашеный под бронзу. Его потом сняли и спрятали где-то в подсобке за энергофаком. А через месяц привезли Орджоникидзе. Тоже из гипса и тоже крашеного. Ну так дед — он ректором был, послал кого-то вечерком с кувалдой — чтобы Сталина разбить и вывезти помаленьку. Так этот дурень в потемках и запутался — оба усатые, оба в сапогах — и расхерачил в крошку дедушку Серго. А рабочим-то все равно, кого ставить — поставили опять Джугашвили. Потом, когда торжественно тряпку стянули, никто почти толком и не понял, кто стоит. Но нашлись благодетели, настучали, мол, ректор — сталинист. В общем, к деду пришли на следующий день. А он зашел на кухню — и исчез. Зима была. Окна заклеены, а деда нет — пропал.

— Так а холодильник-то причем?

— Да ты слушай, не перебивай. Ты ж помнишь, пока мои живы были, у нас два холодильника было? Этот и новый. Так что интересно — мясо и скоропортящиеся продукты мать всегда держала в старом. А он даже в розетку не всегда включен был. И ничего не пропадало! Я по малолетству не заморачивался, почему так, а потом уже все закрутилось, стало не до того. Хату я проебал очень быстро — попытался заняться бизнесом. Жить-то надо было. Развели короче: занял у бандитов, не вернул вовремя, включили счетчик, ну ты в курсе. Мне остался только папин стол — я его соседу оставил. Сам потом в Москву уехал, занимался там херней всякой. Кирпич клал, плитку. На прокорм хватает, и откладывал по чуть-чуть. Вернулся вот полгода назад. Квартирку прикупил. Заебался просто я по съемным хатам и съемным бабам. Своего чего-то хочется. Семьи, уюта…

— Ты это, с темы то не съезжай, — я разлил по новой, — ну давай!

— Ну дак о чем я? Так вот, батя-то у меня тоже на кухне пропал. Он занимался какой-то фигней военной, и мы никогда не нуждались, а тут вдруг перестройка, все сыпаться начало, темы их перестали финансировать. Отец переживал, пытался кооператив какой-то открыть — но это не его, не получалось ничего путного. Он попивать стал. А как-то ночью, помню, я не мог заснуть долго, отец на кухне сидел, курил, подливал себе помаленьку. А потом затих. Я поссать вышел, заглянул — а его нет. Холодильник открытый только.

— Ну и что ты думаешь? При чем тут холодильник?

— Расскажу сейчас. Наливай. Вот что я думаю. Это не холодильник — это портал. Знаешь, почему в нем продукты не пропадают?

— Ну?

— Потому что у него внутри время не движется. Я проверял — часы на ночь оставлял. Стрелка секундная останавливается. Вынимаю — идут. Электронные часы кладу — тоже цифры стоят. Мясо в нем не портится, газ из открытого пива не идет!

— Ну и че? Может, у него покрытие какое-нибудь бактерицидное или магнитное.

— Какое в жопу бактерицидное? Шестьдесят лет дрындулету. Да пойдем посмотрим. Я его, кстати, сегодня только забрал. У соседа, у которого мой стол хранился, дай ему бог здоровья — с мусорника приволок, когда новые хозяева выкидывали.

Мы ломанулись на кухню. Посреди тесной шестиметровой хрущевской кухоньки стоял ОН. Похожий на старый советский холодильник ЗИЛ, но раза в полтора больше. Я потянул на себя горизонтальную, с потемневшим никелевым покрытием, ручку и тяжелая дверца с сочным чмоком открылась.

— Вот, смотри — Вовка оттеснил меня мощным торсом, запустил секундомер на телефоне и положил его на среднюю полку.

Цифры замерли.

— Погоди! — я протиснулся к холодильнику и аккуратно взял мобильник. Секундомер стоял. Глядя на экран медленно начал вынимать руку. Где-то на границе камеры крайняя правая циферка лениво перекинулась и, ускоряясь, превратилась в мигающий серый прямоугольник. Вслед за ней рванули остальные. Занес телефон обратно. Будто погруженный в густую вязкую жидкость, секундомер нехотя остановился.

— Я думаю, — Вовка закрыл дверцу, — и дед, и отец через него ушли. Не знаю, правда, куда. Надо узнать, как он включается.

— А ты в розетку его втыкать не пробовал?

— Да пробовал, толку нет. Компрессор не гудит — да и нафига ему гудеть-то?

— Может контакт пропадает — зачем ему провод такой прикрутили, квадрата четыре, да небось медью, духовку электрическую вешать можно.

— Смотри, — он воткнул вилку в розетку.

Холодильник молчал. Я вновь открыл дверцу. Тишина. С опаской покрутил ручку управления температурой. Ничего. Засунул голову. Никаких ощущений. Взревевший в кармане брюк мобильник заставил меня подпрыгнуть и ударится головой о дно морозилки. Жена.

— Да блять... Да, слушаю.

— Че ругаешься, ты когда домой? Второй час ночи уже. Малая без тебя не заснет, ты же знаешь.

— Ладно, ладно, иду. Пять минут.

— Вовик, давай завтра. Я после работы заскочу — возьмем тестер, прозвоним.

— Давай, посошок и топай.

Наскоро распив половину второй бутылки, мы распрощались.

Назавтра, вернувшись с работы, я первым делом постучался к Вовану. Тишина. Звоню. «Абонент временно недоступен». Ну да ладно. Поднялся к себе, второпях поужинал и, захватив тестер, опять спустился на второй этаж. Никого. Вышел в ларек, взял пиво и вернулся домой. Сел на кухне.

— Тут в обед забегал сосед наш новый, сполошный такой, оставил вот тебе, — жена положила передо мной сложенный вчетверо листок бумаги и ключ. На бумажке тупым карандашом было накарябано следующее:

«Я нашел, как его включать. Все очень просто. Проверил на кошке. Все получилось. Теперь попробую сам. Меня тут ничто не держит. Холодильник не выключай, чтобы я мог вернуться. Последи за квартирой. Удачи, Вова».

— Вот же псих! — я схватил ключ и понесся вниз.

В квартире царил относительный порядок — следов вчерашней пьянки не было, все барахло аккуратно сложено в углу единственной комнаты. «Портал» тухло желтел на том же месте, где был оставлен вчера, даже дверца приоткрыта. Внутри пусто. На трезвую голову и при дневном свете вчерашний разговор показался мне полным бредом. Холодильник как холодильник. Свалка по нему плачет. А я-то хорош тоже.

— Эх, Вовчик, подъебщик старый... Развел как пацана. Хату купил и опять в Москву свалил. И меня же заинтриговал, чтобы приглядывал, значит. Зато квартира пустая есть, мож приведу кого. И то хлеб.

С такими мыслями я захлопнул дверцу холодильника, закрыл форточку, погасил запальник в газовой колонке и, закрыв квартиру, поплелся к себе.

А в субботу было вот что: я проснулся в полдевятого утра от гулко разносящихся по подъезду ударов. Вышел на кухню. Перед подъездом стоял милицейский «Бобик». Пока я умывался и пил кофе подъехал еще один, а затем скорая. Интересно...

