нечистая сила » KRIPER - Страшные истории
 
x

Дом без конца ч.2

Источник: creepypasta.fandom.com/wiki/NoEnd_House_2

Автор: Брайан Расселл Перевод с английского: Shady_Side

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

------

Прошло три недели с тех пор, как я слышала что-либо от Дэвида. За шесть месяцев наших отношений мы провели только три дня без общения, и это случилось после довольно напряжённой стычки. Не было ничего необычного, когда я говорила с ним в последний раз, он просто упомянул, что он собирается проверить кое-что, о чём друг рассказал ему. Но в предыдущую ночь я получила действительно странное сообщение. Оно было от Дэвида, но номер был не его. В нём было только пять слов:

«без конца не приезжай дэвид»

Что-то было не так. После прочтения сообщения я почувствовала тошноту, как будто я увидела что-то, что не должна была. Я решила пересечься с Питером, но я уже разговаривала с этой задницей ранее. Он был бездельником, но всё же он мог иметь какую-то информацию о том, где Дэвид мог быть. Я решила залогиниться в AIM с аккаунта Дэвида. Я подумала, что было бы легче начать что-то вытягивать из Питера, если он не будет знать, что это я. Как только я залогинилась, он немедленно написал мне.

«Дэвид?! Твою мать ты заставил меня беспокоиться я думал ты пошёл в тот дом.»

«Что ты имеешь в виду?»

«ДомБезКонца, чувак, это то место о котором я рассказывал тебе я мог бы поклясться что ты собирался туда идти.» БезКонца. Этот парень знал, что происходит.

«Да, на самом деле я не нашёл его. Может быть, я попробую снова завтра. Где он находится, ещё раз?»

«Ни за что, ты уже заставил меня понервничать из-за этого ёбаного места я был там ты не хочешь идти туда.»

«Питер. Это Мэгги.»

«Подожди что? Где Дэвид?»

«Я не знаю, я думала ты знаешь, но по-видимому нет.»

«Вот дерьмо. Вот дерьмодерьмодерьмодерьмо.»

«Что? Серьёзно Питер ты должен рассказать мне что происходит.»

«Я думаю он пошёл в этот дом. Он за городом, где-то 4 мили вниз по улице Терренса. Дорога без опознавательных знаков поворот направо. Бля, чел, он всё-таки пошёл.»

«Нет, я не думаю, что он бы это сделал.»

«Что ты собираешься делать?»

«Я собираюсь вытащить его оттуда»

Я отправилась туда следующим вечером около восьми. За всё время поездки мне не встретилось ни одной машины, и как только я свернула на улицу без опознавательных знаков, я увидела указатель, указывающий вниз по дороге:

    БезКонца сюда

    Открыто 24 часа

Моё дыхание не было ровным с тех пор, как я покинула свой дом, и осмотр этого дома также не успокоил меня. Там нигде не было ни одной машины вокруг, что заставило меня думать, что дом не был открыт. Но свет от переднего крыльца освещал окрестность, и, судя по освещённым окнам, внутри также горел свет. Я припарковала свою машину, подошла ко входной двери и вошла внутрь.
Вестибюль был достаточно обычным, но, как я и предсказывала, здесь не было никого. Везде был свет, но ни одного человека видно не было. Кроме двери, через которую я вошла, здесь была только одна дверь. Рядом с ней был ещё один указатель:

    Комната 1 сюда. За ней ещё восемь. Дойди до конца и ты победишь!

Это не было тем, что заставило меня отступить. Это не было чем-то остановившим моё сердце. Зато там было кое-что ещё внизу, нацарапанное от руки чем-то красным:

    Ты не спасёшь его.

Я, должно быть, стояла в холле целый час. Я замёрзла. Я не знала, как поступить. Должна ли я войти в следующую дверь? Должна ли я позвонить в полицию? После чтения указателя я решила, что я ухватила больше, чем могу проглотить. Я девушка среднего роста, но довольно симпатичная. Я не собиралась бороться с каким-то психом, который держал Дэвида в заложниках. Я решила, что вызвать копов будет лучшим вариантом, поэтому я сунула руку в свой карман и открыла свой телефон, чтобы позвонить. Нет сети. Дом, должно быть, блокировал сигнал, он был фактически в самой глуши. Я подошла ко входной двери, полагая, что найду сеть снаружи. Я взялась за ручку и покрутила, но ничего не произошло. Дверь была закрыта. Я потрясла её сильнее. Бесполезно. Она была закрыта снаружи. Я стала колотить руками по двери и звать кого-нибудь, кто мог бы услышать меня. Я знала, что это бесполезно, здесь никого не было, кроме меня.

Затем я почувствовала вибрацию в своём кармане. Одно непрочитанное сообщение. В начале я действительно обрадовалась, что у меня есть связь, я была спасена. Возможно, сообщение было от Дэвида, что он в порядке. Но оно было с другого номера, такого не было в моём телефоне. Я нажала «открыть» и чуть не уронила телефон:

    Ты не спасёшь также и себя.

Всё мое тело дрожало. Я хотела отключиться. Я застряла здесь. Мобильный телефон без связи в комнате без выхода. Мои глаза сканировали комнату, и остановились на двери на другом конце холла. Золотая цифра ‘1' красовалась на ней; это выглядело, как дверь комнаты в отеле. Мне показалось, что земля ушла из-под ног как только я подошла ближе к двери. Через пару мгновений я была в нескольких дюймах от неё, прильнула головой к дереву и прислушалась. Всё, что я услышала, было далёкой хэллоуинской музыкой. Просто криповая инструментальная музыка, которую ты услышишь в любом доме с привидениями. Увы, тут я немного успокоилась. Дэвид всегда был известен своими розыгрышами. Он хотел рассказать мне об этих сложных установках, которые он и его друзья хотят сделать для новых игроков в их футбольной команде. Каким-то образом на моем лице появилась улыбка, и я открыла дверь в первую комнату без страха.

После того, как я вошла в неё, мои страхи ослабели ещё больше. Комната была совершенно обычной пародией на дом с привидениями, хотя, скорее не совсем. В каждом углу было пугало, но они были даже не страшные. Они были такие, какие ты привык видеть в начальной школе, с большими улыбающимися лицами. Бумажные призраки свисали с потолка, а вентилятор в углу добавлял холодный ветерок, который заставлял их вращаться. Рядом со следующим пугалом снова была дверь, только в другую комнату. На ней красовалась, похожая, как на первой двери, большая цифра ‘2'. Я засмеялась и оставила эту жалкую комнату позади.

Когда я открыла дверь в комнату 2, я не могла разглядеть и трёх футов перед собой. Она была полностью заполнена серым туманом, который по запаху был, как резина. Я догадалась, там должна была быть какая-то тумано-машина, и она, должно быть, накачивала это помещение туманом часами. Там не было окон в предыдущей комнате, так что вентиляция, должно быть, была ужасной. Я медленно пошла вперед, и вдруг издала небольшой вопль. Я нос к носу столкнулась с большим роботизированным Джейсоном Ворхисом. Его глаза сверкали красным, а нож в его руке поднимался и опускался резким ударным движением. Моё сердце колотилось, и если бы со мной был там кто-то ещё, я бы чувствовала себя невероятно неловко. Я скривила рот и направила стопы мимо РобоДжэйсона, туман понемногу прибавлялся. Я начинала чувствовать головокружение, когда обнаружила дверь в комнату 3. Я взялась за дверную ручку и отдёрнула руку от боли. Ручка двери была чрезвычайно горячей. Я положила руку на саму дверь и ощутила, что она тоже была тёплой. У меня не получалось расслышать что-либо с той стороны двери, я приложила своё ухо к тёплому дереву, ожидая услышать потрескивание огня, и не услышала ничего. Я предположила, что это было просто тепло, как будто они накачивали его в неё, как в последней комнате в Дикой Поездке мистера Жабы в Диснейленде.

Я взяла край своего платья и, обернув его вокруг своей руки, взялась за дверную ручку, и так быстро, как только могла бросилась в Комнату 3. Там не было огня. Только темнота, и там было очень холодно. Комната 3 была не похожа на другие комнаты. Она была не похожа на другие комнаты вообще.

В тот момент я знала, что что-то было неправильно. Я пыталась разглядеть хоть что-то в этой комнате, но я не могла увидеть даже свои руки, цепляющиеся за дверную ручку… которой сейчас там не было. Я попала в ловушку. Должно быть, я развернулась в темноте, хотя я и не двигалась, как только вошла, должно быть, я развернулась во всей этой темноте. В этот момент свет на потолке вспыхнул. Единственный прожектор, направленный прямиком вниз, освещал маленький столик, а на этом маленьком столике был фонарик. И хотя я совсем не могла видеть, где я нахожусь, я пошла вперёд, света прожектора было достаточно, чтобы дойти до столика. Как только я дотянулась до фонарика, я заметила маленькую бирку на его ручке:

    Мэгги — От Руководства

В тот момент, как только я прочла это, свет надо мной погас, и я снова погрузилась во тьму. Я возилась с фонариком около секунды перед тем, как включить его. Откуда-то, казалось, со всех сторон, низкий и нарастающий гул окружил меня. Моё сердце колотилось и я стала кружить на месте, направляя луч фонарика на всё, что меня окружало. В комнате не было ничего такого, но через некоторое время я заметила кое-что страшное. Это должно было быть моим воображением, но я смогла увидеть чью-то фигуру, удалившуюся в ту же секунду, как луч света осветил её. Я запаниковала. И стала пятиться от маленького столика, не зная, в каком направлении я иду. Гул становился громче, и тогда я начала чувствовать присутствие чего-то, что избегало света. Мои руки дико дрожали, когда я лихорадочно освещала фонариком всё, что только могла. Оно было всегда рядом, только лишь сбегая обратно во тьму каждый раз. Но оно приближалось. Мои глаза стали наполняться слезами. Я думала, что сейчас уроню фонарик, я так сильно дрожала, пока не увидела это. Свет упал прямо на маленькую цифру ‘4'. Она была написана на куске бумаги, который был приклеен к деревянной двери в углу. Я побежала. Я побежала так быстро, как могла, с фонариком, направленным прямо перед собой. Я могла чувствовать это позади себя. Гул становился всё громче и я думала, что чувствую его дыхание на своей шее. Я бежала до этой цифры, оставалось всего несколько футов. Одним движением я схватила дверную ручку, повернула и захлопнула её за собой. Теперь я была в четвёртой комнате.

Я была на улице. Я больше не была в доме. То, что ожидало меня за открытой дверью комнаты 4 выглядело, как пещера. Я посмотрела вниз на землю и заметила что-то странное и тревожное. Земля не была покрыта травой или камнями, или грязью, она была из деревянных панелей. Это был такой же пол, как и в предыдущей комнате. Это всё-таки была комната 4. Каким-то образом я всё ещё оставалась в этом доме. Здесь было несколько факелов, установленных со стороны скалы, окружавшей меня, а дальше пещера была черна, как смоль. Факелы выглядели так, будто их можно было вынимать, поэтому я подошла к ближайшему и вытащила его из крепления. Моё тело покрылось потом, а я медленно направилась внутрь пещеры. Гул исчез, надеюсь, навсегда. Никакой другой шум не встретил меня внутри пещеры, но там был легкий ветерок. Пещера казалась бесконечной, и я шла по ней больше часа, по моим ощущениям, пока не увидела слабое голубоватое свечение. Я направилась прямо к нему, осторожно, но в приличном темпе. Свет был выходом, концом туннеля. Я стала идти чуть быстрее, я всегда ненавидела стеснённые пространства вроде пещер и туннелей. Через несколько минут выход был в нескольких футах, и, прежде чем я это осознала, я оказалась в конце пещеры. И это именно то, где я была. В конце. На выходе из пещеры земля заканчивалась обрывом, и отсюда не было никаких способов выбраться. Я оглянулась назад, в тёмную пещеру позади меня. Я знала, там не было никаких поворотов, это был прямой туннель. Тогда я повернулась и посмотрела вниз через край обрыва. То, что я увидела, скрутило мой живот сильнее, чем когда-либо прежде. То, что я увидела, было океаном, везде кругом вода, и больше ничего в поле зрения. Падать, должно быть, футов сто до небольшого скального образования внизу. После нескольких секунд изучения этих скал, мой желудок скрутило больше, чем я считала возможным, а моё тело бросило в холодный пот. Скалы образовывали число. Скалы образовывали число ‘5'.

Я выпрямилась и отошла от края. Ненавижу высоту. Пятясь, я наткнулась на стену, которой не должно было там быть. Я обернулась, и мне открылось ужасающее зрелище. Пещера исчезла. Я оказалась лицом к лицу со сплошной каменной стеной, такой же, как и у любой другой скалы здесь. Мне пришлось напомнить себе, что я всё ещё в ДомеБезКонца. Мне не выбраться отсюда. Очевидно, это не настоящая гора. Но она кажется такой реальной. Я обернулась и снова взглянула на утёс. Здесь не было выхода. Этот дом был совершенно запутанным вплоть до этого момента. Я была на открытом воздухе, слава богу. Но то, что от меня ожидалось, было слишком. Я понимала, что означали те скалы внизу. Это был вход в комнату 5. И не было лестницы, ведущей вниз, никаких других способов спуститься. Я оказалась в ловушке, опять. Дом хотел, чтобы я прыгнула. Дом хотел, чтобы я прыгнула. Я опустилась на землю и сжалась в комок. Я не могла этого сделать. Но не было другого способа, я должна была спрыгнуть с утёса на зазубренные скалы в сотне футов внизу. Разум как бы разделился надвое. Я знала, что всё ещё нахожусь внутри, но то, что меня окружало, кричало мне в ухо обратное. Некоторое время я оставалась лежать на деревянной земле, в тот момент я вообще потеряла всякое представление о времени. Казалось, прошли недели, прежде чем я, наконец-то, поднялась. Медленно я подошла к обрыву с утёса и посмотрела вниз. Гигантская цифра ‘5' поддразнивала меня спрыгнуть. Она знала, я не смогу этого сделать, и она насмехалась надо мной. А затем гул снова появился, низкий и далёкий гул. Похоже, он пришёл сзади меня, резонируя со скалами. Я не знаю, что на меня нашло, но, услышав этот звук, что-то внутри меня загорелось. Я зажмурилась и спрыгнула.

Ветер свистел вокруг, пока я падала, и меня стал захлёстывать страх, нарастающий откуда-то из глубины. Я собралась умереть. Я собиралась разбиться об эти скалы и погибнуть. Они должны были разорвать меня на части, и я готовилась к смерти. Я не смела открыть глаза, просто падала. Даже при сильном ветре вокруг меня гул стал оглушительным. Я просто хотела, чтобы это закончилось. Я просто хотела, чтобы это закончилось, я просто хотела удариться о скалы и хотела, чтобы это всё закончилось-

А затем я остановилась. Я больше не падала, но и не разбилась о скалы. Я открыла глаза и осмотрелась. Я стояла на всё том же деревянном полу из дома. Гул прошёл, и тишина охватывала это место. Я сделала это. Я находилась в комнате 5. Я не знаю, как это произошло, но я была в комнате 5. Чувство страха прошло, и я была просто невероятно счастлива остаться живой. После нескольких минут, которые понадобились, чтобы придти в себя, я решила осмотреть остальную часть комнаты. Тут моя радость быстро развеялась. Комната была пуста. Стены соприкасались с полом, а потолок покрывал стены, а в стенах не было ни дверей, ни окон. Я находилась в закрытой коробке. Потом я поняла, что потерпела поражение. Я не была в безопасности. Я выбралась из четвертой комнаты, но только для того, чтобы попасть в комнату 5, из которой не было выхода.

В тот момент я задумалась, что если Дэвид был в этой комнате? Я подумала, что если он спрыгнул с того стофутового утёса и, в конечном итоге, застрял в этой комнате? А если это так, то это означает, что он нашёл выход. Его не было здесь, я была одна. Он нашёл выход, и я тоже найду. Мысль о том, как Давид сбегает из этой комнаты, вселила в меня новую уверенность, и я обрела второе дыхание. Я собиралась найти выход из этой комнаты, найти Дэвида и вытащить нас отсюда к чертям. Я обошла стены по периметру, надеясь найти хоть какую-то лазейку. Ничего. Стены были безупречны, на них не было ни царапины, не говоря уже о каком-то там секретном проходе. Я стала колотить по стенам куда ни попадя. Они были полностью сплошными. Моя уверенность стала покидать меня. У меня кончились идеи. И вот тогда она заговорила со мной.

«Мэгги. Тебе не следовало приезжать сюда, Мэгги.»

Я бы под землю провалилась, если бы это было возможно. Я всё ещё стояла лицом к стене, а голос шёл где-то из середины комнаты. Голос принадлежал маленькой девочке… по крайней мере, он звучал, как голос маленькой девочки. Я медленно обернулась, и говоривший со мной предстал моим глазам. Я была права: маленькая светленькая девочка, не больше семи лет от роду, со светлыми голубыми глазами и в длинном белом платьице. Она улыбнулась мне и заговорила снова.

«Но теперь ты здесь, давай поиграем в игру.»

Было что-то ужасающее в этой маленькой девочке. Она не была пугающей, как те хоррор-девочки в этих японских фильмах. Она выглядела абсолютно нормальной. Если бы я увидела её идущей по улице, я бы просто прошла мимо. Но, глядя в её глаза, я ощущала абсолютный ужас. Прыгать с утёса было страшно, но я бы не отказалась спрыгнуть с двенадцати таких же высоких утёсов дважды, если бы это помогло мне избежать одной минуты взгляда в эти бездушные глаза. После минутного взгляда я, наконец, заговорила.

«Какая игра? Кто ты?» пробормотала я.

«Если ты проиграешь, ты умрёшь.»

«А если я выиграю?»

«Он умрёт».

Моё сердце ушло в пятки. Я не могла поверить в то, что я услышала, но я знала, что она говорила мне правду.

«Кого ты выберешь?» Улыбнулась она.

«Никого.» Я не знаю, где я нашла мужество дерзить этому демоническому ребёнку, но я зашла слишком далеко, чтобы позволить Дэвиду умереть. И, если я умру, это всё было зря. Нет, я не выберу никого. Но затем я увидела её. Причину, по которой маленькая девочка ужасала меня. Она была больше, чем просто маленький ребёнок. Посмотрев на неё, я также увидела проступавшего в ней крупного мужика, покрытого шерстью, с головой барана. Это выглядело ужасно. Я не могла смотреть на одного, не видя другого. Маленькая девочка стояла передо мной, но я знала её настоящую форму. Это было худшее из того, что я когда-либо видела.

«Очень плохо.» И с этими словами она исчезла. Я снова была одна, в пустой и безмолвной комнате. Только за это время кое-что добавилось. Маленький стол появился из ниоткуда в том месте, где она стояла, так, будто он был там всё это время. Что-то было на нём, но я не могла сказать, откуда я это знала. Я подошла к столу и посмотрела на маленький предмет на нём. Это было маленькое лезвие, такое, какое ты можешь обнаружить в бритвенном ноже. Я потянулась, чтобы взять его, и как только я дотронулась до него, крик прорезал мне горло. Когда моя рука оказалась в поле зрения, я увидела нечто, чего раньше ещё не было в этом доме. Это выглядело, как какое-то клеймо на моей коже, единственная цифра — 6. Я оглянулась на бритву и заметила небольшую бирку, прикреплённую к ней:

    Мэгги — От Руководства
    *подумали, что это может тебе понадобиться*

После прочтения записки я безутешно разрыдалась. Слёзы текли по моему лицу так сильно, как никогда прежде в моей жизни. Я никогда так не плакала, как тогда, и не думаю, что буду так плакать когда-либо ещё. Я рухнула наземь и положила свою голову на твёрдый деревянный пол. Я рыдала часами, просто лёжа там, на полу. А затем плач прекратился и уныние охватило меня. Я даже не знала, почему я плакала. Это было не из-за Дэвида, это было даже не из-за того, что как я застряла здесь. В этой комнате всё ещё не было дверей, я всё ещё была в ловушке. Но я была опечалена не поэтому. Я была в глубочайшей депрессии, какая только возможна. Абсолютная и безэмоциональная депрессия. Я чувствовала себя опустошённой, царапая пол перед собой, я обнаружила себя уткнувшейся в стол. Мой взгляд упал на лезвие, и я подобрала его. Я собиралась убить себя. Я не могла справляться с этим больше. Это всё происходило со мной. Дэвид, скорее всего, был мёртв. Я была здесь в ловушке. Это всё. Я прижала лезвие к своему запястью прямо над цифрой 6, которая появилась на моей коже. Рыдания возобновились, и я просто стояла там плачущая, с лезвием, прижатым к запястью. Дэвид был мёртв, и я тоже собиралась умереть. Ничто больше не имело значения, и я рассекла своё запястье одним глубоким порезом.

После рассечения запястья я немедленно исчезла из комнаты 5. Я не умерла, я была уверена в этом. Депрессия исчезла, но это не значит, что я почувствовала облегчение. Слёзы всё ещё стекали по моему лицу. Комната, в которой я оказалась, была похожа на предыдущую, и снова в ней не было дверей. Там не было никаких ламп, но каким-то образом я всё ещё могла отчётливо всё вокруг видеть. Комната была совершенно пуста, но прежде, чем мне хватило времени обдумать дальнейшие действия, она погрузилась во тьму, и гул, что я слышала ранее, возобновился. Я в отчаянии закрыла уши руками, он был громче, чем когда-либо. Но всё закончилось через минуту, свет включился, только за это время кое-что добавили в комнату. И затем я закричала. Там, в центре комнаты, закованный в цепи и обнаженный до пояса был Дэвид. Всё указывало на то, что его пытали, ножевые порезы изуродовали его грудь и руки.

«ДЭВИД!» Я бросилась к нему так быстро, как могла. Он был в сознании, я видела, как его грудь опускается и вздымается, но он ничего не говорил. И вот тогда я заметила, что было вырезано на его груди. Я упала на колени, как только разглядела это. Цифра 7 уставилась на меня так, словно у неё были глаза.

Я услышала, что Дэвид пытается что-то сказать, встала на ноги и приблизилась к нему так близко, как только могла.

«Дэвид! Дэвид, ты слышишь меня?!»

«Мэгги… что ты… что ты здесь делаешь?» Его голос был слабым, но всё же, он заговорил, и я была благодарна за это.

«Дэвид, я пытаюсь спасти тебя. Как мне тебя освободить?» Цепи, удерживавшие его на месте, были снабжены большими замками. Я обшарила комнату в поисках хоть какого-то ключа, но всё, что я нашла было маленьким ножом в одном из её углов. Лезвие было слишком тупым, чтобы оставить хотя бы вмятину на цепях, поэтому я отбросила его, как что-то бесполезное. Я вернулась к Дэвиду, всё выглядело так, будто он при смерти, и тогда я почувствовала вибрацию в своём кармане. Это заставило меня вздрогнуть, как нечто внезапное, и я вытащила телефон из кармана. Как я и подозревала, одно непрочитанное сообщение. Одним движением я открыла телефон:

«Это не я.»

