за границей » KRIPER - Страшные истории
 
x

Одой хүн

Источник: 4stor.ru

Автор: В. В. Пукин

Этот случай произошёл давно. Я тогда учился в четвёртом «А» классе школы № 2 г. Улан-Батора. Несмотря, что много воды утекло с той поры, многие детали событий память сохранила в мельчайших подробностях. Да и было, что запомнить…

Русское средне-образовательное учреждение, в котором я учился, находилось в центре монгольской столицы. А я с родителями и младшим братом жил километрах в трёх от школы. Добирались на занятия пешком путём, полным приключений. Тут тебе и переход через речку-вонючку, и путешествие по территории кожевенной фабрики, и посещение какого-то заброшенного депо со старинными паровозиками, и много ещё чего интересного встречалось по дороге.

В нынешнее время здесь в России родители своих учащихся чад даже через дорогу скрепя сердце отправляют, а там нам приходилось безо всякого сопровождения наматывать шесть километров туда-обратно по натуральным пампасам. Причём практически безлюдным.

И вот раз, возвращаясь весенним днём из школы и машинально глядя под ноги (часто на некоторых участках пути попадались знатные кварцевые обломки), я вдруг неожиданно встал, как вкопанный. На земле, между кругляшами крупной гальки лежала человеческая кисть руки кверху ладонью! Но поразила меня не столько сама кисть, сколько её размер. Была она меньше моей, пацана-четвероклашки, раза в два-три! Но эта кисть принадлежала ранее явно взрослому хозяину, морщинистая такая. В месте отчленения розовел сустав и торчали сухожилия.

Прикасаться к находке, а тем более, брать её в руки я поостерёгся. Перевернул странную лилипутскую руку несколько раз палочкой, чтобы рассмотреть со всех сторон, а потом привалил сверху большим круглым булыжником, чтобы не утащили бродячие собачеки или птицы. Да и пацаны любопытные другие нам тоже ни к чему. Пометил место воткнутой хворостиной и побежал делиться новостью с братом и друзьями. Но круг посвящённых в тайну был строго ограничен: брат Шурка и два дружбана-одноклассника Сэргэлэн и Энхболт.
Вообще-то в нашей русской школе учеников-монголов было немного, только дети больших шишек (дарга, как их в Монголии называли). Учился с нами монголёнок — сын министра, отпрыски других крупных вельмож. А у моего корефана Энхболта папаня оказался вообще чуть ли не первым милицейским чином Улан-Батора. Но об этом я узнал гораздо позже…

Короче, крутились мы вокруг этой странной маленькой руки с неделю. Каждый раз, проходя мимо, заглядывали под камень и рассматривали необычную и страшную находку. День ото дня карликовая кисть темнела, и вскоре из розово-жёлтой превратилась в серую. Но форму свою не потеряла и выглядела ещё более зловещей.

А потом вдруг пропала! И главное, никто из посвящённых не признавался, что проболтался кому-то или сам эту тайную реликвию упёр. Так и забылось всё постепенно…

Но не с концом. Когда через год у отца закончился срок рабочей командировки, и мы собирались покидать, ставшие родными, горы и степи Монголии, при расставании друг Энхболт не сдержался и проговорился:

— Помнишь про руку?

— Конечно, помню! А что ты про неё сейчас вдруг решил поговорить?!

— Да тогда из-за меня её забрали!

— Кто забрал?!

— Папка!.. Я случайно дома проговорился. Маме и сёстрам с братьями разболтал. Только никто не поверил. Но папка, когда узнал уже от них про мой рассказ, не на шутку взволновался и тут же заставил меня отвести его на то место. Оторванную руку он сразу забрал, положив в полиэтиленовый пакет. А утром увёз к себе на службу. Помнишь, потом с неделю мильтоны везде по подвалам и пустырям шныряли?

— Помню, конечно! Тогда говорили, что какую-то тётеньку или даже двух в нашем микрорайоне убили…

— Никого тогда не убивали! А искали Одой хүн! Папка сначала долго ничего не объяснял, только недавно немного рассказал, что рука оказалась настоящей. Только не обычной человеческой, а представителя маленького народа, который по некоторым источникам, скрывается под землёй. Я так и не знаю, нашли эти мильтоны кого-нибудь, потому что папаня ничего не говорит. Да и о руке Одой хүн запретил болтать. Вот тебе по секрету рассказываю. Всё равно ты уезжаешь навсегда.

— Да может, я вернусь ещё в Монголию, когда вырасту! Встретимся с тобой!..

В Монголии я действительно, спустя многие годы, побывал. И не раз. Но школьного друга Энхболта, к сожалению, не нашёл.

Да и про маленький подземный народ Одой хүн тоже ни от кого ничего больше не слышал…

22.12.2016

Боль и наслаждение

Источник: yun.complife.info

Автор: Джордж Райт

"Протяжный скрип двери вывел Лолу из забытья. Девушка испуганно открыла глаза и инстинктивно рванулась, разглядев вошедшего. Но путы держали крепко. Лола могла лишь беспомощно наблюдать, как приближается ее мучитель.

— Боишься, — констатировал он, останавливаясь в паре футов от распятой жертвы. — Это правильно. Ты должна меня бояться. Но сейчас можешь немного расслабиться. Я не трону тебя, во всяком случае, пока. Я зашел просто поговорить.

— По... поговорить? — прошептала девушка. Она уже убедилась, что находится в лапах маньяка, взывать к которому бесполезно, но тут у нее вновь зажглась надежда.

— Пожалуйста, мистер, отпустите меня! Клянусь, я не стану заявлять в полицию. Я никому не...

— Если ты, сука, еще раз откроешь рот без позволения, я его тебе зашью, — ответил похититель спокойным тоном учителя, объясняющего многократно пройденный с предыдущими классами материал. — Так вот. Я хочу рассказать тебе о сущности садизма. Видишь ли, я пересмотрел немало фильмов и перечитал немало книг на эту тему — в том числе и серьезных, а не только дешевых триллеров — и нигде автор даже не приблизился к пониманию явления. В этой области царят крайне примитивные стереотипы, и меня это, по правде говоря, немного раздражает. Я даже хотел написать статью в какой-нибудь психологический журнал, но, боюсь, меня не напечатают. Они ведь публикуют только своих, с докторскими степенями. Может быть, со временем я наведаюсь к кому-нибудь из этих докторов и прочитаю ему лекцию. А чтобы он лучше усвоил, проведу с ним несколько практических семинаров. Вот как сейчас с тобой. Но это потом. Пока что у меня есть ты. Тем более что тебе тоже будет полезно избавиться от некоторых иллюзий.

Итак, наиболее распространенная теория увязывает садизм с некоторой травмой или ущербностью. Человек подвергся в детстве сексуальному насилию, или его порола мать, или дразнили одноклассники, или над ним посмеялась девочка, в которую он был влюблен в старших классах, или он сумел-таки ее уломать, но облажался в постели — и вот теперь он хочет доказать, какой он крутой, своей покойной матери, или мстит всем женщинам, или человечеству в целом. Не буду утверждать, что таких случаев не бывает. Но, видишь ли, они не имеют отношения к настоящему садизму. По сути, в действиях таких людей садизма не больше, чем у боксера на ринге или у полицейского, стреляющего в вооруженного преступника. Это так называемая инструментальная агрессия. Насилие здесь лишь инструмент, а не цель. Если бы такой человек мог добиться своей цели — своей истинной цели, то есть любви, признания, уважения и т.п. — не прибегая к насилию, он бы с радостью без него обошелся. Месть — сугубо рутинная, рациональная процедура, столь же рациональная, как торговая сделка. Простая плата по счетам. Пусть в сознании такого псевдо-садиста все смешалось, и он мстит и доказывает вовсе не тем, кто реально когда-то нанес ему обиду — неважно, ведь с его точки зрения, даже если он не осознает этого, он мстит именно тем.

Итак, это не настоящий садизм. Настоящий садист не мстит и не наказывает. То есть он может это делать, но, опять-таки, в сугубо инструментальных целях, а не удовольствия ради. Все эти садомазохистские сцены в духе «я была плохой девочкой, накажи меня» — сущая чепуха. Нет никакого садизма в том, чтобы наказывать виновного, это, опять-таки, рутинная процедура, не более возбуждающая, чем выгул собаки или уборка квартиры. Настоящему садисту, для которого насилие и страдания жертвы самоценны, не только не нужен формальный повод, но, напротив, такой повод будет только мешать. Жертва должна быть невинной. Чем невиннее, чем лучше. Если угодно, она должна даже вызывать сочувствие. Да, представь себе, в глубине души я сочувствую тебе, и не будь этого, я не смог бы в полной мере насладиться твоими страданиями. Ведь не сочувствовать жертве — значит, считать ее заслуживающей такой участи, то есть виновной, а этот аспект мы уже разобрали. Самое изысканное удовольствие в том, чтобы вообще наблюдать мучения со стороны. Мучающий сам так или иначе, пусть даже подсознательно, оправдывает собственные действия, а значит, не может считать жертву абсолютно невинной; но наблюдатель избавлен от этого противоречия. Увы, привлекать напарника мне было бы слишком опасно. Ну да ничего, может быть, я теряю самое тонкое наслаждение, но мне хватает и того, которое я получаю.

Тебе, может быть, интересно, какой все-таки в этом смысл. А никакого, в том-то все и дело. Истинный садизм есть наслаждение страданиями жертвы в чистом виде, без всякого рационального или даже иррационального обоснования. Я не пытаюсь что-то доказать, отплатить или самоутвердиться. И дело вовсе не в том, что я не могу иным способом добиться женщины. Могу, просто это не доставит мне удовольствия. Да и вообще, сексуальные мотивы тут далеко не главные. Просто, когда человек садист, это затрагивает все стороны его натуры, в том числе и сексуальную — но не наоборот, и сводить садизм к сексу совершенно не верно. Как видишь, пока что мы с тобой обходились вообще без этого... но, разумеется, я не дам тебе никаких гарантий на будущее. Теперь у тебя нет вообще никаких гарантий. Если ты будешь вести себя плохо, ты будешь наказана, поскольку я не заинтересован, чтобы мне чинили помехи, но если ты будешь вести себя хорошо, ты все равно не сможешь заслужить никаких поблажек. В любую минуту я могу сделать с тобой все, что захочу, и сделаю, как только захочу. Ты должна всегда помнить об этом, — он отошел куда-то в сторону, но Лола, привязанная собственными волосами, не могла повернуть голову. Она лишь слышала, как он звякает какими-то инструментами, и эти звуки наполняли ее ужасом. — Вот, например, сейчас у меня возникло такое желание, — заключил он и вновь появился в поле зрения девушки. Увидев, что он держит в руке, она закричала...«

Кевин Стюарт нажал Ctrl-S, записывая текст, и откинулся на спинку кресла. Можно сделать перерыв перед описанием следующей сцены. Ему бы, конечно, хотелось продолжить эту, но издатель советовал избегать слишком натуралистичных эпизодов, и был, черт побери, прав. Скандальная популярность хороша для начинающих, а признанному мэтру негоже балансировать на грани садомазохистской порнографии. В былые времена сходило и не такое, но в нынешнюю политкорректную эпоху лучше играть по правилам. Стало быть, героиню в конце концов спасут, а маньяка застрелят. Он, кстати, ее так и не изнасилует. Жертва должна оставаться невинной, чем невинней, тем лучше. И спасет ее не бойфренд, как обычно бывает в подобных сюжетах, а женщина-полицейский. Сделаем приятное феминисткам. Хотя, конечно, истинная причина в другом. У Лолы нет бойфренда, потому что жертва должна быть невинна...

Стюарт подозревал, что истинная причина, побуждающая его из книги в книгу выводить образы маньяков и садистов и их беспомощных жертв, является истинной не только для него. Что как минимум половина его читателей — а если говорить о мужчинах, то и больше — чувствуют то же, что и он, и с наибольшим удовольствием прочитали бы именно те страницы, которые он, как правило, вынужден вымарывать еще в голове, даже не перенося на экран компьютера. И сексуальные мотивы тут не главные, как совершенно справедливо отмечал его герой. Садизм, на самом деле, не столь уж иррационален. Он идет из первобытных лесов, где дикие предки современного человека вели беспощадную борьбу за выживание. Со стихией, с хищниками, с себе подобными. Пассивная оборона была проигрышной стратегией. Выживал тот, кто умел нанести упреждающий удар, сломать, подчинить. Унизить, чтобы подчинение было вернее, чтобы вчерашний соперник в критический момент не посмел нанести удар в спину. Феминистки в ту эпоху, если и находились, не оставляли потомства. Самцы-победители предпочитали покорных самок — укрощение строптивых отнимает силы и время, которые можно потратить на борьбу с более серьезными врагами. И уже в те времена моральное подавление было важнее физического. Самый сильный вожак не устоял бы, если бы на него набросилось все стадо...

Стюарт чувствовал в себе кровь этих древних предков, пусть и процеженную через фильтры цивилизации. Любовь к физическому насилию осталась осадком на этих фильтрах; он признавал таковое разве что как средство унизить, а не само по себе. Этим он отличался от злодеев из своих романов, которые нередко находили удовольствие в причинении физической боли как таковой. Никогда не следует давать персонажам слишком много своих черт, особенно если эти персонажи отрицательные...

В то же время, вкладывая в уста персонажа слова о том, что детские травмы здесь ни при чем, Стюарт знал, о чем пишет. В его жизни не было детских травм, равно как и прочих событий, только что перечисленных им в очередной главе. Он был садистом, сколько себя помнил, и не сомневался, что это — врожденное. Осознание этого не внушало ему ни стыда, ни гордости; он не считал себя избранным, имеющим право властвовать над другими, он просто принимал себя, как есть. Он не собирался уподобляться своим героям и нарушать закон, а что до фантазий, роящихся в темных закоулках его мозга, то это его личное дело. Если эти фантазии и вырывались наружу, то исключительно в виде триллеров, на протяжении последних лет неизменно попадавших в верхнюю десятку бестселлеров. Его, разумеется, не раз обвиняли в пропаганде насилия, на что он с неизменной улыбкой отвечал, что в конце каждой его книги порок наказан, а добродетель торжествует — и это была правда, хотя самому ему хотелось других финалов. Некоторые из них даже существовали — в единственном экземпляре на его компьютере. Он скрывал их настолько тщательно, что даже не делал резервных копий. Пропадут — ну что ж, напишет еще что-нибудь.

Теперь, однако, предстояло писать о действиях Коры, той самой женщины-полицейской. Это было не так приятно, как описывать страдания Лолы. Но по опыту он знал, что главное — одолеть несколько первых абзацев, а дальше новая сюжетная линия увлечет его, пусть даже в ней и не будет никаких униженных жертв. В конце концов, он не маньяк, его интересуют не только садистские мотивы...

Он уже занес руки над клавиатурой, как вдруг тишину нарушил мелодичный звук звонка. Стюарт покосился в угол монитора. 10:36 вечера, кого еще несет в такое время? Он и днем-то никого не принимал вот так, с бухты-барахты, без предварительного согласования по телефону...

Стюарт вывел на монитор изображение с видеокамеры охранной системы. У двери стоял мужчина в черном плаще с капюшоном, высокий, худощавый, должно быть, лет сорока, как и сам Стюарт, хотя точно сказать было трудно — лоб и глаза оставались в тени капюшона. Плащ мокро блестел, значит, нудный октябрьский дождь, начавшийся утром, все еще идет (за шторами и двойными рамами Стюарт мог определить это только по картинке с камеры).

Кто бы это мог быть? Стюарт жил уединенно и соседей не жаловал. Из журналистской братии вряд ли кто-то окажется так глуп, чтобы заявляться столь бесцеремонно чуть ли не посреди ночи. Для студента, пишущего работу по его книгам (несколько раз Стюарту доводилось принимать и таких посетителей) парень, пожалуй, староват. »Кто бы он ни был, пусть убирается«, — решил автор бестселлеров и попытался вновь сосредоточиться на работе. Значит, Кора сидит за столом и раскладывает пасьянс из газетных вырезок о преступлениях Калифорнийского маньяка...