Я оделся, взял ключ и спустился вниз. Дверь Вовановой квартиры была выбита, на входе стоял мент и никого не пускал вовнутрь. Соседка Михална с первого этажа захлебываясь рассказала мне, что ночью их стало заливать, они долго стучали в закрытую квартиру, а потом вызвали милицию. Ментов не было, и ее муж перекрыл в подвале стояк. Под утро пришел кто-то из домоуправления, приехал участковый и выломали дверь. Квартира была пуста. На кухне лопнул шланг, питающий колонку, и холодная вода хлестала всю ночь. Кто-то отключил холодильник, открыл дверцу и оттуда вывалился Вовкин труп, скрюченный как эмбрион. Как он туда уместился, и зачем залез — одному богу известно.

— Я ж его видела, как он въезжал. Дородный такой мужчина, кучерявый, белокожий. А тут смотрю — он, точно он, только голый, синий почти, кожа в пупырышках. Как цыпленок замороженный в вакуумной упаковке. С ума сошел, точно тебе говорю. Это хорошо не убил еще никого, прости господи.

Потом я успел перекинуться парой слов с Лехой — участковым, и он рассказал, что труп был абсолютно свежим, без каких то следов окоченения и разложения, свежим но холодным — потому что холодильник был включен, и судя по количеству наледи в морозилке, довольно давно. А причиной смерти предварительно ставят асфиксию, т.е. удушение. Оно и не мудрено, в таком-то объеме. А еще позже приехала Газель, и туда какие-то люди в штатском погрузили само орудие убийства. Квартиру, понятное дело, опечатали — до появления наследников. К обеду шоу закончилось, зрители разошлись, и ноги сами принесли меня к ларьку. Купил девятку, пару бутылок. Попросил, чтобы не из холодильника...

Кресло

Источник: 4stor.ru

Довелось мне на днях стать свидетелем одной необычной картины. Представьте тамбур в подъезде на первом этаже. В этом тамбуре две квартиры под номерами один и два. В первой квартире скоропостижно умер человек. Умер он в пятницу. В субботу у него похороны. А в квартире под номером два в эту же субботу празднуют свадьбу. И поменять-то ничего нельзя. Нельзя подойти к усопшему из первой квартиры и, дружески тряся его за плечо, сказать: «Товарищ, не могли бы вы воскреснуть на один день? А то тут у соседних товарищей свадьба сегодня. А вы своим, простите, печальным видом в двусмысленной позе весь вид портите». Ровно так же нельзя сказать гостям из второй квартиры, прилетевшим и понаехавшим черт-те знает откуда: «Извините, гости дорогие, сегодня не можем. Вот, перед покойным неудобно. Вы уж летите назад домой, а дней так через сорок тогда назад к нам. Нет, ну подарки вы можете оставить, что уж их таскать туда-сюда, особенно вон те белые конверты, которые у вас в пиджаках спрятаны...»

Да... Вот таким вот непостижимым образом они и разошлись. Покойного из первой квартиры медленно и чинно унесли в последний путь под надрывный плач жены и дочки, который слился со звонким и радостным звуком клаксонов из прибывших к подъезду вульгарно разукрашенных лентами машин. И только взгляд отца невесты, встречавшего дочь в подъезде с караваем и бессмысленно пинавшего валявшуюся на полу подъезда зеленую еловую лапу, был каким-то отрешенным и печальным. А хотя, быть может, мне показалось. Я наблюдала за происходящим, глазея в окно кухни в родительской квартире. А мама еще не успела вымыть на зиму окна...

И такое бывает. Кто скачет, а кто плачет... Вакханалия какая-то.

Ну да ладно. Собственно, вот сама история.

Умершего дядю я знаю. Это отец моей подруги. К слову сказать, семью брачующихся я тоже знаю, но, опять же, мы не об этом. Покойный был человеком военным, тяжелого, сурового характера. Никому в доме спуску не давал, даже собаке. Ну, о нем либо хорошо, либо хватит. А вот двумя этажами выше той самой злополучной первой квартиры живет еще одна моя подруга, зовут её Ирина.

И вот позавчерашним вечером позвала она меня к себе. У её дочери скоро день рождения (ну вот, опять про праздник), и мы обсуждали разные мелочи (дома праздника не будет). В общем, время пролетело, я засобиралась домой. Ирка изъявила желание меня проводить, мы вышли на улицу, закурили. В этот самый момент за железной дверью подъезда что-то с шумом бухнуло. Что-то большое и, судя по всему, довольно тяжелое. И голоса. Ну мы, прикинув, что это какой-нибудь поздний пьяный, на всякий случай отошли подальше. Дверь открылась, и каково же было наше удивление, когда мы увидели в проеме Аньку, в буквальном смысле слова катившую перед собой здоровое серо-коричневое кресло. Сзади Ани, пытаясь помочь и постоянно мешая, путалась ее мама.

— Привет.

— Привет.

— А куда кресло-то, Ань? На ночь глядя...

— На мусорку.

Сердобольная Ира предложила дамам просто оставить кресло на углу дома, авось кто подберет, но две мадамы в один голос выдали категорическое «нет» и покатили его в сторону свалки.

Вообще, картина была красочная, скажу я вам. Вечер, кресло, дамы в черных платках, это кресло катящие, учитывая, что с момента похорон и девяти дней еще не прошло.

— Ремонт, что ли, затеяли на ночь глядя? — спросила я, когда Аня остановилась с нами покурить.

— Да какой там ремонт, — невнятно проговорила она, держа зубами сигарету и роясь в карманах в поисках зажигалки. — Достал он уже в этом кресле сидеть! И днем и ночью, как проходишь мимо его комнаты, так оно скрипеть начинает. А по ночам ходит он там взад и вперед, то сядет в него, то встанет, то вздохнет там, а один раз как заорет ночью: «Анька! Открой мне дверь!» А в ночь после похорон мать в туалет пошла. Дверь в комнату открыта была, мама обернулась, а он в кресле своем... Сидит, в трико, в майке, как будто не умирал, на руку облокотился, словно дремлет... Я ей скорую вызвала — с сердцем плохо было. Вот и решили — сколько можно. Нравится ему в этом кресле сидеть, пусть вон идет за ним и сидит там.

Я подавила в себе жуткое желание сострить, спросив, что будет, если завтра утром, открыв входную дверь, они увидят перед собой это злосчастное кресло, и зычный голос из ниоткуда вдруг произнесет что-то вроде: «А ну, куры! Как выкатывали, так и закатывайте!» Потому что на этот подъезд в этом месяце неуместного веселья все же хватит.

Печь

Источник: 4stor.ru

Эта история, которой я не могу дать мало-мальски вразумительного объяснения, произошла в одном из многочисленных якутских сел несколько лет назад. Хочу предупредить читателя о том, что ее подробности будут упущены, поскольку дошла она до меня через десятые руки.

Жители одного села стали невольными свидетелями странного явления, которое наблюдали на протяжении нескольких месяцев. Один из домов села давно сгорел вследствие удара молнии. От дома осталась лишь печь, которая напоминала поселянам о превратности судьбы и необходимости иметь громоотвод. Кто владел домом и что случилось с людьми, проживавшими в нем, доподлинно неизвестно. Слухи ходили разные — то сельские байки о бабке-ведьме, то вполне прозаические, про одинокого старика-охотника, незадолго до пожара умершего в районной больнице. Одинокий участок земли с виднеющейся печной трубой из-за забора не привлекал бы внимания жителей села, если бы не был угловым, не миновать который было невозможно.

