оккультизм » KRIPER - Страшные истории
 
x

Ритуал

Автор: Eldred

От автора: перед прочтением, для большего погружения в атмосферу рассказа, настоятельно рекомендую к просмотру клип Blvck Ceiling – Young (свободно доступен на YouTube). Именно его мрачный визуальный ряд вкупе с завораживающей музыкой в жанре WitchHouse и послужили вдохновением к написанию данного опуса. Приятного просмотра.

- Еще пива, констебль? – хозяин таверны манерным движением закинул засаленное, некогда бывшее белым полотенце на плечо и услужливо подался вперед.
- Благодарю, милсдарь, но уже не сегодня. – Эдвардс потянулся в карман плаща за кошельком.
- Ну что вы, что вы! – замахал руками хозяин. – Благое дело делаете все-таки. Кем бы я был, коли содрал бы с вас несчастный шиллинг за пинту? – Эдвардс молча кивнул, подобрал со стола свой котелок, отряхнул его и нащупал узловатую трость под стойкой. – Благодарю, мистер Скотт. Хорошего вечера.
- И вам не хворать, констебль.

Денек в Инсмуте выдался прескверный. Впрочем, по правде говоря, солнце сюда особо-то никогда и не заглядывало. Глушь какая – не город, а одно название. С десяток-другой срубов, ратуш, таверна, тюрьма, бордель, нагло соседствующий с полуистлевшим зданием церквушки да ряды покосившегося частокола вокруг.
Под ногами у Эдвардса хлюпала жижа, обильно, местами по самую щиколотку, застилавшая каждую улочку богом забытого городка. Пронизывающий до самых костей ветер заставил покрепче запахнуть плащ. Где-то сбоку довольно похрюкивали свиньи. Оттуда же, из соседнего дворика, доносилась какая-то возня. Видимо, очередной пьянчуга силился хоть как-то обрести устойчивое положение.
Констебль остановился, снял с головы котелок и задумчиво завертел его в руках, вслушиваясь в окружавшие его звуки.
Куда же ты подевалась, Энн Бейкер? Тело тридцатилетней девушки, задушенной в яростном приступе ревности ее же собственным женихом прямо перед венчанием, таинственным образом попросту испарилось. Казалось бы, какое Скотланд Ярду дело до несчастной простушки? Ан нет, не первый подобный случай в этих местах. Снарядили самого что ни на есть детектива. Дескать, ты, Эдвардс, давненько все в поле поработать просишься – ну вот, на тебе дельце непыльное. Попахивает, правда, некрофилией, но для Инсмута ничего необычного. Местные вон без устали твердят о том, что бескрайние леса, плотной стеной деревьев обступившие городок, и вовсе прокляты – кишмя, мол, кишат дьяволами и прочими татями.

Констебль помедлил, быстро глянул на серый, сплошь затянутый свинцовыми тучами небосвод, решительно развернулся и зашагал назад, в сторону церквушки. Последнее пристанище бедной Энн. По крайней мере, именно там ее тело и видели в последний раз – бездыханное, покорно ожидающее погребения.
Церковь, конечно же, была заперта. Эдвардс успел уже не раз ее осмотреть и внутри, и снаружи – первым же делом по прибытию в Инсмут. Может, он все-таки что-то упустил, какую-ту зацепку, что не бросилась сразу в глаза?
Констебль немного потоптался у входа. Старый крест на шпиле церквушки совсем покосился. Для столь суеверного городка как-то необычно, что церковь так сильно пришла в упадок. Впрочем, это к делу никак не относилось.
Эдвардс обошел здание и оказался на городском погосте. Огромная неровная поляна была усеяна рядами надгробий. То тут, то там взгляд натыкался на вычурные статуи с ангельскими ликами – напоминание о былой зажиточности Инсмута. Большинство недавних могил, коих было немало, увенчивали деревянные кресты, местами уже прогнившие. Несколько склепов у самого леса – наследие отцов-основателей города.

Констебль пошарил тростью в опавшей осенней листве под ногами и снова задумался. Мотивы убийцы вполне ясны – банальная ревность, тут и расследовать нечего. Скрутили его почти сразу, он даже сопротивления особо не оказывал. Бросили в местные казематы, там и будет гнить покуда не вздернут на площади. Или пока сам не вскроется. А вот куда девалось тело? Душегуб с самого убийства был в заточении – не мог же он выбраться, утащить бездыханную Энн в неизвестном направлении, а потом преспокойно вернуться в темницу. Бред какой-то.
Темнело. Эдвардс вздрогнул, отгоняя опутавшие его раздумья и хотел уже было возвращаться на постоялый двор, в свою комнату, когда его внимание привлекло какое-то движение между деревьев, в сотне-другой ярдов от места, где он стоял.
Констебль затаил дыхание. Их было трое. Три явно человеческих силуэта быстро двигались вдоль деревьев, а уже через мгновение и вовсе растворились в недрах леса. Стараясь не шуметь, Эдвардс устремился следом.
Что это трем незнакомцам вдруг понадобилось в лесу, да еще и в столь позднее время? Дело нечисто. Констебль нутром чуял, что эти трое не просто так отправились на вечернюю прогулку. Тем паче, местные лесов побаиваются и без надобности туда не ходят, еще и на ночь глядя.