Но тут неизвестный снова поднял руку и позвонил, на сей раз более протяжно. Стюарт с неудовольствием заметил, что сердце его заколотилось куда быстрее. Может быть, потому, что он как раз писал о маньяке, но в голову полезли разные нехорошие мысли. Сейчас фактически ночь, и он один в загородном доме, стоящем на отшибе. Дом, конечно, оборудован охранной системой, но она служит скорее против воришек, чем против кого-то более серьезного. На окнах первого этажа, выходящих на задний двор, нет решеток, высадить их ничего не стоит... И случись что — никто не хватится его еще очень долго. Разве что издатель, когда не получит рукопись в срок; остальные из периодически досаждающих ему людей будут, конечно, ворчать, регулярно натыкаясь на автоответчик, но не отважатся беспокоить его лично. У Стюарта никогда не было ни жены, ни любовницы; секс он называл суррогатом мастурбации для людей без воображения. На свое воображение он не жаловался — как-никак, оно принесло ему шесть миллионов долларов. Наверное, нашлось бы немало мазохисток, которые согласились бы воплотить на практике даже самые жестокие из его тайных фантазий — пару раз он даже получал практически открытые предложения от поклонниц, разглядевших его истинную суть за образами книжных маньяков — но добровольное согласие »жертвы« свело бы на нет все удовольствие...

А может быть, у этого типа просто сломалась машина, и он ищет телефон? Эта мысль, однако, не успокаивала. Именно так начинался его роман »Полуночный гость«, разве что в доме там был не преуспевающий писатель, а молодая художница... В мистические совпадения Стюарт не верил, но что, если какой-то псих, начитавшись его книг, решил реализовать его собственный сюжет? Кстати, те, кто яростно критиковал его романы за »культ насилия«, как раз любили упирать на то, что такое возможно...

Пришелец позвонил снова. Уходить он явно не собирался. Стюарт вспомнил, что в спальне в тумбочке лежит пистолет, но, кажется, коробка с патронами к нему где-то на чердаке...

Он вздохнул и решительно снял трубку переговорного устройства. Сейчас он велит этому типу убираться, и, если тот не послушает, немедленно звонит в полицию.

— Кто вы такой и что вам нужно на ночь глядя? — рявкнул писатель самым недружелюбным тоном.

— ФБР, мистер Стюарт. Агент Брэдли. Прошу прощения, сэр, что потревожил вас в такое время, но дело не терпит отлагательств. Вы позволите мне войти? — говоря все это, гость поднес к объективу камеры свой значок. Похоже, совершенно настоящий. Стюарт знал, как выглядит значок федерального агента; в своих книгах он всегда уделял внимание точности деталей, придающей повествованию достоверность.

— Что случилось? — осведомился он, сбавляя тон.

— Мы разыскиваем серийного убийцу, сэр.

— Надеюсь, вы не думаете, что он скрывается у меня в доме?

— О, разумеется, нет, но вы можете располагать важной информацией по этому делу. Вы знали жертв, и, возможно, убийца также входит в число ваших знакомых. Не исключено, что вы тоже в опасности, поэтому я не стал дожидаться утра.

Жертв? Он сказал жертв, не жертву? Убито сразу несколько знакомых?

— Сэр, будет лучше, если мы продолжим этот разговор в доме, — продолжал настаивать Брэдли.

— Дда-да, конечно. Сейчас я спущусь.

Стюарт вышел из кабинета и направился к лестнице, подавив желание завернуть в спальню. Все равно пистолет не заряжен, да и не стоит впадать в паранойю. Если опасность и есть, лучше довериться профессионалу.

Отключив сигнализацию, Стюарт отпер дверь. Брэдли шагнул внутрь и остановился, словно боясь перепачкать пол. Его ботинки и впрямь оставляли грязные лужи, с плаща текло.

— Его последней жертвой стал Питер Бертел, — сообщил агент.

— Но я не знаю никакого... Хотя погодите. В школе я учился с одним Питером Бертелом. Но вы же не хотите сказать...

— Перед этим он убил Энтони Хиллза. До того — Лео Джелена и Алекса Лобстермэна. Все это ваши одноклассники, не так ли?

Стюарт почувствовал, как его живот наполняется колючими ледяными кристалликами. Это были не просто его одноклассники. Это была его компания, они были приятелями на протяжении всей учебы. И он, Стюарт, был заводилой. Тот нечастый случай, когда главным в подростковой компании становится самый умный, а не самый сильный или богатый — впрочем, совсем уж хлюпиком Кевин не был и постоять за себя мог. Но против того же Лобстермэна в честной драке бы не выстоял — однако Лобстремэн ходил у него в шестерках... После школы они разъехались, кто-то поступил в университет, кто-то устроился работать в автомастерской, кто-то подался в армию — словом, дружба сама собой сошла на нет, и Стюарт не вспоминал этих имен, наверное, лет двадцать. Да и не жалел об этом. Пожалуй, Бертел был единственным, равным ему по интеллекту. Остальные годились разве что для дурацких мальчишеских шалостей да для защиты при конфликтах с другими компаниями...

Теперь никого из них нет. И неизвестный псих подбирается к последнему из компании.

— Вы уверены, что дело именно в этом? — Стюарту очень хотелось найти другое объяснение. — Может, их связывало что-то еще... Совместный бизнес или... (да какой, к черту, совместный бизнес мог быть у тех же Бертела и Джелена?)

— Нет, сэр. Мы проверили. Они жили в разных концах страны и давно не поддерживали связей между собой. Никаких общих дел, никаких общих знакомых. Кроме друг друга и вас, разумеется.

— Погодите, вы что же, хотите сказать, что подозреваете меня?

— Нет, мистер Стюарт. Конечно, сперва у нас мелькнуло такое подозрение, но у вас железное алиби. Когда убили Хиллза, вы были на презентации вашей книги, раздавали автографы чуть ли не тысяче свидетелей. В день смерти Джелена вы присутствовали на заседании Пенклуба, в тысяче миль к востоку от места преступления...

— Тогда, я полагаю, у вас уже должны быть зацепки? С вашими возможностями не так сложно взять список нашего класса и проверить, у кого нет алиби ни по одному случаю.

— Совершенно верно, мы так и делаем. Хотя проследить путь каждого из ваших одноклассников не так-то просто. Мы живем в свободной стране, не забывайте. К тому же, преступник мог учиться и в другом классе вашей школы. Однако еще до окончания этой проверки нам удалось задержать подозреваемого.

— Удалось? — Стюарт почувствовал безмерное облегчение.

— Да, сегодня вечером. Его взяли, когда он что-то вынюхивал возле вашего дома. Но мы не знаем, кто он. Точнее, у него документы на имя другого человека, не из вашей школы, но это еще ничего не значит. Поэтому я прошу вас проехать со мной, тут недалеко. Возможно, вам удастся его опознать.

— Хмм... Я не уверен... Видите ли, прошло двадцать пять лет, да и у меня не очень хорошая память на лица...

— Я понимаю. Но дело в том, что формально нам нечего ему предъявить. Он не занимался ничем противозаконным, у него не было при себе оружия, и мы обязаны его отпустить, иначе его адвокат съест нас на завтрак. Другое дело, если вы его опознаете... или вам хотя бы покажется, что вы его узнали...

— Ясно, — кивнул Стюарт. — Подождите, я только оденусь.

Три минуты спустя, не забыв поставить дом на сигнализацию, он уже шагал, кутаясь в кожаное пальто, следом за Брэдли по мокрым плиткам садовой дорожки. Автомобиль агента (в темноте Стюарт не разобрал марку) мигнул подфарниками, узнавая хозяина. Брэдли обошел его кругом, забрался на водительское сиденье и открыл дверцу пассажиру. Писатель утонул в удобном мягком кресле. В салоне было темно, лишь янтарно светилась приборная панель.

— Пристегивайтесь, — сказал Брэдли, щелкая своим ремнем. Стюарт потянулся рукой вправо, нащупывая замок, но пальцы скользнули лишь по мягкой обивке. Он недоуменно двинул рукой вниз, вверх, назад, пытаясь понять, где здесь этот чертов ремень, затем, убедившись, что наощупь это не определить, повернул голову вправо.

В тот же момент в шею ему вонзилась игла.

Боль. Боль жгла запястья, раздирала руки, выламывала плечи. Боль не давала соскользнуть обратно в спасительный сумрак небытия. Стон вырвался изо рта, вернув к жизни язык. Красные пятна напомнили о существовании глаз. Стюарт разлепил дрожащие веки, несколько секунд тупо пялился на бетонную, в серых подтеках, стену, затем начал осторожно поворачивать голову.

Это был какой-то подвал. Тусклый свет одинокой лампочки без абажура, у стены — железный шкаф, рядом верстак, на нем — ящик с какими-то инструментами. У другой стены почему-то жаровня, на каких обычно готовят барбекю. Сейчас там рдели угли.

Все это открылось Стюарту с несколько необычного ракурса, поскольку он висел под потолком, не доставая ногами до пола. Но не слишком высоко — подвал вообще был низкий. Попробовав все-таки дотянуться ногами до пола, он понял, что они связаны, а руки... Боже милосердный! Он был подвешен за скованные за спиной запястья, и руки, конечно, уже вывернуло из суставов. Это была самая натуральная дыба, как во времена инквизиции.

Стюарту было не только больно, но и холодно, несмотря на близость тлеющей жаровни, и внезапно он понял, почему. Он висел совершенно голый.

Он снова застонал, сдерживая рвущийся крик. Кричать в голос было страшно, он боялся, что это привлечет того, кто сделал с ним все это.

Но тот и так не заставил себя ждать, появившись откуда-то из-за спины. На нем был все тот же плащ, однако уже высохший — значит, прошло не так уж мало времени.

— Это все ерунда, — проинформировал тот, кто называл себя Брэдли. — Ты еще не отошел от действия наркотика. Вот когда оно закончится полностью, ты узнаешь, что такое настоящая боль. Хотя это тоже будет лишь первой сценой нашего представления.

— Кто ты? — прохрипел Стюарт.

Человек в плаще откинул капюшон и застыл с довольной улыбкой на лице.

— Ну? Ты не узнаешь меня, Стюарт? У тебя и впрямь плохая память на лица. Или, может быть, тебя смущает выражение? Если бы я размазывал по лицу слезы и сопли, ты бы узнал меня сразу?

— Джон Кандлевски...

— Ну наконец-то. Ты, кажется, не рад меня видеть? Что так? Ты даже не хочешь крикнуть: »Ну че, пацаны, сегодня опять доводим Джонни Глисту«? Ах да, кричать-то некому. Все твои пацаны мертвы. И прежде, чем умереть, они долго просили меня, чтобы я их убил. Долго, очень долго. И ты тоже будешь. По крайней мере, до тех пор, пока я не отрежу тебе язык. Твой длинный язык, с которого слетали такие замечательные дразнилки.

Кандлевски... Излюбленная жертва их компании. Да и не только их, хотя именно они всегда выступали заводилами... Длинный, нескладный парень в очках, совсем не умевший драться, но легко приходивший в ярость. Идеальная мишень для издевательств. А он был не дурак, Кандлевски. Уж по крайней мере учился лучше них всех, даже Стюарта с Бертелом, не говоря уж о прочих оболтусах. Хрестоматийный образ отличника-очкарика. Хотя, кажется, в старших классах он уже не носил очков. После восьмого класса он ушел. Перевелся в другую школу. С тех пор о нем не вспоминали. Им уже не нужна была любимая игрушка, их тогда больше занимали девочки...

— Тебе это так не пройдет, — скрипнул зубами Стюарт. — Твой визит ко мне записан...

— Ты имеешь в виду эту запись? — Кандлевски вытащил из кармана плаща кассету, затем бросил ее на жаровню. — Я ценю твою заботу о моей безопасности, но я прекрасно знаю эту охранную систему. И я видел, как ты отключал сигнализацию. Прозрачные двери — не самая умная идея... Впрочем, даже если бы я вдруг и не видел, ты бы сам мне все рассказал. Можешь не сомневаться, рассказал бы. Бертел тоже поначалу хорохорился...

— Все равно. Тебя вычислят. Мы ведь уже обсуждали, как тебя вычислить...

— Ты не учитываешь только одного. Никто не ищет серийного убийцу. ФБР не занимается этим делом. Никому не приходит в голову связать вместе несколько исчезновений совершенно разных людей, пропавших без вести в разных штатах. Даже не убитых, заметь, просто пропавших без вести. Что в огромном числе случаев означает, что человек просто решил начать новую жизнь на новом месте. Тел не нашли и не найдут.

— Но уж исчезновением ФБРовца точно занимаются! Это ведь подлинное удостоверение. Ты убил федерального агента, чтобы завладеть им!

Кандлевски весело рассмеялся.

— ФБРовец не умирал и не исчезал, Стюарт. Я действительно Джон Брэдли, агент Федерального бюро расследований. Фамилию я сменил в юности, еще перед поступлением в академию. В настоящее время я в краткосрочном отпуске. Через пару дней, когда мы тут закончим (»господи Иисусе сладчайший, он собирается пытать меня два дня!!!«), я вернусь к своим обязанностям. Как это было уже не раз на протяжении последних восьми лет. А ты думал, я разделался с вами всеми за месяц? Нет, Стюарт, восемь лет! Никому не придет в голову объединить эти случаи.

— Неужели ты пошел в ФБР... только чтобы отомстить нам?

— Да, пошел я туда именно за этим. Но в процессе эта работа увлекла меня и сама по себе. Вот почему вы прожили столько лишних лет — у меня хватало и других дел. Ну и, разумеется, я должен был все подготовить так, чтобы исключить малейшую вероятность прокола. Мне нравится моя работа. Я помогаю этой стране очиститься от ублюдков. В том числе и от таких ублюдков, как вы.

— Послушай, Джон... (о боже, как больно, господи дорогой Иисус, сделай так, чтобы он меня послушал!) Мы ведь, на самом деле, не хотели тебе зла. Мы, ну, просто развлекались. Дурацкие шутки, конечно. Ты не представляешь, как я сожалею...

— Восемь лет, Стюарт. Столько я провел в вашей гребаной школе. Восемь лет страха и ненависти. И теперь ты хочешь сказать »извини, Джонни, мы пошутили«? Нет, Стюарт. К сожалению, у меня нет возможности растянуть твои мучения на восемь лет. Я думал над этим, но это слишком затратно и рискованно. Зато в моей власти сделать так, что твои последние дни покажутся тебе годами.

— Джон, черт побери! Мы же были детьми! Просто глупыми детьми!

— Не пудри мне мозги, Стюарт. Я тоже был ребенком. И я знаю, что на самом деле с возрастом человек не меняется. Меняется внешняя шелуха, но не суть. Я прочел все твои книги. И я знаю, что тебе всегда нравилось мучить других. И нравится до сих пор. Но, как говорят в разных глупых фильмах, в эту игру можно играть вдвоем, — отвернувшись от своего пленника, Джон некоторое время рылся в ящике с инструментами, пока не выбрал нужный. Увидев, что он держит в руке, Стюарт закричал...

--------------------------------------

Примечание автора. Когда я писал этот рассказ, то, несмотря на использование некоторых реальных прототипов, развязку полагал исключительно плодом собственного воображения. Однако вот какая заметка попапась мне в интернете несколько лет спустя:

»В нашем тихом городке на западе США пару лет назад была шумная история: одноклассники собирались на реюнион (юбилей выпуска). Во время пьянки в баре и лёгкой потасовки один застрелил другого на глазах у всего класса. За что?

Нарисовалась хитрая история. В школе убитый был «булли», т.е. любил наезжать на одноклассников по поводу и без повода, пользуясь физическими преимуществами: рост, сила, вес. А тот, кто стрелял, был самым хилым очкариком в классе. После школы вместо Гарварда или Йелля ботаник выбрал полицейскую академию. За 9 лет поднялся до начальника полицейского участка.