Однажды местные мальчишки, игравшие на заброшенном участке в жмурки-пряталки, заметили некую странность, о которой сразу растрезвонили по всей деревне. Оказалось, что старая печь дала осадку, а именно начала уходить под землю. Поговорили поселяне да разошлись. Мало ли чего? Наверняка и забыли бы про это, да вот только летом детвора сообщила, что печка на том участке исчезла вовсе. Взрослые собрались и пошли проверить рассказ детей. За валом поднятой земли возвышалась верхушка печной трубы. Каким образом печь менее чем за пару месяцев провалилась в недра, жители села объяснить не смогли.

Ближе к осени местных ожидал еще один сюрприз, куда более мистичный и непонятный. В том месте, где еще недавно могли видеть фрагмент трубы, образовалась огромная насыпь. Печь полностью ушла под землю. Вместе с тем на соседском участке, рядом с поленницей, из-под земли проявилась часть трубы, которая уже через какое-то время вместе с печью полностью вышла на поверхность. Деревенские, веря в приметы и испытывая суеверный страх, не решались предпринимать каких-либо действий в отношении печки-путешественницы. И лишь перепуганные хозяева участка обратились к местному священнику, который посоветовал печь разобрать, а из остатков кирпича и камня возвести ограду палисадника у церкви. Участок по совету батюшки был освящен, печь разобрана, а земляной вал утрамбован.

От себя же отмечу, что истории этой я не нашел объяснений, как ни пытался, а потому хотелось бы услышать ваше мнение, уважаемые читатели.

Тотем

Автор: kangrysmen

— Ну и чего ты хмуришься, чем опять недоволен? — через плечо спросил младшего брата Л., сидя на переднем пассажирском кресле автомобиля.

— Да потому что я не хочу ехать на эту дурацкую выставку, ярмарку, или куда мы там едем. Что там делать? Чуть ли не сутки трястись по кочкам на машине. Мы только два часа в пути, а у меня уже все тело ноет, — в ответ жаловался старшему брату К. — Ни поесть нормально, ни отдохнуть. Интернет в этой глуши не ловит.

— Да я смотрю, ты так трудишься, бедняга, отдых тебе жизненно необходим, а то гляди и помрешь от перенапряжения, — закатив глаза, сыронизировал Л.

— Пап, опять он издевается, — как бы между делом заметил К.

— Пап, опять он жалуется, как девчонка, — парировал старший.

— Да, а вы снова меня оба достаете. Надо было оставить вас дома и ехать спокойно, — не отводя взгляд от дороги, невозмутимо ответил отец.

— Ну я-то хоть не ною всю дорогу, — уставился в окно Л.

— А я не ною, я выражаю свое несогласие с этой авантюрой. Ехать бог знает куда — для чего? Чтобы посетить какой-то деревенский праздник резных фигурок из дерева? Идея — класс!

— Начнем с того, что ехать тебя никто не заставлял. Останься ты дома — помогал бы сейчас матери убирать дом и копаться в саду, в ее многочисленных клумбах с цветами. Как тебе перспектива? — спросил отец.

— Еще хуже этой, — нехотя признал К.

— Вот. Так что смирись. А вообще, это хорошо, что интернет не ловит. Это ведь такой непрекращающийся поток информации. Ты только и делаешь, что играешь целыми днями в игры и читаешь по форумам разную дрянь. Тебе надо бы отдохнуть от него. Голову прочистить свежим воздухом, что ли...

— Боюсь, что голову ему уже не удастся прочистить. Слишком поздно, — сострил Л.

— Потому что ты загадил мне весь мозг своими дурацкими шутками, ты просто придорожная лавочка сарказма какая-то, — ответил К.

— Если вы продолжите в таком духе, то загадите весь мозг отцу. А он нам еще пригодится, уж поверьте, — вмешался глава семейства. — Л., посмотри в бардачке, там должен лежать буклет фестиваля.

Старший с минуту рылся в бардачке среди кучи старых кассет, тряпья, документов и наконец отыскал брошюру, хрустящую и пожелтевшую.

— Прочти ее брату, а то он так и не понял, куда мы едем.

Л. развернул сложенную вчетверо бумагу, текст гласил:

«С незапамятных времен в окрестностях города Мениголь совершается ежегодный фестиваль тотемов. Каждый человек с самого своего рождения имеет принадлежность к тому или иному тотемному духу. В ночь фестиваля каждый познает свой тотем — путем слепого жребия, как покажется на первый взгляд. Но будьте уверены, что выбор давно сделан, и ваш талисман ждет вас, дабы вы открыли глаза и узрели его, узнали свое место и самого себя в чертах вашего...»

— Хватит читать эту ерунду, — прервал брата К. — Это же бред какой-то, заманивают туристов в свой город сказками. Да еще и неизвестно, что за город, может, и деревня вовсе — три коровы, два быка.

— Ты просто зануда, потерянный для общества человек, — ответил Л., убирая листовку обратно в бардачок. — Пап, а где ты нашел этот буклет? Он пожелтел уже весь, явно не этого года.

— Несколько лет назад на заправке всучил какой-то бродяга, я сразу забросил в бардачок. У меня там много хлама. Недавно нашел этот листок. Думаю, для того, чтобы скоротать пару-тройку деньков, вполне сгодится. Все же лучше, чем дома сидеть, — ответил отец. — К., подай мне воды, у тебя там сумка рядом.

— Которая из них? Тут их несколько.

— Черная которая, — уточнил отец.

— Да они тут все черные, — ответил К. и начал проверять каждую.

— Нашел?

— Нет, не вижу.

Отец посмотрел вперед — дорога была пуста.

— Л., подержи руль на секунду, — с этими словами отец обернулся назад, желая найти нужную сумку.

— Вон в той посмотри, — сказал отец К., указывая рукой на одну из них.

К. покопался в сумке и действительно нашел бутылку.

— Отпускай, — сказал отец Л., поворачиваясь обратно.

— Держи, пап, — К. протянул воду.

— Спасибо, — отец повернулся к К. и взял бутылку.

— Стой! — неожиданно завопил Л.

В следующую секунду отец увидел метрах в десяти стоящую посреди дороги женщину. Будучи опытным водителем с хорошей реакцией, он успел изменить траекторию движения и объехать пешехода. Но все же, чтобы быть уверенным в том, что женщина жива и здорова, он остановился. Отец посмотрел в зеркало заднего вида — женщина стояла на том же месте. Тогда он сдал назад, вышел из машины и подошел к ней.

— Все в порядке? Вы целы? Я вас не задел?

Она никак не реагировала, молча стояла на своём месте.

— Как вы себя чувствуете? Все хорошо? — беспокоился он.

Тут странная женщина оживилась, повела головой в его сторону и почти прокричала:

— Будь ты проклят! Дух Кангуе покарает вас!

Она кричала, мотая руками и головой. Но он ее уже не слушал и шел в сторону машины.

— Что она кричала? — спросил Л., когда машина тронулась.

— Ерунду какую-то. Она, видимо, не в себе, — ответил отец.

Все оставшееся время в пути К. спал на заднем сиденье. Л. поспал четыре часа, а проснувшись, слушал музыку, со скукой разглядывая местные пейзажи. Сухая пыльная дорога, редкие низкие деревья по левую и правую сторону, напоминавшие скорее степные кустарники, и простиравшееся широким полотном голубое с белыми прожилками облаков небо — ничего примечательного и интересного.