Я не знала, что и думать. Дэвид был прямо тут, передо мной, но сообщение было с первого номера, который связался со мной. Тот самый номер, с которого было самое первое сообщение, которое я получила от Дэвида, в котором упоминалось о ДомеБезКонца.

«Мэгги…» Я слышала его голос отчётливо своими ушами, своим разумом. Это был в точности его голос, доносившийся с другой стороны. «Мэгги… Ты должна идти дальше.»

«О чём ты говоришь? Как?» Я была лицом к лицу с Дэвидом или кем-то, кто был прикован там.

«Этот нож…» он сделал слабое движение головой по направлению к углу. «Иди, возьми его.» Я подбежала и немедленно вернулась с ножом, сжатым в моей руке через несколько секунд. Я понятия не имела, что происходит, но я отчаянно желала спасти его, и я бы сделала что-

«Теперь вонзи мне его в грудь.»

«… что?» я была в шоке. Дэвид висел там, глядя прямо мне в глаза.

«Ты получишь возможность сбежать, когда этот нож пройдёт сквозь семёрку на моей груди. Это единственный способ спасти нас обоих.»

«Нет…» Я отшатнулась. «Нет, ты несёшь бессмыслицу.»

«Мэгги!» Теперь он закричал, его глаза смотрели в бешенстве. Рот изогнулся в искривлённой усмешке. «Мэгги, ударь меня сейчас, это единственный путь!» Я опустила взгляд на нож в своей руке, моя голова была такой, словно по ней ударили битой. Я совершенно растерялась. Крепко зажмурилась и ощутила нож в своей руке.

«МЭГГИ!» И с криком я сделала выпад и вонзила нож в грудь Дэвида. Я не знала, что на меня нашло, я просто знала, что это был единственный выход. Я открыла глаза и увидела его лицо. Оно было испуганным. Слёзы катились по его щекам, Дэвид посмотрел мне в глаза.

«Почему… ты… сделала это…?»

Он не мог меня одурачить. Я знала, что это был не Дэвид. Этого не могло быть, иначе бы я не смогла нанести удар. Я знаю, это был не он, я знаю, это был не он. Его глаза закатились, когда жизнь покинула его, но только тогда произошли изменения. Семёрка на его теле исчезла, кровь стекала на землю в лужу подо мной. Малиновая жидкость расползалась во всех направлениях, круг из неё почти заполнил комнату, и я стала тонуть. Я пыталась сдвинуться, но я не могла. Это было, как зыбучие пески. Теперь кровь достигала мне до колен. Чем больше я боролась, тем глубже я погружалась. Теперь по грудь. Я царапалась и скреблась по дереву вокруг себя. Безжизненное тело Дэвида висело выше, его голова была обращена ко мне, она улыбалась. Кровь достигла моей шеи. Я была в ужасе. Вскоре я полностью погрузилась в неё и упала во тьму.

Когда я очнулась, я была за пределами дома. Я могла чувствовать холодную землю под собой. Я перекатилась на спину и посмотрела вверх, в ночное небо. ДомБезКонца возвышался надо мной в комплекте с моей машиной на стоянке в том же месте. Я не была уверена, должна ли я смеяться или плакать. Я была снаружи. Я снаружи я снаружи я снаружи. Я поднялась и отряхнула свои штаны. Меня всё ещё трясло, когда я шла к машине, но чувство беспокойства охватило меня снова. У меня не было возможности сбежать. Дом бы не позволил мне просто уйти. Что-то было явно не так. Я знала это. Я знала, я не убивала Дэвида в шестой комнате. Я знала, что не делала этого. Но он до сих пор не был найден. Я полезла в карман и взяла телефон. Нет непрочитанных сообщений. Но есть связь. Я открыла его и стала печатать Дэвиду.

«Где ты?» написала я. Через секунду после отправки я получила ответ. Я взволнованно нажала «открыть».

«комната 10 твоя комната 7 беги.» и оглушительный гул возвратился.

И я понеслась. Я не знаю, куда я направлялась, но я знала, что ещё не была снаружи. Я всё ещё находилась в доме. Гул гремел повсюду вокруг меня. Он сотрясал деревья и сам воздух. Мне просто необходимо было найти цифру 8. Мне необходимо было найти следующую комнату. Это был мой единственный шанс. Мне необходимо было найти комнату 8. Первые несколько комнат были понятными, но по мере продвижения было всё менее и менее ясно, где комнаты начинаются и заканчиваются. Я не представляла, что мне искать, но искала хоть что-нибудь, что было бы пронумеровано. Мне нужно найти цифру 8 мне нужно найти цифру 8 мне нужно найти-

Непрочитанное сообщение:

«твой адрес»

Какого чёрта это означает? Мой адрес? Я сунула телефон обратно в карман, гул становился все громче и громче. И вот тогда меня озарило. Мой адрес. Мой адрес. Мой адрес. Этого не может быть. Этого не может быть.

4896 пер. Лесной

Блок № 8

Я подлетела к своей машине и распахнула дверь. Гул сотрясал металлические части машины и, казалось, пробирал меня изнутри. Я поборола его и вывернула на грунтовую дорогу, ведущую к моей квартире.

Ничто из этого не имело смысла. Как комната 8 стала моей квартирой? Следует ли мне довериться сообщению? Оно было от Дэвида. Я знаю, это так. Не было причин не доверять ему. Поездка до моего жилого комплекса заняла совсем немного времени, и, если честно, я даже не помню, как ехала. Это было похоже на то, когда ты отрубаешься на минутку и просыпаешься дальше, вниз по дороге. Я даже не удосужилась запереть машину, когда подбежала к парадным воротам. Я возились с ключами, пока не открыла засов, и направилась в первый коридор слева. Мой комплекс огромный, но моя квартира была почти сразу слева. Я побежала так быстро, как могла, миновала 4ый блок, миновала 5ый. Моя голова кружилась, эта ночь давила на меня, как свинцовые латы. Миновала 6ой. Чем дальше я углублялась в коридор, тем дальше, казалось, отдалялся гул. Как только я миновала блок № 7, я уже едва его слышала. А когда я остановилась перед своим блоком, я была в полной тишине. Я просто стояла там, стояла перед своей квартирой. Маленькая золотая цифра ‘8' была на уровне моих глаз. Я потянулась к дверной ручке и медленно вставила свой ключ, повернула, дверь распахнулась и меня засосало внутрь, словно в вакуум, дверь за мной захлопнулась.

Комната 8. Я поднялась с пола и осмотрелась. Это была в точности моя квартира. Если бы я не знала всё, как есть, я бы предположила, что я была дома и что всё это был просто плохим сном. Мои мысли унесло к Дэвиду, и я задумалась, какая комната 8 была у него, чем было то, что дом показал ему. Я прошлась вокруг и изучила обстановку. Буквально всё было так, как я оставляла, вплоть до наполовину съеденной китайской еды рядом с раковиной. Я посмотрела на свой компьютерный стол в гостиной. Монитор был всё ещё включен, а AIM был всё ещё запущен и работал. Я подошла и села за него, просматривая свою беседу с Питером. Всё было на месте, слово к слову. Дом знал всё из этого, а как, я не представляла. Честно говоря, я изо всех сил старалась не думать об этом, ответ, без сомнения, был чем-то, чего мне лучше не знать. Я попыталась кликнуть на выход из AIM, но он не позволил мне. Компьютер просто завис. Я нажала на выключение. Ничего. Я нажала cntrl-alt-del. Ничего. Я нажала на кнопку питания монитора. Ничего. А затем на экране появилось всплывающее окно. Это был видео-чат. Я глянула на список людей в нём, и там было два имени. Мэгги и Руководство. Видео работало, но всё, что оно показывало было серой стеной. Затем сообщение от Руководства всплыло в текстовом поле.

«Надеемся, всё так, как ты оставляла :)»

«Кто вы?» ответила я.

«Наслаждайся шоу :)» И вот тогда-то камера повернулась. Она сфокусировалась на молодом парне, привязанном к хирургическому столу. Он был полностью обнажён и тихо рыдал про себя. Картинка была не то, чтобы чёткой, но я думала, что я узнала человека, лежащего там. Он был высоким, с короткими каштановыми волосами и довольно бледным цветом лица.

«Вот, что случается, когда люди пытаются мухлевать :)»

И вот тогда я осознала, кто это был. Привязанный к хирургическому столу был Питером Терри. И он был не один.

Я не хочу описывать то, что я увидела в тот момент. Крики, звуки, которые издавал Питер, были не похожи на то, что вообще может издавать человек. Я не могла отвести взгляд. Я хотела, но, я думаю, это была сила комнаты, я не могла отвести взгляда. Питер издал последний душераздирающий крик, но я не слышала его через компьютерные динамики, он доносился из моей комнаты. Моё сердце упало, когда я повернулась к коридору. Я встала со стула, и я всё ещё слышала крики, исходящие как раз оттуда, куда я шла. Я потянулась к двери в свою спальню, но теперь крики сменились гулом. Тем самым гулом. Он преследовал меня всё это время. Я медленно открыла дверь и увидела внутри своей комнаты то же, что видела на своём компе. Там был хирургический стол, на котором лежало то, что осталось от Питера Терри, разбросанное по его поверхности. Никого больше там не было. Все остальные из комнаты исчезли, но холод пополз по моему позвоночнику. Руководство только что было здесь, со мной, в комнате рядом. Я знала, что почти достигла конца. Должна была достичь. Я осмотрела комнату. Где-то здесь должен был быть вход в следующую. Я знала, так должно было быть. И так было. Но это оказалось проще, чем я ожидала. Через комнату, там, где должна была быть дверь моей ванной была простая деревянная дверь, похожая на те первые двери в Доме. Что-то было прикреплено к ней, что-то длинное и кровавое. Это были внутренности Питера Терри, и они образовывали число 9 на двери.

Я чувствовала себя плохо из-за Питера, но я прошла через ад в ту ночь. Я прошла мимо стола, взяла длинный хирургический нож, не глядя на тело второй раз. Последняя дверь была там, и я шла прямо к ней. Эта ночь подходила к концу, я приближалась к той комнате с Дэвидом, и я собиралась остановить кого бы то ни было, кто удерживал его там. Дверь открылась легко, и как только я переступила через порог, я увидела то, что ждало меня там. Это была пустая комната, она напоминала комнату ожидания перед кабинетом врача. Там было несколько стульев вдоль стены и скомканные старые журналы в корзине в углу. На противоположной стороне комнаты, прямо напротив входа была единственная дверь. Моё сердце остановилось, когда я прочла табличку, прикреплённую к ней. Это был не номер. На ней было всего одно слово.

    РУКОВОДСТВО

Я стиснула хирургический нож в своей руке.

«Отлично, я, блять, наконец в конце этого всего.»

Они были с другой стороны двери. Я чувствовала это. И Дэвид там тоже был. Гул был таким громким, как никогда. Я могла чувствовать его внутри себя. Пока я шла, он стал громче, а когда я положила руку на дверь, комната заполнилась этим звуком. Я повернула ручку и открыла дверь. За дверью оказалось совсем не то, что я ожидала. Это был вестибюль. Тот самый вестибюль, с которого начинался весь этот ад. Только на этот раз там был кто-то за стойкой. Моё сердце выпрыгнуло из груди, когда я увидела, кто это был. Это был Питер Терри.

«Здравствуй, Мэгги.»

«Питер?» Нет, это было невозможно. «Как? Что?»

«Кого ты ожидала увидеть? Привидение? Сатану? Жутковатую маленькую светленькую девочку?» Он улыбался. Я нет.

«Какого чёрта здесь творится?»

«Мэгги. Ну давай же. Просто задумайся на пару секунд. Кто первым рассказал Дэвиду об этом месте?»

«Ты… не может…»

«Кто сообщил тебе о том, что Дэвид находится здесь?»

«Чёрт возьми, Питер, ты был его другом!»

«Прости, Мэгги, но так мы ведём здесь бизнес.»

«Где он? ГДЕ ОН?!»

«Он здесь, с нами в Доме, Мэгги. Он никуда не денется, как и ты.» Я не знаю, что на меня нашло, но я потеряла самообладание. Я перепрыгнула через стойку и повалила Питера на пол. Я схватила его за волосы и ударила его головой об пол, а другой рукой прижала хирургический нож вплотную к его шее. Я хотела убить его. Мне следовало убить его. Он убил Дэвида. Вот только меня не убил.

«Мэгги, ты не сможешь. Здесь всегда будет кто-то, кто будет управлять Домом.»

«Нет.» Я провела ножом по его горлу и ударила его головой об пол. «Я не думаю, что так будет.»

С его смертью в помещении стало темно. Я всё ещё могла чувствовать хирургический нож в руке, но я больше не держала Питера за волосы. Я не знаю, как долго я пробыла в темноте, но казалось, что прошли века. Я встала и нащупала стойку, удерживая себя одной рукой со стороны мраморной поверхности. Затем зажегся свет. Я могла видеть окна через всю комнату, там всё ещё была ночь. Посмотрела сквозь них и увидела его. Дэвид гулял снаружи, он выглядел невредимым. Я побежала к входной двери и попыталась открыть её. Я была так счастлива. Но дверь не поддавалась. Я старалась изо всех сил, но дверь не хотела пускать меня. Я выглянула в окно и увидела, как Дэвид пошёл вниз по грунтовой дороге. Я прислонила голову к двери и увидела её. Мой живот сильно скрутило. Там, на моей груди была прикреплена бирка с одним словом:

    РУКОВОДСТВО

Ритуал

Автор: Eldred

От автора: перед прочтением, для большего погружения в атмосферу рассказа, настоятельно рекомендую к просмотру клип Blvck Ceiling – Young (свободно доступен на YouTube). Именно его мрачный визуальный ряд вкупе с завораживающей музыкой в жанре WitchHouse и послужили вдохновением к написанию данного опуса. Приятного просмотра.

- Еще пива, констебль? – хозяин таверны манерным движением закинул засаленное, некогда бывшее белым полотенце на плечо и услужливо подался вперед.
- Благодарю, милсдарь, но уже не сегодня. – Эдвардс потянулся в карман плаща за кошельком.
- Ну что вы, что вы! – замахал руками хозяин. – Благое дело делаете все-таки. Кем бы я был, коли содрал бы с вас несчастный шиллинг за пинту? – Эдвардс молча кивнул, подобрал со стола свой котелок, отряхнул его и нащупал узловатую трость под стойкой. – Благодарю, мистер Скотт. Хорошего вечера.
- И вам не хворать, констебль.

Денек в Инсмуте выдался прескверный. Впрочем, по правде говоря, солнце сюда особо-то никогда и не заглядывало. Глушь какая – не город, а одно название. С десяток-другой срубов, ратуш, таверна, тюрьма, бордель, нагло соседствующий с полуистлевшим зданием церквушки да ряды покосившегося частокола вокруг.
Под ногами у Эдвардса хлюпала жижа, обильно, местами по самую щиколотку, застилавшая каждую улочку богом забытого городка. Пронизывающий до самых костей ветер заставил покрепче запахнуть плащ. Где-то сбоку довольно похрюкивали свиньи. Оттуда же, из соседнего дворика, доносилась какая-то возня. Видимо, очередной пьянчуга силился хоть как-то обрести устойчивое положение.
Констебль остановился, снял с головы котелок и задумчиво завертел его в руках, вслушиваясь в окружавшие его звуки.
Куда же ты подевалась, Энн Бейкер? Тело тридцатилетней девушки, задушенной в яростном приступе ревности ее же собственным женихом прямо перед венчанием, таинственным образом попросту испарилось. Казалось бы, какое Скотланд Ярду дело до несчастной простушки? Ан нет, не первый подобный случай в этих местах. Снарядили самого что ни на есть детектива. Дескать, ты, Эдвардс, давненько все в поле поработать просишься – ну вот, на тебе дельце непыльное. Попахивает, правда, некрофилией, но для Инсмута ничего необычного. Местные вон без устали твердят о том, что бескрайние леса, плотной стеной деревьев обступившие городок, и вовсе прокляты – кишмя, мол, кишат дьяволами и прочими татями.

Констебль помедлил, быстро глянул на серый, сплошь затянутый свинцовыми тучами небосвод, решительно развернулся и зашагал назад, в сторону церквушки. Последнее пристанище бедной Энн. По крайней мере, именно там ее тело и видели в последний раз – бездыханное, покорно ожидающее погребения.
Церковь, конечно же, была заперта. Эдвардс успел уже не раз ее осмотреть и внутри, и снаружи – первым же делом по прибытию в Инсмут. Может, он все-таки что-то упустил, какую-ту зацепку, что не бросилась сразу в глаза?
Констебль немного потоптался у входа. Старый крест на шпиле церквушки совсем покосился. Для столь суеверного городка как-то необычно, что церковь так сильно пришла в упадок. Впрочем, это к делу никак не относилось.
Эдвардс обошел здание и оказался на городском погосте. Огромная неровная поляна была усеяна рядами надгробий. То тут, то там взгляд натыкался на вычурные статуи с ангельскими ликами – напоминание о былой зажиточности Инсмута. Большинство недавних могил, коих было немало, увенчивали деревянные кресты, местами уже прогнившие. Несколько склепов у самого леса – наследие отцов-основателей города.

Констебль пошарил тростью в опавшей осенней листве под ногами и снова задумался. Мотивы убийцы вполне ясны – банальная ревность, тут и расследовать нечего. Скрутили его почти сразу, он даже сопротивления особо не оказывал. Бросили в местные казематы, там и будет гнить покуда не вздернут на площади. Или пока сам не вскроется. А вот куда девалось тело? Душегуб с самого убийства был в заточении – не мог же он выбраться, утащить бездыханную Энн в неизвестном направлении, а потом преспокойно вернуться в темницу. Бред какой-то.
Темнело. Эдвардс вздрогнул, отгоняя опутавшие его раздумья и хотел уже было возвращаться на постоялый двор, в свою комнату, когда его внимание привлекло какое-то движение между деревьев, в сотне-другой ярдов от места, где он стоял.
Констебль затаил дыхание. Их было трое. Три явно человеческих силуэта быстро двигались вдоль деревьев, а уже через мгновение и вовсе растворились в недрах леса. Стараясь не шуметь, Эдвардс устремился следом.
Что это трем незнакомцам вдруг понадобилось в лесу, да еще и в столь позднее время? Дело нечисто. Констебль нутром чуял, что эти трое не просто так отправились на вечернюю прогулку. Тем паче, местные лесов побаиваются и без надобности туда не ходят, еще и на ночь глядя.

Оказавшись в лесу, среди сотен огромных, стремящихся ввысь, по-осеннему нагих деревьев, Эдвардс поежился. Может, стоило бы кликнуть мужиков, что не из робкого десятка – зажгли бы факелы, спустили б собак, прочесали бы лес вместе, для пущей безопасности. Рука непроизвольно легла на револьвер у пояса. Холодный металл вселил уверенность – нет времени возвращаться на площадь. Лес огромный, таинственные незнакомцы быстро в нем затеряются. Быть может, это его единственный шанс что-либо да разузнать.
Нагнал он их достаточно скоро. Казалось, стоило им очутиться в лесу, как вся их прыть куда-то подевалась. Все трое неспешно двигались по одной-единственной тропинке. Одеты были в черные рясы, на головах капюшоны. В руках у того, что вышагивал чуть впереди, был какой-то посох. Длинный, увенчанный чем-то вроде рогов.

Эдвардс крался за ними бесшумно, стараясь держаться на расстоянии. Еще не совсем стемнело, но лампа или факел пришлись бы весьма кстати, а вот незнакомцы, похоже, так не думали. Казалось, они и без того знали точно куда направляются.
Наконец, спустя несколько минут безмолвного преследования, констебль увидел, как тропинка, по которой они шли расширилась и привела незнакомцев на полянку, с трех сторон окруженную деревьями.
Незнакомцы синхронно, будто по команде, остановились. Констебль беззвучно юркнул в сторону, укрывшись за широким стволом иссохшего дуба. Присел на корточки, снова проверил револьвер на поясе и приготовился. Осмотрел, насколько это было возможно, поляну и вздрогнул.

Энн Бейкер. В свадебном платье, как и в день похорон. Ее голову венчал терновый венок, а успевшая посереть кожа неприятно контрастировала с белоснежным нарядом. Однако не бездыханное тело Энн заставило его вздрогнуть. Над усопшей склонилась женщина. Невысокого роста, с бледной кожей, закутанная с ног до головы в черный балахон. С ее спины свисал длинный, до земли, плащ, сплошь облепленный птичьими перьями. Даже на таком расстоянии от нее веяло могильным холодом, и констебль невольно поежился. Встряхнулся и лишь покрепче ухватился за рукоятку револьвера. Он мог бы уже их всех арестовать, но следовало понять, для чего именно тело Энн Бейкер понадобилось всем этим людям.

Мгновение и Эдвардс будто окаменел, совсем потеряв дар речи. Констебль вдруг понял, что не может и пальцем пошевелить. Он силился что-то сказать, но горло будто перехватила и безжалостно сдавила невидимая рука. Сдавила мертвой хваткой. Он мог лишь смотреть, наблюдать за тем, что происходило на поляне.
Склонившаяся над телом Энн женщина вдруг распрямилась и теперь глядела прямо на подошедшую троицу. Вот только это была не просто женщина. То, что Эдвардс поначалу принял за утыканный перьями плащ, вдруг взметнулось в воздух и сердце констебля бешено забилось.
Крылья. Огромные, как сажа черные, напоминавшие вороньи, крылья.
Сохраняя абсолютно бесстрастное выражение лица, женщина широко развела руки в сторону, будто давая стоявшим поодаль незнакомцам понять, что бездыханное тело мисс Бэйкер на земле у ее ног принадлежит ей. Только ей одной. Крылья встрепенулись еще выше, но незнакомцы и не думали отступать. Все трое, не сговариваясь, разом скинули капюшоны.
Девушки. Совсем еще молодые. По крайней мере, две из них были юными девами. Высокие, златовласые, с молочно-белой кожей. И третья, явно старше – волосы белые, словно выгоревшие на солнце, но не седые. Она подалась вперед и мощным движением вонзила увенчанный ветвистыми рогами посох в землю.

Не издав и звука, существо перед ними сложило крылья на спине и сделало шаг назад, будто подпуская троицу поближе.
То, что происходило дальше, больше напоминало лихорадочный сон и Эдвардс отчаянно, изо всех сил пытался заставить себя проснуться.
Незнакомки обступили лежавшую на земле Энн, нависнув прямо над ее лицом. Старшая быстро начертила что-то у нее на лбу, все трое взялись за руки и медленно вознесли их к совсем уже темному небосводу. Еще секунда и они разомкнули руки, но только для того, чтобы пуститься в пляс. Казалось, женщины на поляне двигались в такт неким звукам, изгибаясь и приплясывая тогда, когда беззвучная мелодия у них в головах становилась особенно надрывной.