Придя на встречу класса, бывший «ботаник» целенаправленно подпоил бывшего обидчика, затем обозвал нехорошим словом — тот полез в драку, размахивая подвернувшимся ножиком. Тут полицейский его и уложил. А что? Имел право. Полицейским разрешено скрытно носить оружие во внерабочее время. Судья убийцу оправдал, как необходимую самооборону. Репортёры попервоначалу раскопали дело, по шагам проследив как всё происходило в баре, и как складывались взаимоотношения в классе. Однако мэр и самый главный полицейский в городе на пресс-конференции заявили что была просто драка, полицейский действовал на разумных пределах. Тем всё и кончилось."

САМОЕ ВРЕМЯ ПОДПИСАТЬСЯ!

Это не мой труп

Автор: Иван Андрощук

Комиссар Дежá устроился в кресле, прикурил от догорающей сигары новую, окурок затушил в пепельнице и развернул верхнюю из лежавших перед ним газет. Первое, на что упал взгляд комиссара, был его собственный портрет, размещённый в центре полосы и занимавший добрую четверть площади. Под портретом, соединённое с ним траурной рамкой, размещалось крохотное сообщение, набранное крупным шрифтом: «ЧУДОВИЩНОЕ УБИЙСТВО! Сегодня около четырёх утра в северных кварталах города, на улице Птижан, был убит комиссар уголовной полиции Омар Дежа. Преступники пожелали остаться неизвестными. Расследование поручено инспектору полиции Тристану Милорду. «В лице комиссара общество понесло невосполнимую утрату, но возмездие неизбежно. Убийцы господина Дежа жестоко пожалеют о содеянном», — сказал инспектор нашему корреспонденту. Следите за нашими сообщениями». Дежа встал, машинально заглянул в зеркало, через которое в обычное время наблюдал реакцию подозреваемых, затем заглянул в комнату инспекторов. Несколько раз глубоко затянулся, набрал номер служебной машины. Инспектор подошёл через минуту. — Милорд? Это Дежа. Что там стряслось? Ответ последовал ещё через четверть минуты — знакомый голос был окаймлен трауром: — Перестаньте паясничать. Дежа мёртв, — сказал Милорд и положил трубку. Дело принимало серьезный оборот. Милорд просто так не ошибается. Продолжая глубоко затягиваться, комиссар набрал номер домашнего телефона. — Эржбет? Это Омар. Милорд ещё не звонил? Значит, позвонит. Если он скажет, что я мертв, не верь ему. Со мной всё в порядке. Нет, не розыгрыш. Скорее всего двойник. Так что можешь гордиться твоим мужем: если у меня появились двойники, это кое-что значит. Неслыханное происшествие! Комиссар полиции делает заявление для прессы! Дежа ищет убийц Дежа! — кричали вечерние газеты. Комиссар просматривал их одну за одной, но не находил ничего нового. Газеты сообщали только то, что он сам сообщил им, выехав утром на место происшествия. Таинственного трупа на Птижан уже не было, зато зевак, репортёров и собственно полицейских было более чем достаточно. Появление комиссара произвело на них впечатление разорвавшейся бомбы. Воспользовавшись замешательством, Дежа бегло осмотрел место трагедии и подошёл к Милорду: — Надеюсь, вы не забыли снять отпечатки пальцев? — а то от Милорда можно было ждать и такого, тем более, если речь идет о трупе самого Дежа. Инспектор, пытаясь унять нервную дрожь, долго рылся в бумагах, наконец, протянул комиссару незапечатанный конверт. Дежа вынул из конверта пачку листов плотной бумаги. С каждым новым листом он становился всё мрачнее: крестообразный шрамик на указательном правой отчетливо напомнил ему… — Сует куда не просят, — пробормотал недовольно и потянулся за сигарой, чтобы выиграть ещё несколько секунд. Но было поздно: репортёры уж опомнились и ринулись в наступление: — Господин комиссар, что вы думаете об этом деле? — Кто был убит? — Чем вы объясняете поразительное сходство убитого с некоторыми присутствующими здесь людьми? Вопросы сыпались, как выстрелы из рогатки. Комиссару пришлось поднять руки: — Господа! Прошу внимания, господа! Нацелясь остриём на девственность блокнотных листов, застыли карандаши; замерли диковинные змеиные головы микрофонов; точно вампиры, защёлкали фотокамеры. — Мне это дело не представляется сложным, — Дежа, не торопясь, раскуривал сигару. — Все вы знаете, что в последние годы среди молодежи широко распространена мода на идолов. Обезьянничанье, проще говоря. Молодые люди часто прибегают к пластическим операциям, чтобы придать себе внешность любимой кинозвезды или любимого спортсмена. Присмотритесь внимательней, господа, и вы обнаружите на улицах нашего города сотни Чунга Чангов, тысячи Эвелин Тудой, десятки тысяч Кинг Конгов. Однако не только желание уподобиться кумиру движет прибегающими к пластическим операциям. Подделывают чужие лица зачастую и с иной целью. Как правило, это делают преступники: одни из них стремятся уйти от возмездия за уже совершенное преступление, другие, наоборот — совершить злодеяние под чужой внешностью. Как правило, для этой цели выбирают внешность какого-нибудь известного человека — используя всё ту же моду на кумиров. Мне уже доводилось расследовать подобные преступления: в следствие были втянуты и только благодаря нам не попали на скамью подсудимых министр, настоятельница монастыря, политический лидер, известный экстрасенс. Моё лицо не столь популярно и личность моя гораздо скромнее, но всё же, благодаря главным образом вам, господа, знают в городе и меня. Поэтому вполне возможно, что некто в определённых целях решил подделать и мою внешность. Так что не удивляйтесь, если в ближайшее время станет известно о каком-либо чудовищном злодеянии, совершённом вашим покорным слугой. Первое, чем мы займёмся, — выяснение личности убитого. Все, в том числе и практикующие в обход закона, пластические хирурги у нас на учёте, так что это не столь сложно, как вы можете предположить. А потом уже будем искать и цели перевоплощения, и мотивы, руководившие убийцами, и самих убийц… Комиссар поднял глаза и уставился на дверь. За долгие годы, проведённые в кресле комиссара полиции, у него это стало почти инстинктом — смотреть на дверь за миг до того, как в неё постучат, позвонят или войдут без стука. — Здравствуйте, господин Дежа. Господин де Коньяк просит вас зайти к нему, — прощебетала возникшая на пороге мадмуазель Кокур, секретарь начальника полиции. Дежа облегчённо вздохнул. Он опасался, что шеф пришлёт за ним конвоиров. — Господин комиссар! Откуда у вас шрам на внешней стороне левой икры? — торжественно поинтересовался шеф. — Это было очень давно. Это была злая собака. — А шрам на внутренней стороне правой икры? Тоже собака? И такая же злая? — О нет, шеф. Это — дело зубов женщины, и она была сущий ангел. — А теперь, господин «комиссар», — ликование шефа достигло верхнего предела: он брал в кавычки одним прононсом. — Потрудитесь продемонстрировать вышеупомянутые шрамы! По мере того, как Дежа закатывал штанины, лицо шефа теряло торжественность и обретало выражение человека, с которым рассчитываются из его собственного кошелька. — Вас, очевидно, интересует и вот этот крестик на пальце: это память о том, как я семи лет от роду полез чинить неисправную электропроводку. Но и это не всё: если преступник имеет достаточно серьёзные намерения, он может подделать и внешность, и отпечатки пальцев, и даже родимые пятна. Приехав с улицы Птижан, я сделал анализы и на их основе взял медицинское заключение. Думаю, вам будет любопытно сверить его с имеющимся у вас заключением судмедэкспертизы. С медицинской картой из моего личного дела вы, насколько я понял, уже сверились. — Поразительно, — растерянно пробормотал шеф, сверяя карты. — Я поражён не меньше вашего. Убитый на Птижан и пребывающий в добром здравии комиссар полиции Омар Дежа — одно и то же лицо! Такого ещё не было в мировой практике. Вы позволите закурить? — де Коньяк не переносил табачного дыма, однако на этот раз только рассеянно кивнул. — Почему вы так много курите? — поморщился он, когда Дежа выпустил мощный клуб дыма. — Видите ли, шеф, — комиссар сделал глубокую затяжку. — Сыщику приходится много думать. А табак — в моём случае сигара — лучшее средство сосредоточиться. Де Коньяк намёк понял, однако расследование поручил всё-таки комиссару. Потому что дело было той степени сложности, с которой мог работать только Дежа. Трудно представить себе человека, менее склонного к утопиям, чем Омар Дежа. Но здесь дрогнул даже он. Ситуация не поддавалась никакому рациональному объяснению. Речь шла не о двойниках и даже не о близнецах, а о двух проявлениях одного и того же человека. И размышления над этим сверхзапутанным делом толкнули комиссара на путь, по которому до него ходили только персонажи фантастических произведений. Дежа рассудил так: если он и убитый — одно лицо, значит, он убит. Но поскольку он всё-таки жив, значит, убит не теперь, а в будущем. А труп с помощью машины времени подброшен в сегодняшнее утро. Ведь это так элементарно, дорогой Ватсон! Дежа тут же позвонил в институт темпоральной физики. Справка, которую предоставил комиссару профессор Цурюк, немного охладила его пыл: построение машины времени останется невозможным ещё по меньшей мере пятьсот лет. Дежа призадумался: полтысячи лет ему, конечно, не протянуть, даже ради подтверждения столь оригинальной версии. Однако, едва в дыхательные пути Омара вошёл дым от новой сигары, он демонстративно хлопнул себя по лбу и пододвинул аппарат внутренней связи. — Жак? Это Омар. Установите, пожалуйста, физический возраст убитого. Да, на Птижан. Как можно точнее. Жду. Только идиот может полагаться на прогнозы, тем более в наше время. Прогнозы для того и существуют, чтобы оправдывать существование их составителей. Ещё полста лет назад учёные столь же категорически отрицали возможность межпланетных полетов, уверяли в абсурдности самой идеи создания машин мыслящих. А в это время на секретных полигонах уже сооружались космические корабли, велись работы по созданию не только автоматических систем, но и «живых роботов». Это значит — если сегодня темпофизики уверяют в невозможности построения машины времени, то завтра она точно будет построена. А может быть, уже построена? В каком-либо оборонном учреждении, и, следовательно, является строго засекреченной? По спине комиссара пробежал нервный холодок. Если это действительно так, то всё становится на свои места. Комиссар Дежа расследует убийство комиссара Дежа и выходит на учреждение, которому принадлежит машина времени: охрана машины убивает слишком любопытного полисмена и, дабы замести следы, подбрасывает его в прошлое… Комиссар Дежа обнаруживает собственный труп и снова выходит на владельцев машины времени, которые снова его убивают и снова подбрасывают. Из временной петли комиссара вывел звонок: — Омар? Это я, Жак. Итак, записывай: возраст погибшего сорок пять лет три месяца плюс-минус десять дней. Убитый был не старше, а, наоборот, на целых полтора года моложе комиссара. Насколько Дежа было доподлинно известно, полтора года назад его никто не убивал. — Омар, ты слушаешь? Тут у нас одна дама. Она требует опознания: говорит, что убитый приходился ей мужем! — Надеюсь, это не Эржбет? — Дежа находил в себе силы шутить даже в такие минуты. — Можешь не беспокоиться. Мадам Дежа мы отправили бы к тебе. — Направьте и эту. Если, конечно, опознает, — сказал Дежа и положил трубку. Дело принимало неожиданный оборот. — Эржбет? Ну, конечно, в порядке. Я же тебя предупреждал: не беспокойся. Ничего не случилось, просто у меня очень много работы. Приду, но поздно. Конечно, гуся. За мной не остынет. Пока, — Дежа положил трубку. — Присаживайтесь, мадам… — Леблан, — всхлипнула вошедшая. — Мадам Леблан. Примите наши искренние соболезнования… Мы бы не стали вас беспокоить, но… — женские слёзы были ахиллесовой пятой комиссара: особенно непереносимы они были теперь, когда у Дежа возникло чувство, что плачут не о ком-то другом, а о нём самом. Дежа засуетился, налил женщине воды, помог успокоиться. Однако он ясно осознавал, что эту убитую горем женщину успокоили не его слова, а само его присутствие, его поразительное сходство с покойным мужем. — Я попрошу вас ответить всего на пару вопросов. Скажите, как звали вашего мужа? — Огюст. Огюст Леблан. — Сколько ему было лет? — Сорок пять. — Полных? — Сорок пять и три месяца. Он. Столько же убитому на Птижан. Наконец-то между убитым и комиссаром появилась какая-то дистанция. — Скажите, мадам, а вы не могли… — Дежа почувствовал, что спрашивает не то. — У вашего мужа были какие-нибудь особые приметы? Родимые пятна, шрамы… — Да, у него был похожий на крестик шрам — вот здесь, на указательном пальце, — Дежа инстинктивно сжал правую в кулак и спрятал её под стол. — И ещё — два шрама на ногах. Вот здесь… и здесь. — Спасибо, мадам, — смущённо пробормотал Дежа. — Вы не возражаете, если я закурю? Мадам Леблан кивнула: — Огюст тоже курил сигары. И делал это точно так же, как вы. Вот это движение… — в её глазах зажглась робкая надежда. Комиссар смутился ещё сильнее и встал: — Я очень признателен вам, мадам… Ещё раз примите наше искреннее соболезнование. И простите, если нам придётся ещё раз побеспокоить вас… — Что вы, мсье, я была очень рада… — мадам Леблан растерянно встала и повернулась уходить. Уже на пороге она обернулась и бросила на комиссара взгляд, от которого ему стало не по себе. Это был умоляющий, полный отчаянья взгляд женщины, у которой насильно отнимают любимого человека. Солнце ещё не зашло, но Дежа уже сидел в сумерках — до такой степени было накурено в его кабинете. Перед комиссаром лежало личное дело сотрудника кредитной конторы «Мэз уи» Огюста Леблана. Чем глубже погружался Дежа в изучение этого дела, тем более убеждался: Леблана не за что было убивать. Скорее всего, метили в комиссара. Может, даже не метили: Леблан подвернулся под горячую руку, его приняли за Дежа и застрелили. Однако не это беспокоило: убийств на своём веку Дежа расследовал более чем достаточно, и большая часть из них была раскрыта. Не давало покоя поразительное сходство. Чем его объяснить? Неужели Леблан умышленно делал себя похожим на комиссара? Но откуда он мог знать обо всех шрамах и шрамиках, украшающих тело Омара в самых неожиданных местах? И потом — бог с ними, с особыми приметами, — но организм-то в целом, с его сугубо индивидуальными биологическими, физическими, химическими данными, не подделаешь! Снова и снова перечитывал комиссар скудную на события биографию скромного конторского служащего, но не находил зацепки, не мог обнаружить ниточки, которая привела бы к разгадке тайны. Хотя зацепка была. Было что-то очень знакомое в жизнеописании нечаянного двойника, и это что-то, ускользая от зоркого глаза комиссара, доводило до бешенства. И вдруг он понял: не что-то, а многое. И не знакомое — а каким-то образом имеющее к нему отношение. Как бы тщательно скрываемое от него. Скрываемое — кем? И снова взор ощупывает строку за строкой, страницу за страницей, документ за документом, и снова никакой зацепки. Хотя стоп. Вот оно. Женевский университет. Но каким образом это относится к Омару? Дежа никогда не был не только в этом университете, но и собственно в Женеве. Зато… Огюст Леблан в период с 1969 по 1975 год учился в Женевском университете. Примерно в эти же годы здесь училась Эржбет Карои. В 1974 году Эржбет неожиданно бросила учёбу и переехала в Лютес, где вскоре, вследствие непродолжительного знакомства с молодым сыщиком Омаром, переменила фамилию на Дежа. Об университете Эржбет вспоминать не любила — говорила, что разочаровалась в нём. Разочаровалась — в чём? В учёбе или… Омар вдруг осознал, что подозревает собственную жену, и ему стало стыдно. Однако пытливый пёс его мысли уже взял след, и остановить его теперь не могла никакая сила. Прошло три дня. Комиссар Дежа сидел на том же месте и курил такую же сигару. Внешний вид и самочувствие его, однако, сильно изменились не в лучшую сторону: Омар заметно сдал, потемнел, был весь осунувшийся и какой-то пьяный. Не сходила с лица и озабоченность — хотя работа в основном была закончена. Оставалась самая малость, почти формальность — написать письмо. Справа от него на столе лежала пачка почтовой бумаги с гербом города Женевы; в свободной от сигары руке была аккуратно зажата массивная шариковая ручка. Слева на столе стояла фигурная бутыль в форме Норт-Дам де Пари, опустевшая уже до аркбутанов, и собственно стакан. Комиссар время от времени брал со стопки лист бумаги, начинал писать, затем комкал бумагу и бросал в корзину. В обычном состоянии эпистолярный жанр не представлял для него трудностей, однако сегодня был особый случай. «Эржбет!» — начал комиссар, скомкал лист и бросил в корзину. Взял новый. Написал: «Дорогая!» Минуту посидел, затем снова скомкал и снова выбросил. Снова начал: «Мадам!» — но и это было не то. «Мадам» в отношении Эржбет звучало как брошенная перчатка, а дамам перчаток не бросают. Затушил сигару, налил, выпил, прикурил новую, встал, прошёлся по кабинету, сел и начал новый вариант. «Эржбет, я расскажу тебе одну романтическую историю, произошедшую немногим более двадцати лет назад. В то время в городе Женеве жила девушка по имени Эржбет Карои. Она была страстно влюблена в молодого человека, которого звали Огюст Леблан. Огюст, однако, был равнодушен к ней. Кому не известны переживания и слёзы первой, к тому же неразделённой любви? С годами они кажутся смешными и незначительными, однако в то время это была трагедия, которой не знал мир. Когда её возлюбленный женился — естественно, на другой, — Эржбет не смогла вынести этого и уехала куда глаза глядят, и богу было угодно, чтобы они глядели на Лютес. Здесь она познакомилась с молодым полисменом по имени Омар Дежа. Стали встречаться — возможно, таким образом Эржбет пыталась залечить рану, нанесённую любовью. Однако любовь не проходила, и ты придумала, что любишь Омара, хотя на самом деле продолжала любить Огюста Леблана. Эржбет любила его в Омаре, она придумала, что Омар — это Огюст: встречаясь с Омаром, она встречалась с Огюстом, и когда Омар целовал её, она закрывала глаза и видела перед собой Огюста Леблана. В самом этом не было ничего необычного — так поступают многие женщины, влюблённые в мечту, женщины, которые в чудовищах, подносимых им судьбой, видят заколдованных принцев. Однако наша героиня не была сентиментальной мечтательницей. Её мать до замужества носила фамилию Немекфельдмауриц, и в жилах Эржбет струилась кровь венгерского рода, истоки которого теряются во мраке тысячелетий. С этим родом связано много зловещих преданий — о леденящих душу злодеяниях, сатанинских обрядах, якобы совершаемых в родовом замке. И, как будто насмешка над мрачными тайнами замка, — девиз на фамильном гербе Немекфельдмаурицев: «ТЕБЯ РАЗБУДИТ ЛЮБОВЬ». Однако именно эти слова содержат самую мрачную тайну рода: они обращены к некоему сверхсуществу, дремлющему испокон веков в крови Немекфельдмаурицев и служащему покровителем рода. В то время, когда юноши и девушки из семейства взрослеют и влюбляются, их любовь по воле рока всегда оказывается неразделённой. И тогда это чудовище просыпается и приходит им на помощь. О природе этого явления, о его происхождении предания Немекфельдмаурицев умалчивают; сохранилась, однако, легенда их соседей и извечных врагов Фрибардъегеров. Это было очень давно. Граф Дьюла Немекфельдмауриц был страстно влюблён в Розалинду Фрибардъегер. Но тщетно искал он дорогу к сердцу возлюбленной, ибо оно было посвящено Господу. Достигнув совершеннолетия, Розалинда приняла постриг. Дьявольская страсть, однако, не давала покоя Дьюле. Он похитил девушку из монастыря и заточил её в своём замке. Долго, но тщетно добивался похититель взаимности: ни ласки, ни уговоры, ни дорогие подарки не помогли ему. И тогда обезумевший граф решил покорить её силой. Семь дней и семь ночей в замке Немекфельдмауриц гремела музыка, палили из пушек и рвались петарды, чтобы заглушить крики Розалинды, которую подвергали нечеловеческим пыткам. К утру восьмого дня девушка умерла, так и не покорившись истязателю. За это чудовищное злодеяние на род Немекфельдмаурицев пало проклятие: с той поры и до скончания веков все его члены, независимо от пола, обречены на безответную любовь. Род стремительно угасал — так сохнет дерево, разбросавшее свои ветви широко над долиной. Пришло время, когда во всём замке осталась одна семидесятилетняя старуха. Много лет она молила о прощении, взывала к предкам и заступникам рода, однако её молитвы так и не были услышаны. И тогда отчаявшаяся женщина воззвала к дьяволу… Вскоре, на семьдесят втором году жизни, она родила ребёнка. Именно тогда на гербе твоих предков появился этот девиз: «ТЕБЯ РАЗБУДИТ ЛЮБОВЬ». Так что, если верить легенде, твоему роду покровительствует сам владыка ада… В забытых легендах много наивной фантазии — однако ничто, кроме этого предания, не может объяснить произошедшего со мной. В ночь, когда Омар Дежа стал твоим мужем, ты продолжала любить в нём Огюста Леблана. Забывшись в моих объятиях, ты даже обмолвилась: «Огюст…» В ту минуту ты как никогда хотела, чтобы он был с тобой, как никогда любила его — любила так, что чудовище, спавшее в твоей крови, проснулось. В ту ночь Омар Дежа умер. Его сознание, его телесная оболочка продолжали существовать — но только как материал для создания Огюста Леблана-второго, существа, порождённого твоей любовью. Я не знаю, сколько времени длилось моё превращение — месяцы или годы, — во всяком случае, достаточно долго, чтобы его не заметили ни знакомые, ни сослуживцы, ни сам Омар. Быть может, ты ни о чём не догадываешься и думаешь, что за эти годы научилась любить меня, Омара Дежа. Но всё дело в том, что я давно уже не Омар, что теперь я Огюст Леблан, у меня его тело, его сознание, его воспоминания и, возможно, даже его душа. Хочется верить, что рассказанное здесь было для тебя тайной; впрочем, такие вещи знают, но знают не умом, а кровью. Самому мне удалось распутать эту тайну только благодаря двум обстоятельствам. Первое — три дня назад на улице Птижан был убит служащий кредитной конторы «Мэз уи» Огюст Леблан; второе — бабушка Огюста по отцовской линии до замужества носила фамилию Фрибардъегер, и когда я был маленьким, она часто рассказывала мне предания этого древнего благородного рода». Комиссар перечитал, минуту сидел, нахмурившись, затем порвал письмо на мелкие кусочки и выбросил в корзину. Зазвонил телефон. — Эржбет?… Как… почему нет… Что, уже вечер?… Смотри, и правда… А мы тут с друзьями, — сделал извиняющийся жест в сторону бутылки. — Засиделись… Гуся? Ну, конечно, гуся, конечно, туши. Пока. Положил трубку, налил, выпил, встал, убрал бутылку в шкаф, надел плащ и вышел в коридор. Было действительно поздно: тишину в коридорах нарушала только дробь печатной машинки, доносившаяся из приёмной начальника полиции. За машинкой сидела мадмуазель Кокур. Дежа подошёл к девушке, положил руку ей на плечо и пробормотал: — Вот вы, женщины, считаете нас, мужчин, последними дураками. На самом деле это не совсем так. От него сильно несло перегаром. Комиссар полиции Омар Дежа, зажав в зубах сигару и оставляя за собой шлейф дыма, решительно шагал по улицам города, чем ещё больше напоминал паровоз. Город был огромен, и найти в нём нужный дом, да ещё не зная адреса, было практически невозможно. Но мало того, что комиссар шёл пешком: он запретил себе даже думать о том, куда идёт. Он запретил себе малейшую попытку вычислить требуемый дом, ибо с его опытом работы в полиции такая возможность была. Единственное, что он себе позволил — точка отсчёта. Своё путешествие он начал с того самого места на улице Птижан. Пытливая мысль время от времени норовила разобраться в происходящем, однако комиссар решительно обрывал эти порывы. Он подсовывал своей мысли шарады, парадоксы, трудные рифмы, а то и просто заставлял её подобрать определённое количество слов на определённую букву. Задачу решали ноги, глаза, нос, уши, но только не мысль. Время от времени он заходил в какие-то подвальчики опрокинуть рюмку. В одном подвальчике его узнали. Собственно говоря, его узнавали почти во всех, но здесь ему сказали «Здравствуйте, господин Леблан». Значит… Комиссар тут же приказал себе подобрать двадцать географических названий на «Д», чтобы не знать, что это значит. При счёте пять — на Дарданеллах — он уже поднимался по лестнице какого-то дома, при счёте восемь — Дар-эс-Салам — звонил в дверь со странно привычным номером. Послышались шаги — сердце комиссара узнало их. — Кто там? — встревоженный голос. — Я, — буркнул комиссар. Мадам Леблан приоткрыла дверь, узнала — и пошатнулась. Глаза ей застили слёзы. — Здравствуй, Доминик, — часто моргая, пробормотал комиссар. — Ты была права. Это не мой труп. 