* * *

Л. был на четыре года старше К., потому старался его опекать и присматривать за ним. Характер у младшего брата был избалованный, капризный. Л. считал, что родители слишком много позволяют младшему, тогда как отношение к нему с их стороны было более строгим. По природе своей Л. был простодушным и добрым человеком и любил брата, несмотря на вечные ссоры и взаимные издевки, большая часть из которых носила характер шуточный и несерьезный. Л. полагал, что довольно хорошо знает брата, но иногда К. совершал такие поступки, после которых Л. был в недоумении и даже начинал его побаиваться. Тогда К. казался ему совершенно чужим, незнакомым человеком. Один из таких случаев произошел, когда к ним на ужин пришли гости — коллега отца по работе со своей семьей. К. тогда было десять лет, Л. — четырнадцать. Взрослые общались и пили вино в гостиной, в то время как К. играл с их сыном в своей комнате. Л. считал себя слишком взрослым для подобных развлечений и читал книгу. Гость принес с собой набор железной дороги с пультом управления и другие интересные вещи. К. был просто в восторге. Поначалу игра их была довольно шумной, родители слышали их смех и крики. Через какое-то время стало тихо, но никто не придал этому значения. И ближе к полуночи родители мальчика вместе с родителями К. поднялись в его комнату. Когда они вошли, в комнате находился лишь К., он молча сидел на полу и выстраивал железнодорожную сеть из рельс в миниатюре. На вопрос, где Адам, он совершенно спокойно ответил, что запер его в подвале, где он и сидит уже несколько часов. Подвал в доме был очень холодный, температура близка к нулю градусов. Когда мальчика выпустили, он был еле живой от переохлаждения, но до последнего уверял, что зашел в него сам, а дверь просто захлопнулась. Только К. рассказал родителям, что Адам мешал ему играть и он просто закрыл его в подвале (выманив под предлогом что-то показать внизу) до тех пор, пока его родители не соберутся домой. Больше это семейство в гости к ним приходило.

До Мениголя оставалось пару часов езды. Л. заметил, что отец порядком утомился, и предложил ему поменяться и сесть за руль. Отец не одобрил эту идею, решив дотерпеть до города и хорошенько отдохнуть в мотеле.

Тем временем сумерки неспешно спускались на землю — шаг за шагом, тень за тенью, будто ступая по невидимой лестнице. Облака окрашивались в цвета заходящего солнца, приобретая багряно-фиолетовый с прожилками оттенок. Они казались кровоподтеками на теле воздушного гиганта, измученного битвой с наступающей тьмой. Измученного и покорно ожидавшего последнего удара, который известит все земное о его поражении. Известит о всеобъемлющем господстве ночного мрака.

Когда въехали в город, улицы были уже пусты. Л. вспомнил отрывок из книги, которую сейчас читал. «Улицы города постепенно пустели и замолкали. Горожане старались до темноты попасть в свои дома, растопить печи, камины, чтобы в тепле и уюте скоротать вечер за приятной беседой в кругу семьи. И непременно запереть двери и окна — так спокойнее». Видимо, местные жители поступали точно так же: за тридцать минут отец успел объехать город два раза в поисках места для ночлега, за это время по пути не встретилось ни одного человека, ни одного мотеля. В домах горел свет, но тишина на улицах была абсолютная, ни малейшего звука не доносилось из этих домов. Только ветер ожесточенно трепал листву немногочисленных деревьев, и они шелестели то громче, то тише, будто переговариваясь о своем, неведомом, вызывая смутное чувство тревоги и напряжения в Л. Он был чувствительным и несколько суеверным человеком, хоть и никогда в этом не признавался.

— Я так и знал, здесь даже мотелей нет. И людей нет. Одни тотемы, — заворчал К.

— Ты лучше по сторонам смотри, может, увидишь, где можно переночевать. Или того, кто подскажет нам адрес, — ответил отец.

Через некоторое время поисков Л. заметил двухэтажное здание, стоящее отдельно от других домов улицы. Выцветшая вывеска на нем слабо подсвечивалась несколькими лампочками, на вывеске было написано «Мениголь».

— Смотрите, вон там может быть гостиница, — указал в сторону дома Л.

Они остановились перед самым крыльцом здания, в одной из комнат на втором этаже горел свет. Втроем они вышли из машины и поднялись по крыльцу к двери. После третьего стука они услышали, как за дверью кто-то спускается по лестнице. Через минуту перед ними стояла женщина лет пятидесяти.

— Здравствуйте, — поприветствовал ее отец.— Надеюсь, мы вас не потревожили. Мы приехали на фестиваль и хотели бы найти место, где можно было бы остановиться.

— Добрый вечер, проходите, пожалуйста, — отвечала хозяйка, приглашая их в дом. — Вы попали по адресу, у нас как раз есть для вас трехместная комната. Остальные заняты, завтра ждем гостей, начинается фестиваль.

— Вот и хорошо, мы здорово устали с дороги, — обрадовался отец. — Ребята, несите вещи из машины, остаемся здесь.

Как только гости разместились, хозяйка пригласила их к столу. Она была очень любезной женщиной и с радостью отвечала на вопросы отца о городе, содержании гостиницы и прочем.

— Расскажите, пожалуйста, как проходит фестиваль? — попросил Л.

— Начинается он завтра в полдень и продлится до полуночи. Будет устроена ярмарка, где каждый желающий сможет купить товары нашего производства. В основном это тотемы, вырезанные из дерева. Таких больше нигде нет. В нашем городе промысел художественной резьбы передается от отца к сыну уже давно. Когда-то на этих землях жил малый северный народ, от них нам остались предания и привычка вырезать тотемы, — улыбнулась хозяйка. — Ну и без костюмированного представления нашего местного театра не обойдется.

— Для чего нужны эти тотемы? Неужели вы верите в их силу? — перебил К.

— Наши предки верили, верят и многие жители города, — ответила она.

— Понятно, — сказал К.

— Уже поздно, а завтра рано вставать, нужно готовиться к приезду гостей. Доброй ночи, — попрощалась хозяйка и вышла из-за стола.

— Нам тоже пора, пойдем спать, — скомандовал отец.

— Сон — это единственное толковое занятие, что нас ждет здесь, — проговорил К., поднимаясь.

* * *

Утром отец проснулся рано — начинали съезжаться другие постояльцы. Хоть их было и немного, но шума от каждого было достаточно. К. и Л. проспали почти до одиннадцати часов. Они спустились вниз. Отец уже ждал их.

— Наконец-то проснулись! Завтракайте и пойдем на открытие фестиваля, — бодрым голосом приказал он.

Позавтракав, К. и Л. с отцом отправились в город на открытие. Местная архитектура ничем интересным похвастать не могла — серые однообразные дома из камня в два-три этажа. Никаких иных построек, кроме деревянной гостиницы, где они остановились, кажется, не было. Центральная площадь представляла из себя нагромождение разнообразных лавочек и киосков, крупных магазинов в городе совсем не имелось. В центре площади установили деревянную сцену, с нее, видимо, и должны были давать представление, о котором говорила хозяйка гостиницы. У торговцев были представлены лакированные, шлифованные, крашеные и некрашеные, большие и маленькие фигуры тотемов. Иные были похожи на изображения злых драконов в китайской мифологии, другие — на безмятежного Будду с блаженной физиономией. На площади уже собирался народ, атмосферу создавала звучащая из колонок этническая музыка. Людей было совсем немного, человек пятьдесят. Приезжие держались компаниями и с интересом разглядывали сувениры. На фоне других выделялась компания трех мужчин — они были уже изрядно пьяны.