Оказавшись в лесу, среди сотен огромных, стремящихся ввысь, по-осеннему нагих деревьев, Эдвардс поежился. Может, стоило бы кликнуть мужиков, что не из робкого десятка – зажгли бы факелы, спустили б собак, прочесали бы лес вместе, для пущей безопасности. Рука непроизвольно легла на револьвер у пояса. Холодный металл вселил уверенность – нет времени возвращаться на площадь. Лес огромный, таинственные незнакомцы быстро в нем затеряются. Быть может, это его единственный шанс что-либо да разузнать.
Нагнал он их достаточно скоро. Казалось, стоило им очутиться в лесу, как вся их прыть куда-то подевалась. Все трое неспешно двигались по одной-единственной тропинке. Одеты были в черные рясы, на головах капюшоны. В руках у того, что вышагивал чуть впереди, был какой-то посох. Длинный, увенчанный чем-то вроде рогов.

Эдвардс крался за ними бесшумно, стараясь держаться на расстоянии. Еще не совсем стемнело, но лампа или факел пришлись бы весьма кстати, а вот незнакомцы, похоже, так не думали. Казалось, они и без того знали точно куда направляются.
Наконец, спустя несколько минут безмолвного преследования, констебль увидел, как тропинка, по которой они шли расширилась и привела незнакомцев на полянку, с трех сторон окруженную деревьями.
Незнакомцы синхронно, будто по команде, остановились. Констебль беззвучно юркнул в сторону, укрывшись за широким стволом иссохшего дуба. Присел на корточки, снова проверил револьвер на поясе и приготовился. Осмотрел, насколько это было возможно, поляну и вздрогнул.

Энн Бейкер. В свадебном платье, как и в день похорон. Ее голову венчал терновый венок, а успевшая посереть кожа неприятно контрастировала с белоснежным нарядом. Однако не бездыханное тело Энн заставило его вздрогнуть. Над усопшей склонилась женщина. Невысокого роста, с бледной кожей, закутанная с ног до головы в черный балахон. С ее спины свисал длинный, до земли, плащ, сплошь облепленный птичьими перьями. Даже на таком расстоянии от нее веяло могильным холодом, и констебль невольно поежился. Встряхнулся и лишь покрепче ухватился за рукоятку револьвера. Он мог бы уже их всех арестовать, но следовало понять, для чего именно тело Энн Бейкер понадобилось всем этим людям.

Мгновение и Эдвардс будто окаменел, совсем потеряв дар речи. Констебль вдруг понял, что не может и пальцем пошевелить. Он силился что-то сказать, но горло будто перехватила и безжалостно сдавила невидимая рука. Сдавила мертвой хваткой. Он мог лишь смотреть, наблюдать за тем, что происходило на поляне.
Склонившаяся над телом Энн женщина вдруг распрямилась и теперь глядела прямо на подошедшую троицу. Вот только это была не просто женщина. То, что Эдвардс поначалу принял за утыканный перьями плащ, вдруг взметнулось в воздух и сердце констебля бешено забилось.
Крылья. Огромные, как сажа черные, напоминавшие вороньи, крылья.
Сохраняя абсолютно бесстрастное выражение лица, женщина широко развела руки в сторону, будто давая стоявшим поодаль незнакомцам понять, что бездыханное тело мисс Бэйкер на земле у ее ног принадлежит ей. Только ей одной. Крылья встрепенулись еще выше, но незнакомцы и не думали отступать. Все трое, не сговариваясь, разом скинули капюшоны.
Девушки. Совсем еще молодые. По крайней мере, две из них были юными девами. Высокие, златовласые, с молочно-белой кожей. И третья, явно старше – волосы белые, словно выгоревшие на солнце, но не седые. Она подалась вперед и мощным движением вонзила увенчанный ветвистыми рогами посох в землю.