Колодец

Кэлвин Спиндер допил кофе, утерся рукавом, не спеша набил трубку махоркой и, чиркнув спичкой по столу, принялся раскуривать, громко причмокивая.

Дора Спиндер едва притронулась к завтраку. С опаской взглянув на благоверного, она робко кашлянула и, поскольку тот не нахмурился в ответ, тихо спросила:

— Будешь сегодня копать колодец, Кэлвин?

Маленькие глазки с голыми красными веками уставились на нее. Словно не расслышав вопроса, муж произнес:

— Убери со стола и ступай за мной. Будешь вытаскивать землю наверх.

— Хорошо, Кэлвин, — прошептала Дора.

Прочищая горло, Кэлвин откашлялся: его острый кадык ходил словно поршень под красной шелушащейся кожей, дряблыми складками висящей на шее. Минуту спустя он вышел из кухни, озлобленно пнув рыжего кота, разлегшегося на пути.

Дора смотрела вслед мужу, в тысячный раз силясь понять, кого он ей напоминает. Нет, не соседей, а кого-то другого, но ужасно знакомого. Порой ей казалось, что разгадка совсем близко, — особенно остро она чувствовала это в те минуты, когда Кэлвин начинал откашливаться, дергая кадыком, — но каждый раз что-то мешало. Свою недогадливость она мучительно переживала. Впрочем, Дора почему-то была уверена, что рано или поздно ответ придет к ней. Очнувшись, она поспешно стала убирать со стола.

Посередине двора между домом и амбаром рыхлая горка земли окружала устье колодца. Кэлвин подошел к краю и с отвращением заглянул в яму. Лишь крайняя необходимость вынудила его заняться этой работой. Выбора не было: либо вырыть собственный колодец, либо возить воду тоннами с фермы Норда Фишера за полмили отсюда. С тех пор, как пару недель назад высох его старый колодец, Кэлвин не переставал изумляться жажде своего убогого стада. Овцы выпивали столько воды, что ему приходилось ежедневно ездить на поклон к Норду, — занятие малоприятное, ибо тот в последнее время стал грубо намекать, что вода, мол, тоже стоит денег. В нескольких футах от края колодца Кэлвин вкопал прочную железную стойку, к которой была привязана веревочная лестница. Она понадобилась, когда глубина колодца превысила длину всех деревянных лестниц, имевшихся в хозяйстве Кэлвина.

Сейчас, по его расчетам, глубина колодца достигала небывалых пятидесяти — шестидесяти футов. Кэлвин все-таки надеялся, что рыть осталось совсем немного. Больше всего он боялся наткнуться на скальный пласт — тогда придется раскошеливаться на бурильную установку. А таких расходов ни его заначка, ни его кредит не выдержат.

Кэлвин взял бадью с привязанной к ней веревкой и сбросил в колодец. Вытаскивать ее наверх с землей было обязанностью Доры.

Чертыхаясь, Кэлвин выколотил трубку и полез вниз по веревочной лестнице. К тому времени, когда он спускался на дно колодца и наполнял первую бадью землей, Дора уже должна была ждать сигнала, чтобы тащить землю наверх. Если же она опоздает, то может горько пожалеть об этом.

Некоторое время Дора наблюдала за приготовлениями хозяина, а потом засуетилась, замешкалась на кухне и едва успела к колодцу вовремя.

Напрягаясь изо всех сил, Дора вытянула груз наверх, опрокинула бадью и, опорожнив, вновь опустила в колодец. Ожидая вторую, она разворошила содержимое первой: земля влажная, как обычно на глубине, но не более того.

Дора была по-своему религиозна. Вытягивая каждую десятую бадью, она торопливо шептала молитву, чтобы хоть на этот раз появилась вода. Докучать Богу чаще она считала бестактным и даже изменяла слова в молитвах, чтобы не раздражать Всевышнего одной и той же просьбой.

Вот и теперь она прошептала:

— Пожалуйста, Господи, пусть на этот раз хоть что-нибудь произойдет... Ну, пожалуйста, сделай что угодно, только бы мне не таскать больше эти тяжести. Я не выдержу больше, Господи!

И в то же мгновение что-то случилось. Едва бадья достигла дна колодца и веревка в ее руках ослабла, как снизу донесся отчаянный вопль и веревочная лестница дернулась. Дора упала на колени и, вглядываясь в темноту колодца, крикнула:

— Кэлвин, что с тобой? Ты жив?

Внезапно из-под земли появился Кэлвин. Он вылетел, как пробка из бутылки, и упал на землю. В первый момент Дора не узнала мужа. Его обычно красное, словно обваренное, лицо сейчас было изжелта-зеленым. Он весь трясся и задыхался.

Должно быть, сердечный приступ, решила Дора, едва совладав с радостью, нахлынувшей на нее.

Кэлвин лежал на спине, тяжело дыша. Постепенно он начал приходить в себя. При обычных обстоятельствах он бы не удостоил жену и словечком, но сейчас ему, похоже, хотелось выговориться.

— Ты знаешь, что случилось там, внизу? — произнес он дрожащим голосом. — Знаешь? Земля у меня под ногами вдруг провалилась. Я остался стоять в воздухе, и если бы не успел схватиться за последнюю ступеньку лестницы... Да я бы летел тысячу футов без остановки!

Кэлвин продолжал что-то бормотать, но Дора не слышала его. Ее охватил благоговейный страх — вот, значит, как сбылась ее молитва: раз колодец стал бездонным, то и вытаскивать из него землю уже не нужно. Кэлвин, собравшись с духом, подполз к краю колодца и заглянул в него.

— Что ты собираешься делать, Кэлвин? — робко поинтересовалась Дора.

— Что собираюсь делать? Узнать, какой глубины теперь стала эта дыра. Притащи-ка фонарь из кухни.

Дора кинулась в дом. Когда она вернулась, Кэлвин уже распутывал огромный моток веревки.

Привязав фонарь, он включил его и стал опускать в колодец. Вытравив около ста футов веревки, Кэлвин остановился и посмотрел вниз. Тусклый далекий огонек, и ничего больше. Новые сто футов, потом еще и еще... Искорка в колодце давно погасла, а пухлый моток веревки похудел до тощего клубка.

— Почти тысяча футов, — прошептал Кэлвин озадаченно, — а дна не видать.

Он потянул веревку назад, но она натянулась и не шла вверх.

— Должно быть, зацепилась, — пробормотал Кэлвин и дернул ее. Ответом ему был такой резкий рывок из-под земли, что Кэлвин чуть не выпустил веревку из рук.

— Эй! — завопил он. — Веревка... того, сама дергается!

— Что ты, Кэлвин, — урезонила его Дора.

— Заткнись. Говорю тебе, там, внизу, кто-то есть.

Он снова потянул веревку на себя, и снова ответный рывок чуть не выдернул ее из рук. Кэлвин привязал конец к металлической стойке и сел рядом обдумать случившееся.

— Ничего не понимаю, — произнес он, обращаясь скорее к самому себе, а не к Доре. — Кто может быть там под землей, на глубине тысячи футов?