— Кажется, мы все здесь посмотрели, можно уезжать, — разочарованно протянул К. после того, как состоялось открытие фестиваля. Заключалось оно в том, что на сцену вышли несколько человек в национальных костюмах, станцевали ритуальный танец, после чего фестиваль считался открытым.

— Действительно, ничего особенного, — согласился Л.

— Зато хоть какое-то разнообразие, — сказал отец.

После открытия они разбрелись по площади, рассматривая статуэтки. Л. купил первую понравившуюся — она изображала довольного и упитанного духа с румяными щеками. Торговец сказал, что этот дух приносит в дом достаток и гармонию. Отец занимался дегустацией местного эля. Только К. обошел все палатки со статуэтками, и ни одна из них ему не нравилась. Лишь у одной из лавочек он остановился. Внимание привлекла фигура из красного дерева, похожая на сову или филина. Хорошо прорезанные сложенные крылья, удачно подобранная цветовая палитра фигуры. Это была птица, но голова тотема была смесью головы человеческой с головой неизвестного животного. Подобие густых усов, открытая пасть с рядом острых, желтых зубов, плоский длинный нос, крупные уши с заостренными мочками и два маленьких рога на голове — подобных изображений К. не встречал. Да, автор здорово постарался. Он хотел изобразить злого духа, и у него это получилось. Примечательней всего были узкие глаза с лукавым прищуром. Видимо, они были покрыты специальным лаком. К. смотрел в них, как в зеркало, и видел свое отражение, пусть и немного искаженное. Он находился в неведомом для себя состоянии: сердце стучало быстрей, а вся воля была подавлена и одержима одной идеей — смотреть в эти глаза как можно дольше, словно ожидая что-то увидеть в них. Продавец молча смотрел на К., по лицу его медленно расползалась улыбка. Наконец, он заговорил:

— Чем могу быть полезен, молодой человек?

К. слегка вздрогнул от неожиданности, состояние оцепенения пропало.

— Я просто смотрю тотемы, — ответил он, взяв в руки понравившийся сувенир.

— Известно ли вам, что вы держите в руках изображение довольно могущественного и злого духа, имя которому Кангуе? — продолжал торговец.

— Нет, неизвестно, — сказал К., продолжая рассматривать фигуру.

— В таком случае я не рекомендую вам его покупать, — с лукавой улыбкой сказал лавочник. — Это приобретение может изменить вашу жизнь. Кангуе очень хитер и жесток. Но если вы попросите меня и скажете пару кое-каких слов, я уступлю вам его даром.

— Кангуе. Мне нравится. Что нужно сказать? — спросил К., готовый произнести что угодно, чтобы заполучить его.

— Просто повторите: «Akveta in gubite». Это приветствие на языке народа, ранее проживавшего здесь.

— Akveta in gubite, — не думая, повторил К. — Сколько я вам должен?

— О нет, я отдаю даром, — отказался от денег торговец. — Вы нужны друг другу, — добавил он, когда К. уже удалялся с тотемом под мышку.

* * *

Был уже глубокий вечер, когда Л. с отцом сидели за столом в гостинице и пили чай. Тут же собрались и другие гости. У всех находившихся в комнате был свой тотем, лишь отец не купил себя статуэтку.

— Продавец сказал, что мой тотем приносит удачу во всех делах, — говорил постоялец. — Значит, скоро стану боссом в компании.

— Ты сначала в семье боссом стань, — пошутил его друг, сидевший рядом. Все засмеялись.

— Слушай, что-то К. долго нет, — шепнул отец Л.

— Да скоро придет, наверное, поймал где-то сигнал интернета и сидит, — успокоил отца Л.

Действительно, через десять минут пришел и К. Он молча вошел на кухню и сел за стол, положив тотем на рядом стоящий стул. Лицо у него было бледное, глаза горели, как при лихорадке. Он налил себе кипяток в кружку и выпил его одним махом. За столом все смолкли.

— Сын, ты с ума сошел! — выругался отец. — Ты себе все внутренности сожжешь. Что с тобой?

— Все хорошо, я устал. Пойду спать, — медленно ответил он, поднимаясь.

Хозяйка, все это время пристально смотревшая на К., спросила его:

— Где ты купил этот тотем?

— Не твое дело. Главное, он мой. А в чем дело? — ответил он, уставившись на нее.

— Дело в том, что это злой дух. Его не стоит держать в доме, — проговорила хозяйка.

К. ничего не ответил, лишь у порога обернулся и пристально посмотрел ей в глаза, после чего зашагал по лестнице на второй этаж.

— Отец, я же говорил, что вы с матерью слишком мягки с ним, — сказал Л.

— Наверное, он просто заболел, — ответил отец.

Остаток вечера гости провели на улице. Они развели костер, жарили мясо и сосиски. Отцу компания очень нравилась, Л. тоже было приятно находиться в компании этих людей.

* * *

Отец и Л. проснулись от необычайного шума в доме. Крики, топот, незнакомые голоса сливались в невообразимую какофонию шума. К., несмотря на это, продолжал спать как убитый. Одеяло наполовину спало, он сжимал в руках статуэтку.

Одевшись, отец и Л. спустились вниз. Внизу повсюду толпились полицейские, постояльцы старались покинуть гостиницу, но их не выпускали.

— Что здесь происходит? — задал офицеру вопрос отец.

— Сегодня ночью была жестоко убита владелица этой гостиницы. Подозреваемый задержан, это один из постояльцев, — отрапортовал полицейский.

— Этого не может быть! Как это возможно?! — не верил отец. Л. же был просто в шоке и ничего не мог сказать.

— На одежде и руках подозреваемого обнаружены пятна крови, также в комнате убитой обнаружены его отпечатки пальцев. Орудие преступления пока не нашли. От вас нужно будет подробное описание вчерашнего вечера.

Отец прошел на кухню и изложил все на бумаге. Он никак не мог понять, что сподвигло этого приветливого человека на столь ужасное деяние.

— Пап, мой сувенир кто-то сломал напополам. Все тотемы в доме поломаны, кроме тотема К. — подошел к отцу Л.

— Плевать на них, сын. Поднимись наверх, разбуди брата и собери вещи. Мы уезжаем.

Спустя час они уже ехали домой. Отец хмурился и молчал. Л. был совершенно подавлен. Только К. хорошо выспался и был необычно весел.

— Что же все-таки случилось в отеле? — спросил К.

— Ничего, — отрезал отец.

— Ну и ладно, как хотите. А я так рад, что мы здесь побывали!

Он залез в свой рюкзак, достал кухонный нож, пытаясь рассмотреть свое отражение через запекшуюся на лезвии кровь. Намочив слюной белый платок, он начисто его вытер. Следом он вынул тотем и положил рядом с собой.

— Теперь я жду не дождусь дома, надеюсь, маме понравится Кангуе, — с улыбкой проговорил К.

— У нее просто нет выбора, — добавил он. — Как, впрочем, и у вас.

Одноглазый медведь

В детстве у меня любимой куклой была мягкая игрушка размером примерно с небольшую диванную подушку. Это был то ли кот, то ли медведь желтого цвета — я до сих пор не уверен в его зоологической принадлежности: короткий хвост, большие уши, красное трико. По идее, он был прямоходящим, передние лапы расставлены в сторону, а глаза — пластмассовые шарики ярко-голубого цвета — вот такой вот странный «медведь». Я таскал его повсюду и даже в кроватке не расставался с ним. Из всех игрушек ясельного возраста медведь был забыт самым последним. Но взрослел я неизбежно, и все игрушки были запихнуты в коробки и складированы где-то в недрах дачи, которая у моих родителей аж в соседней области.