Откуда ни возьмись, по краям поляны разом зажглось с дюжину факелов, будто только и ждавших своего часа. Пламя, обычно столь спасительное и внушающее чувство безопасности, показалось констеблю каким-то чуждым. Оно не давало света, но лишь заставляло плясавшие тени все больше мрачнеть, удлиняться, заполняя все пространство.
Старшая из троицы склонилась над непонятно откуда взявшейся чашей и что-то шептала, пока девушки позади нее снова взялись за руки и извивались с полуприкрытыми веками. Они то наклонялись совсем низко к земле, то вновь заламывали руки, вознося их к небесам.
Наконец, старшая незнакомка распрямилась. Подошла с чашей в руках к телу Энн. Что-то прошептала и сделала глубокий вдох. Девушки замерли. Чаша упала на землю, а женщина сложила ладони лодочкой, наклонилась еще ниже и поднесла руки к лицу Бэйкер. Подула прямо в приоткрытые, давно успевшие посинеть, губы.
Эдвардс готов был кричать, готов был уноситься прочь. Его руки будто сами собой разжались и револьвер с глухим стуком грохнулся наземь. Тело Энн Бэйкер изогнулось и словно потянулось вверх, следуя властному жесту старшей из женщин. Ее веки распахнулись. Голубые, бездонные глаза уставились прямо на Эдвардса. Даже с такого расстояния он явно ощущал, как она буквально сверлит его взглядом.

Крылатое существо, до этого момента стоявшее без движения в стороне, тут же развернулось и скрылось в чаще леса.
Констебль ощутил, как все его тело сковывает леденящий хлад. Этот холод прокрадывался под кости, опутывал его сердце, касался его души. Ледяные нити вонзались все глубже, дыхание перехватило. Его глаза на мгновение распахнулись, засияли голубым светом. Секунда, другая и обезумевший от боли и ужаса констебль осел на землю. Его разум окутала всепоглощающая тьма.

***

- Еще пива, констебли? – хозяин таверны манерным движением закинул засаленное, некогда бывшее белым полотенце на плечо и услужливо подался вперед.
- Наливай, хозяин, не скупись. – стоявшие перед хозяином стражи порядка перетаптывались и потирали руки. – Ну и стужа за порогом.
- Все так, уважаемые. У нас в Инсмуте осень суровая, господа.
- А скажи-ка нам, милсдарь, еще раз – когда тебе в последний раз доводилось говорить с констеблем Эдвардсом?
- Так третьего дня, уважаемые. Он как раз вещи собрал, спустился ко мне, расплатился и отправился восвояси.
- А что сказал пред отбытием?
- Да ничего такого. Я особо не любопытничал. Впрочем, он упомянул, что должен бы отчитаться в Скотланд Ярде. Дескать, дело тупиковое и все тут.
- То-то и оно, милсдарь корчмарь, что до Скотланд Ярда господин Эдвардс так и не добрался. В противном случае нас бы здесь не было.
- Мое дело маленькое, судари, но коли чем еще смогу вам пригодиться, вы только свистните!
- Что ж, благодарим. Вот вам за пиво.
- Ну что вы, что вы! – замахал руками хозяин. – Благое дело делаете все-таки. Кем бы я был, коли содрал бы с вас по несчастному шиллингу за пинту-другую? 

Людей как будто подменили

Источник: 4stor.ru

Автор: Илья Белов

Недавно сын спросил меня:
– Пап, а на рыбалке ночью страшно?
– Нет, не страшно. А почему ты спрашиваешь? – удивился я.
– Ну, там же темнота кругом, – поёжился семилетний человек, – мало ли кто может спрятаться.
– Там никто не прячется, – успокоил я ребёнка. – А если даже кто-то и есть, его отпугнёт огонь, рыбаки всегда жгут на берегу костёр.

Сказал, а сам задумался: действительно, сколько же у меня было страшных случаев на рыбалке? Начал напрягать память, и понял, что по-настоящему жутких совсем мало. Разве что, вот однажды наша моторка в тумане столкнулась с подводным валуном. Моего приятеля Андрея от удара о камень выбросило за борт. Я своими глазами видел, как 120-килограммовый мужик взлетает в воздух метра на три, а потом улетает в белёсую мглу. Тогда мы действительно перепугались, но всё обошлось.

Что ещё? Крючки, всаженные горе-рыбаками в самих себя, щуку, прокусившую палец, утонувшие рюкзаки можно даже не считать, это скорее смешно, чем страшно.

А вот самый жуткий случай на рыбалке произошёл со мной не ночью и даже не в сумерках, а в ясный солнечный полдень.

В то лето мы отправились на рыбалку на северные озёра с двумя институтскими товарищами. Один из них, как на грех, прихватил с собой ещё одного человека со своей кафедры – к нашему глухому неудовольствию.

– Парни, я всё понимаю, но иначе не могу! – умолял нас Игорь. – Я диссертацию защищаю, а Леонидыч – мой научный руководитель, без него мне край.

Вообще-то и Эдуарда Леонидовича можно было стерпеть, неплохой и даже, можно сказать, компанейский мужик, но при этом абсолютно тепличный интеллигент. В поезде травил анекдоты, мы дежурно посмеивались. С третьим товарищем, Мишей, мы искренне сочувствовали Игорьку.

– А что здесь водится? – деловито осведомился Леонидыч у местных, когда мы прибыли в северную деревню.
– Так много чего, – отвечали деревенские. – Щука, налим, сом, на глубине – сиг. Ну и как обычно, ряпушка, сорога.
– Сорога! Чудесно, чудесно! – воскликнул Леонидыч и обернулся к нам. – А знаете, коллеги, что у нас эта рыба называется плотва? «Плотва» – финно-угорское слово, о чём явно говорит суффикс «-ва», то есть «вода» в финских наречиях. Плотва вытеснила со временем исконно славянское название «сорога» практически повсеместно. А на севере этот архаизм сохранился, возможно, из-за мощной колонизации здешних земель Великим Новгородом.

Местные смотрели на чудного научного руководителя из Москвы как на инопланетянина. А мне, если честно, захотелось треснуть Леонидыча веслом по голове.

Впрочем, с Егорычем, нашим северным хозяином, Эдуард Леонидович, как ни странно, нашёл общий язык. Наша лодка стояла около устья небольшого ручья, впадавшего в озеро, здесь часто вечерами ловилась щука.

– Так, ставь лодку у тресты (заросли осоки), – вполголоса распорядился Егорыч и начал возиться с сетками. – Спиннинги ваши тут ни к чему, сначала попробуем взять на курму.

С этими словами старый рыбак вытащил тубусообразную сетку с ловушкой.

– А погодка хороша! – восхищался научный руководитель. – Прямо как у Клюева, помните? «Когда на розовых поречьях плывёт звезда вдоль рыбьих троп…»

Егорыч недоверчиво оглянулся на научное светило из Москвы.

– Всё-таки чудной ты человек, Леонидыч, дай бог тебе здоровья, – улыбнулся старый рыбак, – но кое-что тетенькаешь. Всё верно, рыба в озере просто так не ходит, у неё свои исхоженные тропы, по дну ориентируется. А говорят, некоторые и по звёздам. Научиться бы тебе ещё сетки расправлять, цены бы не было.

Ещё с полчаса мы наблюдали, как Егорыч объяснял доктору исторических наук, как правильно ставить курму на закате, и важно кивали. Но на следующий день произошло нечто из ряда вон выходящее.

Егорыч на моторке отвёз нас через дальнюю протоку на другой конец озера, самый дикий и лесной, весь в мелких островках, густо поросших маленькими берёзками. Свет от белёсых стволов отражался на воде, играл солнечными бликами, усиливая странное чувство, будто мы оказались в некоем волшебном, нереальном мире. Глядя на всю эту благодать, даже рыбачить не особо-то и хотелось. А хотелось просто причалить к какому-нибудь светлому острову, искупаться, потом развести костёр.

Стоял полдень, солнце уже припекало. Звенели тонкие голоса неведомых северных пичужек, по водной глади скользила лёгкая рябь.

– Рыба от солнца в тень уходит, в заливы, – пояснил Егорыч, – там и будем ловить.

Мы стояли в самом центре большого залива недалеко от совсем маленького островка. При взгляде на него я вспомнил огромного мужика с карикатуры XIX века, стоящего на одной ноге на крохотном земельном наделе, со всех сторон окружённом господской землёй. Примерно таким и был соседний островок, на нём с большим трудом поместились бы человека три. И как раз в этот момент в окружающей нас красоте что-то резко изменилось.

Сначала показалось, что ветер изменил направление, но потом я понял: наступил полный штиль, вся рябь неожиданно исчезла. Это казалось делом самым обычным, если бы не одно странное обстоятельство, сразу же бросившееся в глаза: рябь не просто прекратилась, пропало даже самое лёгкое волнение воды – поверхность озера стала неестественно гладкой, словно в стакане. Но не это пугало больше всего.

Почему-то разом перестали петь птицы, ещё минуту назад буквально заливавшиеся. И хотя только что сияло солнце, нам показалось, солнечный блеск слегка померк, словно кто-то его притушил, набросил облачную пелену.

– Какая странная, волшебная тишина… – начал было витийствовать Эдуард Леонидович, но Егорыч прислонил палец к губам. Рыбак ещё несколько секунд вслушивался в окружающее безмолвие, а потом вдруг резко скомандовал:
– Ложись на дно лодки!

Мы попадали в широкую моторку, только Леонидыч продолжал оглядываться вокруг.

– А в чём, собственно, дело? – изумился он, видя, как мы уткнулись в алюминиевое влажное дно, но тут Егорыч схватил его за шкирку огромной пятернёй и, как котёнка, швырнул к нам за компанию.
– Тихо, потом всё объясню. Быстро уткнулись мордами в дно!

Мы испуганно последовали приказу нашего сурового куратора, и только доктор исторических наук обиженно сопел. Егорыч улёгся рядом.

Тем временем в окружающем мире ничего не происходило. Стояла жуткая, просто гробовая тишина. И тут послышался лёгкий шелест, будто ветер пролетел над кронами деревьев, а затем мы уловили едва слышимое гудение, как вблизи линий электропередачи, но чуть тоньше. Затем оно резко усилилось, а потом всё разом закончилось.

Ещё через несколько мгновений мы услышали плеск воды, затем раздался птичий щебет. Природу словно снова включили.

– Виктор Егорович, что это было? – затрясли мы нашего Дерсу Узала. – Что за штиль? А гудение? Почему мы прятались?

– Не знаю, ребятки, не знаю, – забормотал Егорыч. – Одно могу сказать: если, не приведи бог, услышишь такое, сразу падай вниз, как при ядерном взрыве, в какую-нибудь щель, чтобы стороной прошло, иначе жди беды. Так старики учили.
– Наверное, миграция каких-нибудь насекомых? – предположил Леонидыч. – Думаю, только так можно объяснить гудение. Правильно – и всё живое замерло, спасаясь от роя пчёл, оводов или шершней…
– Ага, – хмыкнул я. – И шершни заставили повиноваться воды озера.
– Да, что-то здесь не сходится, – согласился Миша.
– Не ломайте голову, ребятки, – вздохнул Егорыч, – всё равно вам никто не объяснит. Сколько мы тут живём, сами почти ничего не понимаем. Кто-то это «лихом» зовёт, кто-то «чёртовой стаей». Одно только известно: появляется оно редко, раз в десять-пятнадцать лет. У нас старики говорили, раньше после такого в лес можно было без ружья идти – много павшего зверья находили: куниц, белок, зайцев. Птиц ужас сколько на лесных дорогах валялось.
– А люди? – спросил Игорь. – Люди выживали, если с этим «роем» встречались?
– Выживали, но когда возвращались домой, как не свои были, будто их подменили. Вразнос шли, спивались, из семей уходили, обязательно беда случалась. Лет сорок назад эта штука городских застала, так вот за полвека на нашем озере первый случай был, когда здесь люди утонули. Достали их со дна, а они с перерезанными горлами. Экспертиза определила – сами друг дружку порезали, хотя все трезвые. Люди были степенные, вроде Леонидыча.
– А что, если мордой вниз упасть, лихо тебя не заметит?
– Вроде как не заметит, – почесал Егорыч затылок. – Я знал только одного человека, который встретил его лицом к лицу и остался жив, здоров и в ясном рассудке.
– И кто же это был? Кто-нибудь из ваших, из местных?
– Да, одна женщина из нашего района, баба Нюра. Сейчас её уже нет, лет двадцать как померла. А дело было во время войны.

Пришло Нюре в сорок втором году извещение: мол, так и так, в результате кровопролитных боёв ваш муж Иван пропал без вести. Любила она его сильно. Однополчане супруга, возвращавшиеся в деревню, говорили, что при тех боях попасть в плен было невозможно, если пишут – пропал, значит амба, снарядом или бомбой разметало по сторонам, не найти концов, дело проверенное.

После тех разговоров у Нюры словно землю из-под ног выбили. Хотела она только одного: хотя бы примерно узнать, где лежит её муж. А может быть, похоронили его останки, пусть и в безымянной могиле?

Кто-то из старух надоумил Нюру пойти помолиться о муже в часовню заброшенного монастырского скита в лесу. Добираться туда надо было долго, но других храмов в округе тогда не было. Нюра собралась и побрела сквозь лес с выплаканными глазами.

Почти пришла, вот уже и деревянная часовенка показалась на опушке, и вдруг всё стихло. Как и все местные, Нюра знала, что это такое, но так ей всё обрыдло, что не испугалась, на землю не кинулась, под корягу не забилась. Даже глаза не закрыла.

«Иду вперёд, – рассказывала она, когда уже была совсем старенькой, – и страшно, и не страшно. Непонятное чувство. Да я сквозь слёзы и так мало что замечаю. Вдруг вижу: свет передо мной будто совсем померк. Слёзы не дают разглядеть, что да как, но это нечто – огромное, высотой с вековую ель и почему-то, показалось, будто с зашитым ртом. Стою в полной тишине и говорю ему: «Мне и так жизнь не в радость, а тебя я не боюсь!»

Потом это нечто начало рассасываться, свет стал возвращаться. И тут в голове у Нюры словно кто-то набил строчки, как на пишущей машинке: «Ничего плохого с тобой не будет. Никому не верь, твой муж жив, но вернётся к тебе только через двенадцать лет. Жить вместе будете недолго».

Нюра не заметила, как вернулась домой, но слова те хорошо запомнила. Уж как её, ещё молодую женщину, не уговаривали забыть своего Ивана! Находились и женихи, но никого она не слушала. Ждала.

Однажды в их село приехала машина с инвалидом в кузове, это был её Иван. Без ноги, весь больной от старых ран, но живой. Неизвестно, что его мотало по белому свету, где так долго пропадал, но произошло это ровно через двенадцать лет после той истории.

Нюра с Иваном прожили лет пять или шесть, инвалид войны умер от тяжких ранений. Но Нюра говорила, что даже такая жизнь была для неё счастьем.

Сама она прожила без двух лет век, ушла тихо и спокойно, в полном сознании. Ходила в церковь, когда та открылась. Ещё она как-то чудно называла ту силу, что повстречала в лесу: то ли «цари царствующих», то ли «князья князей».
Добрая была старушка, упокой Господь её душу.

Жуткие истории, которые произошли на самом деле

Автор: Алина Фомичева

«Проклятый» номер

Многие верят, что 0888-888-888 считается «несчастливым» номером телефона. Это связано с тем, что все прежние его владельцы умирали самым страшным образом. В 2000 году данный номер принадлежал болгарскому оператору мобильной связи, и с тех пор он «забирал жизни» всех, кто его подключал.
Первый владелец внезапно скончался от рака, двое других погибли от огнестрельных ранений. В 2007 году в компании приняли решение заблокировать данный номер на неопределённый срок. А если позвонить по указанному болгарскому номеру, то женский голос ответит: «Абонент находится вне зоны действия сети».

«Человек из Медана»

В феврале 1948 года корабли, находившиеся вблизи Индонезии, приняли сигнал бедствия от голландского грузового теплохода «S.S. Ourang Medan». Мужчина на ломанном английском сообщил следующее: «Капитан и все офицеры лежат мёртвые в кубрике и на мостике. Возможно, вся команда мертва».
За этим сообщением последовал некий неразборчивый код Морзе и короткая фраза «я умираю». Когда поисковая группа поднялась на борт судна, то увидела, что все офицеры и члены экипажа действительно мертвы, включая даже собаку. Их глаза были широко открыты, а застывшие лица – обращены к солнцу. Тела лежали плашмя, раскинув руки, а на лицах застыла маска ужаса. На трупах не было найдено никаких видимых увечий. Через некоторое время после этого судно взорвалось и затонуло, что сделало дальнейшее расследование этого необъяснимого инцидента невозможным.

«Кровавая» находка

Однажды учащиеся начальной школы «Riverwood» в Сиднее по возвращении с летних каникул обнаружили на школьном дворе полуторалитровую банку, заполненную кровью. Откуда взялась эта банка – никто не знал.
Полтора литра крови равняется приблизительно 30% всего объёма крови в организме взрослого человека. ДНК тесты показали, что это была настоящая кровь, которая принадлежала мужчине. Однако ДНК не соответствовало ни одному человеку, внесённому в базу данных. До сих пор не удалось узнать истинное происхождение страшной находки учеников.

Гарь

Автор: Дмитрий Тихонов

Старуха сидела в красном углу, прямо под образами. Впрочем, это только в первые несколько мгновений показалась она Игнату старухой. Когда глаза его привыкли к полумраку, стало ясно, что до старости ей еще далеко — обычная, средних лет баба, неприятно полная и рано поседевшая, облаченная в грязную исподнюю рубаху и не менее грязную душегрейку. Она взгромоздилась на лавку с ногами, опустила голову меж коленей и смотрела на вошедших мутными глазами, по-совиному круглыми и пустыми.

Дед тоже не сводил взгляда с кликуши. Он стоял посреди горницы, ссутулившись, как обычно, чуть наклонив голову на бок. Не было в его позе ни малейшего напряжения — так человек изучает пусть и важную, но привычную, рутинную работу, которую предстоит сделать: дыру, например, в крыше залатать или сено в стог собрать. Неспешно оценивает, обдумывает, примеривается, с какого края сподручнее подступиться.

Сам Игнат, конечно, боялся. Хоть и думалось прежде, будто после того, что довелось увидеть в старой церквушке на берегу возле Работок, страху куда сложнее станет находить дорогу в его сердце, а все одно — подрагивают колени, и под ребрами похолодело, и пальцы вцепились в штанину так, что клещами не оторвать. Он переводил взгляд со старухи на деда и обратно, в любой момент готовый броситься к выходу.

— Ну! — первым молчание нарушило существо на лавке. — Спрашивай, коли пришел!

Голос был не женский, но и не мужской. Сиплый, неестественно низкий, он выходил изо рта, полного длинных желтых зубов, но рождался, похоже, вовсе не в горле, а гораздо глубже. Словно что-то внутри этого обрюзгшего тела лепило слова из голода и безумия, а затем выталкивало их наружу одно за другим.

— Не волнуйся, спрошу, — сказал дед, прищурившись. — Только как мне тебя называть?

— Кузьмой зови, — прохрипело в ответ. — Кузьма Удавленник я.

— А по чину кто?

— Чин мой невысок, но уж не ниже поручика.

— Хорошо, Кузьма. А откуда ты взялся? Кто тебя посадил?

— Не скажу, — лицо одержимой исказилось ухмылкой. — Не скажу! Батюшка-благодетель без имени ехал на повозке, утопленниками да удавленниками запряженной, и меня сюда закинул. А кто его попросил об этом, да что взамен отдал — не скажу.

— Давно это случилось?

— Давнехонько, — вздох звучал совсем по-женски, устало и отрешенно. — Много лет минуло. Отдыхал я сперва, отсыпался да отъедался, а теперь скучно мне стало.

— А раньше сидел в ком?

— Сиживал. Все по девкам обычно, но, бывало, и мужичков мне поручали. Однажды даже инок достался. Эх, и воевали мы с ним! Тут спокойнее.

— Один ты там?

— Почему один? Нет, у меня тут цельное хозяйство. И собака есть, и кошка, и кукушка. Змея есть.

Прежде, чем дед успел что-либо сказать, кликуша запрокинула голову, широко распахнув рот. Из этой черной ямы послышалось шипение. Негромкое, но отчетливое посреди сплошной тишины. Игнат моргнул от неожиданности, и в этот момент почудилось ему, будто там, между зубов, и вправду мелькнула треугольная голова гадюки с крохотным раздвоенным языком. Мелькнула — и скрылась тут же, словно устрашившись тусклого света. Кликуша захлопнула пасть, снова заулыбалась:

— Нельзя мне уходить, дурак. Нельзя скотину бросать.

— Оно и видно, — пробормотал дед. — Тебя, поди, ни крестом, ни ладаном не вывести?

— А попробуй! — хихикнула тварь под образами. — Попробуй, Ефимушка-мастер! Как знать, может, и получится. Ежели что, так, я уйду, но прежде сгубишь ты это тело и душу эту невинную. Она ведь непорочная совсем, жизнь прожила, мужика не отведав. Ей-ей, анафема мне, ежели лгу!

И старуха снова загоготала.

— Откуда ты меня знаешь?

— Тебя все знают, Ефимушка-мастер, Ефимушка-расстрига, Иудово семя. Ты у нас — там, внизу — в большом почете. На железных воротах крюк особый для тебя заготовлен, по сотне железных зубов каждый день на тебя точат. Многих знатных бригадиров и полковников отправил ты обратно в пекло, много нашего брата повычитал. Да только меня тебе не отчитать, ясно?! Я прижился здесь, корни пустил. Я тут хозяин, и любые заклинания твои бесполезны!

— Посмотрим, — сказал дед. Голос его звучал ровно и спокойно, но появилась в нем странная, непривычная нотка. — Игнат, доставай требник.

Требник Петра Могилы являл собой главное сокровище и главное оружие деда. Ухаживать за этой книгой и таскать ее было основной обязанностью Игната. Толстенный том весил немало, и за полгода, что мальчишка провел у старого экзорсиста в услужении, он успел свыкнуться с угрюмой тяжестью в заплечном мешке. Время от времени он должен был вытаскивать плотный сверток на свет Божий, разворачивать его, заново завязывать ослабившиеся тесемки, что стягивали расползающиеся веленевые листы, чистить кожу переплета и медь застежек. Читать он не умел и, хотя дед успел дать ему несколько уроков, научиться не стремился. Разводить костер, ставить силки, варить похлебку и штопать одежду, носить провиант и книги — такая жизнь вполне его устраивала. А мудрость, молитвы и темные тайны пусть осваивают те, кому есть до них охота.

Требник перекочевал в руки деда. Тот с невозмутимым видом послюнявил палец, принялся переворачивать страницы в поисках нужной молитвы. Массивный фолиант он держал на весу без всякого усилия, чем снова поразил Игната. При нем книга Могилы пускалась в ход всего дважды, и оба раза бесы цеплялись за своих жертв до последнего, бились и сопротивлялись по часу, а то и более. Но от начала до конца отчитки дед не выпускал требник из рук, бледных и тощих, невесть откуда черпающих силу. Когда он работал, усталость не брала его.

Кликуша вытянула вперед голову, впилась птичьим взглядом в лицо старика.

— Эвон! Книжицу прихватил! — гортанно выкрикнула она. — У Исуса не было книжек-то!

— У меня и ученик всего один, — хмыкнул дед, не прекращая листать.