Спустя несколько минут он еще раз, но уже осторожно, потянул веревку. Неожиданно она подалась, и Кэлвин стал лихорадочно выбирать ее из колодца. Вот и конец появился, но без фонаря. Вместо него был привязан мешочек из материи, смахивающей на кожу.

Негнущимися пальцами он развязал мешочек и вытряхнул на ладонь слиток желтого металла и свернутый листок пергамента. Слиток был небольшой, но тяжелый. Кэлвин вытащил складной нож и поковырял металл острием лезвия. На слитке осталась глубокая царапина.

— Золото, — выдохнул Кэлвин. — Не меньше фунта золота... За ржавый фонарь. Они, наверное, сумасшедшие там, внизу!

Он сунул слиток в карман и развернул пергамент. С одной стороны лист был исписан мелкими непонятными значками. Кэлвин повертел его, ничего не понял и, скомкав, бросил на землю.

— Иностранцы, — заявил он. — Теперь я не удивляюсь, что они чокнутые. Зато главное мне ясно: им нужны фонари.

— Но, Кэлвин, — рискнула подать голос Дора, — как они оказались там, внизу? В наших краях сроду не было шахт.

— Ты что, ни разу не слыхала о секретных шахтах, что роет правительство? — презрительно бросил Кэлвин. — Должно быть, я наткнулся на одну из них. Сейчас же поеду в город и накуплю побольше фонарей, а ты хорошенько следи за колодцем, да смотри, никого не подпускай к нему.

С этими словами он направился к грузовичку, приткнувшемуся возле амбара, и через пару минут пикап уже дребезжал по шоссе.

Дора подобрала листок пергамента, расправила его. Ни один значок на бумаге ни о чем ей не говорил. Все это выглядело очень странно. Если правительство вело под землей какие-то секретные работы, то как там оказались иностранцы? И зачем им нужны фонари? Почему они готовы платить за старый фонарь целое состояние?

Внезапно Доре пришла мысль, что люди там, внизу, наверное, и не догадываются, что здесь, наверху, говорят по-английски. Она поспешила в дом и перерыла все ящики в старом расшатанном столе Кэлвина в поисках карандаша и бумаги. Попутно ей подвернулся маленький растрепанный словарик. Дора отправилась на кухню писать письмо иностранцам, прихватив с собою словарь, ибо правописание не входило в число ее добродетелей. Устроившись за кухонным столом, она составила перечень вопросов: кто там, внизу? зачем они там? почему они заплатили так дорого за старый фонарь?

На полдороги к колодцу Дора вдруг подумала, что подземные жители наверняка голодны. Она пошла на кухню и завернула в чистую салфетку каравай хлеба с изрядным куском ветчины, а в своей записке добавила, что извиняется за столь скромное угощение, но лучшего у нее нет. Тут ей пришло в голову, что иностранцы под землей наверняка плохо знают английский, и словарик будет им неплохим подспорьем, если они захотят ответить ей. Вместе с едой Дора завернула книгу и все уложила в бадью.

Чтобы опустить ее на глубину в тысячу футов, потребовалось достаточно много времени, но наконец веревка ослабла. Она выждала несколько минут и легонько потянула конец. Веревка вверх не шла. Дора присела на кучу земли и стала ждать. Теплое солнышко грело ей спину, и Дора разомлела, наслаждаясь ничегонеделанием. Можно не волноваться, Кэлвин вернется не скоро. Уж она-то знала, что ничего на земле — и под землей тоже — не удержит Кэлвина от посещения всех городских кабаков, и от забегаловки к забегаловке категория времени будет становиться для него все менее значимой. Дора даже сомневалась, что муж вернется к завтрашнему утру.

Спустя полчаса она вопросительно подергала веревку, но та не подалась. Ну что ж, Дора не спешила. Так редко ей выпадали минуты безделья. Обычно, уезжая в город, Кэлвин наваливал на нее кучу дел, сопровождая каждое поручение угрозой разделаться с ней, если она что-то перепутает или не выполнит.

Выждав еще полчаса, Дора снова дернула за веревку. Снизу ответили резким рывком, и она стала выбирать ее. На этот раз бадья оказалась тяжелее обычного. Дора дважды отдыхала, прежде чем вытянула ее наверх.

— Боже милостивый! — ахнула она, заглянув внутрь. На дне лежало около дюжины желтых слитков и листок пергамента. — Кажется, они там умирают с голода.

Дора развернула послание, ожидая опять увидеть непонятные значки.

— Вот те раз! — воскликнула она, разглядев английский шрифт на бумаге печатные буквы, точь-в-точь, как в словаре.

Шевеля губами, Дора начала медленно читать:

«Ваш язык поистине варварский, но посланная вами кодовая книга помогла нашим ученым дешифровать его. Что вы делаете наверху? Как вам удалось решить проблему выживания под лучами смертоносного света? В наших преданиях сохранились сведения о расе, обитающей на поверхности, но до сих пор здравый смысл не позволял нам доверять этим легендам. Мы бы и до сих пор в этом сомневались, если бы наши приборы не зарегистрировали, что отверстие над нами ведет к смертоносному свету.

Примитивный источник лучей смерти, который вы послали нам, свидетельствует о низком уровне развития вашей науки. Ваш фонарь заинтересовал нас лишь как курьез примитивной расы. Мы послали вам золото не в обмен на него, а из чистой любезности.

Еда, которую вы называете «хлеб», непригодна для нашей пищеварительной системы, но «ветчина» поистине великолепна. По всей видимости, это — мясо какого-то существа. Мы готовы обменять на двойную массу золота все, что вы можете послать нам. Шлите немедленно. Также ждем от вас краткую историю вашей расы, и подготовьте ваших ученых, какие бы они ни были глупые, к контакту с нами. 

Глэр, Мастер». 

— Боже мой, — воскликнула Дора. — Ну и строгие же начальники там, внизу. Слава Богу, у меня хватит ума больше не связываться с ними. Если я пошлю им еще ветчины, Кэлвин обязательно заметит пропажу. 

Дора отнесла золотые слитки к клумбе петуний за домом и зарыла их в мягкий чернозем. Она не обращала внимания на шум машины, приближающейся по трассе на большой скорости, до тех пор, пока автомобиль не поравнялся с домом и пронзительное кудахтанье не перекрыло рев его двигателя. Дора поспешила к калитке, уже зная, что произошло. В смятении она смотрела на тушки четырех белых леггорнов, разбросанные вдоль дороги. Недосмотрела! Теперь Кэлвин рассвирепеет и изобьет ее до полусмерти.

Страх вывел Дору из оцепенения. Если спрятать тушки птиц, Кэлвин может подумать, что похозяйничала лиса. Дора поспешно подобрала мертвых цыплят и рассыпанные на асфальте перья. Теперь никто не догадается о случившемся.

Дора принесла цыплят во двор, раздумывая, куда бы их припрятать. Неожиданно ее взгляд упал на отверстие колодца, и решение пришло само собой.

Через час четыре цыпленка, ощипанные, выпотрошенные и аккуратно разделанные на куски, ушли под землю.

Опять Дора сидела на солнышке, наслаждаясь бездельем. Снова в ответ на ее сигнал веревка отозвалась подергиванием из-под земли. Но на этот раз бадья показалась ей тяжелой как никогда. Дора даже испугалась, что веревка не выдержит и лопнет. Из последних сил она вытянула бадью из колодца. В ней было с полсотни слитков золота и короткая записка:

«Наши ученые придерживаются мнения, что посланное вами мясо принадлежит существу, которое вы называете «цыпленок». Великолепная пища. Мы никогда не пробовали ничего более нежного. Выражая наше одобрение, посылаем вам премиальные. В вашей кодовой книге упоминается о существе, похожем на цыпленка, но большем по размерам. Его называют «индейка». Пришлите нам индейку незамедлительно. Повторяю, пришлите индейку незамедлительно.

Глэр, Мастер».

— Господи, — вздохнула Дора. — Они, кажется, съели цыплят сырыми. Где же я, будь им неладно, возьму индюшку?

Она зарыла золото с другой стороны клумбы с петуниями.

Кэлвин вернулся на следующий день около десяти утра. Его глазки были налиты кровью, а лицо покрыли красные пятна. Складки кожи под подбородком свисали еще ниже. Ну кого же он ей так напоминает? Но разгадка по-прежнему ускользала.

Кэлвин вылез из пикапа. Дора сжалась от страха, но хозяин слишком устал, чтобы ругаться с супругой. Он мрачно осмотрел дыру в земле, снова сел за руль и подогнал грузовик к колодцу. В кузове машины стояли лебедка и большой барабан со стальным тросом.

— Собери-ка чего-нибудь пожрать, — бросил он на ходу Доре.

Та поспешила на кухню готовить яичницу с ветчиной. Каждую секунду она ждала, что появится Кэлвин и с помощью тумака осведомится, почему до сих пор не готов завтрак. Но, похоже, Кэлвину было не до еды. Дора вышла позвать его к столу и удивилась, как много тот успел сделать. Над колодцем на стальном тросе висела бочка из-под бензина с обрезанным верхом. Трос был перекинут через железный брус, который опирался на крепкие металлические стойки, врытые по бокам колодца.

— Завтрак готов, Кэлвин, — позвала его Дора.

— Заткнись, — буркнул Кэлвин в ответ.

От лебедки с электромотором он протянул кабель к столбу электропередач во дворе. Затем он стал перекладывать из кузова машины в бочку какие-то коробки.

— Целая сотня фонарей, — хихикнул он. — Пятьдесят пять центов за штуку. А, ерунда... Один кусочек золота с лихвой окупит расход.

Кэлвин включил лебедку, и вдруг Дора поняла, что сейчас произойдет. Ведь там, под землей, фонари не были нужны.

Бочка пошла вниз, от трения о металлический брус трос пронзительно завизжал. Кэлвин достал из кузова банку масла и щедро полил им барабан.

Вскоре трос ослаб и провис. Кэлвин выключил лебедку.

— Даю им час, чтобы погрузить золото, — объявил он и пошел на кухню к остывшему завтраку.

Дора не могла справиться с оцепенением. Страшно даже представить, что будет, когда фонари вернутся назад вместе с оскорбительной запиской на английском языке. Кэлвин узнает о золоте и наверняка убьет ее. Кэлвин неторопливо ел, а Дора суетилась по дому, изо всех сил отгоняя мысль о том, что ей вскоре предстоит.

Наконец Кэлвин взглянул на стенные часы, широко зевнул и выбил трубку. Не обращая внимания на Дору, он направился к колодцу. Дора шла следом, несмотря на страх, ноги сами несли ее туда.

Лебедка уже наматывала трос, когда она подошла к колодцу. Ей показалось, что прошло всего несколько секунд, прежде чем из колодца появилась бочка. Широкая ухмылка на лице Кэлвина, поставившего бочку на краю колодца, в одно мгновение сменилась выражением крайнего недоумения. Его кадык завибрировал, и снова Дора попыталась вспомнить, кого же он ей напоминает.

Кэлвин начал глухо хрипеть, словно заблудившийся теленок. Он опрокинул бочку, вывалив ее содержимое. На земле бесформенной кучей лежали фонари, помятые, с разбитыми стеклами.

Чудовищным пинком Кэлвин разметал кучу по всему двору. Один из фонарей с привязанной к нему запиской приземлился у ног Доры. Либо Кэлвин совсем ослеп от ярости, либо решил, что там написана такая же абракадабра, как и в первый раз.

— Эй, вы, там, внизу! — заорал он в колодец. — Вы, грязные свиньи! Я порешу вас всех. Вы еще пожалеете о своих проделках. Да я вас... Я вас...

Он ринулся в дом, а Дора торопливо схватила записку.

«Вы еще глупее, чем мы думали, — читала Дора. — Ваши примитивные источники лучей смерти нам не нужны. Мы уже написали вам об этом. Мы хотим индейку. Немедленно пошлите нам индейку. 

Глэр, Мастер».

Дора смяла записку в кулаке, когда Кэлвин выскочил во двор с двустволкой в руке. В первый момент она решила, что муж обо всем догадался и решил застрелить ее.

— Пощади, Кэлвин, — взмолилась она.

— Да замолчи же, — гаркнул тот. — Ты видела, как я обращался с лебедкой? Сумеешь так же?

— Да, конечно, но что ты?..

— Слушай. Я собираюсь спуститься вниз и прикончить этих грязных иностранцев. Ты опустишь меня, а затем поднимешь, — он схватил Дору за плечо и тряхнул. — А если что-нибудь не так сделаешь, я и тебя прикончу. Слышишь?

Дора молча кивнула.

Кэлвин положил дробовик в бочку, сдвинул ее с края колодца и, повиснув на тросе, осторожно залез в нее.

— Дашь мне час погонять этих крыс там, внизу, а затем поднимешь наверх, — сказал он.

Дора включила лебедку, и бочка исчезла в колодце. Когда трос ослаб, она остановила мотор. Целый час Дора молилась, чтобы Кэлвин не нашел тех людей внизу и не стал убийцей.

Ровно через час она включила лебедку. Мотор отчаянно взревел, а трос так натянулся, что, казалось, вот-вот лопнет.

Дора изумленно раскрыла рот, когда бочка появилась на поверхности. Кэлвина в ней не было. Дора выключила мотор и кинулась к бочке, еще надеясь, что Кэлвин спрятался, присев на корточки. Но Кэлвина не было. Вместо него в бочке лежала горка золотых слитков, а поверх нее — листок знакомого белого пергамента.

— Боже милостивый! — вырвалось у Доры. Она не могла даже примерно оценить сокровище, но поняла, что оно огромно. Нагнувшись над бочкой, она осторожно взяла записку. Медленно, шевеля губами, она прочла: 

«Даже изысканный букет мяса цыпленка не может сравниться с ароматом и вкусом живого индюка, которого вы прислали нам. Должны признаться, что наше представление об индейках было несколько иным, но сейчас это неважно. В награду снова посылаем вам премиальные. Умоляем вас прислать еще индюка как можно скорее.

Глэр, Мастер».

Дора перечитала записку еще раз.

— Вот те раз! — воскликнула она наконец. — Вот те раз...

Призраки

Источник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

— Я полагаю, она призрак, — заявил профессор Сакаи в свойственной ему манере перепрыгивать с темы на тему, проворно, будто лягушка.

Моя рука замерла, не донеся до губ бокал.

— О ком вы? — спросил я, и профессор ответил, ослепительно улыбаясь:

— Ваша девушка, естественно. Мне кажется, она призрак. Ёкай.

Я вежливо кивнул и сделал глоток превосходного местного виски. За окнами ветер взбивал жирную и аппетитную пену сакуры. Розовые волны проливались на брусчатку, затапливали улицу. Прохожие отмахивались от снега из лепестков, как отмахиваются от тополиного пуха у меня на родине.

Посещать этот бар стало нашей с профессором традицией, и за месяц я успел привыкнуть к чудачествам своего товарища. Жизнерадостный толстяк с ироничным прищуром, он работал преподавателем в институте иностранных языков, и студенты обожали его. Главным коньком Сакаи были японские привидения во всём их пёстром многообразии.

— Это юрэй, — пояснял он, рисуя на салфетке иероглиф «душа». — А это — ёкай. — Он записал иероглиф «волшебный» и добавил второй — «нечто странное». — Ёкай — призраки-монстры. Очень важно, молодой человек, ничего не перепутать.

Профессор рассказал мне о Садзари-они, превратившихся в нечисть улиток, охочих до мужских яичек. И об ожившем зонтике Каракаса-обакэ, вполне безобидном, и о Фута-куси-онна, ужасной женщине с дополнительным ртом на затылке.

Я подозревал, что сам добрый профессор Сакаи — тайный ёкай, эдакий тролль, приманивающий путников историями. Заслушаешься, зазеваешься, и он слопает тебя и запьёт виски.

Но чтобы призраком была Юки — об этом я не задумывался.

— С чего вы взяли, — сказал я, — что Юки — моя девушка?

— Ах, бросьте! — фыркнул Сакаи. — Вы влюблены в неё, влюблены в ёкай.

Я смущённо потупился. Неделю назад, выпив больше обычного, я поведал профессору о Юки — тогда я ещё не знал её имени. И профессор отругал меня за робость и велел завтра же познакомиться с ней вместо того, чтобы вечно играть в гляделки. Я пообещал ему и сдержал слово.