В общем, я вырос, стал дядькой с большой бородой и татухами, и вместо плюшевых медвежат полюбил мотоциклы. Год назад я познакомился с одной девчонкой. Ну, как познакомился — на мотоцикле покатал, повстречались немного. А потом расстались. Она хотела серьезных отношений, а я — вольная птица. Как у нас шутят, байкер женат только на дороге. Эта девчонка оказалась крайне упрямая, расставаться не хотела, устроила пару сцен и была однозначно послана в нужном направлении.

И вот я думаю, именно она доставила мне те неприятности, о которых я расскажу ниже. Не то, чтобы я верю в странные вещи, но посудите сами, когда прочтете мой рассказ.

Девчонка эта была родом с Алтая. В предках у нее, по ее словам, числились то ли шаманы, то ли ведьмаки. Она пару раз упоминала это в наших разговорах, ссылалась на свою чокнутую бабку, у которой было семь мужей, и все померли.

И когда девочка поняла, наконец, что я действительно не собираюсь с ней больше иметь дел, то пообещала научить меня ценить ее любовь. Я не придал этому значения и вскоре вообще забыл.

Спустя пару недель мне приснился «медвежонок» из детства. После этого сна я впервые за двадцать пять лет вспомнил об игрушке. Сон был неприятный — медвежонок стоял в центре пустой комнаты в мерцающем свете лампочки, свисающей с потолка, а за окном как будто бы собирался ураган. Медведь в упор смотрел на меня и тянул ко мне лапу, словно показывая на что-то у меня за спиной.

Я не придал значения сну. Однако на следующий день я ехал в мотоклуб, и пьяный отморозок на «девятке» подрезал меня так, что я врезался во встречную машину, перелетел через ее кузов и приземлился на живую изгородь, посаженную вдоль дороги. Именно она меня и спасла. Я получил ушибы, небольшой вывих плеча, а мотоцикл серьезно пострадал и требовал дорогого ремонта.

Через неделю мне снова приснился медведь. Все в той же комнате при мерцающем свете и надвигающемся урагане. Только сама игрушка выглядела грязной и потрепанной, а в некоторых местах была порезана и оттуда торчала вата. Медвежонок по-прежнему настойчиво указывал на меня лапой.

Сон подействовал угнетающе. Почему-то ясно вспомнилось, как в раннем детстве я сидел в сумерках у окна в обнимку с игрушкой и ждал, когда вернутся с работы родители.

Прошла пара дней, и случилась новая беда. В гараже произошел взрыв, когда мы занимались сваркой частей моего искореженного мотоцикла. Искра от сварки попала в почему-то открытую канистру с бензином. Рвануло так, что нас с приятелем выбросило из гаража. Интересно, что я вообще не получил ни царапины, а друг сломал руку. Имущество в гараже, как ни странно, тоже не сильно пострадало. С огнем я справился сам, даже не вызывая пожарных.

Про меня написали в газетах и хотели сделать репортаж по местному телевидению. Но, видимо, моя обгоревшая борода и обалдевший вид отпугнули телевизионщиков.

Вот тогда мне тот приятель, сломавший руку, сообщил, полушутя, что, наверное, это девчонка мне мстит. А я задумался. Только не о той дурехе, а о медведе. Почему-то мне очень не хотелось, чтобы он приснился еще раз.

Я даже решил съездить на дачу, которая была на тот день практически заброшена, и отыскать на чердаках-подвалах медвежонка среди барахла. Но как-то руки до путешествия все не доходили. И ровно через неделю медведь снова оказался в моем сне.

Та же жуткая комната. Медведь еще более потрепанный, с обгоревшими лапами и мордочкой в саже. Один глаз-пуговичка почти отвалился и болтается на ниточке. Складывалось ощущение, что он держится из последних сил, но упрямо призывает меня обратить на что-то внимание.

После этого сна я сделал верные выводы. Я практически перестал выходить из дома, по нескольку раз за день проверял, не забыл ли я где выключить газ или оставил утюг работающим. Но ходить в магазин у дома за продуктами мне все равно приходилось. В один из таких походов на меня напали в подъезде какие-то наркоманы. Били насмерть, желая завладеть ключами от квартиры. Повалили и методично били ногами. Мне воткнули нож в районе ключицы, сломали нос. Я тоже отбивался изо всех сил. К счастью, кто-то из соседей спускался сверху, услышал шум борьбы и громко по телефону вызвал милицию. Нападавшие бросились бежать, а я, полуживой, дополз до квартиры. В ванной на стекле чем-то красным, возможно, помадой, было написано «я тебя ненавижу». Меня не было в квартире минут пятнадцать. Я и поныне не могу объяснить, откуда она появилась.

Кстати, наркоманов поймали и посадили. А я, как только оправился от нападения, с пластырем на носу и забинтованным плечом отправился на дачу. Я перерыл там все вверх дном и в самом дальнем углу в пыльном мешке из-под картошки нашел игрушку.

Сначала я достал голову медвежонка, оторванную «с мясом», затем тело с наполовину вылезшей ватой через многочисленные рваные дыры. Еще час я потратил, чтобы найти в мелком мусоре на дне мешка пропавший шарик глаза, но так и не нашел.

Я отвез медведя домой и самолично его починил, хотя навыка такого у меня не было. Постирал, набил новую вату, аккуратно зашил и даже слегка прошелся утюгом. На место потерянного глаза я приделал черную повязку, как у пирата. А позже с помощью знакомой из ателье медведь оделся в кожаную косуху с маленькими заклепками.

Отныне медведь сидит у меня в гараже на самом видном месте, а иногда я устанавливаю его на вилку мотоцикла, и мы катаемся по городу или в мотоколоннах. Соратники из клуба сначала смеялись, а потом привыкли, и игрушка даже в некотором роде стала нашим талисманом.

У меня давно была мечта открыть бар для байкеров, и я его открою. Я придумал ему название — «Одноглазый медведь».

А про ту девчонку я как-то наводил справки. Ее бывшая подруга рассказала, что она уехала из города, видимо, к родным на Алтай. Это случилось после того, как ее невменяемую нашли в парке в одежде, располосованной на ленты (словно когтями большого животного), она сидела на скамейке и что-то бормотала, а в руке сжимала ярко-голубой пластмассовый шарик.

Нитка

Источник: 4stor.ru

Есть у нас промышленное предприятие. Большое. И территория у него очень большая. А на этой территории, среди корпусов и рабочих зон, есть площадки складирования, на которых хранится всякое оборудование. Что-то там осело всерьез и надолго, что-то порой увозят, что-то привозят. Агрегаты самые разные, и размеры у них — от скромных до громадных.

И вот какой случай. Зима, снег. Приходит на предприятие известие, что должны вскоре привезти три огромных штуковины. А по этому поводу нужно подготовить место, куда их разгрузят.

Начальство нагнало работяг, в телогрейках и с лопатами. Инженер пришел, в руках — бумажка с данными на оборудование: габариты, вес, инвентарные номера по бухгалтерии. Прикинул: три блока, каждый в основании два на пять, высота три с половиной, двадцать шесть транспортных тонн. А под снегом — бетонные плиты, на грунт уложенные. Площадка. Корень квадратный, тангенс... вот и выходит, что снег лопатами нужно разгребать здесь, там и вот тут.