— Не прикидывайся, не лебези перед Ним, не надо. Я ж тебя насквозь вижу, душу твою мертвую, прокопченную, прекрасно разглядел. Ведь не веришь в Исуса, расстрига?! Лишил он тебя своей благодати? Ты ж не признаешь его, когда встретишь!

Игнат прикусил губу. Откуда эта... это создание знает о том, что случилось в Работках? Знает ли? Видело ли оно процессию из белеющих в полумраке фигур, тянущуюся к полуразрушенной церкви на берегу, и обитателя этой церкви, с головой, охваченной пламенем, в котором метались страшные крылатые силуэты? Слышало ли речи того, кто провозгласил себя вернувшимся Спасителем? И почему так упорно именует оно старика расстригой?

Дед даже бровью не повел. Отыскал нужную страницу, кашлянул, спросил буднично:

— Ну что, Кузьма Удавленник, последний раз спрашиваю: пойдешь добром прочь или упорствовать станешь?

Кликуша ничего не ответила, только оскалила мерзкие свои зубы — то ли в ухмылке, то ли в гримасе. Дед пожал плечами, еще раз откашлялся и принялся громко, нараспев, читать молитву Василия Великого к страждущим от демонов. Слова звучали отчетливо и гулко, наполняли приземистую курную избу торжественностью храма, разгоняя сгустившиеся тени. У Игната дух захватило от красоты этих слов, хоть и не впервой довелось ему их слышать. Голос деда рос, избавился от старческой хрипотцы, развернулся во всю свою мощь. Казалось, еще чуть-чуть — и отзовутся на него святые с почерневших образов.

Но сидевшая под ними кликуша сперва молчала, а спустя несколько минут принялась посмеиваться — громче и громче:

— Щекотно мне! Ой, щекотно! На потуги твои смотреть мочи нет... Исуса не признал, а мной командовать удумал!

Она зашлась в беззвучном хохоте, по дряблым щекам побежали слезы.

— Ох, Ефим, не смеши меня... я ж других разбужу! Так вся деревня из-за тебя закричит. Скоро-скоро-скоро... будет свадьба, будут девки гулять да пиво пить, с пивом и получат. Луна не сменится, а они уж все заголосят. Дождешься!

Дед не обращал внимания на угрозы кликуши. Он перешел к запрещению святого Григория Чудотворца, затем — к молитве от колдовства и действий лукавого. Успокоившись, Игнат прислонился к бревенчатой стене, положил мешок на пол. Никаких сомнений в успехе у него не было, но случай явно выдался сложный. Одержимая не впадала в ярость или в панику, не лаяла и не рычала по-собачьи, она лишь смеялась в ответ на отчитку, да время от времени принималась рассказывать о своем нелегком бытье. Их с дедом голоса перемешивались, сливались в общий гвалт, в котором тонуло все величие записанных некогда митрополитом Петром Могилой молитв, следовавших одна за другой.

— Она, несчастная эта, срам свой презирала пуще червей земляных. Трогать себя боялась, но справиться не могла, не умела. Изошла ненавистью к себе, душу наизнанку вывернула, спать ложиться страшилась — сны ее смущали, видения похотливые мучали. Ворота были распахнуты, мне даже стучаться не пришлось... а ты, расстрига, хорошо спишь по ночам? Грехи не подступают, не берут за горло? Не преследует ли тебя, Ефим, запах гари? А? Запах гари?!

Старуха снова захохотала — с особым удовольствием, взвизгивая и прихрюкивая. А дед вздрогнул и замолчал. Зажмурил глаза, стиснул зубы. Игнат, очнувшийся от дремы, с изумлением увидел, как дрожат костлявые пальцы наставника, как течет по его лицу крупными каплями пот. Мотнув несколько раз бородой, Ефим вновь открыл требник и принялся читать молитву святого Иоанна Златоуста, но в тот же миг кликуша прервала его:

— Ой, опять щекотно! Ты, ненаглядный мой, как помирать соберешься, книжицу эту с собой прихвати! Будешь на железных воротах висеть, да нам, добрым господам, почитывать из нее. Это зрелище смешнее, чем свинья, торгующая бисером! Смешнее, чем полоз, рассуждающий об ошибках Евы...

Не закончив молитвы, дед захлопнул книгу и, резко повернувшись, шагнул к выходу. Распахнул дверь, сказал Игнату хриплым шепотом:

— Пойдем!

Кликуша замолкла, опустила лохматую голову. Сквозь свисающие на лицо грязные пряди виднелась змеиная ухмылка. Потрясенный, Игнат вышел следом за наставником и только тут понял, что солнце уже висит над горизонтом. В избу они зашли вскоре после полудня. Несколько часов. Отчитка длилась несколько часов и не принесла результата. Дед, ссутулившись сильнее обычного, объяснял что-то столпившимся у крыльца бабам. Руки его все еще дрожали.

***

Пироги с капустой оказались вкуснее остальных, а потому Игнат налегал на них с особым рвением, чем привел хозяйку в восторг.

— Кушай, — ласково глядя на него, приговаривала она. — Изголодался, поди, по лесам мотаясь?

Игнат кивал, старательно улыбался. Дед сидел напротив и монотонно жевал, погруженный в мрачные раздумья. Хозяйка, дородная и краснощекая женщина, то и дело пыталась разговорить его, но получалось не очень. Хуже, чем пироги. По большей части она болтала сама:

— Кликота на Авдотью напала позапрошлой зимой. Никто не знает, откуда это взялось. Да и почем нам узнать-то... начала, бедняжка, в припадках биться. Потом, как весна наступила, принялась по-волчьи выть, по-звериному, по-птичьи кричать. Бывало, уйдет за околицу, на березку возле старого колодца взберется и сидит, кукует во всю глотку. Поначалу посмеивались над ней, вроде как за блаженную почитали. А летом она пророчествовать стала. По мелочи: дядьке моему, нынче покойному уже, рассказала, где у него корова завязла в болоте, еще одному мужику объявила, что дочь у него гуляет, значит, до свадьбы. Одно, другое... погоду предсказывает, говорит, у кого роды тяжелые будут, у кого скотина сдохнет. То есть, выходит, польза от нее есть. Уж какая-никакая...

— От бесов пользы не бывает.

— Конечно. Ну... мы же понимаем, грешно это. На всех порча, когда в деревне нечистый в избе живет, а люди к нему на поклон ходят, еду дарят и погадать просят. А какой-такой Кузьма Удавленник? Бог его знает! Вроде, и не было здесь такого никогда. Ждали, что колдуна она на чистую воду выведет — того, который ей беса-то посадил — но без толку. Тебе, батюшка, не сказала?

— Нет. Отбрехалась.

— Вот-вот. Может, чужой кто. Мне тятька, помню, однажды сказывал, как у них в селе кликуша была. Ту калика проклял... она его ночевать не пустила, он и проклял. Может, у нас похоже получилось? Не знаю, только мы в конце-то концов поняли, что надобно беса изгнать. Крестом пробовали его выпроваживать, водой святой — страх, что делается. Мучается жутко, причем видать, что это сама Авдотья мучается, бес ее изводит. Приглашали попов — так они отказываются, не берутся. Был монах один проездом, пытался отчитать, но ничего не вышло. С сердцем у него плохо стало, еле выходили. Совсем уж отчаялись, и тут вдруг вы с внучком. Мы хоть и живем, почитай, в глухомани, а про тебя, батюшка Ефим, слыхали.

— И что же обо мне говорят?

— Да всякое болтают. Мол, супротив нечистой силы борешься. Ты, мол, ни разу не отступился, ни разу не сдался, всех, кому брался помогать, от врага избавил. Ересь, мол, на дух не переносишь, раскольники тебя боятся как огня.

Дед побледнел.

— Это кто же такое сказал? — вкрадчиво, недобро спросил он.

— Ну, кто... — замялась хозяйка, опустила глаза. — Кто... люди...

— Что за люди?

— Сама Авдотья и сказала, — подал голос хозяин, отдыхавший после ужина на печи. — Сама...

— Да, — подхватила его жена, залившись краской. — Авдотья. Мы спрашивали ее, мол, как тебе помочь? Кого позвать? Она и говорит: есть один человек, позовите старика Ефима Архипова, он сейчас на Макарьевской ярмарке. Ну и...

— Прямо так и сказала: раскольники боятся как огня?

— Да, чисто ее слова...

Дед кивнул, давая понять, что все понял.

— Ладно, — сквозь зубы процедил он после пары минут неловкого молчания. — Вот еще одно дело: намечается ли в деревне свадьба в ближайшие дни?

— Намечается. Послезавтра, кажись. У Фрола Бороды старший сын женится.

— Плохо, — вздохнул дед. — Отменить бы. Или, на крайний случай, все пиво вылить.

Хозяйка только глазами захлопала, а хозяин коротко хохотнул.

— Чтобы Борода пиво вылил?! Да ни в жизнь!

— Поплатится, значит.

— Его не запугать.

— Ясно, — сказал дед, поднимаясь. — Ну, добро. Утро вечера мудренее, придумаем что-нибудь. Спасибо за угощение, матушка, нам пора на покой. Умаялись.

— И то верно, день у вас тяжелый выдался. Ступайте, отдыхайте, — она с нежностью посмотрела на Игната. — А ты вылитый дедушка. Такой же молчун. Если хочешь, возьми с собой пирожок.

Игнат помотал головой, растянул губы в улыбке. Пирогов с капустой больше не осталось, да и он, похоже, наелся досыта. Надо же. Впервые за пару месяцев. Хозяйка, как и многие другие люди, встречавшиеся им за время странствий, приняла его за настоящего дедова внука. На самом деле они вовсе не приходились друг другу родственниками. Седобородый монах подобрал замерзающего мальчишку возле Сенной площади Нижнего Новгорода ровно полгода назад, в конце зимы, в самые лютые холода. Выходил, справил кое-какую одежду по погоде, оставил при себе. Ни отца, ни матери, ни других родных у Игната не осталось, он с радостью увязался за странным стариком, безропотно перенося все тяготы кочевой жизни. Поначалу планировал продержаться рядом до тепла, а затем пойти своей дорогой, но вот уже и лето завершается, а он по-прежнему в учениках. Мотается по непролазным керженским чащам, да по глухим селам, выручает ветхого мудреца, которому не под силу самому волочить повсюду свой нехитрый скарб. Ловит рыбу и зайца, время от времени столуется в крестьянских домах. Все лучше, чем воровством промышлять или попрошайничать. О том, чтобы покинуть деда, он давно забыл и думать. Да и резона никакого в этом нет — новая зима не за горами. Если бы не старая церковь в Работках... если бы не жуткая фигура с пылающей головой, вновь и вновь являющаяся по ночам...

На сеновале, где им отвели место для отдыха, Игнат набрался храбрости и спросил деда:

— А почему она... почему бес называл тебя расстригой?

Ефим молчал. В темноте не было видно его лица, и Игнат уже решил, что зря только потревожил старика, когда тот, наконец, заговорил:

— Потому что так и есть. Грех на мне большой. Великий. Пытаюсь искупить.

— Бес знает о нем?

— Знает. Затем и позвал сюда, чтобы с пути искупления сбить. Чтобы посрамить. Но я не сдамся, одолею его.

— А как? Молитвы сегодня не помогли.

Дед закряхтел, поворачиваясь набок, потом вздохнул. Ему не хотелось говорить.

— Будет сложно. Я всегда думал, что бес, посаженный в человека, не получает полной власти над ним, над его душой, что он только сливается с этой душой, поражает ее, как плесень поражает доброе дерево. И когда ты читаешь молитву, то обращаешься не к демону, а к человеку. Молитва дает ему силу, помогает вычистить плесень, изгнать нечистого из себя. Понимаешь? Не ты прогоняешь беса, а сам одержимый. Но здесь, с Авдотьей, иначе. В том, что говорило с нами сегодня, от нее ничего не осталось. Молитвы уходят в пустоту. Нужно придумать другой способ.

— Ты встречал похожее раньше?

— Не доводилось. Но хорошо, что встретил.

— Почему?

— Потому что, когда одержу верх над этим бесом, стану мудрее. Спи.

Игнат закрыл глаза. Терпкий запах свежего сена наполнял сознание тишиной и покоем. Замирали родившиеся за день мысли, остывали тревоги. Его спутник оказался вовсе не монахом, а попом-расстригой с темным секретом в прошлом. Наверное, нужно все-таки держаться от него подальше. Вернуться в Нижний, отыскать друзей, сколотить ватагу. За лето он здорово вытянулся и окреп. Завтра. Все завтра. Сон навалился тяжелой, мягкой глыбой, окутал плотным туманом без верха и низа.

Игнат проваливался ниже и ниже, на самое дно мрака — туда, где на высоком берегу Волги возвышалась старая, почерневшая от времени церквушка, окруженная бурьяном. Сквозь заросли крапивы и репейника, по единственной узкой тропе шли они с дедом за процессией облаченных в белые саваны баб и мужиков. А навстречу им, приветственно раскинув руки, двигалось нечто с пылающими бесами, вьющимися вокруг головы.

Невероятным усилием воли Игнат вынырнул из кошмара. Несколько мгновений лежал, хватая ртом воздух, слушая стрекот сверчков и ровное дыхание рядом. Жаловаться на видение было бесполезно. Старик уже не раз растолковывал, что обитатель той церкви на берегу сам себя стал именовать Христом, то ли из безумия, то ли из умысла мошеннического. Что на макушке его был обруч, к которому на тонкой проволоке крепились фигуры ангелов, из писчей бумаги вырезанные да раскрашенные. В сумерках и казалось, будто возле головы еретика, когда он шагает, движутся огненные фигурки. Но только вовсе не это пугало Игната. Взгляд самозваного Спасителя, устремленный на Ефима — вот от чего кровь стыла в жилах.

— Кликуша говорила про запах гари, — сказал он, сам не понимая, зачем. — Что она имела в виду?

Дед не ответил.

***

Мальчишка проснулся из-за тревожного предчувствия. Снаружи было еще темно и тихо. Старика рядом не оказалось. Игнат перевернулся на спину, укрылся сеном. Нужно спать, понежиться на мягком, пока есть возможность.

В этот самый миг зашуршало, зашелестело сено у входа, заскрипела лестница, ведущая на навес.

— Игнат? — шепотом позвал дед.

— А?

— Вставай, пойдем. Поторапливайся.

Собираться недолго: обмотки, лапти, шнурки, схватил мешок — и готов. Узкоплечий силуэт старика едва можно было различить на фоне проникающего сквозь дверь лунного сияния.

— Куда в такую рань? — спросил Игнат.

— Надо до петухов управиться, — ответил дед снова шепотом. — Вот куда. Тише ступай, смотри, скотину какую не спугни. Не шуми!

Крадучись, они пересекли двор, вышли на улицу. Ясная августовская ночь висела над спящей деревней, укутывала ее мягкой, уютной тишиной. Только где-то на дальнем конце редко тявкала собака. Дед, не оглядываясь, направился к избе Авдотьи. Игнат едва поспевал за ним. Наверно, старик хочет убить одержимую, вдруг подумал он. Нелепая мысль казалась до ужаса правдоподобной, но вызвала лишь улыбку. Наверняка, дело в другом...

Поразмыслить над иными вариантами он не успел. У авдотьиного крыльца дед обернулся, нагнулся к нему, заглянул в глаза:

— Будешь сам читать.

— Что?

— Тише! Сам ее отчитаешь. Мои грехи не позволяют взять власть над этим бесом. У тебя же грехов, почитай, и нет. Чистая душа стоит больше правильно расставленных слов в молитве!

— Но я ж грамоте не обучен.

— Не важно. Помнишь же хоть что-то?

— Помню, кажись.

— Ну и замечательно. А я рядом буду, подскажу всегда.

— Не знаю...

— Некогда сомневаться. Готов?

— Готов, — холодея, ответил Игнат.

— Молодец, — подбодрил дед. — Пойдем. Пока она...пока проклятый Кузьма дремлет.

Они поднялись на крыльцо, Ефим открыл дверь, пропуская Игната внутрь. Мальчишка переступил порог и в полосе неверного света увидел старуху, все так же сидящую на лавке в красном углу, опустив голову между коленей. Совиный взгляд уперся ему в лицо. Похоже, она вовсе и не думала дремать.

Игнат открыл рот, чтобы сказать об этом, но тут его толкнули в спину — да так, что, выронив мешок с книгой, он рухнул лицом вниз, растянулся на дощатом полу. Захлопнулась позади дверь, погрузив избу в полную темноту.

— Он твой, — произнес дед чужим голосом.

Громыхнула где-то во мраке скамья, и на Игната, успевшего только поднять голову, обрушилось нечто огромное и тяжелое. Воздух вылетел из груди, пальцы погрузились в отвратительно-податливую холодную плоть старухи. Не издав ни звука, она перевернула его на спину, взгромоздилась сверху, прижалась бесформенным туловищем, вцепилась острыми ногтями в волосы. Сальные пряди лезли в глаза. Вдохнув наконец достаточно воздуха, Игнат попытался закричать, но тут одержимая впилась в его губы своей уродливой пастью, и липкий язык ее, протиснувшись меж зубов, проник ему в рот, затем в горло, добрался до желудка. Он полз и полз, скользкий и ледяной, словно бесконечная змея, перетекал из одного тела в другое. Игнат уже не сопротивлялся, его била крупная дрожь, глаза наполнились слезами, в голове помутилось. Тьма вокруг полнилась отсветами пламени, искрами и отзвуками позабытых голосов.

Когда, спустя вечность, старуха обмякла и сползла с него, дыша тяжело, с тонким присвистом, Игнат, несмотря на тошноту, попытался подняться. Но тут же кто-то высокий и тощий оказался рядом, ударил по затылку — и он, проломив пол, рухнул в пропасть, туда, где среди репья и крапивы шли по узкой тропе простоволосые люди в саванах, кажущихся ослепительно-белыми на фоне подступающей ночи.

Они с дедом брели в десяти шагах позади. В вязком влажном воздухе лениво гудели комары. Темнела по левую руку река, непроглядной стеной вздымался лес на противоположном, пологом берегу. Шумные Работки остались где-то далеко, а здесь повсюду царило величественное безмолвие.

Тропа обогнула большой развесистый дуб, и их взглядам открылась старая деревянная церковь возле самого обрыва. Черный, отчетливый силуэт врезался в серое небо, разрывал его пополам. Сквозь щели между рассохшихся бревен проступало багровое сияние, будто бы внутри горел костер. Скорее всего, так оно и было.

Навстречу процессии из дверей выступил человек в молочно-белом саване. Был он высок ростом, плечист и, наверное, красив. Вокруг головы его висели в пустоте маленькие существа с распростертыми крыльями. Ангелы, выкрашенные алым. Последние закатные лучи, скользя по ним, обращали краску в пламя.

Пришедшие раскольники кланялись хозяину, которого считали возвратившимся Спасителем, и проходили внутрь. Проводив взглядом последнего из них, он повернулся к приближающемуся деду.

— Ефим! Уходи прочь. Ты здесь не нужен.

Тот слегка наклонил голову, развел руки в стороны, словно готовясь к схватке:

— Это еще почему?

— Не признал меня?

— Нет, — прищурился дед. — С чего бы?

— Мы встречались с тобой дважды. Сначала в селе Павлов Перевоз на Оке, случайно, а потом далеко на севере, в скиту на Керженце. От скита не осталось ни названия, ни жителей. Ничего, кроме пожарища, давно уже заросшего молодым лесом.

Дед отпрянул, глаза его забегали. Игнат впервые видел наставника потерявшим спокойствие, даже испуганным. Старик силился что-то вымолвить, но язык, похоже, не слушался его.

— Ты помнишь, но не узнаешь, — говорил человек с ангелами. — Потому что не видишь глубже лица. Ты бессилен против нас. Мы вернемся, один за другим, вернемся в разных обличиях, а ты ничего не сможешь сделать, ведь гарь изуродовала тебя. Там, в глубине. Под одеждой, кожей, мясом и костями. Там пепелище, Ефим.

Дед стиснул бороду в кулаке, отступил еще на два шага, потащил за собой Игната, все так же не сводя глаз с лжехриста.

— Но гарь изменила и нас, — продолжал тот. — Мы обратились в прах, затем поднялись из него. В этом кроется наше с тобой главное различие. Ты обуглился изнутри и потух. А я еще горю.

Ангелы вокруг его головы вспыхнули огнем. Ярким, обжигающим, беспощадным. Языки пламени взвились до небес, и, даже зажмурившись, Игнат видел их кроваво-красное сияние.

Он поднял веки и часто заморгал. Полуденное солнце жгло безжалостно, резало глаза. Игнат лежал на спине посреди лесной поляны, копья сосен в недосягаемой вышине вонзались в бездонно-синее небо. Он попытался перевернуться на бок, и тут обнаружил, что связан. Прочная пеньковая веревка стягивала запястья и локти, колени и лодыжки. Более того — он находился в неглубокой яме, со всех сторон обложенный сухим валежником и пучками соломы.

— Эй! — позвал Игнат. Крик отозвался густой болью в затылке, а вместе с болью пришли и воспоминания. Нахлынула тошнота, от омерзения свело скулы. Проклятая старуха, проклятый...

— Ох, ты очнулся, — дед Ефим появился в поле зрения, держа в руках плотную охапку хвороста. — Ну, может, и хорошо.

— Отпусти меня! — взвыл Игнат. Он понял, что произошло с ним, понял, что собирался сделать старик. — Отпусти! Во мне нет никого!

— Оно так только кажется, — сказал дед, пристально глядя на него. — Бесы хитрые, а Кузьма этот — особенно. Затаился, затихарился, как лягушка в траве. Но меня не проведешь. Хватит!

— Нет во мне никого, клянусь!

— Да тебе-то откуда знать? Уж поверь, порченный обычно долго ни о чем не догадывается. А я видал, как он в тебя перебрался. Сам видал тело его поганое. Узнал мерзавца сразу же...

Дед кинул хворост Игнату в ноги, утер рукавом выступивший на лбу пот, вздохнул:

— Мы с ним давно знакомы. Он один из тех, что в грех меня ввели тогда...

Ефим погрозил Игнату костлявым пальцем:

— Больше не выйдет! Не поверю ни единому слову вашему, погань! Вы мне про скорый конец света твердили! Вы меня смутили своими россказнями, обещали вечное спасение через огонь! А затем страхом наполнили и заставили бежать, бросив всех...

Голос его сорвался на визг, дед замолк на мгновение, всхлипнул, прижал ладонь к глазам.

— Те души несчастные, в скиту, верили мне. Они шли в гарь за мной, как дети за отцом. А вы лишили меня храбрости принять очищение и смерть вместе с ними — и теперь еще смеете винить?!

Он вновь закричал, обращаясь к лесу и небу, скрежеща зубами, остервенело тряся кулаками над головой:

— Не сдамся! Слышите!? Не скроетесь! Всех вас найду, из-под земли достану! Всех до единого спалю! Клянусь!

Эхо захохотало в ответ. Закашлявшись, дед опустился на колени возле ямы, подполз к Игнату, погладил его по волосам, прошептал, глядя прямо в полные слез глаза:

— Слышишь, Игнатушка? Прости... но нет другого способа одолеть эту мерзость. Я стар, а они не устают мучить меня. Только обманом. Ложью против лжи. Иначе не выйдет. Не серчай, твое место среди ангелов. Буду молиться за тебя до скончания дней. И ты там замолви за меня словечко, когда придет срок, хорошо?