— Она не похожа на оживший зонтик, — заметил я.

Мы оба умели молоть чепуху с убийственно серьёзными минами.

Аргумент не подействовал на моего приятеля.

— Многие ёкай принимают обличье симпатичных девушек. Вы упоминали, что она хороша собой?

В памяти всплыли огромные глаза Юки, светло-карие, почти золотистые. Чёрный шёлк её волос и мрамор высокого лба.

— Настоящая красавица, — сказал я.

— Дзёре-гумо, например, прячут под маской юной красоты личину паука. Надеюсь, она не Дзёре-гумо.

— Но, сэнсэй, исходя из вашей логики, все девушки — монстры.

— А вы в этом сомневаетесь? — упорствовал Сакаи. — Что же, поразмыслите вот о чём. Вы встречаете Юки только вечером.

Здесь он был прав. Впервые я увидел её по дороге из университета в общежитие. Поезд рассекал сумерки. Над городом, над современными офисными зданиями и черепицей старых кварталов, над огнём реклам и огоньками бумажных фонарей. Юки стояла в конце вагона, подняв к поручню изящную руку, воздушная, тонкая, с изумрудной черепашкой на груди.

С тех пор вид из окон потерял для меня прелесть. Я как одержимый искал незнакомку среди пассажиров и не садился в вагон, если она опаздывала.

Конечно, я хотел заговорить с ней, но стеснялся акцента и находил сотни причин сохранять анонимность. До прошлого понедельника.

— Веский довод, — сказал я.

— Ловите второй: вы никогда не видели её лица.

Я поник, соглашаясь.

Глаза, волосы, точёная фигура. Но её лицо оставалось для меня секретом, который будоражил и лишал сна.

— Классика, — хлопнул в ладоши Сакаи.

Я оглядел полутёмный бар. Указал на блондинку в марлевой маске, сидящую за соседним столиком. Сунув под маску трубочку, женщина пила коктейль.

— В наших широтах маски носят во время эпидемии гриппа, но у вас это распространённое явление, не так ли? Даже определённая мода. Аллергия и всё такое. Как называется растение, которое цветёт в Японии весной?

— Криптомерия, — буркнул профессор и почесал нос. — Но у ёкай не бывает аллергии. У них бывает пасть с заточенными зубами.

В голове зазвучал голос Юки, нежный, как звон ветряного колокольчика.

— Вы преследуете меня?

— Нет, что вы. Я… я живу в станции... То есть, в станции от вас. Собрался пройтись пешком и...

Мы стояли на платформе, лицом к лицу, вернее, лицом к сиреневой маске, чуть шевелящейся от её дыхания. В жесте, которым она заправила за ушко смоляную прядь, не было ни скованности, ни беспокойства.

— Я могу проводить вас, — предложил я, осмелев.

Она посмотрела мимо меня на гривастую громаду парка Мино. Парк походил на живое существо, пса с глазищами фонарей, и я припомнил историю Сакаи про Мокумокурэн, храм, в котором обитали мириады глаз. Обезьяны кричали из мрака, когда мы шли плечом к плечу. Юки (по-японски — снег) спросила, американец ли я.

Я объяснил, что приехал из России, что получил от правительства двухгодичную исследовательскую стипендию.

Она сказала, что работает на заводе «Мицубиси». Ей двадцать пять, и она живёт одна в панельном доме за парком.

— Я боялась, ты не решишься подойти, — сказала она на прощание.

Надо мной рогами вниз висела луна.

— Я проверю в субботу, есть ли у неё пасть.

Профессор осушил бокал и промолвил:

— Мне будет жаль, если вас скушают, Виталий-сан. Вы славный парень.

В общежитии меня ждал ужин: мой сосед, филолог-русист Юрика, приготовил лапшу-удон. Сытно поев, я устроился перед телевизором, а Юрика уединился с горячо любимым Маяковским.

Погружённый в мечты о Юки, я не слушал болтовню диктора и лишь при слове «Мино» сосредоточился на новостях.

— ... Очередной изуродованный труп. Напомним, что садист орудует в парке Мино и окрестностях, его жертвами стали как минимум десять диких обезьян.

Мелькнула заштрихованная пиксельными квадратиками тушка зверя, насаженного на штыри ограды.

— Организация по защите животных...

— Виталий, — окликнул Юрика, — а что такое «клёшить»?

— А? — переспросил я сонно.

— «Штаны пришедшие Кузнецким клёшить»? — зачитал он из красной книжицы.

— Это значит «пришли подметать штанами клёш Кузнецкий мост».

— Ух! — восхитился Юрика. — Вот так язык!

Ночью мне приснился ёкай. Это был Бакэ-кудзира, скелет исполинского кита. Он парил над городом в сопровождении жутких птиц и летающих рыб и слизывал людей и обезьян парка Мино. Хороший сон.

— И как там ваша Юки? — с напускным безразличием поинтересовался Сакаи.

Апрель сменился маем. Тюльпановые деревья цвели по бокам тропинки, распустились зелёными медузками клёны. Мальва, родная, псковская, росла у подножья полуразрушенной церкви.

Солнце согревало холмы, могильники-кофуны, древние руины. Только что мы посетили буддистский храм, в котором, по заверениям профессора, обосновался Нури-ботокэ, толстый зловонный Будда с чёрной кожей и хвостом дохлого налима. К моему огорчению, монстра дома мы не застали.

— У нас всё прекрасно, — сказал я, думая о Юки, о нашем визите на кладбище.

— Часто видитесь?

— Каждый вечер в электричке. И я провожаю её домой через парк. А по субботам мы гуляем. Катаемся на качелях, едим мороженое.

— И вы не были у неё дома? Не встречали её днём? Не видели её лица?

Лицо… Как я мечтаю, чтобы она сняла маску, сиреневую в будни, голубую на наших коротких свиданиях. Но вежливо ли попросить? Намекал пару раз, она смеётся: не торопись, Виталий, насмотришься ещё, я, может, разочаровать тебя боюсь, вдруг не в твоём вкусе, вдруг улетишь от меня, а?

Куда же я улечу, Юки?

— Так, а мороженое вы как едите? — прищурился профессор.

— Я ем. У неё гланды слабые, и она ко мне от бабушки приезжает, поужинав.

— От бабушки тэнгу! — злорадствовал и сотрясал кулаками приятель. — Ну, хитрецы! Ну, пройдохи!

Я сдерживался, чтобы не подлить масла в огонь, но за бокалом пива рассказал-таки про кладбище.

Вчера она пришла на свидание в кимоно вместо европейского платья и с букетом пионов в руках. Поехали, говорит, покажу тебе кое-что. И мы поехали — в старую часть города, где тесные улочки, усатые драконы в фонтанах, и при каждом доме садик с капустными грядками. В проводах запутались воздушные змеи, а под мостовой ручьи журчат, шепчут.

Дорога к кладбищу вымощена синей плиткой. Мертвецы не лежат — стоят в земле, погребённые вертикально, по японской традиции. Или свернулись в урнах комочками праха.

Два надгробия в тени мимозового дерева...

— Это могила моего жениха. А это — моя.

Профессор едва не подавился пивом.

— Неужели сама созналась?

— Вы же знаете, сэнсэй, в Японии места на кладбище нередко покупают загодя, при жизни. Вот Юки и её бывший жених купили себе участок, чтобы после смерти лежать рядом. Романтично ведь?

Сакаи скептически хмыкнул.

А я спросил Юки:

— Ты любила его?

— Очень. — Глаза над марлевой маской затуманились. — Мы были счастливы, но он бросил меня. Уехал за границу. Завёл там семью, и наши могилы останутся пустыми.

Я обнял её, и она нарисовала пальцем иероглиф «вечность» на моей груди.

— Да слышал я эту историю, — воскликнул профессор. — Ей лет сто, и у неё есть окончание. Иностранец соблазнил девушку и сбежал на корабле. Она кинулась в море и утонула. Но и он не уплыл далеко. Проклятие умирающей девушки обратило его в призрака, который вечно скитается в поисках родины. Что-то вроде вашего Летучего Голландца. А теперь скажите мне, Виталий-сан, коронную фразу всех влюблённых остолопов.

— Она не такая? — предположил я наугад.

— Бинго, — осклабился он.

В понедельник поднялся сильный ветер. Он ломал толстые стебли бамбука и тащил на поводке рычащую грозу. За парком Мино, за холмами грохотал гром.

— Мой друг считает, что ты привидение, — сказал я ей у фонаря, где мы обычно расставались.

— Ты тоже так считаешь? — спросила она, улыбнувшись уголками глаз.

— Мне наплевать.

Показалось на миг, что она не уйдёт, или, что позовёт с собой к уютно горящим огням высотки. Но она ускользнула, и я побрёл впотьмах, и парк ощетинил ветки и перетасовал тени.

Фонари гасли за моей спиной, будто проклятые души выпивали из них электрическое масло. Клёны алчно тянулись ко мне, как дзюбокко, деревья, выросшие на полях сражений и пропитавшиеся кровью. Замешкаешься, и они вцепятся, высосут досуха. Я ускорил шаг, опасливо косясь по сторонам. Умолкли обезьяньи переклички. Тьма настигала скачками, ветер выл уродливой пересмешницей Кэракэра-она и преследовал по пятам.

Байки Сакаи обрели дымчатую плоть, зубы и когти. Я вскрикнул, споткнувшись обо что-то мягкое, и полетел на асфальт. Руки взметнулись к лицу. С них стекала красная липкая жидкость. Кровь, но не моя.

Я встал и подошёл к распластавшемуся на аллее телу. Предложение помочь не было озвучено: я увидел серую шерсть, удлинённые конечности. Обезьяна. Мёртвая. Изувеченная. С выпотрошенными кишками и разорванной глоткой.

Я попятился, и в эту секунду сквозь дырявое сёдзи неба хлынул дождь.

— Выглядишь хреном, — сказал Юрика, когда я ввалился в комнату, промокший и бледный. За время моего отсутствия он приготовил суп из тофу и украсил стены плакатами «Окон РОСТа».

— Надо говорить «хреново выглядишь», — поправил я автоматически, и он сделал пометку в своём блокноте.

Цую, сезон дождей, начался точно в срок. Ветер хватал за космы деревья, выкорчёвывал белые кусты гортензии у общежития. По ночам я ворочался в постели, слушая громовые раскаты. Спал на животе, как советовал профессор, чтобы шаровая молния Раджу не забралась в мой пупок.

В парке Мино дежурили защитники животных, похожие на наших хиппи с Лисьей Бухты, но трупы обезьянок продолжали находить, а на окраине Киото припозднившуюся женщину исцарапал до крови Кама-итачи, штормовой горностай.

— Вы правда в это верите? — спросил я профессора.

Он позвонил мне днём и настоял на прогулке за городом. Полноводная река с островками, цапли, верёвочные мосты — я действительно развеялся и на час забыл про свою таинственную Гюльчатай.

Засидевшись в кафе, мы опоздали на пригородный автобус и шли пешком по трассе. Над пустынными рисовыми полями стелился зеленоватый туман. Из заболоченной земли проклёвывались первые всходы.

— Ну, вы же верите, что ваша девушка — человек, не имея на то никаких оснований, — хитро улыбнулся Сакаи.

— У меня на родине с этим проще, — сказал я. — Там человек — это почти всегда человек.

— Безнадёга, — поморщился профессор.

В сумерках носились летучие мыши. Луна серебрила лужи.

— Она, кстати, не объявилась, ваша Юки?

Я покачал головой. Минуло десять дней с нашей последней встречи, и я ужасно скучал по её глазам.

— До сих пор болеет.

— И что это за болезнь вы, конечно, не в курсе? Так я и думал. Не волнуйтесь, Виталий, скоро лето, а летом они особенно активны.

Мыши шуршали крыльями в темноте. Лягушки орали, деля между собой расчерченные квадраты рисового поля. Туман клубился над ним, как пар над крепким зелёным чаем.

— А вы сами встречали призраков?

Он молчал с минуту. Ответил серьёзно:

— В детстве я пытался сделать ёкай.

— Сделать? Как это?

— Существует способ. У меня был пёс, лабрадор по прозвищу Сэми. Я всё рассчитал. Дождался, когда родители уедут в Токио на неделю и привязал Сэми к забору. Поставил миску с мясом так, чтобы он не мог до неё дотянуться. Он рвался, натягивал цепь, но от еды его отделяло несколько сун. Голод усиливался изо дня в день, Сэми звал меня, умолял на своём собачьем языке, а я наблюдал.

Профессор перевёл дыхание, вытер пересохшие губы.

— Когда Сэми достиг высшей точки исступления, я взял топор и отрубил ему голову. Он не должен был умереть полностью, а лишь превратиться в Ину-гами. Он дал бы отпор моим школьным врагам, мой личный ёкай. Но...

Сакаи кашлянул виновато.

— Дохлый пёс остался дохлым псом. Я похоронил его в саду, а родителям соврал, что Сэми сбежал. Но я по сей день надеюсь увидеть призрака. Уже не приручить, а хотя бы увидеть. Так что буду рад, если вы с Юки пригласите меня на свадьбу.

Он вновь улыбался, как ни в чём не бывало.

— Почему Япония? — спросил он вдруг. — Откуда в русском парне столько любви к чужой стране?

— Ну, — произнёс я.

В общежитии ко мне бросился Юрико.

— Она приходила! Она искала тебя! Девушка в маске. Около девяти часов. Она просила передать тебе это.

Я уставился на чёрно-белую фотографию, изрядно попорченную влагой. Сердце надрывно колотилось в груди.

— Она сказала: двадцать пятая квартира.

— Не жди меня! — крикнул я, сбегая по лестнице.

В парке Мино за мной погнались какие-то люди, но я перепрыгнул через забор. Огни высотки. Размалёванный граффити подъезд. Её квартира.

Она отворила мне сразу, и я обнял её за плечи и покрыл поцелуями прохладный лоб. Юки дрожала в моих руках и шептала:

— Теперь мы будем вместе.

Я снял с неё маску. Замер.

— Ты прекрасна, — выдохнул я.

И будто узнал её: аристократический нос, литые скулы, манящий рот. Я встречал это лицо раньше, десятки лет назад. И, как тогда, я вносил возлюбленную в скромно убранную комнату, и ветер, проникая в окно, ласкал наши обнажённые тела, и она лежала передо мной, подставляя поцелуям шею, ключицы и соски.

В какой-то момент она перекатилась на живот, прогнула спину, приглашая. Я вошёл со стоном наслаждения. Её ногти заскребли по футону, лопатки сдвинулись, тело затрепетало. Я утопал в благоухающих волосах, и волосы чёрными змеями оплетали моё горло, струились по торсу и подмышкам.

Сквозь марево я увидел, как что-то шевелится у самых корней. Там, на затылке Юки пульсировал давний шрам с неровными гребешками плоти. Края его медленно открывались, сползали с влажных дёсен. С мелких острых зубов. Крошечный язычок облизал резцы. Рот на затылке сладострастно чавкнул, и волосы потянули меня к нему.

Я завопил. Вырвался из цепких шелковистых пут. Рухнул на пол, захлёбываясь.

Юки повернулась ко мне вполоборота. Пряди сновали по циновке, второй рот похотливо причмокивал.

Меня стошнило кровью и обезьяньей шерстью.

— Ты знаешь, кто изображён на той фотографии? — спросила Юки.

— Да, — сказал я хрипло.

Над трассой пикировали летучие мыши. Профессор ждал ответа.

— Мой прапрадед, — произнёс я, — был архитектором и, как и я, увлекался Востоком. До революции, до нашей революции, он посещал Японию и прожил здесь год, изучая архитектуру синтоистских храмов. Каждый мужчина в моём роду бредил идеей повторить его маршрут, и у меня это получилось.

— Ты очень на него похож, — проговорила Юки с тоской. — Догадался, что за девушка рядом с ним на снимке?

— Ты. Ты та девушка, которую он покинул. Которая утонула и прокляла его.

— И весь его род, — кивнула она без злобы.