Разгребли, привезли, сгрузили и выставили в ряд. После этого в истории антракт до самой весны. А весной снег стаял, и стал виден казус. Одну штуковину поставили не как нужно, а сместили в сторону, и часть ее основания с бетона на грунт вылезла, примерно на треть. Причем под основанием у нее шпалы уложены, на которых она как комод на ножках. И те шпалы, что на грунте, стали в размякшей весенней глине тонуть, а весь агрегат, соответственно, по-пизански покосился.

Забили тревогу, начальству доложили. Спецы пришли на безобразие смотреть. По всему выходит, что штуковину требуется срочно переставлять, так как смещается она, словно часовая стрелка — медленно и вроде бы незаметно, но неотвратимо.

Ситуация накалилась. Начальство ярилось и искало виновных. Люди причастные подыскивали оправдания. Даже простые работяги переживали: убыток от возможной порчи агрегата при падении был велик, прощай премия, да и накрыть этой штукой нечаянно вполне может.

Здесь нужно пояснить: сложную махину просто так не подвинешь. Делается это особой техникой, с привлечением специалистов, дорого и нескоро, так как подобных фирм раз-два и обчелся, заказов у них много, и очередь длинная. А требуется неотложно, пока не стало поздно.

Тут-то и вклинился Петрович. Он на предприятии работал чуть не с детства. Таких на каждом производстве встретить можно. Немногословный, пожилой, седой.

Поймал молодого рабочего, скомандовал:

— Беги в контору, спроси у баб нитку, тащи сюда живо.

Тот метнулся, принес.

Петрович глянул и осерчал:

— Дура! Кто ж для этого желтую берет? Черная или красная нужна!

А нить ему дали шелковую, толстую, ей конторские книги прошивали и опечатывали.

Новая нитка оказалась обычной, тонкой, как для штопки, зато черной.

Петрович один ее конец к покосившемуся агрегату привязал, натянул и другим концом к его соседу многотонному, за какой-то тонкий стержень, примотал. При этом все бурчал негромко. Вроде не ругался, а слышалось чудно и непонятно. Потом сказал:

— Все, расходимся. Ничего с железякой не будет. Ставлено крепко, такелажников дождется.

Повернулся и сам прочь пошел.

Народ плечами пожал, переглянулся, никто ничего не понял.

Только заметили потом, что падение и впрямь остановилось. Наклонная махина, которой одна дорога была боком в грязь, застопорилась, как привязанная.

У Петровича потом долго пытались выпытать, что он такое сотворил. Тот отмахивался: «маячок», мол, поставил. «Маячок» — нехитрое такое приспособление, стеклышко, нить или бумажка на трещине. Начнут края смещаться, он и лопнет, сигнал подаст. Или продолжится крен агрегата, тот же эффект. Вроде правду отвечал Петрович, да не всю. Не остановить хлипкому «маячку» напора, а вот поди ж ты.

Лужа под агрегатом все росла, грязь ширилась, но косой конструкции все было нипочем. К наклонному силуэту привыкли и работяги, и начальство. Сначала Петровича часто спрашивали, то с подковыркой, то с любопытством: признайся, что ты такое учудил? Он отмалчивался.

Понемногу от него отстали. Самому приставучему, когда другие уже угомонились, сдержанный Петрович коротко пообещал:

— Допросишься у меня, я тебя такой ниткой поперек судьбы перевяжу.

И так это прозвучало, что балабол враз его в покое оставил.

У нас временное — самое что ни на есть постоянное. Хотели на предприятии со своей бедой лишь до такелажников дотерпеть, а теперь и думать про них забыли: нитка оказалась и проще, и дешевле.

И еще. Все знают, как обычные нитки под открытым небом гниют, а нить Петровича все как новенькая. Ни дожди, ни солнце ее не берут. Даже слабину она не дала, хотя со дня, когда Петрович ее натянул, уже месяцев семь прошло.

Плетеный человечек

Источник: mrakopedia.ru

В детстве я, наверное, был тем еще маленьким гаденышем. Не могу утверждать определенно, ведь речь идет еще о годах, проведенных мною в детском саду нашего небольшого провинциального городка. Воспоминания из того возраста представляются мне записками из кривых, написанных усердным кулачком трогательных букв, выведенных на истончившихся обрывках бумаги. Этакие вспышки памяти об отдельных ярких событиях, какими их воспринял только лишь формирующийся детский разум. Убежден, что именно из этих обрывков, многократно переписанных палимпсестов, и складывается калейдоскоп человеческой личности, каковой бы она ни стала в итоге. Очаровательные детские воспоминания... Но есть среди них воспоминания и другого рода — очень, очень темные. Позвольте угадать: такие есть и у вас. Каким-то образом детство совершенно обычных, нормальных людей оказывается, зачастую, неиссякающим источником как пронизанных светом и теплом картинок, так и самых чудовищных кошмаров, что влияют на человека, осознанно или нет, до конца его дней, преследуя его и даже определяя его судьбу.

Об одном из таких воспоминаний я и хочу вам сегодня рассказать.

Мою детсадовскую группу в те дни объединили с другой, расположенной в другом конце коридора. Возможно, ремонт в помещениях нашей группы был тому причиной. Как бы то ни было, временной группе стало вдвойне веселее, а у нянечек и воспитательниц, надо полагать, прибавилось поводов для головной боли. В новой группе я познакомился с не слишком общительной девочкой по имени Настя. У Насти всегда при себе была удивительная игрушка — человечек, сплетенный целиком из прозрачных (но пожелтевших от времени) трубочек от капельницы. То был закат страны Советов, и у нас только начали появляться замечательные яркие китайские игрушки, имеющие, правда, свойство быстро ломаться в детских руках. Играть в поломанную игру «юный водитель» и строить форты из больших фанерных кубиков быстро надоело. Этот же человечек сразу привлек мое внимание: размером сантиметров в пятнадцать, он был сделан, как мне тогда показалось, с удивительным талантом. Кто-то явно потратил много часов за плетением, особенно много трубочки ушло на прямоугольник «тела». Настя сказала, что человечка для нее сделал в больнице ее папа, когда она очень сильно заболела. Короче, я захотел человечка себе.

Однако Настя, девочка ужасно тихая и болезненная, способная целыми днями сидеть в углу и возиться сама по себе, становилась по-настоящему опасна, когда речь заходила о просьбах дать поиграть с ее человечком. Я несколько раз подступался с предложениями обменять его на что-то из своих мальчишеских сокровищ, но все впустую, а когда единственный раз попытался отобрать игрушку силой — оказался в медкабинете с кровящей головой. Тихая Настя, одной побелевшей рукой вцепившись в начавшего растягиваться человечка, другой, не задумываясь, обрушила на меня игрушечную кухонную плиту (такую, с конфорочками), сделанную из металла. Помню, как медсестра обсуждала с воспитательницей необходимость наложения швов, пока я в голос ревел, сидя на покрытой клеенкой кушетке.