Дрожащими губами он поцеловал Игната в лоб и поднялся. Деловито осмотрел валежник, кивнул и направился к костру, тлевшему чуть в стороне. Выбрал головню побольше, взвесил ее в руке.

— Деда, — взмолился Игнат. — Давай не так, а? Давай по-другому... вон хоть ножом. Только не жги.

Ефим встал над ним, покачал головой:

— Нельзя по-другому, внучок. Помнишь, что я тебе говорил про плесень? Ударом ножа или петлей ее не вывести. Лишь огнем.

Он опустил головню, сухой хворост занялся мгновенно. Пламя стало болью и пылало до тех пор, пока не погасло солнце.

Последний урок

Автор: SectorCBAT

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

— По легенде, после революции советское правительство вскрывало царские гробницы, но гроб Александра Павловича был пуст. Однако, это всего лишь легенда, а официальная версия гласит, что царь скончался в тысяча восемьсот двадцать пятом году и был захоронен в царской усыпальнице в соборе Петра и Павла. На следующем уроке мы будем проходить правление Николая Первого. А по окончанию темы у нас будет традиционный диспут на тему «Палкин-угнетатель или прогрессивный царь». Урок окончен. Все свободны.

Дети рванули с криками и гамом, достойными дивизии Красной Армии, выпрыгивающей из окопа. 

— Так! Выходим тихо, а то мне к завучу по зеркалам придется заходить. Звонка еще не было.

— Игнат Петрович, а по зеркалам это как?

— Подрастешь — поймешь, Гришин. Свободны.

* * *

— Маш, ты с нами? 

— Нет, девочки. Вызывайте сами, я во все это дерьмо не верю.

— Да ты что? Это же реально работает.

Третья восьмиклассница сделала страшное лицо и завыла:

— Этис атис аниматис! Этис атис аматис! — и, внезапно приблизив лицо к прагматичной Маше, резко крикнула. — Волшебный кролик!

— Это ваш ритуал? — девочка поморщилась.

— Нет. Это видео с какого-то детского конкурса. Уже полгода по сети гуляет. Включай блютуз — передам.

— У меня айфон.

— Ха! Ничего, зато модная.

— Так Бафомета идем вызывать? 

— Не, я домой. 

— Зассала? Ну и хер с тобой. 

Лера посмотрела вслед удаляющейся Маше и, поежившись, произнесла: 

— Блин, девочки. Что-то я очкую. Фух, идемте покурим и начнем. У кого сигареты есть?

— У меня. Держи, — прыщавая забитая девочка достала пачку некста.

— Что за дерьмо ты куришь? Юль, может у тебя есть?

— Не, мне папка сказал, больше денег не даст, пока не брошу. 

— Ладно, давай свой некст. Двенадцать рублей пачка. Ну, ясно.

На крыльце девочки чуть не попались завучу по воспитательной работе, что еще сильнее испортило им настроение. 

* * *

Спустившись в подвал, они расстелили заранее приготовленный лист формата А3, по углам расставили свечи, украденные в храме.

— А где кровь девственницы брать будем? — робко спросила Даша. 

Она была девственной, но даже под пытками не призналась бы в этом. Потом от клейма не отмоешься. Девственницей быть стремно.

— Не ссыте, — подмигнула Лера, — я свою целку сберегла. Думаю, хватит. 

Из сумочки «хелло китти» был извлечен шприц с иглой, наполненный кровью.

— Ну-с, приступим. 

Карандашом под линейку начертили пентаграмму, аккуратно обвели кровью, зажгли свечи. 

— Блин, Машка ушла. Кто умеет по-латыни читать? 

— Да что там читать! Как английский, Юль, дай сюда, без Маньки обойдемся. Ботаничка хренова, зассала идти. 

* * *

Странное место эта вторая школа. Когда-то это был дом местного помещика Грядова. Барин очень любил забивать крестьян и пьянствовать. Детей не оставил, в пьяном угаре забив свою жену насмерть. А потом и сам повесился рядом с ней в подвале. Еще, поговаривали, был он сатанистом или масоном из тех, что пьют кровь христианских младенцев. Игнат Петрович в теории заговора не верил, но одно было фактом. Для похода на ежегодное причастие Грядов нанимал лихоимцев или посылал крестьян, что известно из его неотправленных писем к другу с фамилией Бакланов.

Во время гражданской войны в этом доме останавливались то красные, то белые. А потом, когда при Сталине вырос город, здесь в этом доме был наркомат внутренних дел. Ох и наворотили они дел в тридцать седьмом. Со всех деревень английских шпионов свозили с троцкистами-бухаристами. Многие остались в подвале. 

* * *

— Девчонки, там сияние, смотрите! Звезда светится!!!

— Звезда у тебя знаешь где? А это, Даш, пента… А-а-а!!!

Девочки наперегонки с визгом бросились из подвала. Едва не сбив возвращавшегося с перекура завуча. 

— Блин, девчонки, я не знала, что это дерьмо работает. Думала, там ветерок подует, еще что-нибудь. 

— Бли-и-и-н, что делать?

— Да что тут сделаешь? Идемте по домам и никому говорить не будем, а то Петровна опять разорется из-за мусора. 

Из подвала раздался крик.

* * *

Игнат Петрович проверял последнюю стопку тетрадей у девятиклассников. Хорошо с ними. Можно просто учить, не надо захламлять им мозги с этим ЕГЭ. Ходят слухи, что скоро введут такой же экзамен для девятых классов. Тогда наступит трындец, как любит говорить молодежь. Все. Еще семь тетрадей и можно к Шурочке заглянуть. 

Для школьников она Александра Ивановна, а для него, сорокалетнего мужчины в самом расцвете сил, милая Шурочка.

Внезапно открылась дверь, и раздалось хриплое дыхание. Учитель оглянулся. Никого нет. Странно. Показалось. Надо меньше работать. Мало было преподавательской нагрузки, так он еще устроился ночным сторожем. Ничего с тетрадями не случится. Лучше навестить Шурочку, в портфеле как раз припасена белая шоколадка, как она любит. 

Уже в коридоре историк услышал из подвала душераздирающий крик. 

Черт, опять дети хулиганят. Ничего не поделаешь. Надо сходить, посмотреть. Сколько раз говорили завхозу, чтобы закрывал спуск в подвал. Ему хоть бы хны. 

На первом этаже почувствовался запах дыма. Вахтерши нигде не было. Дверь в подвал распахнута, снизу тянет дымом и серой. Телефон, фонарик. Все нормальные раздвижные телефоны называются слайдерами. А у него флиппер. Флай Хаммер. Словно имя голливудского героя. 

Хаммера Игнат Петрович любил за основательность и возможность читать книги. Где же этот фонарик? Черт с ним. Пальцы нашли в меню кнопку камеры. Так. Видеосъемка. Включить. Готово!

Неизвестно, как Игнат Петрович не повредился рассудком, когда увидел светящуюся пентаграмму и выходящее из нее существо. Огромный, рогатый, покрытый красной чешуей и слизью. Огромные черные, как у инопланетянина, глаза источают ненависть, злобу и похоть. 

Что делать? Если он пошевелится, демон однозначно его заметит. А если останется здесь? У начальных классов продленка. По позвоночнику змейкой пробежала струйка пота. Как он будет смотреть в глаза родителям? Но эту тварь в одиночку не остановить. Надо дождаться, когда демон уйдет, и бежать вверх. К продленщикам. Там же еще Шурочка! Она погибнет.

Демон бормотал что-то ужасное. Послышались слова: 

— Sordida meretrix. Sordida meretrix. Me non prohibere sanguine sordida. Puella in asino irrumabo. Sanguine olet sicut feces.

Немного знавший латынь Игнат невольно улыбнулся. Значит, демона вызвала девушка, увлекавшаяся… не время об этом. Надо бежать к продленщикам.

* * *

Ирина Петровна, завуч по воспитательной работе, глубоко возмущенная поведением пигалиц, которых к тому же не смогла поймать, зашла в свой кабинет, дверь за спиной захлопнулась. Где-то раздался крик, но взведенная тетка не обратила на него внимания. 

— Нет! Это уму непостижимо! Какие-то дети сбивают с ног завуча и бегут, как ни в чем не бывало. Как так?! Это же полное падение нравов! Родители бестолковые, и дети в них. Невозможно!

Через какое-то время, успокоившись, пожилая женщина начала проверку журналов. Дверь распахнулась. 

— Закрой дверь с той стороны! Видишь, некогда!

— Ирина Петровна. Разве так должна разговаривать интеллигентная женщина с посетителями?

Подняв глаза, завуч увидела импозантного мужчину лет сорока. Седоватые бакенбарды, цилиндр, смокинг и темные очки. 

— Ой, простите, пожалуйста. Эти дети…

— Понимаю. Я как раз пришел поговорить насчет ваших учениц. Кажется, из восьмого Б? Дария, Валерия, Иулия. 

— А что они сделали? Ох уж эти хулиганки. 

Учительница схватилась за сердце. Как бы не из милиции. Тогда же можно попрощаться с карьерой. А она шла на заслуженного учителя.

— Нет, Ирина Петровна. Я не милиционер. Просто эти девочки, — демон принял истинный облик, — вызвали меня из Ада. 

* * *

Когда учитель выбрался из подвала наощупь, прошло минут десять. Весь первый этаж был в дыму. Что делать? В Первую Мировую от иприта защищались мочой. Игнат развязал галстук, помочился на него и прижал ко рту. Теперь вверх. К детям или к Шурочке? К детям или к Шурочке? Лестницу перегородила вахтерша. 

— Игнат Петрович, куда это Вы?

— Там дети, Варвара Ильинична, — убрав для разговора галстук от рта, он закашлялся. — Вызывайте пожарных.

Как она так спокойно стоит в этом дыму? И… что у нее с глазами? Где радужная оболочка? Где зрачки?! Невыносимый ужас пробрал преподавателя. Ужас и отчаяние. Демон не смог внушить того страха. Он казался лишь отражением голливудских фантазий. Он даже ухмыльнулся пошлой фразе беса. А вот вахтерша с бельмами вместо глаз смогла. 

— Дария, Иулия, Валерия, — с каждым именем вахтерша делала шаг вперед, — Дария, Иулия, Валерия. 

Приблизившись вплотную, старушка раскрыла рот так, что у нее порвались обе щеки, а голова запрокинулась назад.

— Где он-и-и-и?

— Я, я н-н-не з-з-знаю. 

Страх, омерзение и стыд. Страх от неестественно раскрытой пасти. Омерзение от вида металлических коронок, кариеса и выползающего из глотки таракана. Стыд от страха перед старушкой. Собрав все силы, учитель резко оттолкнул труп и побежал вверх. 
Оглянувшись, он увидел огонь. Деревянные стены полыхали, словно покрытые бензином. Еще пара секунд, и корчился бы он там в агонии. Остается один путь. Только наверх. 

* * *

Александра Ивановна тоже проверяла тетради. Если разбудить ее через сто лет и спросить, что сейчас делает среднестатистический учитель математики, она твердо и уверенно скажет: «Проверяет домашнее задание». В свои тридцать два она проверила столько тетрадок, что из них можно построить самую высокую в мире башню. Интересно, зайдет ли сегодня Игнатка? Он такой смешной, когда смущается. Правда, дело портит эта козлиная бородка… С другой стороны, такой славный мужчина. И, похоже, она ему нравится. Дай Бог, чтобы что-то вышло. Даже волнительно как-то. Ведь у нее никогда не было мужчины. То есть, совсем не было. Сначала учеба. Потом мама заболела. Потом дела, работа. И вот она одинокая тридцатилетняя… женщина? Девушка? Смешно. Тридцатилетняя девушка. 

Учительница почувствовала резкий запах дыма. Похоже, ученики бумагу подожгли. Или нет?

* * *

В кабинете Игнат Петрович обнаружил всех детей без сознания. За учительским столом сидела, положив голову на руки, Ларочка, любившая вздремнуть на продленках. Решение было принято быстро. Детей шестеро. Все маленькие. Первый-второй класс. Спускать по два человека на улицу.

Как их уберечь от огня и дыма? Точно! Шторы! Учитель содрал их вместе с гардинами, быстро понес в туалет. Как хорошо, что санузел рядом с классом. Осталось как следует пропитать ткань водой. 

Пока замачивались первые три шторы, Игнат разбил все окна в классе, чтобы было чем дышать. До второго этажа огонь пока не дошел, а так хоть дым будет выходить. Одну штору на пол под дверь, в остальные завернуть двух детей. Плевать, каких. Главное, не выбирать. Только не думать, как будут смотреть родители тех, кого он может не успеть спасти. Главная лестница в огне. И там безумная вахтерша. Значит, идем по запасной.

Стоило выйти из класса с тяжелой ношей, как вновь появился демон.

— Игнат Петрович, — раздался хриплый голос, — у вас разве нет дел поважнее?

Он обернулся. Демон принял человеческий облик, но глаза его не могли обмануть. Черные, зияющие пустотой, но при этом наполненные ненавистью, злобой и похотью. Никогда мужчина не боялся так, как сейчас. Но на плечах у него два драгоценных свертка. 

— Игнат Петрович! Не шутите! Там огонь! 

— Нет. Я пройду.

— Обезображен будешь! — куда только делась вежливость. — И тебя убью и родных сварю! Стой, мешок с костями, кому говорю!

Голос стал трескучим и сварливым, но в нем оставалась неизгладимая злоба. 

— Ну иди, иди, смертничек!

И он пошел. Пошел сквозь дым с тяжелой ношей на руках. Мимо кабинета химии, на лестницу. 

Ступенька первая и всюду кровь. Молчавший до этого приемник завопил на тысячу голосов. 

— Ты мертве-е-е-ц! Гнойная мразь! Истечешь струпьями. Сдохнешь от боли!

Вторая ступенька и крик не прекращается. Третья и перед глазами встает искаженное болью лицо Шурочки.

— Игна-а-а-т! 

Еще ступеньки и снова безумные крики. Обнаженные мертвецы тянут свои руки. Игнат бежит. Бежит, не забывая о ноше. Первый этаж. Стена в огне. От нее идет такой жар, что шторы с детьми вот-вот закипят. Два мальчика. Стас и Витя. Братики. Их мама работает допоздна, а папы нет. Кто они ему? Никто. Спастись бы самому, но что-то внутри не дает бросить беззащитных детей. И он снова идет вперед. Вот запасный выход. От лестницы два метра, но что это за метры. На двери замок. Неужели все напрасно? Игнат положил детей. Рядом есть пожарный щит. Топором можно сбить дужки. К счастью, щит нашелся быстро. И даже не сгорел. Теперь бегом к выходу. Дверь открыта. Быстро развернуть шторы и назад. Снова в ад. Прости, Шура, но там дети. Прости. 

По щекам слезы, то ли от дыма, то ли от боли, а может, это отчаяние, вызванное суровым выбором. 

Учитель вспомнил про гидранты. Где же они? Оба гидранта отгорожены пламенем. Остается только снова подниматься по лестнице и уповать на чудо. Пламя вплотную подобралось к лестнице. Что делать? Разогнавшись, историк рывком проскочил огонь. Обожгло лицо. Голову невероятно запекло. Это сгорали волосы и козлиная бородка. Металлический браслет часов тоже дал о себе знать. Его учитель отдирал вместе с кожей. Еще двое детей. Поменять шторы в раковине. Свежие на детей. Обожженные в воду.

Мальчик и девочка. Артем и Лидочка. Родители обоих работают на заводе в одной смене. Оставить детей было не с кем, и их отправили на продленку. 

— Спаси-и-ите-е-е! 

До боли знакомый голос. Сашенька. Шурочка. Милая математичка с васильковыми глазами и темными волосами.

— Саша, прыгай в окно! 

Из горла вырвался сухой, обжигающий кашель. 

— Игнат! Не оставляй меня с ним! 

Демон добрался до Саши? Почему же он не трогает детей? И его? Странно. Очень странно. Или дети невинные? Бред. Ничего не понятно.

На этот раз путь от кабинета до улицы был невероятно тяжелым.

По выходу из кабинета их встретил огромный черный пес. Из пасти вместо слюны капал гной. Шкура облезлая, а глаза светятся красным. 

— Отдай детей! — залаял он. 

Этот лай стал бы последней каплей перед истерикой, но где-то сзади обвалилась главная лестница. А значит, надо спешить. Но собака... Эти твари с детства преследовали Игната. Первый раз на него напал соседский волкодав. Тогда его зашивали. Потом в любом дворе на него лаяли, пытались укусить все, даже пекинесы, даже хаски. Холодный пот пошел по спине.

— Отдай детей!

— Нет!

Игнат побежал. Побежал так, как никогда в жизни. Сквозь дым, с тяжелыми свертками, наступая на горящие угли на первом этаже. А самое страшное: он бежал от криков Саши и хохота демона. И он выбежал. Выбежал на спасительный воздух, увидел небо. Но что делать? Горит школа. И пусть в ней осталось четыре человека, надо возвращаться. 

— Куда путь держишь, мертвец?

— Я живой.

— Нет. Ты мертв!

Но Игнат не слушал демона. Преодолевая боль в обожженных ногах, он шел вперед. По второму этажу до кабинета он уже полз. Остались двое детей и учительница. Увы, он не осилит еще раз спуститься вниз. Он переоценил свои силы. Но, может, он успеет дотащить детей до кабинета напротив? Там окна выходят на кустарник, и у детей есть шанс пережить падение. Когда он ползком тащил их за шкирки, ему на спину наступила огромная нога. Вся тяжесть грехов, вся тяжесть Ада легла на позвоночник. 

— Оставь детей! Это жертва!

— Нет!!! Пусти, сука!!! Пусти!!! 

Невероятным рывком он сбросил со спины тяжелое копыто. Перевалиться за подоконник и отпустить детей. Готово. Теперь спастись самому. В дверях показалась Ларочка:

— Отдай печать! Отдай, труп!

— Лариса?! Какого хрена? 

Искаженное смертью и безумием лицо приблизилось к нему.

— Отдай печать!

— Какую к черту печать? 

Очень хотелось убежать, но Игнат не чувствовал ног. 

— Из которой я вышел. Она у тебя.

— У меня. Но знаешь, бес, мне и тебя хватило. Я не хочу, чтобы кто-то еще вышел оттуда. Я правильно понял, что остался человеком только потому, что у меня твоя пентаграмма?

— Да, мертвец. Но ты уже не человек. Ты зомби, поднятый силой, украденной тобой у Меня!!!

— Значит, ты связан с пентаграммой. И получить ты ее сможешь, только если я отдам ее добровольно. Но знаешь, хрен тебе. Ты еще за Шурочку не ответил. 

Учитель достал сложенный вчетверо формат А3, аккуратно развернул, пальцы схватили раскаленный уголек. Что ему жар пламени, если он мертв? Он ясно и четко осознал, что у него перебит балкой позвоночник, а из груди торчит ножка от стула, на которую он напоролся, вытаскивая последних детей. 

— Не смей!!! Я подарю тебе вечную жизнь!!! Залечу раны!!! Оживлю Шуру твою. Ну! Отдай печать!!!

Нет. Такое существо не должно жить в нашем мире. Остывающим углем Игнат начал чертить на пентаграмме крест:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь.

Демон исчез. Впрочем, мертвый Игнат этого уже не видел. Через секунду после того, как душа покинула тело, здание школы обвалилось. 

* * *

А что же Шурочка, спросите вы? Демон не смог ее тронуть, ибо она была девственна, а потому, выпрыгнув из окна, она отделалась переломами обеих ног. В больнице познакомилась с хорошим человеком, и теперь ей с демонами лучше не встречаться. На могиле милого историка Саша была один раз. И то случайно наткнулась, когда шла к бабушке на Радуницу. 

В газетах писали, что причиной пожара стал поджог. Завуч Ирина Петровна сошла с ума и бегала с растворителем по первому этажу, аккуратно его поджигая. По слухам, после поджога, выбравшись из здания, она навестила трех восьмиклассниц, которых после встречи с завучем увезли в больницу. 

Одну странность заметили медэксперты. По результатам вскрытия женщина была мертвой уже в тот момент, когда по показаниям свидетелей бегала с растворителем по школе. А вахтершу так никто после пожара и не видел.

Спасенные дети быстро оклемались и маленькой группкой в шесть человек иногда навещают могилу человека, не читавшего им историю, но давшего главный урок жизни.

Зашибись поколдовали!

Автор: Marvin

Вам когда-нибудь снился подобный сон: ночь, вы один в собственной квартире, стоите в коридоре в кромешной темноте, все двери в комнаты закрыты, вы пытаетесь нащупать рукой выключатель, чтобы включить наконец свет, наконец, нащупываете, нажимаете в положение «вкл.», но ничего не происходит, и вы мечетесь по коридору в поисках двери в другую комнату, чтобы включить свет хотя бы там, открываете дверь, находите злосчастный выключатель, но и это не помогает, свет не включается, а тьма начинает давить со всё нарастающей силой? В этот момент в душу закрадывается чёткое ощущение, что в темноте вы далеко не одни и чья-то пара глаз пристально наблюдает за вами из самого тёмного угла комнаты. И вот, когда давление на психику становится поистине невыносимым, вы просыпаетесь в холодном поту, лёжа в своей кровати всё в той же темноте, вскакиваете на ноги и бежите к выключателю. Включаете, наконец, благодатный свет и ещё полчаса не можете унять дрожь во всём теле, а осадок от кошмара и вовсе остаётся с вами на весь день.

У меня такое было. Я знаю, что это такое. Периодически, раз в несколько лет мне снится этот сон, но сон в моей истории не главное.

Всё началось, когда мне было двенадцать лет. Я тогда сильно увлекался разнообразной мистической хренью — вызывал матного гномика, пиковую даму и прочих мелких сущностей. Занятия мои успеха не приносили. Ни разу я не услышал обещанных в интернете матюков поздно ночью, не видел в зеркале никакой пиковой дамы, никто меня не заграбастал в небытие и не перерезал горло, пока я спал. Единственным результатом всего этого страдания хренью стали сны, описанные выше. После года безрезультатных попыток я завязал со всякой мистикой, взялся за голову и обратил своё внимание на более полезные вещи, такие как учёба и спорт.

Шло время, и вот я, семнадцатилетний подросток, остаюсь один в квартире, по причине отъезда родителей на дачу. Сказать, что я был несказанно рад сему событию, ничего не сказать. Это происходило крайне редко и сопровождалось грандиозной гулянкой с моей стороны. И этот раз не стал исключением.

Едва батюшка с матушкой переступили порог дома и за ними закрылась дверь, я схватил телефон и начал собирать народ на пьянку.

Часа в два дня у меня собралось семь тел, каждое из которых принесло с собой «горюче-смазочный материал». Не буду вдаваться в подробности, что и как было, скажу лишь то, что погуляли мы на славу. Гости задержались до позднего вечера. Помню, на часах было без четверти полночь, когда кто-то из парней сказал:

— Слушайте, а ведь сегодня ночь на Ивана Купалу! В этот день нечисть особенно сильна. Можно погадать, духов разных повызывать, сегодня обязательно должны появиться. Помните, как в детстве пробовали, а ничего не получалось? Может, сейчас получится, а? 