Тени плясали на бумажной стене, стремительно трансформируясь. Моё левое веко дёргалось, кожа зудела. Меня снова стошнило, кровавый мех прилип к подбородку и сросся с ним.

— Виктор, твой прапрадед, успел уплыть. Проклятие не действовало вне островов. Но ты возвратился.

Левый глаз выпал мне на ладонь. Из пустой глазницы полезла мокрая шерсть. Кости хрустели, вытягиваясь. Хвост стучал по полу.

— Иди сюда, — позвала она. Я повиновался. Устроился клубочком между её ног. Она слизала с меня послед и укутала в кокон волос.

Единственным глазом циклопа я смотрел на неё.

Как же она красива.

— Ты мой, — сказала она обеими ртами.

И я подумал, что это не так и плохо — стать частью сумерек над пагодами и рисовыми полями и стоять в могилах, обратив друг к другу наши странные лица. Совсем не плохо.

Бессонница

Источник: www.proza.ru

Рой сидел за девятой за день чашкой кофе, когда прозвучал звонок в дверь. С некоторым трудом встав со стула, слегка пошатываясь, Рой проковылял к входной двери и припал к глазку.

За дверью стоял молодой человек в футболке телефонной компании. В одной руке он держал вместительную сумку, видимо для инструментов, а в другой папку.
Рой не спешил открывать, продолжая изучать визитера через глазок.

— Наконец-то, — прошептал Рой.

Незнакомец за дверью посмотрел в папку, потом на дверь, позвонил опять. Рой подождал еще несколько мгновений, отпер один за другим оба замка и приоткрыл массивную дверь.

— Добрый день... Мистер Росс? — гость заговорил, как только дверь приоткрылась, но явно слегка опешил, увидев изможденное, землистого цвета лицо Роя в дверном проеме.

— Да, — ответил Рой. — Вы ведь должны были прийти завтра.

— Разве с вами не говорил диспетчер? — гость казался удивленным. — Предыдущий вызов отменился, меня переслали к вам... Если вам неудобно, я приду завтра. Все равно вы последний на сегодня...

— Нет, нет, наоборот. Отлично, что вы пришли пораньше. Я уже не могу дождаться, когда это все закончится.

— О, — улыбка гостя из вежливо-ошарашенной расплылась в профессиональную. — Наша фирма всегда ставит удовлетворение нужд клиентов во главе своих интересов. 

— Я уже ваш клиент, не тратьте ваш рекламный пыл, — прервал его Рой, отходя в сторону и жестом приглашая войти.

— Конечно. Честно говоря, терпеть не могу эту часть работы. Я — Джек.

— Потрошитель?

Молодой человек, видимо, не сразу понял шутку. На секунду он застыл, уставив на Роя настороженный взгляд серо-голубых глаз.

— Или Воробей? — Рой улыбнулся, и гость сразу расслабился.

— Ну что вы, какой из меня пират? — Джек уже снова расплылся в улыбке. — Джек Моррисон.

Словно в доказательство, он указал на бейдж на футболке.

— Конечно, — ответил Рой. — Не пират. Итак, подключите меня к цивилизации.

* * *

Они прошли в кабинет: небольшую комнату на южной стороне первого этажа. Там, в ворохе бумаг на столе, стояли модем, подключенный к нему телефон и ноутбук.

— У меня написано, что проблемы появились сегодня. Так? — Джек говорил, одновременно осматривая подключения электроники.

— Да, прямо с утра. Очень странные перебои, примерно каждый час связь отключается минут на двадцать. Потом возвращается...

— И телефон, и интернет?

— Ага. Девушка из техподдержки пыталась мне помочь удаленно, ничего у нее не вышло. Впрочем, по-моему, все, что она умеет делать — это перегружать все приборы по очереди. Она сказала, что проблема может быть на подстанции...

— Гениально, — Джек хмыкнул. — Подстанция полетела, но во всем районе проблемы только у вас. Девчонка.

— Мне ее голос молодым не показался. Скорее голос дамы средних лет. Вы разве с ней не знакомы?

Джек мельком взглянул на Роя, но тут же отвернулся, встретившись с его спокойным, слегка насмешливым взглядом. 

— У меня не записано, кто принял вызов, — он уже щелкал кнопками модема. — У нас в основном работают молодые... Можно вопрос? Вы тот самый Рой Росс, писатель? 

— Да, он самый. Читали мои книги?

— Честно говоря, только две, «Изабеллу» и «Тьму». Мне вообще нравятся исторические романы.

— Ну, этим книгам уже почти двадцать лет. А из нового ничего не читали? — голос Роя звучал беспечно и дружелюбно, но кулаки за его спиной сжались до побеления костяшек.

— Честно говоря, я читал отзывы на ваш последний цикл, и это книги не для меня. Исповедь серийного убийцы... Жутковато как-то. Не в моем вкусе. Знаете, когда я получил задание, я сразу подумал, что это вы. Хотел прямо на пороге вам сказать, что я ваш фанат. Даже шутку заготовил, что на бланке приемки вы мне автограф и оставите... — Джек виновато улыбнулся. — Не важно, дурацкая шутка... А потом вы открыли дверь и... Я ведь видел ваше фото на книгах, вы на него совсем не похожи... Почему?

— Знаю, я выгляжу ужасно. Я болен, уже год. Проблема... с нервами, один из симптомов — жуткая бессонница. От нее все проблемы. Обычные медикаменты слабо помогают. Приходится глотать множество разных таблеток, чтобы хоть как-то держаться. Хотя, возможно, я нашел нужное лекарство.

— Простите меня. Это уж точно не мое дело, — Рой поднял руки, извиняясь.

— Ничего. Так что там с моей связью?

— Думаю, что-то с модемом. Но не уверен. Давайте сделаем так: я поставлю вам новый модем, ваш все равно устарел, и запущу полную диагностику линии и приборов. И подождем полчаса. Если неполадки не будет, значит, мы победили. Если будет, диагностика покажет, где именно.

— Благодарю вас. Пока мы будем ждать результатов, может быть, кофе?

— Я предпочел бы чай, мистер Росс. Кофе взвинчивает нервы, знаете ли. Да и на ночь не стоит...

* * *

— Можно вопрос?

Они сидели на кухне за огромным столом — «островом», со встроенными раковиной и плитой. Перед каждым стояла дымящаяся чашка с чаем. Сумка Джека стояла у его ног.

— Конечно.

— Как так вышло, что после исторических романов вы написали... это?

— Вам я с удовольствием расскажу. Это из-за моих снов.

— Снов?

— Год назад мне приснился первый сон. Я выслеживал женщину, потом убил ее. Топором. Таким небольшим и блестящим. Но во сне я был не собой, а кем-то другим. У меня были другие воспоминания, другое детство... даже другое имя, наверное, но его я так и не узнал. Я будто влез в чужую голову... или кто-то другой влез в мою. Как посмотреть. Я убивал женщину топором, и при этом был абсолютно спокоен, будто индейку разделывал... Проснулся в холодном поту. Не из-за убийства, а скорее из-за этого ледяного спокойствия, этой тьмы в моей душе...

— И тогда вы решили...

— Нет, не совсем. Тогда я хотел только поскорее забыть об этом сне и о его герое. Но он стал сниться мне... часто. Эти сны мучили меня. Я перестал спать и жить. И в какой-то момент я понял, что нужно сделать. Нужно было все написать. Вылить весь этот кошмар на бумагу.

— Писать об этом? Но зачем? 

— В конце концов, все уже было у меня в голове, нужно было только обработать, превратить этот ворох сознания в связный текст. А это моя профессия. Сначала мой издатель пришел в ужас, но мне удалось убедить его напечатать роман. К счастью. Иначе все было бы зря.

— Что зря?

— Как бы то ни было, книга стала популярной. Еще чаю?

— Нет, спасибо. А дальше? В смысле, будете продолжать писать о нем?

— Нет, — Рой встал. — Я, пожалуй, налью себе еще. Нет, надеюсь, что нет. Осталась одна, последняя глава. 

Он подошел к кухонному шкафчику, открыл его и положил руку на коробку с чаем, при этом наблюдая за размытым отражением гостя на дверце микроволновки. Он увидел, что Джек наклонился к своей сумке, раздался щелчок замка. Рой аккуратно закрыл верхний ящик и открыл нижний, выдвижной.

— Жаль. Жаль, что ее никто не прочтет, — в голосе Джека сожаления не было, не было вообще никаких эмоций.

— Да, жаль. Ведь это будет шедевр.

Рой повернулся к Джеку, который уже стоял возле стола. Лицо Джека ничего не выражало, глаза смотрели сквозь Роя, а в его руке был зажат небольшой топор с блестящим лезвием. Их взгляды встретились, Джек перевел взгляд на пистолет, который Рой держал в руке, и тут топор с гулким стуком упал на пол около его ноги. Джек уставился на него, будто не веря своим глазам. 

— Сенирин, — голос Роя был абсолютно спокоен. — Одно из многих лекарств, которые я принимаю. Не в такой дозе конечно. Расслабляет мышцы. В моем положении стоило подстраховаться.

Рой поднял пистолет и выстрелил.

* * *

Джек отшатнулся и упал за стол. 

— Стой! Не стреляй! — Рой не видел Джека за массивной столешницей и тумбой стола. 

Голос был слабым, в нем появилось какое-то бульканье. Рой не ответил.

— Мистер Росс... Рой... Вы же разумный человек... Вы же в тюрьму…

— Последняя... Последняя еще жива... я ее спрятал... не стреляй!

Рой сделал еще шаг в сторону, из-за столешницы показалась нога Джека в коричневом ботинке. Штанина чуть задралась, и писатель чуть не расхохотался, увидев под ней нелепый желтый носок. Он прицелился и выстрелил в ногу, но промахнулся. Пуля раскрошила плитку пола в нескольких сантиметрах от мерзкого носка, а Джек вскрикнул. Нога исчезла. 

Теперь оба кружили вокруг огромного стола по часовой стрелке: Рой осторожным шагом, а Джек ползком, оставляя за собой кровавый след.

— Если убьешь меня, ей конец! Обещаю, я сдамся и скажу, где она! Только не стреляй, Рой, ты ведь разумный человек. Она...

— Да плевать мне на нее! — Рой будто взорвался.

Со всей силы он пнул стол, который даже не пошатнулся.

— Но...

— Заткнись, гнида! Из-за тебя я не сплю уже год! Год! Двенадцать таблеток в день! Двенадцать таблеток, только чтобы существовать, чтобы заснуть на час, и проснуться с криком, потому что опять ты залезаешь в мою голову! Ты меня искалечил! Знаешь, что такое год без сна?! 

— Это маленький персональный ад. Ад, невидимый ни для кого. В нем только я и мой личный дьявол с топором. И все это только потому что ты, сволочь, пролез мне в голову! Я понятия не имел, кто ты, но зато знал, за что мне этот кошмар. За то, что я твой любимый писатель! Да, это я тоже увидел в твоем мозгу! А теперь заткнись и сдохни!

— Сейчас же! — заорал Рой и выстрелил. 

— Убирайся!!! Из моей!!! Головы!!!

Рой жал и жал на спусковой крючок, даже когда патроны закончились. Наконец, он остановился, выронил пистолет, со вздохом опустился на пол и закрыл глаза.

* * *

Он просидел несколько минут с закрытыми глазами возле трупа Джека. Затем он встряхнул головой и достал из кармана домашних брюк сотовый телефон. Он набрал 911, но не нажал «вызов», а подождал несколько секунд, размышляя о чем-то. Потом нашел в записной книжке номер своего адвоката, но тоже не позвонил. Вместо этого он вдруг улыбнулся, убрал телефон обратно в карман и прошептал:

— Потом. Все потом. Сейчас есть дело поважнее.

Он встал. Медленно, шатаясь, перешагнул через окровавленный труп, доковылял до лестницы, и начал осторожно, ступенька за ступенькой, подниматься. На середине лестницы он стянул с себя футболку, забрызганную кровью. На верхней ступени он чуть не упал, пытаясь на ходу стянуть штаны вместе с трусами.

Выйдя на верхнюю площадку абсолютно голым, он открыл левую дверь и вошел в спальню: затемненную, с огромной, застеленной голубым бельем кроватью.

Рой залез под одеяло, лег на спину, блаженно улыбнулся и закрыл глаза.

Марта Фербер

Автор: Теодор Крамер

Марту Фербер стали гнать с панели
вышла, мол, в тираж, — и потому
нанялась она, чтоб быть при деле,
экономкой в местную тюрьму.

Заключенные топтались тупо
в камерах, и слышен этот звук
был внизу, на кухне, где для супа
Марта Фербер нарезала лук.

Марта Фербер вдоволь надышалась
смрада, что из всех отдушин тек,
смешивая тошноту и жалость,
дух опилок, пот немытых ног.

В глубину крысиного подвала
лазила с отравленным куском;
суп, что коменданту подавала,
скупо заправляла мышьяком.

Марта Фербер дождалась, что рвотой
комендант зашелся; разнесла
рашпили по камерам: работай,
распили решетку — все дела.

Первый же, еще не веря фарту,
оттолкнул ее, да наутек,
все, сбегая, костерили Марту,
а последний сбил кухарку с ног.

Марта Фербер с пола встать пыталась;
воздух горек сделался и сух.
Вспыхнул свет, прихлынула усталость,
сквозняком ушел тюремный дух.

И на скатерть в ядовитой рвоте
лишь успела искоса взглянуть,
прежде, чем в своей почуять плоти
рашпиль, грубо распоровший грудь.

Вуду

Автор: Фредерик Браун

Миссис Деккер только что вернулась с Гаити. Отдыхала она в одиночестве — это должно было остудить страсти Деккеров перед серьезным разговором о разводе. 

Не тут-то было. Страсти по-прежнему кипели, то есть супруги ненавидели друг друга еще больше, чем прежде. 

— Половина, — твердо заявила миссис Деккер. — Ты получишь развод, если я получу половину всех денег и имущества. 

— Не смеши, — отмахнулся мистер Деккер. 

— Подожди смеяться. Я могла бы получить все — и без малейших затруднений. Не понимаешь? Дело в том, что на Гаити я изучала колдовство «вуду». 

— Ерунда! — объявил мистер Деккер. 

— Никакая не ерунда. Тебе повезло, что я порядочная женщина; другая уморила бы тебя — и концы в воду. И получила бы все деньги, все имущество и всю недвижимость, причем совершенно безнаказанно — такую смерть ни один доктор не отличит от инфаркта. 

— Бред! — отрезал мистер Деккер. 

— Ты уверен? Хочешь, докажу? Шпилька и воск у меня под рукой. Дай мне несколько своих волосков или кусочек ногтя; этого должно хватить. 

— Дичь! — рявкнул мистер Деккер. 

— Тогда чего ты боишься? Я-то знаю, чем дело кончится, но если ты останешься в живых, я дам тебе развод и не возьму ни цента. Ну, а... в другом случае — просто унаследую все. 

— Ладно, — согласился мистер Деккер и посмотрел на свои ногти. — Слишком коротко острижены, лучше я дам тебе пару волосков. Готовь свою шпильку. 

Он вышел и вскоре вернулся со склянкой из-под аспирина, в которой было несколько коротких волосков. Миссис Деккер к этому времени уже размяла воск. Она замешала в него волоски и слепила корявую куколку. 

— Вот увидишь... — промолвила она и вонзила шпильку в грудь куклы. 

То, что увидел мистер Деккер, и вправду поразило его, но, скорее, приятно. Конечно, ни в какое колдовство он не верил, но издавна привык обходиться без лишнего риска. 

Кроме того, его раздражало, что жена так редко чистит свою щетку для волос.

САМОЕ ВРЕМЯ ПОДПИСАТЬСЯ!

Оно и видно

Автор: Фредерик Браун

Бросив взгляд на часы, Генри Блоджет схватился за голову. Уже два часа ночи! Он раздраженно захлопнул учебник — все равно ему нипочем не успеть до утра. Чем больше он зубрил геометрию, тем меньше понимал. Математика вообще плохо давалась ему, а уж геометрия! Ее даже зубрить невозможно. 

Если он завтра провалится, его вышвырнут из колледжа; у него и без того уже три хвоста за прошлые семестры. Еще один провал — и его отчислят автоматически. 