Я отступился. Но я не был бы маленьким гаденышем, если бы все закончилось на этом. У меня в анамнезе уже было как минимум две кражи, о которых я могу вспомнить, совершенные со всей доступной дошкольнику изобретательностью. Однажды в гостях я нашел в ящике стола калькулятор и забрал его себе, а по пути домой оторвался от родителей и скрылся в кустах возле дома. Там я вытащил батарейки и разбил экранчик камнем, после чего показал калькулятор маме, как будто только что нашел его под окнами. Так мне хотелось его разобрать. В другой раз я спер у одногруппника игрушку из киндера: мне очень понравился крокодильчик, сидящий внутри яйца, которое можно было открыть. А самим крокодильчиком можно было рисовать. Одногруппник не хотел дарить или меняться — что ж, тем хуже для него.

И я разработал план. Мне нужен был этот плетеный человечек. Но уже не для игры.

В сон-час у нас всегда изымали все игрушки и оставляли их в шкафчиках для одежды в предбаннике. Во время сборов на прогулку я запомнил, какой шкафчик принадлежит Насте (кажется, на нем была нарисована малина). В один из «тихих часов» я отпросился в туалет, дверь в который находилась прямо напротив раздевалки. Не ушло много времени на то, чтобы пробежать до нужного шкафчика и достать человечка, после чего я закрыл дверь в туалет-умывалку и на всякий случай привалился к ней, так как на двери не было никакого шпингалета. На моей голове все еще красовалась огромная шишка от того удара, знаете ли. Так что я с трудом подцепил хвостик трубочки и начал расплетать человечка.

В тот же момент из спальни раздался дикий визг. Визг приблизился мгновенно — я не понимаю, с какой скоростью ей надо было бежать ко мне, — и в дверь заколотили с такой силой, что я едва не упал, но тут же собрался и уперся ногой в ближайшую раковину. Я как мог быстро продолжал расплетать трубки. Она больно ударила меня, и не будет ей больше вообще никакого человечка, вот и все.

Настя визжала как сумасшедшая, почти без слов, слышно было только «прекрати», «хватит» и «не надо». Шквал ударов кулаками в тонкую дверцу стал попросту непрерывным. Я закончил с головой и оторвал человечку обе руки. Настя тем временем, видимо, начала врезаться в дверь всем телом, отчего каждый раз между дверью и косяком образовывалась большая щель, хотя я и упирался изо всех своих детских сил. Крики воспитательниц только усилили ощущение неправильности происходящего; да, я очень испугался, но был намерен закончить во что бы то ни стало. Это был вопрос мести или возмездия за ее несговорчивость. Кажется, они пытались оттащить девочку от двери. Я успел расплести верхнюю часть туловища игрушки, прежде чем взрослые силой открыли дверь и отволокли меня в спальню. Хрипевшую и кашляющую Настю прижимали к паласу в раздевалке, так что я увидел только ее взлетающие и колотящие в пол ноги. Еще я увидел красные разводы по всей наружной стороне выкрашенной белой краской двери и шокированные лица вышедших из спальни одногруппников. Красными брызгами был покрыт и халат несшей меня нянечки, а ее лицо стало каким-то плоским от ужаса. Я не понимал, что же там произошло. Не понимаю и сейчас, а догадки предпочту оставить при себе.

Полурасплетенная игрушка осталась у меня, и никто ничего об этом не сказал. Взрослым было не до того. Я закопал ее в углу двора за верандой во время прогулки — после того, как понял, что не могу починить ее как было. Настя не вернулась в группу, а потом нас перевели обратно в наше помещение. Воспитательницы ходили мрачнее тучи, родители перешептывались в раздевалке. Шепотом же среди ребят распространялись слухи, что Настя сошла с ума от той болезни, которой болела раньше, а потом умерла, «совсем-совсем» умерла.

Вот и вся история. Все, что я помню. Хотя я не готов сказать наверняка насчет того детского «совсем-совсем». Понимаете, не поставил бы на это, не пошел бы ва-банк. Классе так в шестом или седьмом я перекопал весь угол территории своего старого детсада, нашел и отмыл половину человечка, сплетенного из трубок от капельниц. Сейчас он лежит у меня на книжной полке. Иногда, особенно когда напиваюсь, я беру его и разглядываю, кручу в руках. Уверен, сейчас я смог бы сплести его заново, «починить как было». Интересно, придет ли тогда за своей игрушкой девочка Настя? Начнет ли стучать в мою дверь?

История с магнитофоном

Источник: 4stor.ru

Было это в конце 90-х годов, мне тогда было 18 лет. Моя подруга выходила замуж, я должна была быть свидетельницей. И вот я сидела у себя, готовила украшения и всякие конкурсы к свадьбе, мама спала в соседней комнате. Занятие для меня было увлекательное, и я засиделась допоздна. У меня работал кассетный магнитофон, который крутил одну и ту же кассету уже в сотый раз — я ее только переворачивала. И тут поверх песен я услышала мужской голос, который что-то говорил. Большая часть слов была непонятна — не то чтобы он тихо говорил или были помехи, это было больше похоже именно на невнятный разговор с самим собой. Сначала я просто смутилась, подумала, что это наложилось радио или чей-нибудь разговор по рации. Но нет, на это было совсем не похоже, он говорил сам с собой. Я перемотала кассету чуть назад, думая, что что-то случайно записалось, но разговор менялся. Самое жуткое наступило, когда, в очередной раз перемотав назад, я услышала фразу: «Хватит тыкать по кнопкам». В тот момент мне было и страшно, и интересно, и жутко. Мысли разбегались, я думала, что сплю. Перематывать я больше не стала, но дальше была песня про пейджер, и начались комментарии про эту песню. Сейчас уже многое забылось, но помню, что после фразы «скинь на пейджер» голос сказал: «Я тоже так могу», — и раздалось какое-то пищание, похожее на сигнал пейджера. Потом все закончилось — песня была последняя.

Сколько я потом эту кассету ни слушала, перематывала, ничего не было. Хочу сказать, что я точно не спала — в 18 лет я легко могла не спать допоздна. Я много спрашивала у людей, связанных с техникой — все говорили, что не мог магнитофон поймать радио. Когда я рассказываю это своим близким, конечно, многие смеются, пытаются все объяснить, но тогда мне было не до смеха. Это точно не было похоже на радио или чьи-то переговоры — голос явно говорил сам с собой. В какой-то момент я хотела ему что-то сказать, но побоялась услышать ответ...

1 2 3 4 5 6 7
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Новые комментарии

Nemoff

Nemoff

А разве ваша жизнь вас не поучает? Что же, на этом основании можно...

Полностью
ChaosMP

ChaosMP

Вполне возможноо, что кто-то возился со старым передатчиком и в конце...

Полностью
proton-87

proton-87

Эх ты, "спиздив". Пиздят - пиздуны, а воры - воруют!...

Полностью
proton-87

proton-87

Это нормально, все так делали....

Полностью
proton-87

proton-87

Автор соврал мягко скажем - налицо "поучающая" история, запрещающая...

Полностью

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    1 607    23

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 556    6

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    441    6

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    685    5

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    903    4

Новое на форуме

{login}

ChaosMP

Обсуждение - У меня нет брата

14-10-2019, 15:37

Читать
{login}

Raskita76

Обсуждение - Упырь

10-10-2019, 01:43

Читать
{login}

Darkiya

Поиск историй

10-10-2019, 00:37

Читать
{login}

proton-87

Обсуждение - Погреб

7-10-2019, 00:09

Читать
{login}

Hellschweiger

Обсуждение - Призрачная электричка

6-10-2019, 14:30

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.