Народ эту идею поддержал, ну и я заодно, хотя и без особого энтузиазма, так как, во-первых, давно уже не верил во всю эту чушь, а во-вторых, жутко хотел спать — сказывался выпитый алкоголь.

В итоге, по наступлении полуночи мы по разу попытались вызвать матного гномика, пьяного ёжика, пиковую даму (особенно за это дело в нашей компании ратовали девчонки), призрак Сталина, Ленина, Пушкина, Бабу Ягу, домового и ещё хрен знает кого. И что бы вы могли подумать? Вызвали мы кого-то? Ну конечно же нет! Ибо всё это чушь и мракобесие. Под аккомпанемент охов и ахов разочарованные гости потихоньку начали собираться домой.

Народ рассосался лишь к часу ночи. Закрыв дверь за последним алконавтом, я, не медля ни секунды, потопал в свою комнату, разделся и лёг спать.

Мне опять снился этот сон. Опять эта давящая тьма, опять это чувство безысходности, опять это ощущение, что за тобой следят.

Проснулся. Обливаясь потом и трясясь от страха, я вскочил с постели и помчался к выключателю. Тот не работал! Тут я заметил ещё одну странность: тьма кругом была кромешная, прямо как во сне, на улице света тоже не было. Не работал ни один уличный фонарь, в соседних домах не горело ни одного окна, даже на небе ничего не было видно, ни луны, ни тем более — звёзд. В слабой надежде я вышел в коридор и на ощупь отправился к щитку проверить пробки. Как и предполагалось, с пробками всё было в порядке, значит, электричество вырубило на уровне целого дома, а может, и улицы. Волны паники начали накатывать одна за другой — всё это до боли напоминало мой собственный сон. Мне резко захотелось увидеть хотя бы лучик света, хотя бы от самой вшивой 40-ваттной лампочки, но взять его было не откуда. 

Трясясь и чуть ли не плача от страха, я поплёлся обратно к себе в комнату, как вдруг услышал у себя за спиной какой-то звук. Я прислушался. Да, так и есть, в кромешной тишине, кроме стука своего собственного сердца, я чётко расслышал тяжёлое, прерывистое, с хрипами и посвистываниями дыхание. Кто-то дышал мне прямо в затылок. Я застыл от ужаса, но уже через секунду на каком-то автомате моё тело ломанулось к двери. Но… та была заперта! Ручка не поддавалась, хотя замков на двери моей комнаты и в помине не было.

Я дёрнул ручку с новой силой — тот же результат. И тогда я услышал его — противное хихиканье, как будто смеялась какая-то сумасшедшая старуха или старик… или ребёнок, в общем, нечто среднее: «Хихихихиих». И весь этот смех чередовался с тяжёлым хрипящим дыханием.

Я начал нащупывать дверь в другую комнату, потом в третью, везде было заперто. Ванная комната и кухня так же были закрыты. При этом каждая моя неудача сопровождалась этим мерзопакостным хихиканьем. И вот, когда не поддалась уже дверь на лестничную площадку, я впервые ощутил весьма болезненный щипок за ногу. Как будто кто-то схватил кожу икры у самого края и сдавил её ногтями. От неожиданности я шарахнулся в сторону и упал, затем пополз и начал щемиться в угол. 

И вот я, наконец, увидел его, точнее только его глаза, горевшие во тьме двумя белыми точками, располагавшимися на уровне моих голеней. Затем глаза моргнули и исчезли, после чего меня снова ущипнули за ногу, на этот раз намного больнее; и снова заржали. Только я успел подняться, как по пальцам ног кто-то саданул огромной ногой в тяжеленном башмаке.

Вот тогда-то мои голосовые связки и издали первый внятный крик под сопровождение уже ставшего каким-то дебильным гогота неизвестного существа. И вновь падение. Я выл, полз и плакал, а мои ноги при этом подвергались всё новым и новым ударам и щипкам. Внезапно тварь запрыгнула ко мне на плечо и проскрипела прямо в ухо фразу, которую я не забуду уже никогда: 

— Ну что? Поколдовал? — и впилась зубами в мою ушную раковину. 

Я попытался оторвать её от себя, даже схватил (на ощупь она была маленькая, мохнатая, но покрытая какой-то слизью и вся извивалась с неимоверной силой), но моментально отпустил, так как существо тотчас вцепилось в мои руки. Удары, щепки, укусы, царапанья осыпали моё тело, не оставляя на нём ни одного живого места. Не могу сказать, как долго это длилось, но мне показалось, что целую вечность.

Обессиленный, я уже практически не сопротивлялся, просто иногда перекатывался на полу, прикрывая ту или иную сторону тела, давая ей «отдохнуть». Отползя и забившись в очередной угол, я вновь увидел эти два глаза-огонька. От них исходило всё то же хихиканье:

— Ихихихи. А с тобой интересно. Хотя, если бы ты сопротивлялся, было бы ещё интереснее. И-хи-хи. Ну что, продолжим?

— П-п-пожалуйста, н-не н-надо, — взмолился я. — Я б-больше т-так н-не б-буду.

— Ихихихихихиих, — залилось чудище, — неееет, так не пойдёт, мне сказали довести тебя до безумия, и я доведу, мне сказали забрать твою душу и отправить в ад, я заберу и отправлю. Хихихих.

Два огня приближались ко мне медленно, твари уже некуда было спешить, ведь её жертва никуда не убежит, а значит, можно растянуть удовольствие. Глаза существа были уже практически перед самым моим носом и я чувствовал трупный запах, исходящий из его пасти, когда внезапно включился свет. Я полусидел на полу, забившись в угол, весь изодранный и избитый в луже собственной крови и мочи. Рядом никого не было. Видимо, свет спугнул тварь. Не веря своему счастью, я моментально уснул там же, где меня хотели убить. 

Проснувшись после полудня, я первым делом позвонил родителям и сказал, что на меня напали. Через несколько часов, приехав домой, они убедившись, что моей жизни ничего не угрожает, устроили мне допрос с пристрастием и только после этого отвезли в больницу, где мне наложили около семидесяти швов.

Зашибись поколдовали!

Упырь

Автор: Даль В. И.

Отец Маруси был казак зажиточный, а мать ее добрая хозяйка, так они и жили хорошо, а как дочь была у них одним-одна, то они в ней души не слышали, баловали ее и одевали краше всех девок на селе. Марусе и всего-то был тринадцатый год; но когда она, бывало, в воскресенье выйдет погулять разодетая, как невеста, то уж к девчонкам не пристает, а все к большим девушкам, чтоб с ними скорее поровняться. И правду сказать, что скоро стали на нее все парубки заглядываться; а когда она еще немного подросла и сложилась, то все знали, что не только на селе, но и во всем повете не было красавицы против Маруси. 

Марусенька, рослая и статная, была и покруглее других, и потоньше их: она и не глядела простой мужичкой, и немного было таких пышных девушек даже между богатыми хуторянками.

И, видно, Маруся сама знала, как она была хороша, потому что, гуляя с подругами, не давала, однако же, никому из парубков к себе приступиться, а, влюбив их в себя, тешилась над ними, забавлялась и только дурачила. От этого и прозвали ее гордой Марусей и говорили, что она не пойдет за простого хорошего человека, а разве только за паныча в тонкой сукманке. Маруся отшучивалась, а все держалась против парней строго; но подруг своих, девок, не чуждалась и часто их обдаривала и наряжала; а уж убрать голову, заплести и положить вокруг косы ленты, заткнуть к вискам пучочки цветов — этого никто не умел сделать против Маруси, хоть она и не училась этому нигде, а так сама знала. Бывало, когда время такое, что никаких цветков нет, то достанет пучок старых сухих, что и смотреть не на что, либо желтеньких да лиловых неувядалок, или хоть просто пучочек алой калины, да как только уберет этим голову свою, то ровно на ней все расцветет и заиграет, так она хороша, что ни одна девка не украсится против нее и самыми лучшими цветочками.

Пришла осень, и по обычаю от праздника Андрея Первозванного начались девичьи вечерницы; все собираются в одну избу, каждая приносит с собою что есть, пекут пампушки, вареники, пьют, и едят, и веселятся. Собрались они, и Маруся с ними; напекли и наварили всего. Вечером пришли и парни, один со скрипицей, другой с сопелкой, и началась пляска и такая гульба, что дым коромыслом. А Маруся все больше особнячком себе, как ломливая гостья; смотрит она и шутит, мотается туда и сюда, а до нее не дотыкайся никто. Наконец упросили ее, что пошла плясать, да и то с тем уговором, чтобы парень не трогал ее, а плясал бы сам по себе, а она сама по себе; как пошла, то все загляделись на нее, не могли налюбоваться.

Вдруг входит в избу молодец, которого никто прежде тут не видал: и собой пригож, и одет так чисто и хорошо, как у самых богатых казаков редко дети одеваются, одна шапка смущата чего стоит, пояс, чеботы, а платок шелковый, персидский. Поздоровался он со всеми, девушки сказали: «Милости просим», он тотчас и достал кошелек с деньгами и посылает парней за медом, пивом, наливками, пряниками и орехами. Вот одна из девок вызвала брата своего, чтобы шел скорее за лакомствами, а тот, взяв деньги от чужого молодца, стоит да и вертит их промеж пальцев. «Что ж ты?» — а он и показывает, что вместо четвертачка чуженин дал-таки настоящий золотой червонец! Тот глянул. «Все одно, — говорит, — ничего, ступай, там сдадут; а не то хоть на все возьми, коли съедят, на здоровье!..» Люди поглядели на него, переглянулись, да и притихли, таких-де богачей в нашем околотке не водилось!..

Пошло гулянье, пляска, и Маруся не отказывалась плясать с чуженином, а он всех угощает и потчует, а сам с нею с одною только и водится. Так он, видно, сразу полюбил Марусю, да и она на него ласковее смотрела, чем на Михáлка и на других; а плясал он так, что все на него загляделись и решили, что один он только в ровни Марусе и годится. Пришла полночь, и гость говорит, что пора ему домой; взял он шапку, утер лицо шелковым платком и просит Марусю, чтоб она его проводила хоть до ворот. Она было призадумалась, да девки спровадили ее. «Иди, — говорят, — отчего тебе такого хорошего человека не проводить?» 

Как только они вдвоем вышли, то он поцеловал Марусю и спросил ее:

— А пойдешь ли ты за меня?

— Что ж, — отвечала она, — вы, кажется, хороший человек, возьмете — так отчего не пойти?

Он поцеловал ее и ушел.

Воротившись, Маруся недолго посидела на вечернице, грустная, задумчивая, и никто не мог ее развеселить. Правда, что она не резва была и в прежнее время, а всегда держалась и пышно, и гордо, но все-таки она была теперь не та, что прежде; это заметили все и потому, посмеявшись, в голос решили, что Маруся полюбила чуженина и теперь уж подавно не захочет знать из ровней своих; а гость этот должен быть богатый хуторянин, коли не сам дворянин, но никто не знал, откуда он взялся.

Михáлка, о котором мы упомянули, слушал также все это молча, подгорюнившись еще больше, чем Маруся, и скоро ушел. Это был добрый и предобрый детина, но не так богатый, а простой и работящий, который давно уже любил гордую Марусю, не смея ей сказать этого, и не надеялся увидать своего счастия, потому что она не глядела на него, и он видел, что услуги его ей докучают. Он, горько вздохнув, побрел домой, посидел еще с часок на заваленке, прислушиваясь издали, как на вечернице гуляют, да раздумывая о горе своем, а потом вошел в избу, где отец и мать его давно спали, и также завалился, горемычный, на свое место. «Не видать мне счастья своего, — подумал он, — а другой не возьму, сердце не примет; так и буду колотиться, лишь бы день за днем проходил…»

Маруся пришла домой, и мать расспросила ее, хорошо ли она погуляла и что у них там было.

Маруся рассказала все: и про чужого человека, красавца и богатого, который ее сватал.

— Кто ж он такой, — спросила мать, — и откуда?

— Не знаю.

— Так ты, доню, как пойдешь опять завтра вечером, верно, он будет, и расспроси его хорошенько обо всем.

На другой вечер Маруся оделась и нарядилась опять, как могла получше, и пришла на вечерницу, а вскоре пришел и вчерашний молодец. Михалка сердечный уж и не приходил больше, хоть его мать и посылала, а сказал: «Не хочу, что я там буду делать? есть без меня». Вот опять пошла гульба вчерашняя, опять молодец тряхнул деньгами, всех употчивал лакомствами и плясал с Марусей на диво: она была так весела и игрива, что все ею любовались; а когда жених ее пошел домой и вызвал ее опять проводить его, то она спросила его, кто он, откуда и как его зовут? Он отвечал, что он панского роду, а не простого, что у него богатый хутор и много скота, а зовут его зовуткой: «Какая тебе нужда, Петра ли ты полюбила, Максима ли? как бы ни звать, а за имя не разлюбить стать!» С тем и ушел.

Маруся прямо пошла домой и рассказала все матери, а та дала ей на другой вечер клубок пряжи и сказала: «Когда будет уходить хуторянин твой и с тобою прощаться, то прицепи ты ему нитку, а сама стой и разматывай клубок, покуда нитка больше не будет тянуться; тогда пойди осторожно по нитке следом за ним, и ты увидишь, по какой дороге и куда жених твой ушел».

На другой вечер все шло по-прежнему; девки насилу дождались тароватого чуженина, который всех их потчует всякими лакомствами, так хорошо пляшет и веселит всю вечерницу; он опять ухаживал более всех за Марусей и позвал ее за собой в проводы. Тут она сделала, что велела мать, и наконец, никому не сказав ни слова, пошла одна ночью, чтоб выследить своего хуторянина. Нитка недолго шла по улице, а, повернув по проулочкам, пошла через плетни, дворы, а там задами на край села; Маруся остановилась было, но, подумав, бойко пошла по ней дальше. 

«Неужто я своего суженого буду бояться? — подумала она. — Пойду, куда он, туда и я; теперь же темно, ему меня не увидать, а хоть бы и увидал — нужды нет; скажу, что хотела узнать, откуда и кто он». Но Маруся вскоре опять робко остановилась: нитка довела ее до кладбища, которое было без огорожи или канавы тотчас за селом. «А что ж? — подумала она. — Коли он прошел тут, то и я пойду за ним; тут дедушка мой лежит и бабушка, чего мне бояться?» Еще раз десяток шагнула Маруся, и нитке был конец: она уходила в землю. 

Чтоб увериться, так ли это, Маруся потянула за нитку: кто-то сильно дернул ее к себе в землю, оборвал в руках Маруси и отвечал на испуг Маруси не голосом, а синим огнем, который вспыхнул на могиле и погас. Бедная девка, не помня себя, бросилась бежать, спотыкаясь впотьмах и падая, и наконец чуть живая добежала домой; тут она долго отдыхала и потихоньку вошла в хату.

Мать, однако ж, услыхала ее и спросила:

— Что, доня моя, был он?

— Был.

— Что ж?

— Обещается взять за себя.

— А по клубку следила?

— Следила, да недалеко; оборвал он нитку и бросил.

Наутро Маруся весь день ходила как сама не своя, с больной головой, и ничего не могла ни припомнить хорошенько, ни понять; но ей чудились во сне и наяву такие страсти, от которых в ней замирала кровь: будто видела она, когда вспыхнуло синее пламя, что делалось под землей, в могиле, и будто милый ее, страшно сказать, грыз там покойника. Она все молчала, не смела ничего сказать; прошел вечер, и мать ее опять посылает: «Иди, доня, да играй и веселись хорошенько, чтоб любо было и тебе, и другим». А мать, которая, бывало, часто журила Марусю за гордость и недоступность ее, боясь, чтоб не ославилась она через это и чтоб не откинулись все женихи, рада-радешенька была, что дочь наконец хоть кого-нибудь нашла по себе, да еще богатого хуторянина.

Пошла дочь, и все опять до конца было то же; только она боялась идти провожать своего жениха и хотела было отказаться; но прочие девки все за него заступились и выпроводили ее почти силой: «Иди, чего ты, дура, боишься? с таким молодцом? да впервые, что ли, тебе провожать его?»

Пошла. Он остановился, спросил опять:

— Пойдешь за меня?

Ей нечего больше говорить, отвечает:

— Пойду.

— А была ты вчера ночью на погосте?

— Нет, не была.

— А видала там что-нибудь?

— Нет, не видала ничего.

— За это завтра твой отец умрет, — сказал он и пошел.

Страшно Марусе бедной, и тоска напала на нее смертная, а деваться некуда: пришла домой и молчит. День настал, она бродит, ровно без ума, не знает, что Бог даст, что будет. Пришла рано по воду, приходит с ведрами домой от колодца, — мать голосит, говорит, отец вдруг помер. К вечеру его похоронили, а Маруся, бедная, сидит, забившись подле печи, закрыла лицо руками, свету Божьего не видит. Настала ночь, и подруги за нею пришли звать на вечерницу, чтоб хоть немного ее развеселить; она не хочет, так и мать говорит: «Поди, доню, что тебе тут делать! Хоть посиди да погляди на других…» Девки заговорили ее и потащили дружно силою за собой.

Маруся села, подгорюнясь, в углу, не стала ни петь, ни плясать, ни играть, а когда пришел жених ее и стал расспрашивать, отчего она такая невеселая, то девушки отвечали за нее, что у нее, бедной, сегодня отец умер. Маруся тряслась, как лист; молодец пожалел, стал ее утешать, потчевал всех по-прежнему, пел и плясал, а уходя, опять стал ласково просить, чтоб Маруся его проводила. Она тряхнула головой, но подруги подняли ее насильно и отдали в руки чуженина; Маруся вздрогнула, затряслась, но будто не своей волей молча пошла за ним.

— Что, Маруся? — спросил он ее на дворе. — Была ты третьего дня ночью на погосте, ходила за мною следом?

— Нет, не была.

— А видела там что-нибудь?

— Ничего не видала.

— За это у тебя завтра мать умрет.

И пошел сам своей дорогой.

Маруся упала, хотела кричать, но не смогла; у нее не было ни силы, ни голоса, ровно кто рукою зажал ей рот, так что она не могла дышать и обомлела. Девкам было не до нее: у них шло там свое веселье; а если кто и вспомнил про нее, так думал, что она пошла с молодцом либо ушла домой. Долго ли она лежала, и сама того не помнила, но, очнувшись, она пошла домой, легла и всю ночь тихонько проплакала. На заре мать ее вдруг начала стонать и через час ни с того ни с сего отдала Богу душу. На бедную девку напал такой страх, что она уж не могла и плакать.

Что ж? живой не без места, мертвый не без могилы: похоронили и мать, больше делать было нечего. Осталась бедная Маруся одна, и так ей страшно стало в пустой избе, что заперла она ее и пошла к соседям. Там она просидела до вечера; и опять пришли товарки ее, чтоб не дать ей загруститься и закручиниться, и, жалеючи ее, против воли увели с собой. Она, бедная, совсем была без памяти, не опомнилась еще и не опозналась в сиротском одиночестве своем и сидела среди общего веселья, будто пришла с того света. Вдруг все радостно зашумели; Маруся вздрогнула — к ней подошел чуженин.

— Полно тужить, Маруся! — сказал он. — Вот я опять к тебе пришел; тугой поля не изъездишь, нудой моря не переплывешь! Пойдем плясать!

— Не троньте ее, бедную, — сказали девушки. — У нее сегодня мать умерла!

— Как? — сказал тот, удивившись этому новому горю и крепко жалея бедную Марусю. — Вчера отец, а сегодня мать? Шутите вы?

— Нет, кто шутить станет, избави Бог!

— Бедная ты, сердечная моя! — сказал тот. — Как же ты теперь жить станешь круглою сиротою, вести хозяйство, управлять домом? Тебе нужно искать доброго человека… Как вы рассудите, люди добрые, я на всех на вас пошлюсь, правду я говорю?

С этого слова пошли шутки; Маруся молчала на все, что ни говорили, хотела было уйти, но не смогла, а сидела, как прикованная; когда же ненавистный ей жених собрался идти, не поддаваясь ни на какие просьбы девушек остаться еще и погулять, то он опять ласково позвал ее в проводы. Маруся взглянула на него в первый раз во весь вечер, встала и пошла за ним. «Теперь я ничего не боюсь, — подумала она. — Пусть делает со мною, что хочет!»

— Любишь ли ты меня, Маруся? — спросил он ее.

— Нет, не люблю.

— А пойдешь ли за меня?

— Нет, не пойду.

— Стало быть, ты меня обманула?

— Ты первый меня обманул, а я потом.

— Ну а признайся, ходила ты за мною следом, была на погосте?

— Нет, не была.

— А видела там что-нибудь?

— Ничего не видала.

— Ну так за это ты завтра к вечеру и сама помрешь.

— Дай Бог! — сказала бедная Маруся. — Дай Бог! Чего мне еще оставаться тут?

Но едва успела она это выговорить, как вдруг, и сама она не знала с чего, пришел ей на ум Михалка, которого она с таким презрением всегда от себя гоняла, а теперь и давненько уж не видала, потому что он не навязывался, а с того вечера, как в первый раз появился чуженин, ни разу ей не попадался на глаза.

«Что делать, бедный мой Михалка, — подумала она. — Видно, такая судьба наша, и твоя, и моя!» И залилась горючими слезами.

Задумавшись, повесив голову и опустив обе руки, побрела она домой и, забывшись, вдруг остановилась перед порожней хатой своей, взглянула, вздрогнула, заломила руки и долго глядела на темные окошечки; потом она повернула назад и пришла ночевать к соседке. Та приняла ее чадолюбиво и долго еще утешала, не замечая, что бедная Маруся не слушала утешений этих и даже не слышала их.

Рано утром пошла она домой, посидела в одинокой избе своей, помолилась, напоила скотину, пошла на могилы отца и матери и поплакала там, воротилась домой и заперлась, будто ее нет. Она хотела умереть так в одиночестве своем, веря словам страшного чуженина, который ей доселе пророчил одну правду; но вскоре взяла ее такая тоска и даже страх, что, вспомнив о слепой бабушке своей, жившей верстах в семи, она вышла, заложила волов и поехала к старухе, которую уж очень давно не видала, поехала выплакать перед нею горе свое. Ей хотелось чего-нибудь родного, а тут она была одна, между чужими людьми и даже не смела подумать о бедном Михалке, который теперь также сделался для нее чужим.

— Здравствуй, бабушка!

— Здравствуй, доню; кто ты? Я что-то не признаю тебя по голосу…

— Ох, бабуся, и давно уж ты меня не слышала; я Маркушенкова Маруся, внучка твоя!

— Так здравствуй же, я рада тебе; что отец и мать, дочка моя?

— Худо, бабушка; оба перед Богом, померли.

— Перед Богом! — сказала слепая бабушка, перекрестившись. — Так тут ничего худого нет; я и близко живу, да не слышала еще об этом; а вот тебя жаль, ты в девках еще?