Тогда конец всему: мечтам, карьере. Но сейчас его могло спасти только чудо. 

Вдруг он вскинул голову, даже на стуле подпрыгнул. А почему бы не призвать на помощь тайные силы? Генри издавна интересовался магией и даже собрал небольшую библиотечку. В этих книгах простым языком объяснялось, как вызывать демонов и как подчинять их своей воле. До сих пор он не решался попробовать, но сейчас стоило рискнуть. Хуже не будет. Все равно без волшебства геометрию не осилить. 

Он подошел к полке, достал самую толковую книгу по черной магии, открыл на нужной странице и повторил простые инструкции. 

Генри взялся за дело: сдвинул мебель к стенам, мелом нарисовал посреди пола пентаграмму, ступил в нее и произнес заклинание.

Демон явился. Он был куда страшнее, чем предполагал Генри. Собравшись с духом, Блоджет обратился к сути дела. 

— Мне никак не дается геометрия... 

— Оно и видно! — прогремел демон; в голосе его слышалось торжество.

Полыхая пламенем, он вышел из мелового шестиугольника, который Генри нарисовал вместо пентаграммы.

И пришел дракон

Источник: darkermagazine.ru

Автор: Александр Подольский

У старика Тинджола не было друзей, потому что он недолюбливал живых. Живые шумели, ругались, называли его сумасшедшим, но всё равно привозили своих мертвецов. А уж с ними Тинджол всегда находил общий язык.

У старика Тинджола не было родственников, потому что все давно умерли. Ещё до того, как он познал истинную цель джатора. До того, как природа обратилась против людей. До того, как появился дракон.

У старика Тинджола не было никого, кроме птиц. Все они любили Тинджола, ведь тот долгие годы кормил их мертвецами, тогда как остальные сбрасывали тела в прозрачные воды Брахмапутры на радость речным духам. С древних времён жители окрестных деревень верили, что поселившиеся у погребальных мест птицы — призраки, которые караулят души умерших. Рассказывали, что они чуют смерть и заводят свои песни, когда та рядом. Рассказывали, что они могут ухватить душу, едва та покинет тело. Рассказывали, что они могут унести её прямо в ад.

Хижина Тинджола стояла на безымянном плато вдали от городов. Здесь чахлую растительность трепал холодный ветер, а голубое небо казалось ещё одним притоком Ганга. Здесь границы Тибета сторожили величественные горы, уходящие заснеженными вершинами прямо в облака. Тут костёр из можжевеловых веток разгонял запах тлена, а серый дым путался в тряпицах молельных флажков. На этой высоте некоторым было тяжело дышать, но именно здесь и жил последний рогьяпа.

Тинджол лежал в расщелине у дороги и слушал землю. Раньше он улавливал только обычное ворчание гор, треск колёс или шаги путников. Но теперь всё изменилось. Далеко-далеко, в подземельях большого города что-то проснулось. Пробудилось и двинулось в страну высокогорья. Тинджол слышал, как оно роет ход, как ползёт сквозь камни и песок, как удаляется от пещерной тьмы, что породила чудовище. Это был дракон.

А ещё Тинджол услышал Ринпуна. Вскоре его повозка показалась на холме. Лошадь нервничала, и Ринпун бил её хлыстом.

— Приветствую тебя, брат Тинджол!

— Здравствуй, брат Ринпун.

В повозке лежал труп девушки в белых одеждах. Руки и ноги были перевязаны бечёвкой.

— Какое горе, брат Тинджол! Сердце прекрасной Лхаце не выдержало пропажи второго ребёнка. Что-то страшное происходит у нас, брат Тинджол. Это уже пятый ребёнок за месяц. Горе, страшное горе для всех нас.

Ринпун был суховатым стариком, седые космы и борода которого всегда шевелились на ветру, будто щупальца осьминога. Крохотный разрез глаз его сливался с лицевыми морщинами и превращал старца в слепца. Ринпун стащил тело с повозки и положил на траву. По земле поплыли ширококрылые тени грифов.

— Это мог сделать дракон, брат Ринпун. Я же говорил.

Ринпун усмехнулся.

— Какой дракон? Брат Тинджол, ты совсем обезумел. Ты хоть понимаешь, в каком мире живёшь?

Тинджол знал, что по всей земле изменились растения. Виной тому были страшные войны, что гремели на каждом материке и отравляли царство природы. У растений проснулся разум и они стали защищаться. И поэтому Тинджолу нравилось жить здесь, где мир казался таким же, как и несколько веков назад. Где люди не умели читать и писать, где не знали, как управляться с механизмами, где всё ещё верили в важность ритуала небесного погребения. На высокогорье, где не выжить ни единому деревцу.

— Дракон идёт сюда, — сказал Тинджол. — Я слышу его, я чувствую. И он скоро будет здесь.

Ринпун покачал головой, поглаживая лошадь, которой не было покоя в этом месте.

— Брат Тинджол… Я смотрю на твои мускулистые руки и вижу в них великую силу. Я смотрю в твои глаза и вижу там великую мудрость. Но я смотрю на твою лысую голову, слышу твои слова и больше не вижу монаха. Я вижу сумасшедшего.

— Я говорю правду, — сказал Тинджол. — Дракон идёт сюда. И только я знаю, как его остановить.

Давным-давно, когда стали пропадать первые дети, кто-то обнаружил ходы. Первая пещера вела во вторую, вторая в третью, пещеры превращались в туннели, а туннели спускались всё ниже и ниже. Их стены покрывали невиданные растения, которые шевелились даже в отсутствии ветра. А во тьме этих подземелий передвигалась громадная фигура. Тогда тридцать три мужчины вошли в катакомбы, а вернулся лишь Тинджол. Он замолчал на долгие десять лет и уехал от людей в высокогорный монастырь Тибета. С тех пор под миром росла система туннелей, а жители больших городов слышали по ночам страшный вой. Но дети перестали пропадать, ведь чудовище из тьмы было накормлено. На какое-то время. А Тинджол… Он успел рассказать, что видел настоящего дракона, что дракон дотронулся до него. Дракон из самых тёмных недр земли оставил на Тинджоле отпечаток.

— Слишком много бед, брат Тинджол. А ещё эти дьявольские птицы... У нас были люди из города. Они приезжали на большой машине, похожей на бочонок с бобами. Очень странные люди. У них были какие-то склянки… Они рассказывали о страшной болезни, брали нашу кровь. Проверяли её. Говорили, что растения выбрасывают семена, и те плывут по воздуху. Плывут, а потом опускаются на людей, попадают в нос или уши и пускают корни внутри. Двух наших мужчин забрали в город, потому что в них нашли ростки.

— Прекрати, брат Ринпун. Мне это не интересно. Езжай обратно, а я буду делать свою работу. Иначе твоя лошадь сойдёт с ума.

Ринпун выгрузил свёртки с едой и погнал лошадь назад в деревню. Когда повозка достигла холма, в развалинах монастыря у дороги шевельнулась чёрная точка. Тинджол давно заметил воришку. Тот приходил ночью и брал немного еды, а иногда прятался за камнями и наблюдал за ритуалом. Мальчишка жил среди порушенных стен и разбитых фигурок Будды уже пять дней. Еды Тинджолу хватало, а другой платы за свои услуги он не брал, так что и воровать было нечего. Поэтому к появлению чужака он отнёсся спокойно.

Тинджол отволок тело Лхаце на огороженный камнями луг с пожелтевшей травой и усадил его у столбика с одним флажком. Присел рядом и стал читать мантры из Тибетской книги мёртвых. Раньше этим занимались ламы, но после того, как началась великая война, после того, как природа сошла с ума, джатор оказался в числе табу. Небесное погребение стало историей, как целые страны и культуры. Теперь Тинджол сам отпевал души и сам же разделывал трупы для подаяния птицам.

Оставшиеся приверженцами религии бон верили, что тело должно служить добру и после смерти. Приносить пользу. Загрязнять землю или священные воды гниющей плотью — не богоугодное дело. Эту проблему веками решал джатор.

Спустя час Тинджол услышал шаги за спиной. Чужак больше не таился. Он сел между стариком и мертвецом и, затаив дыхание, наблюдал за обрядом. Тинджол никак не реагировал, прочитывая мантру за мантрой, готовя душу покойной к перерождению, пронося её через сорок девять уровней Бардо. Оставляя смерть позади.

Во время отпевания, которое длилось целые сутки, Тинджол обменивался взглядами с чужаком. Тот был юн и напуган, из его боков выпирали кости, а его одеждами были грязные лохмотья. Он читал по губам и прилежно повторял все мантры. И он выдержал несколько часов молитвы подряд, пока Тинджол жестами не отправил его отдохнуть.

Так у старика Тинджола появился ученик, который откликался на имя Цитан.

Проснулся Тинджол вечером следующего дня. На столбике у тела Лхаце появился второй флажок, а само тело осталось нетронутым. Цитан, вооружившись бамбуковой палкой, не позволял птицам добраться до него раньше времени. Юный помощник с честью выдержал проверку. Две дюжины грифов сидели у пустых столбиков, обратив к обидчику уродливые лысые головы.

— Знаешь ли ты, юный Цитан, что призвание рогьяпа передаётся из поколения в поколение, от отца к сыну? А если бог не наделил рогьяпа сыновьями, то делом должен заняться муж дочери.

Они спрятали труп под корытом и уселись в тени хижины. Солнце почти скатилось к линии горизонта. Грифы оставили надежду поживиться и улетели.

— Да, учитель, — ответил Цитан, уплетая рисовую похлёбку.

Тинджол улыбнулся.

— Пока в Тибете есть хоть один человек, почитающий небесное погребение, должен быть и рогьяпа. Ты мне очень пригодишься.

— Да, учитель. Спасибо.

Юный Цитан рассказал о том, как скитался по пыльным дорогам, воровал еду, пытался выжить. Его родители зацвели, как и многие другие, поэтому люди из большого города сожгли их вместе с отравленными лесами. С тех пор Цитан остался один и держался подальше от городов. Бродил по нагорьям и деревням, сторонился людей. Искал спасения в храмах, но не оставался там надолго, ведь даже обитель бога не могла противостоять растениям.

— Ты что-нибудь знаешь о драконе, юный Цитан? — спросил Тинджол, раскуривая трубку.

— Нет, учитель. Я знаю лишь то, что мир уже не такой, как прежде.

— Всё так. Но дракон — самое страшное порождение нового мира. Хищные растения, о которых рассказывают люди из города, служат дракону. Поверь мне, я знаю, что говорю.

Цитан поморщился.

— Когда я ночевал в развалинах храма, то видел их. Большие кусты. Очень большие. И они приближались. В первую ночь растения едва показывались из-за холма, но когда темнота пришла вновь, они уже росли у дороги. Нам нельзя тут оставаться, учитель.

— Ты неправ, юный Цитан, — сказал Тинджол. — Когда тебя ещё не было на свете, меня коснулся дракон. И теперь я чувствую его приближение. Растения не придут за нами, пока дракон не разрешит. А завтра мы его остановим.

— Учитель, а как выглядит дракон?

— Он соткан из тьмы, а глаза его горят светом тысячи костров. — Тинджол докурил, вытряхнул табак, спрятал трубку в карман жилетки и укрылся льняной накидкой. — И этот жар, это пламя до сих пор живёт во мне.

— Как же мы его остановим?

— Пора спать, Цитан. Завтра будет третий флажок, третий день перерождения души. Завтра мы проведём джатор.

— Хорошо, учитель.

И они отправились спать.

На следующий день растения подошли совсем близко, но Тинджол не переживал. Цитан старался не смотреть в сторону холмов, погрузившись в таинство джатора. Он справлялся очень хорошо для своих лет, и со временем из него мог вырасти прекрасный рогьяпа.

Когда мантры закончились, пришло время самой трудной части. Цитан привязал труп Лхаце к столбику, чтобы птицы не смогли утащить его целиком, и Тинджол принялся за работу. Он делал надрезы по всему телу и вынимал внутренности, а грифы дожидались подаяния в небе, страшными тенями кружа над скалистой землёй. У Цитана тоже был нож, и мальчик так уверенно вспарывал кожу, будто занимался этим с начала времён.

Они сидели и смотрели на птиц, которые поедали мёртвую плоть. Тинджол курил, Цитан не отрывал взгляда от перепачканных клювов. Лхаце становилась ветром, костной пылью, частичкой стаи грифов. Когда птицы обглодали скелет, Тинджол взял топорик и превратил кости в песок. Смешал прах с пшеничной мукой и высыпал птицам. Грифы вернулись и унесли остатки тела Лхаце вслед за её душой. На небо. Джатор был завершён.

— Ты достойно держался, юный Цитан. Но ты должен помочь мне ещё в одном деле.

— Конечно, учитель. Что угодно.

Они отправились к расщелине у горного склона, где хранились завёрнутые в мешковину запасы Тинджола.

— Что это, учитель?

— С помощью этого мы остановим дракона. Нужно всё перенести к молельным флажкам до наступления темноты.

Ноша была тяжёлой. Завёрнутые в мешковину предметы были большими и плохо пахли, но Цитан не жаловался. Растения стали ещё ближе. Насытившиеся грифы убрались прочь. Надвигалась тьма.

Когда всё было готово, Тинджол заговорил:

— Скажи мне, юный Цитан, какова истинная цель джатора?

Ученик задумался и произнёс:

— Очистить человеческую душу, проводить её со всеми почестями. И сделать так, чтобы тело усопшего было полезно и после смерти.

— Я тоже всегда так думал, — сказал Тинджол, доставая из-за пояса бечёвку. — У джатора множество назначений. Но главная его цель очень проста.

— Что же это, учитель?

Тинджол схватил Цитана за руки, закрутил на них причудливый узел и привязал к столбику.

— Истинная цель джатора — кормление. Не пытайся освободиться, юный Цитан. Иначе мне придется сделать с тобой то же, что и с телом Лхаце.

Тинджол достал нож и стал разрезать мешковину. Под ней оказались тела пропавших детей.

— Птицы служат своим чудовищам, а у растений есть своё. Дракон. И его нужно кормить.

Задрожала земля. Тинджол улыбнулся.

— Он насытится сегодня. На какое-то время оставит эти места. Без твоей помощи, юный Цитан, этого бы не произошло.

Цитан сидел на земле в окружении мёртвых тел и дрожал. Гудели скалы, вдалеке кричали птицы. Тинджол разводил костры.

А в земле открывался ход.

Тинджол отошёл в сторону и вдохнул запах дыма. Глаза старика слезились. Он наблюдал.

Из земли лезли корни толщиной с лошадь. Растительные щупальца обвивали тела и уносили их во тьму. Чёрные сплетения неизвестной жизни, точно исполинские змеи, скручивались вокруг Цитана. Когда в уродливом нагромождении корней вспыхнули глаза, когда раздался рёв чудовища, когда Цитан закричал, Тинджол отвернулся к дороге. Растения отступали.

Дракон пришёл. Он получил то, что просил. И до следующего раза у Тинджола оставалось ещё очень много времени.

Лишь бы хватило на его век юных учеников.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 14
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    494    20

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    363    4

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    253    4

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    219    3

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 157    3

Новые комментарии

jaskies

jaskies

Цитата: rainbow666Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию...

Полностью
rainbow666

rainbow666

Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию максимально простую...

Полностью
Зефирная Баньши

Зефирная Баньши

У меня тоже кнопочный телефон, тоже всегда читала старый Крипер с...

Полностью
jaskies

jaskies

Здравствуйте Администраторы сайта! Я любил и читал старую версию...

Полностью
Радужный Андрей

Радужный Андрей

Жутенько, особенно фотка,особенно когда я читаю это на ночь. ...

Полностью

Новое на форуме

{login}

Raskita76

Обсуждение - Фаза ходячего трупа

Вчера, 08:06

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - Дрифтер

15-09-2019, 23:38

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - «The Hands Resist Him»

15-09-2019, 23:37

Читать
{login}

rainbow666

Дайджест Kriper.RU - Выпуск первый.

15-09-2019, 23:14

Читать
{login}

rainbow666

Обновление от 15.09.19

15-09-2019, 22:12

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.