— В девках, бабуся; ведь я еще молода!

— Знаю, помню, ты родилась в тот год, как у вас по дорогам стали канавы копать; годов семнадцать, чай, будет… Да, так будет; когда я ослепла, так тебе был одиннадцатый годок. Ну, как же ты теперь живешь?

— А так живу, бабуся, что приехала к тебе умирать…

— Христос с тобой! Зачем так? Тебе ли умирать? Это наша доля, а вам жить!

— Ох, бабушка! Погубила я и отца, и мать… Когда он, злодей мой, сказал мне, что и мой черед настал, то я обрадовалась, будто свет увидела; а теперь, как время подходит, так страшно!

— Ну, дитятко, — сказала бабушка, — прошлого не воротишь, нечего о нем и вспоминать; а пострадала ты довольно, и тебя журить — дела не поправить. Слушай же ты меня: любовник твой — это упырь; он встает из могилы, морит и ест людей… Простись теперь со мною и сейчас поезжай домой; там выбери хорошего надежного человека, которого бы мир послушался и не стал бы с ним спорить; подари ему пару волов своих — они тебе уже не нужны — с тем, чтобы тебя, как умрешь, не выносили хоронить в двери, а подкопали бы порог и пронесли под порогом. Дом и все, что есть, отдай попу на церковь, и только!

— Бабушка, все, что говоришь ты, все сделаю верно; да скажи же мне, что с этого будет?

— А вот видишь что, доню: когда есть человек на свете, который тебя по правде и всем сердцем любит, то он тебя найдет.

— Как найдет, бабушка, когда умру?

— Ну, умрешь так умрешь; нечего делать, и все мы умрем; а если нет такого человека, чтоб тебя, девушку, любил, — ну, тогда другое дело, и я ни в чем не властна.

Заплакала Маруся, простилась с бабушкой, а бабушка, как ни любила внучку свою, давно уже разучилась плакать, не прослезилась. Внучка поехала домой. Вот тут-то болело сердце ее по тому человеку, которого она из одного только тщеславия удалила от себя, тогда как он ее любил, да и сама она, если б только дала сердцу своему волю, полюбила б его давно… Прошлого не воротишь! «Нет, — подумала она. — Такого человека нет, чтоб меня, девушку, любил… За что Михалке любить меня?»

Приехав домой, она тотчас распорядилась, как ей было сказано, сославшись на слепую бабку свою, против которой никто не посмел спорить. Никто не верит, однако ж, чтоб Марусе пришло время умереть, думали, что она с горя начала бредить… но к вечеру соседка заглянула в Марусину избу, когда еще не смеркалось, и увидела ее лежащую на постели. «Что она все лежит да убивается?» — подумала соседка и пошла, чтоб вызвать ее, ан Маруси бедной уж нет: она лежит себе и простывает…

Сошлись люди и не могли надивиться, что такое сталось с бедной семьей Маркушенка, что в три дня не стало ни отца, ни матери, ни дочки! Многие заплакали, глядя на красавицу, которая лежала, как живая, сложив сама заживо руки и приготовив платье, в котором ее хоронить… И подруги все собрались и крепко ее оплакали; молодые парни говорили, что такой девки не скоро наживешь… 

Но один был, который с неделю уже никому на глаза не показывался: либо сидел дома, либо работал в поле, а теперь смело пришел в хату Маруси, когда она уже лежала на лавке, одетая и убранная в цветах, как невеста, сел и сидел тут безвыходно до самых похорон. Когда уже другие петухи пропели, то он все еще сидел против Маруси и смотрел на лицо ее, которое освещалось одною лампадкой, потом вдруг заплакал, простился с нею, снял у нее с пальца медный перстенек и надел себе на палец, а ей надел свое колечко и опять сложил ей по-прежнему руки.

Поутру пришли люди, подкопали порог в сенях и сделали такой спуск и подъем, чтоб можно было пронести гроб. Затем принесли и порядочный выкрашенный гроб, потому что Маруся оставляла достатку довольно. Собрались девки, парни и старики со старухами и, вынесши покойницу, как было сказано, поставили в церковь, отпели и похоронили. Никого не осталось из Маркушенкиной семьи, и Маруси не стало; избу продали, и в ней живет теперь чужой человек, а об Марусе там и помину нет…

Пришла весна, красная, веселая, и тот же молодой парень, который обручился с Марусей-покойницей, частенько по вечерам прихаживал на могилу ее и там молился. Заметив однажды, что из могилы этой вырастает какой-то особенный стебель, с гладкими длинными листьями, Михалка стал присматривать за ним и поливать его; но как кладбище не было огорожено и туда нередко заходила скотина, то Михалка решился выкопать куст этот с корнем и посадить его в своем садике. 

Сделав это, добрый Михалка, который вообще очень любил цветы и разводил их у себя много, ходил и смотрел за этим кустиком, как за глазом своим; и чем более вырастал цветок, тем более дивился ему садовник наш и радовался, потому что он никогда такой травы не видал; листья вышли длинные, неширокие, гладкие и ровные, посредине один стебель, довольно высокий, а на маковке его завязывался цветок; Михалка радовался ему, как кладу.

Наконец, накануне Иванова дня, к вечеру, цветок этот расцвел — белый, большой и густо-махровый; Михалка не мог им налюбоваться; сидел он при нем до поздней ночи, все на него глядел, а потом подумал: «Теперь тут тепло, а мне хорошо и весело, — зачем пойду в избу?», лег в садике своем под кленом, так что цветочек его стоял прямо перед ним и слегка кивал головкой от налетного ветра. Вдруг белые лепестки в головке цвета зашевелились, цветок опал и из него медленно поднялась, как в тумане, рослая статная девушка… Туман прояснился, и Михалка, не утерпев, вскочил и робко сказал: 

— Маруся!

Она подошла к нему и, указывая на его колечко, сказала: 

— Кто обручился с мертвою, тот будь женихом и живой: ты мой спаситель, без тебя я погибла бы в вечных муках.

Сколько ни дивовались люди, что Маруся жива, а, поглядев на нее, надо было поневоле поверить. Недолго откладывая дела, сыграна была свадьба, и, говорят, не было на свете другой такой дружной и любовной четы, как добрый Михалка и красавица Маруся.

Не надейтесь, однако ж, девушки, на цветок этот: не любите чужих парней без ума и не обманывайте, не облыгайте никого!

Грешница

Автор: Максим Кабир

Сергей кончил и почти сразу же уснул. Таня, все еще ощущая внутри себя неудовлетворенное до конца пульсирование, села на кровати и спустила ноги на пол.

Холодный линолеум неприятно обжег босые пятки. Небольшой облезлой батареи не хватало, чтобы согреть просторную залу «сталинки», и на чувствительной коже Тани выступили мурашки. Храп Сергея окончательно отрезвил ее от слишком быстро закончившейся близости, а далеко не комнатная температура выветрила алкоголь. Зябко поеживаясь, она огляделась по сторонам.

Единственным источником света был фонарь за окном, и его расплывшийся желток превращал комнату в больничную палату без единого признака уюта. Вся мебель — кровать да принесенный из кухни стул, причем кровать стоит не у стены, а в самом центре комнаты.

В детстве Таня ни за что бы не уснула на такой кровати. Она всегда подбиралась к настенному ковру, чтобы во сне рука не свесилась с постели, туда, где до нее могут добраться существа, обитающие под кроватью. И сейчас, в двадцать три года, она вряд ли сможет заснуть здесь без ста граммов. Но водку они выпили, Сергей захрапел, и теперь ей придется свыкаться с этой квартиркой.

Таня нащупала в темноте мужскую футболку и натянула на себя. Поискала ногами тапочки. Ступня врезалась в стул, и он едва не перевернулся со всем, что на нем стояло: пустой бутылкой из-под «Хортицы», тарелкой с поржавевшими яблоками, банкой с недоеденной килькой. Девушка успела подхватить накренившуюся бутылку и по собственной реакции убедилась, что трезва.

И что же ей делать, трезвой, одинокой и замерзшей, в этом доме?

Сергей, конечно, соврал, что переехал сюда после смерти бабушки. Он вообще не жил здесь, иначе как объяснить отсутствие гардероба с его одеждой, компьютера с телевизором и вообще половины вещей, необходимых нормальному человеку? Таня догадалась, что с того дня, как бабушку вынесли отсюда ногами вперед, квартира пустует, а Сергей использует ее лишь для свиданий с девушками. Кровать для недолгого секса, и стул, чтобы поставить на нем водку, — что еще надо живущему у родителей двадцативосьмилетнему парню?

С Сергеем она познакомилась на дискотеке полтора месяца назад. Все как обычно: танцы, коктейли, провожание домой. Она не планировала продолжать с ним отношения, но случилось непредвиденное: прямо у ее подъезда Сереже позвонили из дома и сообщили, что бабушка умерла. Он не выглядел особо опечаленным, но Таня решила перезвонить через несколько дней и узнать, как он. С тех пор они встречались три раза в неделю. В основном молча гуляли по улице — Сергей не отличался разговорчивостью. Когда похолодало, он пригласил ее к себе, то есть в квартиру покойной бабки. Несколько раз она пила с ним водку на этой кровати, а потом они, захмелевшие, занимались сексом, но всякий раз она уходила домой на ночь. Сегодня решила остаться, о чем немедленно пожалела: «сталинка», зловещая и при дневном свете, в тусклом сиянии уличного фонаря, внушала ей натуральный страх.

Решив, что уснуть все равно не удастся, Таня встала с кровати и извлекла из-под стула тапочки. Пальцы, ткнувшись в облезлый мех домашней обуви, послали в мозг мысль, что в этих тапочках, наверное, шаркала по линолеуму бабка Сергея. Взгляд упал на бумажный квадратик, пришпиленный к голой стене: кто-то, вероятно, все та же отмучившаяся старушка, вырезал из газеты изображение Николая Чудотворца. Таня верила и в Бога, и в мистику, хотя жила совершенно приземленной жизнью, в которой дискотеки, «слабоалкоголка» вперемешку с водкой и вот такие козлы, как Сережа, занимали больше места, чем мысли о религии. Но на швейной фабрике вместе с ней работало много свидетелей Иеговы, и они рассказывали о благе Господнем и о том, что будет, если Господь отвернется от человека. Судя по их словам, дьявол и ночью и днем ходит за грешниками и считает их грехи. Щелкает огромными костяными счетами и приговаривает: «Ага, Танечка выпила водочки! Ага, отдалась до брака Сереженьке! Надела тапочки покойницы!»

И вот когда грехов наберется достаточно, тогда дьявол доберется до человека, и!..

Таня не знала, что будет, когда это произойдет, но точно знала, что Сережина «сталинка» действует на нее удручающе и рождает в голове всякие бредовые мысли.

В полумраке, под взором черно-белого Николая Чудотворца, Таня показалась самой себе грязной, перепачканной темно-желтым фонарным лаком. Захотелось принять душ и смыть с себя не только дурные мысли, но и слипшуюся на складках живота сперму Сергея.

Она вышла в коридор. Ванная находилась прямо по курсу, но до нее была еще густая тьма, не разбавленная даже фонарем.

Она бросила опасливый взгляд на Сергея, и он подбадривающе хрюкнул во сне. Сделав глубокий вдох, девушка пошла вперед, рассекая собой неожиданно густой мрак. Шаг, второй, третий. Сейчас будет дверь в спальню и выключатель за косяком. Она протянула руку, чтобы нажать на кнопку раньше, чем ноги донесут ее до спальни. Но пальцы скользили по рыхлым обоям, до спальни было еще далеко. Таня ускорила шаг, ей хотелось обернуться, посмотреть на мирно спящего Сережу, убедиться, что никто не преследует ее, но она не обернулась, боясь убедиться в обратном. Дверь в ванную белела перед ней, но не приближалась, коридор тянулся бесконечной кишкой. Таня автоматически сложила пальцы и перекрестилась. Слева возникла дверь в спальню, и девушка, облегченно скользнув внутрь, клацнула выключателем. Из грязного плафона под потолком полился ровный свет.

Таня почему-то подумала, что религия и электричество — это то, что стоит на пути существ из-под кровати, то, что мешает им выковыряться наружу и убить всех, кто есть в доме.

Спальня Сережиной бабушки была обжита не больше, чем зал. Диван с матрасом и пустой сервант — вот и вся меблировка. Из-под немытого стекла серванта смотрела иконка с Иисусом, но не было ни фарфоровых тарелочек, ни деревянных шкатулок с полудрагоценными камнями и пластмассовыми бусами, ни вышитых скатертей, ни мраморных слоников, мал мала меньше. Короче, ничего того, что должно быть в квартире среднестатистической бабушки.

«Неужели все уже вынесли, выбросили, продали?» — подумала Таня, которая вообще хорошо относилась к пожилым людям и очень скучала по своей умершей пять лет тому бабке, которая готовила самые вкусные пироги на свете. Вряд ли бабушка Сережи готовила ему такие, учитывая состояние ее квартиры.

Оставив свет включенным, девушка вернулась в коридор и в три шага достигла ванной. Свет здесь был очень ярким, успокаивающим. Запершись от внешних комнат, Таня будто бы совсем покинула «сталинку», по крайней мере на душе стало легко, и мысли пришли нормальные: про Сергея, про дальнейшие с ним отношения. Ведь она до сих пор не знала, как он к ней относится. С таких, как Сережа, все надо тянуть щипцами. Про любовь, про брак. В одном она была уверена: перед тем как заселяться сюда, нужно купить мебель и пригласить священника.

Сняв Сережину футболку, Таня придирчиво рассмотрела себя в зеркале. От выпитой водки щеки ее раскраснелись, губы припухли от поцелуев, прическа-каре растрепалась. Послав отражению воздушный поцелуй, она включила душ и тщательно промыла ванну. Здесь было чище, чем можно было бы представить, но она опасалась, что на чугунных стенках остались отпечатки пальцев покойной старухи.

Стоя под душем и натирая себя худощавым бруском земляничного мыла, Таня тихонько пела под нос: «Я тебя любя искусаю в кровь, никаких следов на утро не отыщешь».

Вода согревала и расслабляла, казалось, выветрившийся хмель вернулся и закружил голову.

Дверь ванной ни с того ни с сего начала открываться, издавая при этом режущий ухо скрип. Недовольно поморщившись, Таня оторвалась от приятного занятия, спустила одну ногу на пол и потянулась к ручке. Дверь к тому времени открылась наполовину, и в проеме показались коридор и зала в конце. Кровать стояла точно напротив ванной, и Таня увидела спящего Сережу, а на его груди возвышалось что-то темное. Она решила, что это подушка, но это «что-то» вдруг зашевелилось, и челюсть девушки невольно поползла вниз. Прямо на Сереже сидело некое существо размером с ротвейлера. В льющемся из спальни свете было отчетливо видно, что оно плотно прижало свою морду к лицу спящего парня. А может быть, и не спящего уже. Душ, звякнув, выпал из Таниных рук.

Существо молниеносно повернуло голову, и в полумраке вспыхнули два красных уголька глаз.

Будто ледяная глыба выросла в груди девушки, мешая дышать, кричать, думать. Она просто смотрела на то, что смотрело на нее, а потом на то, что спрыгнуло с Сережи и понеслось к ней со скоростью гончего пса. Лишь когда существо пересекло половину коридора, Таня опомнилась и сама не своя от ужаса захлопнула дверь, потом попыталась задвинуть защелку, но пальцы ее не слушались. Что-то тяжелое врезалось в деревянную панель с обратной стороны, и она тоненько заверещала: первый звук после спетой под душем песенки, который вырвался с ее губ. Старая защелка никак не желала сдвигаться с места и резала пальцы. По дверям ударили, а вернее, прочертили. Как граблями. Или как когтями.

Тане таки удалось повернуть защелку, и дверь закрылась. Понимая, что радоваться рано, она прыгнула в ванну и встала, прижавшись спиной к кафелю, не замечая, что горячая вода из душа все еще хлещет по ее голени. Все ее внимание занимала дверь.

«Что это было? — лихорадочно соображала она. — В дом забралась собака? Но как, квартира же на третьем этаже? Может быть, это какой-то розыгрыш? Может быть, Сережа решил подшутить надо мной?»

Она заставила себя пошевелиться, выключила воду и прислушалась. В «сталинке» было тихо. Ни лая собаки, ни хихиканья шутника Сережи. Только стук сердца и удары капель по чугуну, только нарастающий свист, негромкий, но настойчивый, поначалу почти ультразвуковой, а теперь явственно ощутимый, близкий.

Волосы на голове Тани встали дыбом, когда она поняла, что что-то происходит, и происходит не в коридоре, за запертыми дверями, а внутри, рядом с ней. Она впечатала себя в стену и остекленевшими глазами смотрела в угол, под раковину, туда, откуда доносился свист.

Свист перешел в шипение, потом в неожиданный, заставивший ее подскочить звук «пшшш!», резко оборвавшийся, и под раковиной появилось то самое существо. Оно возникло из ниоткуда, просто материализовалось в воздухе. Только что там была лишь паутина и облупившийся кафель, а теперь сидело, сгорбившись, нечто росточком в метр, покрытое с ног до головы серебристой шерстью. И не успела Таня заорать, как существо вдруг заговорило:

— Тише, внучка, тише! Разбудишь Сережу, он тебя за дурную примет и разлюбит. Дурных никто не любит.

Это было не рычание, не вой, не то, что по идее должен производить материализовавшийся посреди ночи незваный гость. Обычный человеческий голос, причем женский, причем старческий. Тут Таня заметила своими обезумевшими глазами, что гость (гостья) вовсе не покрыта шерстью, что это волосы, свисающие с его (ее) головы, и они не серебристые, а седые. Существо откинуло назад длинные локоны, освободив лицо. Перед Таней сидела обычная старуха, разве что крошечная и появившаяся совершенно ненормальным способом.

В облике старухи не было ничего жуткого, напротив, ее вид вызывал странное чувство жалости. На ней ничего не было надето, и она волосами пыталась скрыть одряхлевшую наготу. При метровом росте старуха не казалась лилипутом, в том смысле, что тело ее было пропорциональным, обычным, не считая одутловатых щек, не соответствующих общей худобе. Кожа на ее руках и ногах была мокрая и розовая, а вот лицо покрывал нездоровый серый румянец, словно женщина была сильно больна. Таня наконец поняла, на кого похожа гостья: на пожилых алкоголичек, вот на кого. Только те повыше, и если и появляются из ниоткуда, то исключительно в своих горячечных видениях.

Впрочем, говорила гостья трезво, а на Таню смотрела просящими светло-голубыми (а не красными, как померещилось сначала) глазами.

— Вы кто? — ошарашенно спросила девушка.

— Ты меня не боись, внучка, — произнесла бабушка, не двигаясь с места, — надень вон внукову футболку, а то холодно здесь.

Таня автоматически потянулась к футболке, быстро надела ее на себя, стараясь не упускать старуху из виду.

«Внукову футболку», — повторила она про себя и все поняла. Понимание это ее, как ни странно, успокоило.

— Вы — Сережина бабушка? — спросила она.

— Она самая, — закивала старушка.

— Вы — привидение?

Гостья поглядела на свои руки, на спутанные волосы и пожала плечами:

— Не знаю. Кто я теперь, мне не сказали.

— Вы живете здесь?

— Я не живу, — грустно ответила старуха, — я нахожусь. Уйти мне надо, а я не могу.

Таня переступила с ноги на ногу внутри ванны и с тревогой спросила:

— Что вы сделали с Сережей?

— Ничего! — искренне удивилась старуха. — Я бы ему ничего не сделала! Он спит просто, можешь пойти убедиться. Он единственный заботился обо мне раньше. Дочь-то меня знать не желала. Пьянью называла. Стеснялась меня. А он нет-нет да и хлебушка принесет, молочка. А то и чекушечку. Сядем с ним, бывало, самогоночки выпьем и за жизнь говорить начнем.

Слушая ее, Таня поняла, почему квартира не похожа на обычные старушечьи квартиры. При жизни Сережина бабка была алкоголичкой, и ей, видимо, было не до вышивания и слоников. Страх окончательно покинул Таню, а его место заняла печаль. Жалость к этой женщине с одутловатым лицом, которая сама разрушила себя и даже после смерти не смогла обрести покой, потому что не сказали, кто она и куда ей идти.

— Вы что, целовали спящего Сережу? — спросила Таня, и в груди у нее защемило от грусти.

— Не совсем, — вздохнула бабка. — Если расскажу, ты испугаешься и бросишь его. А он тебя любит. Он, знаешь, как на тебя смотрит!

— Я тоже его люблю! — выпалила Таня, хотя никогда не задумывалась, любит она Сережу или нет. — Расскажите мне!

Старуха опустила свои почти прозрачные глаза и виновато произнесла:

— Я ж, внучка, пила раньше немерено. И теперь выпить хочу. Душа горит, как хочу!

Страшнее адских мук это, понимаешь?

— Я куплю! — не задумываясь, воскликнула Таня.

— Купишь, — благодарно улыбнулась старуха и добавила с какой-то тоской: — Только чем же я пить ее буду, она же здесь, окаянная, а я не здесь.

Таня кивнула с ужасом, но не с тем, что возникает при виде неожиданных зомби, а с тем, что пронзает вас, когда вы сталкиваетесь с опустившимся до самого дна человеком.

Брошенным, никому не нужным.

— Простите, — зачем-то сказала она.

— Ты прости, что я тебя напугала. Я не хотела, чтобы ты увидела меня. Завтра просто сорок дней, как меня нет, а никто и не помянет. И Господь меня не заметит. И не скажет, кто я теперь.

— Мы вас помянем, — пообещала Таня искренне, — и в церковь сходим, свечечку за вас поставим.

Старуха посмотрела на девушку полными боли и слез глазами.

— Иди, — прошептала она, — спи и ничего не бойся. Завтра я куда-нибудь уйду. Не знаю куда, но знаю, что именно завтра.

Таня вылезла из ванны, подошла к несчастной старухе, желая хоть как-то утешить ее, и сказала:

— Все будет хорошо. Обещаю.

Она впервые обещала что-либо привидению и понимала, как глупо это звучит, но слова сами сорвались с ее губ.

— Ты хорошая, — произнесла старуха, — надеюсь, Сережа тебя не обидит.

Сказав это, гостья стала таять в воздухе так же стремительно, как и появилась здесь. Сперва зазвучало шипение, потом утихающий свист. Перед тем как окончательно пропасть, она попросила:

— Можешь убрать иконы со стен, а то от них жар еще сильнее. Глядят на меня святые и видят, какая я грешница. Больно…

Таня не спеша покинула ванную. В «сталинке» было тихо, только еле слышно похрапывал Сергей. Коридор больше не казался ей мрачным, и она подумала, что нашла парня с неплохой жилплощадью. Небольшой ремонт — и квартира засияет. Чувствуя себя как дома, она зашла в спальню, взяла с полки икону с Иисусом и, подумав, засунула ее под матрас дивана. Потом сходила на кухню и сняла со стены потемневшую иконку со Святой Троицей. Спрятала ее за газовую печь и, шаркая бабушкиными тапочками, вернулась к Сереже. Она уже легла в кровать, когда вдруг вспомнила про газетную вырезку с Николаем Чудотворцем. Встала, нашла в желтом фонарном свете вырезку и сорвала с булавки. Поколебавшись, она скомкала бумажку в шарик и забросила под батарею. Невольно улыбаясь, она устроилась рядом с Сергеем и ощутила плечом его теплую, ровно дышащую спину.

«Все будет хорошо, — подумала Таня, засыпая. — Каждый имеет право быть замеченным, чтобы он ни делал в своей жизни раньше. Каждый имеет право на свечечку в церкви».

* * *

Она проснулась посреди ночи от чавкающих звуков. Старуха сидела на Сергее и пожирала его лицо. Голова парня была повернута в сторону, и на ней все казалось желтым: и текущая из глазницы густая масса, и вырванная щека с оголившимися резцами, и откушенный наполовину нос. Старуха оторвалась от своего кровожадного занятия и посмотрела на Таню красными глазами. Девушка даже не успела пошевелиться: лапа с четырьмя желтыми когтями, каждый размером с лезвие перочинного ножа, придавила ее к постели. Другая лапа сдернула одеяло. Таня попыталась крикнуть, но старуха стиснула ее губы, шершавый коготь скользнул между зубов и рассек язык. Рот наполнился соленым устричным вкусом.

Обезумевшая Таня смотрела, как старуха тянет свою клешню к ее животу. Когти оставляли на коже глубокие порезы, и постель стала набухать красным.

Внезапно лапа превратилась в ужасающее подобие душа, когти и пальцы сплелись и приобрели металлический оттенок, из желтой плоти выплыл прикрытый стальной сеткой раструб.

— Ибо сказано! — прорычала старуха набитым ртом. — Не верь бесам лукавым, не верь бесам просящим, не верь бесам плачущим, не верь бесам, притаившимся в углу твоей спальни, смотрящим на тебя спящую, не верь бесам!

Из отверстий душа вырвались сотни сверкающих игл, и Таня почему-то подумала, что у нее не получится умереть так же быстро, как умер Сережа. В ушах снова и снова звучало непрожеванное: «Не верь, не верь, не верь!»

Тотем

Автор: kangrysmen

— Ну и чего ты хмуришься, чем опять недоволен? — через плечо спросил младшего брата Л., сидя на переднем пассажирском кресле автомобиля.

— Да потому что я не хочу ехать на эту дурацкую выставку, ярмарку, или куда мы там едем. Что там делать? Чуть ли не сутки трястись по кочкам на машине. Мы только два часа в пути, а у меня уже все тело ноет, — в ответ жаловался старшему брату К. — Ни поесть нормально, ни отдохнуть. Интернет в этой глуши не ловит.

— Да я смотрю, ты так трудишься, бедняга, отдых тебе жизненно необходим, а то гляди и помрешь от перенапряжения, — закатив глаза, сыронизировал Л.

— Пап, опять он издевается, — как бы между делом заметил К.

— Пап, опять он жалуется, как девчонка, — парировал старший.

— Да, а вы снова меня оба достаете. Надо было оставить вас дома и ехать спокойно, — не отводя взгляд от дороги, невозмутимо ответил отец.

— Ну я-то хоть не ною всю дорогу, — уставился в окно Л.

— А я не ною, я выражаю свое несогласие с этой авантюрой. Ехать бог знает куда — для чего? Чтобы посетить какой-то деревенский праздник резных фигурок из дерева? Идея — класс!

— Начнем с того, что ехать тебя никто не заставлял. Останься ты дома — помогал бы сейчас матери убирать дом и копаться в саду, в ее многочисленных клумбах с цветами. Как тебе перспектива? — спросил отец.

— Еще хуже этой, — нехотя признал К.

— Вот. Так что смирись. А вообще, это хорошо, что интернет не ловит. Это ведь такой непрекращающийся поток информации. Ты только и делаешь, что играешь целыми днями в игры и читаешь по форумам разную дрянь. Тебе надо бы отдохнуть от него. Голову прочистить свежим воздухом, что ли...

— Боюсь, что голову ему уже не удастся прочистить. Слишком поздно, — сострил Л.

— Потому что ты загадил мне весь мозг своими дурацкими шутками, ты просто придорожная лавочка сарказма какая-то, — ответил К.

— Если вы продолжите в таком духе, то загадите весь мозг отцу. А он нам еще пригодится, уж поверьте, — вмешался глава семейства. — Л., посмотри в бардачке, там должен лежать буклет фестиваля.

Старший с минуту рылся в бардачке среди кучи старых кассет, тряпья, документов и наконец отыскал брошюру, хрустящую и пожелтевшую.

— Прочти ее брату, а то он так и не понял, куда мы едем.

Л. развернул сложенную вчетверо бумагу, текст гласил:

«С незапамятных времен в окрестностях города Мениголь совершается ежегодный фестиваль тотемов. Каждый человек с самого своего рождения имеет принадлежность к тому или иному тотемному духу. В ночь фестиваля каждый познает свой тотем — путем слепого жребия, как покажется на первый взгляд. Но будьте уверены, что выбор давно сделан, и ваш талисман ждет вас, дабы вы открыли глаза и узрели его, узнали свое место и самого себя в чертах вашего...»

— Хватит читать эту ерунду, — прервал брата К. — Это же бред какой-то, заманивают туристов в свой город сказками. Да еще и неизвестно, что за город, может, и деревня вовсе — три коровы, два быка.

— Ты просто зануда, потерянный для общества человек, — ответил Л., убирая листовку обратно в бардачок. — Пап, а где ты нашел этот буклет? Он пожелтел уже весь, явно не этого года.

— Несколько лет назад на заправке всучил какой-то бродяга, я сразу забросил в бардачок. У меня там много хлама. Недавно нашел этот листок. Думаю, для того, чтобы скоротать пару-тройку деньков, вполне сгодится. Все же лучше, чем дома сидеть, — ответил отец. — К., подай мне воды, у тебя там сумка рядом.

— Которая из них? Тут их несколько.

— Черная которая, — уточнил отец.

— Да они тут все черные, — ответил К. и начал проверять каждую.

— Нашел?

— Нет, не вижу.

Отец посмотрел вперед — дорога была пуста.

— Л., подержи руль на секунду, — с этими словами отец обернулся назад, желая найти нужную сумку.

— Вон в той посмотри, — сказал отец К., указывая рукой на одну из них.

К. покопался в сумке и действительно нашел бутылку.

— Отпускай, — сказал отец Л., поворачиваясь обратно.

— Держи, пап, — К. протянул воду.

— Спасибо, — отец повернулся к К. и взял бутылку.

— Стой! — неожиданно завопил Л.

В следующую секунду отец увидел метрах в десяти стоящую посреди дороги женщину. Будучи опытным водителем с хорошей реакцией, он успел изменить траекторию движения и объехать пешехода. Но все же, чтобы быть уверенным в том, что женщина жива и здорова, он остановился. Отец посмотрел в зеркало заднего вида — женщина стояла на том же месте. Тогда он сдал назад, вышел из машины и подошел к ней.

— Все в порядке? Вы целы? Я вас не задел?

Она никак не реагировала, молча стояла на своём месте.

— Как вы себя чувствуете? Все хорошо? — беспокоился он.

Тут странная женщина оживилась, повела головой в его сторону и почти прокричала:

— Будь ты проклят! Дух Кангуе покарает вас!

Она кричала, мотая руками и головой. Но он ее уже не слушал и шел в сторону машины.

— Что она кричала? — спросил Л., когда машина тронулась.

— Ерунду какую-то. Она, видимо, не в себе, — ответил отец.

Все оставшееся время в пути К. спал на заднем сиденье. Л. поспал четыре часа, а проснувшись, слушал музыку, со скукой разглядывая местные пейзажи. Сухая пыльная дорога, редкие низкие деревья по левую и правую сторону, напоминавшие скорее степные кустарники, и простиравшееся широким полотном голубое с белыми прожилками облаков небо — ничего примечательного и интересного.

* * *

Л. был на четыре года старше К., потому старался его опекать и присматривать за ним. Характер у младшего брата был избалованный, капризный. Л. считал, что родители слишком много позволяют младшему, тогда как отношение к нему с их стороны было более строгим. По природе своей Л. был простодушным и добрым человеком и любил брата, несмотря на вечные ссоры и взаимные издевки, большая часть из которых носила характер шуточный и несерьезный. Л. полагал, что довольно хорошо знает брата, но иногда К. совершал такие поступки, после которых Л. был в недоумении и даже начинал его побаиваться. Тогда К. казался ему совершенно чужим, незнакомым человеком. Один из таких случаев произошел, когда к ним на ужин пришли гости — коллега отца по работе со своей семьей. К. тогда было десять лет, Л. — четырнадцать. Взрослые общались и пили вино в гостиной, в то время как К. играл с их сыном в своей комнате. Л. считал себя слишком взрослым для подобных развлечений и читал книгу. Гость принес с собой набор железной дороги с пультом управления и другие интересные вещи. К. был просто в восторге. Поначалу игра их была довольно шумной, родители слышали их смех и крики. Через какое-то время стало тихо, но никто не придал этому значения. И ближе к полуночи родители мальчика вместе с родителями К. поднялись в его комнату. Когда они вошли, в комнате находился лишь К., он молча сидел на полу и выстраивал железнодорожную сеть из рельс в миниатюре. На вопрос, где Адам, он совершенно спокойно ответил, что запер его в подвале, где он и сидит уже несколько часов. Подвал в доме был очень холодный, температура близка к нулю градусов. Когда мальчика выпустили, он был еле живой от переохлаждения, но до последнего уверял, что зашел в него сам, а дверь просто захлопнулась. Только К. рассказал родителям, что Адам мешал ему играть и он просто закрыл его в подвале (выманив под предлогом что-то показать внизу) до тех пор, пока его родители не соберутся домой. Больше это семейство в гости к ним приходило.

До Мениголя оставалось пару часов езды. Л. заметил, что отец порядком утомился, и предложил ему поменяться и сесть за руль. Отец не одобрил эту идею, решив дотерпеть до города и хорошенько отдохнуть в мотеле.

Тем временем сумерки неспешно спускались на землю — шаг за шагом, тень за тенью, будто ступая по невидимой лестнице. Облака окрашивались в цвета заходящего солнца, приобретая багряно-фиолетовый с прожилками оттенок. Они казались кровоподтеками на теле воздушного гиганта, измученного битвой с наступающей тьмой. Измученного и покорно ожидавшего последнего удара, который известит все земное о его поражении. Известит о всеобъемлющем господстве ночного мрака.

Когда въехали в город, улицы были уже пусты. Л. вспомнил отрывок из книги, которую сейчас читал. «Улицы города постепенно пустели и замолкали. Горожане старались до темноты попасть в свои дома, растопить печи, камины, чтобы в тепле и уюте скоротать вечер за приятной беседой в кругу семьи. И непременно запереть двери и окна — так спокойнее». Видимо, местные жители поступали точно так же: за тридцать минут отец успел объехать город два раза в поисках места для ночлега, за это время по пути не встретилось ни одного человека, ни одного мотеля. В домах горел свет, но тишина на улицах была абсолютная, ни малейшего звука не доносилось из этих домов. Только ветер ожесточенно трепал листву немногочисленных деревьев, и они шелестели то громче, то тише, будто переговариваясь о своем, неведомом, вызывая смутное чувство тревоги и напряжения в Л. Он был чувствительным и несколько суеверным человеком, хоть и никогда в этом не признавался.

— Я так и знал, здесь даже мотелей нет. И людей нет. Одни тотемы, — заворчал К.

— Ты лучше по сторонам смотри, может, увидишь, где можно переночевать. Или того, кто подскажет нам адрес, — ответил отец.

Через некоторое время поисков Л. заметил двухэтажное здание, стоящее отдельно от других домов улицы. Выцветшая вывеска на нем слабо подсвечивалась несколькими лампочками, на вывеске было написано «Мениголь».

— Смотрите, вон там может быть гостиница, — указал в сторону дома Л.

Они остановились перед самым крыльцом здания, в одной из комнат на втором этаже горел свет. Втроем они вышли из машины и поднялись по крыльцу к двери. После третьего стука они услышали, как за дверью кто-то спускается по лестнице. Через минуту перед ними стояла женщина лет пятидесяти.

— Здравствуйте, — поприветствовал ее отец.— Надеюсь, мы вас не потревожили. Мы приехали на фестиваль и хотели бы найти место, где можно было бы остановиться.

— Добрый вечер, проходите, пожалуйста, — отвечала хозяйка, приглашая их в дом. — Вы попали по адресу, у нас как раз есть для вас трехместная комната. Остальные заняты, завтра ждем гостей, начинается фестиваль.

— Вот и хорошо, мы здорово устали с дороги, — обрадовался отец. — Ребята, несите вещи из машины, остаемся здесь.

Как только гости разместились, хозяйка пригласила их к столу. Она была очень любезной женщиной и с радостью отвечала на вопросы отца о городе, содержании гостиницы и прочем.

— Расскажите, пожалуйста, как проходит фестиваль? — попросил Л.

— Начинается он завтра в полдень и продлится до полуночи. Будет устроена ярмарка, где каждый желающий сможет купить товары нашего производства. В основном это тотемы, вырезанные из дерева. Таких больше нигде нет. В нашем городе промысел художественной резьбы передается от отца к сыну уже давно. Когда-то на этих землях жил малый северный народ, от них нам остались предания и привычка вырезать тотемы, — улыбнулась хозяйка. — Ну и без костюмированного представления нашего местного театра не обойдется.

— Для чего нужны эти тотемы? Неужели вы верите в их силу? — перебил К.

— Наши предки верили, верят и многие жители города, — ответила она.

— Понятно, — сказал К.

— Уже поздно, а завтра рано вставать, нужно готовиться к приезду гостей. Доброй ночи, — попрощалась хозяйка и вышла из-за стола.

— Нам тоже пора, пойдем спать, — скомандовал отец.

— Сон — это единственное толковое занятие, что нас ждет здесь, — проговорил К., поднимаясь.

* * *

Утром отец проснулся рано — начинали съезжаться другие постояльцы. Хоть их было и немного, но шума от каждого было достаточно. К. и Л. проспали почти до одиннадцати часов. Они спустились вниз. Отец уже ждал их.

— Наконец-то проснулись! Завтракайте и пойдем на открытие фестиваля, — бодрым голосом приказал он.

Позавтракав, К. и Л. с отцом отправились в город на открытие. Местная архитектура ничем интересным похвастать не могла — серые однообразные дома из камня в два-три этажа. Никаких иных построек, кроме деревянной гостиницы, где они остановились, кажется, не было. Центральная площадь представляла из себя нагромождение разнообразных лавочек и киосков, крупных магазинов в городе совсем не имелось. В центре площади установили деревянную сцену, с нее, видимо, и должны были давать представление, о котором говорила хозяйка гостиницы. У торговцев были представлены лакированные, шлифованные, крашеные и некрашеные, большие и маленькие фигуры тотемов. Иные были похожи на изображения злых драконов в китайской мифологии, другие — на безмятежного Будду с блаженной физиономией. На площади уже собирался народ, атмосферу создавала звучащая из колонок этническая музыка. Людей было совсем немного, человек пятьдесят. Приезжие держались компаниями и с интересом разглядывали сувениры. На фоне других выделялась компания трех мужчин — они были уже изрядно пьяны.

— Кажется, мы все здесь посмотрели, можно уезжать, — разочарованно протянул К. после того, как состоялось открытие фестиваля. Заключалось оно в том, что на сцену вышли несколько человек в национальных костюмах, станцевали ритуальный танец, после чего фестиваль считался открытым.

— Действительно, ничего особенного, — согласился Л.

— Зато хоть какое-то разнообразие, — сказал отец.

После открытия они разбрелись по площади, рассматривая статуэтки. Л. купил первую понравившуюся — она изображала довольного и упитанного духа с румяными щеками. Торговец сказал, что этот дух приносит в дом достаток и гармонию. Отец занимался дегустацией местного эля. Только К. обошел все палатки со статуэтками, и ни одна из них ему не нравилась. Лишь у одной из лавочек он остановился. Внимание привлекла фигура из красного дерева, похожая на сову или филина. Хорошо прорезанные сложенные крылья, удачно подобранная цветовая палитра фигуры. Это была птица, но голова тотема была смесью головы человеческой с головой неизвестного животного. Подобие густых усов, открытая пасть с рядом острых, желтых зубов, плоский длинный нос, крупные уши с заостренными мочками и два маленьких рога на голове — подобных изображений К. не встречал. Да, автор здорово постарался. Он хотел изобразить злого духа, и у него это получилось. Примечательней всего были узкие глаза с лукавым прищуром. Видимо, они были покрыты специальным лаком. К. смотрел в них, как в зеркало, и видел свое отражение, пусть и немного искаженное. Он находился в неведомом для себя состоянии: сердце стучало быстрей, а вся воля была подавлена и одержима одной идеей — смотреть в эти глаза как можно дольше, словно ожидая что-то увидеть в них. Продавец молча смотрел на К., по лицу его медленно расползалась улыбка. Наконец, он заговорил:

— Чем могу быть полезен, молодой человек?

К. слегка вздрогнул от неожиданности, состояние оцепенения пропало.

— Я просто смотрю тотемы, — ответил он, взяв в руки понравившийся сувенир.

— Известно ли вам, что вы держите в руках изображение довольно могущественного и злого духа, имя которому Кангуе? — продолжал торговец.

— Нет, неизвестно, — сказал К., продолжая рассматривать фигуру.

— В таком случае я не рекомендую вам его покупать, — с лукавой улыбкой сказал лавочник. — Это приобретение может изменить вашу жизнь. Кангуе очень хитер и жесток. Но если вы попросите меня и скажете пару кое-каких слов, я уступлю вам его даром.

— Кангуе. Мне нравится. Что нужно сказать? — спросил К., готовый произнести что угодно, чтобы заполучить его.

— Просто повторите: «Akveta in gubite». Это приветствие на языке народа, ранее проживавшего здесь.

— Akveta in gubite, — не думая, повторил К. — Сколько я вам должен?

— О нет, я отдаю даром, — отказался от денег торговец. — Вы нужны друг другу, — добавил он, когда К. уже удалялся с тотемом под мышку.

* * *

Был уже глубокий вечер, когда Л. с отцом сидели за столом в гостинице и пили чай. Тут же собрались и другие гости. У всех находившихся в комнате был свой тотем, лишь отец не купил себя статуэтку.

— Продавец сказал, что мой тотем приносит удачу во всех делах, — говорил постоялец. — Значит, скоро стану боссом в компании.

— Ты сначала в семье боссом стань, — пошутил его друг, сидевший рядом. Все засмеялись.

— Слушай, что-то К. долго нет, — шепнул отец Л.

— Да скоро придет, наверное, поймал где-то сигнал интернета и сидит, — успокоил отца Л.

Действительно, через десять минут пришел и К. Он молча вошел на кухню и сел за стол, положив тотем на рядом стоящий стул. Лицо у него было бледное, глаза горели, как при лихорадке. Он налил себе кипяток в кружку и выпил его одним махом. За столом все смолкли.

— Сын, ты с ума сошел! — выругался отец. — Ты себе все внутренности сожжешь. Что с тобой?

— Все хорошо, я устал. Пойду спать, — медленно ответил он, поднимаясь.

Хозяйка, все это время пристально смотревшая на К., спросила его:

— Где ты купил этот тотем?

— Не твое дело. Главное, он мой. А в чем дело? — ответил он, уставившись на нее.

— Дело в том, что это злой дух. Его не стоит держать в доме, — проговорила хозяйка.

К. ничего не ответил, лишь у порога обернулся и пристально посмотрел ей в глаза, после чего зашагал по лестнице на второй этаж.

— Отец, я же говорил, что вы с матерью слишком мягки с ним, — сказал Л.

— Наверное, он просто заболел, — ответил отец.

Остаток вечера гости провели на улице. Они развели костер, жарили мясо и сосиски. Отцу компания очень нравилась, Л. тоже было приятно находиться в компании этих людей.

* * *

Отец и Л. проснулись от необычайного шума в доме. Крики, топот, незнакомые голоса сливались в невообразимую какофонию шума. К., несмотря на это, продолжал спать как убитый. Одеяло наполовину спало, он сжимал в руках статуэтку.

Одевшись, отец и Л. спустились вниз. Внизу повсюду толпились полицейские, постояльцы старались покинуть гостиницу, но их не выпускали.

— Что здесь происходит? — задал офицеру вопрос отец.

— Сегодня ночью была жестоко убита владелица этой гостиницы. Подозреваемый задержан, это один из постояльцев, — отрапортовал полицейский.

— Этого не может быть! Как это возможно?! — не верил отец. Л. же был просто в шоке и ничего не мог сказать.

— На одежде и руках подозреваемого обнаружены пятна крови, также в комнате убитой обнаружены его отпечатки пальцев. Орудие преступления пока не нашли. От вас нужно будет подробное описание вчерашнего вечера.

Отец прошел на кухню и изложил все на бумаге. Он никак не мог понять, что сподвигло этого приветливого человека на столь ужасное деяние.

— Пап, мой сувенир кто-то сломал напополам. Все тотемы в доме поломаны, кроме тотема К. — подошел к отцу Л.

— Плевать на них, сын. Поднимись наверх, разбуди брата и собери вещи. Мы уезжаем.

Спустя час они уже ехали домой. Отец хмурился и молчал. Л. был совершенно подавлен. Только К. хорошо выспался и был необычно весел.

— Что же все-таки случилось в отеле? — спросил К.

— Ничего, — отрезал отец.

— Ну и ладно, как хотите. А я так рад, что мы здесь побывали!

Он залез в свой рюкзак, достал кухонный нож, пытаясь рассмотреть свое отражение через запекшуюся на лезвии кровь. Намочив слюной белый платок, он начисто его вытер. Следом он вынул тотем и положил рядом с собой.

— Теперь я жду не дождусь дома, надеюсь, маме понравится Кангуе, — с улыбкой проговорил К.

— У нее просто нет выбора, — добавил он. — Как, впрочем, и у вас.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Новые комментарии

Nemoff

Nemoff

А разве ваша жизнь вас не поучает? Что же, на этом основании можно...

Полностью
ChaosMP

ChaosMP

Вполне возможноо, что кто-то возился со старым передатчиком и в конце...

Полностью
proton-87

proton-87

Эх ты, "спиздив". Пиздят - пиздуны, а воры - воруют!...

Полностью
proton-87

proton-87

Это нормально, все так делали....

Полностью
proton-87

proton-87

Автор соврал мягко скажем - налицо "поучающая" история, запрещающая...

Полностью

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    1 607    23

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 557    6

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    442    6

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    685    5

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    904    4

Новое на форуме

{login}

ChaosMP

Обсуждение - У меня нет брата

14-10-2019, 15:37

Читать
{login}

Raskita76

Обсуждение - Упырь

10-10-2019, 01:43

Читать
{login}

Darkiya

Поиск историй

10-10-2019, 00:37

Читать
{login}

proton-87

Обсуждение - Погреб

7-10-2019, 00:09

Читать
{login}

Hellschweiger

Обсуждение - Призрачная электричка

6-10-2019, 14:30

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.