Не издав и звука, существо перед ними сложило крылья на спине и сделало шаг назад, будто подпуская троицу поближе.
То, что происходило дальше, больше напоминало лихорадочный сон и Эдвардс отчаянно, изо всех сил пытался заставить себя проснуться.
Незнакомки обступили лежавшую на земле Энн, нависнув прямо над ее лицом. Старшая быстро начертила что-то у нее на лбу, все трое взялись за руки и медленно вознесли их к совсем уже темному небосводу. Еще секунда и они разомкнули руки, но только для того, чтобы пуститься в пляс. Казалось, женщины на поляне двигались в такт неким звукам, изгибаясь и приплясывая тогда, когда беззвучная мелодия у них в головах становилась особенно надрывной.

Откуда ни возьмись, по краям поляны разом зажглось с дюжину факелов, будто только и ждавших своего часа. Пламя, обычно столь спасительное и внушающее чувство безопасности, показалось констеблю каким-то чуждым. Оно не давало света, но лишь заставляло плясавшие тени все больше мрачнеть, удлиняться, заполняя все пространство.
Старшая из троицы склонилась над непонятно откуда взявшейся чашей и что-то шептала, пока девушки позади нее снова взялись за руки и извивались с полуприкрытыми веками. Они то наклонялись совсем низко к земле, то вновь заламывали руки, вознося их к небесам.
Наконец, старшая незнакомка распрямилась. Подошла с чашей в руках к телу Энн. Что-то прошептала и сделала глубокий вдох. Девушки замерли. Чаша упала на землю, а женщина сложила ладони лодочкой, наклонилась еще ниже и поднесла руки к лицу Бэйкер. Подула прямо в приоткрытые, давно успевшие посинеть, губы.
Эдвардс готов был кричать, готов был уноситься прочь. Его руки будто сами собой разжались и револьвер с глухим стуком грохнулся наземь. Тело Энн Бэйкер изогнулось и словно потянулось вверх, следуя властному жесту старшей из женщин. Ее веки распахнулись. Голубые, бездонные глаза уставились прямо на Эдвардса. Даже с такого расстояния он явно ощущал, как она буквально сверлит его взглядом.

Крылатое существо, до этого момента стоявшее без движения в стороне, тут же развернулось и скрылось в чаще леса.
Констебль ощутил, как все его тело сковывает леденящий хлад. Этот холод прокрадывался под кости, опутывал его сердце, касался его души. Ледяные нити вонзались все глубже, дыхание перехватило. Его глаза на мгновение распахнулись, засияли голубым светом. Секунда, другая и обезумевший от боли и ужаса констебль осел на землю. Его разум окутала всепоглощающая тьма.

***

- Еще пива, констебли? – хозяин таверны манерным движением закинул засаленное, некогда бывшее белым полотенце на плечо и услужливо подался вперед.
- Наливай, хозяин, не скупись. – стоявшие перед хозяином стражи порядка перетаптывались и потирали руки. – Ну и стужа за порогом.
- Все так, уважаемые. У нас в Инсмуте осень суровая, господа.
- А скажи-ка нам, милсдарь, еще раз – когда тебе в последний раз доводилось говорить с констеблем Эдвардсом?
- Так третьего дня, уважаемые. Он как раз вещи собрал, спустился ко мне, расплатился и отправился восвояси.
- А что сказал пред отбытием?
- Да ничего такого. Я особо не любопытничал. Впрочем, он упомянул, что должен бы отчитаться в Скотланд Ярде. Дескать, дело тупиковое и все тут.
- То-то и оно, милсдарь корчмарь, что до Скотланд Ярда господин Эдвардс так и не добрался. В противном случае нас бы здесь не было.
- Мое дело маленькое, судари, но коли чем еще смогу вам пригодиться, вы только свистните!
- Что ж, благодарим. Вот вам за пиво.
- Ну что вы, что вы! – замахал руками хозяин. – Благое дело делаете все-таки. Кем бы я был, коли содрал бы с вас по несчастному шиллингу за пинту-другую? 

Дагон

Автор: Говард Лавкрафт

Я пишу в состоянии сильного душевного напряжения, поскольку сегодня ночью намереваюсь уйти в небытие. Я нищ, а снадобье, единственно благодаря которому течение моей жизни остается более или менее переносимым, уже на исходе, и я больше не могу терпеть эту пытку. Поэтому мне ничего не остается, кроме как выброситься вниз на грязную улицу из чердачного окна. Не думайте, что я слабовольный человек или дегенерат, коль скоро нахожусь в рабской зависимости от морфия. Когда вы прочтете эти написанные торопливой рукой страницы, вы сможете представить себе хотя вам не понять этого до конца, как я дошел до состояния, в котором смерть или забытье считаю лучшим для себя исходом.
Случилось так, что пакетбот, на котором я служил в качестве суперкарго, подвергся нападению немецкого рейдера в одной из наиболее пустынных и наименее посещаемых кораблями частей Тихого океана. Большая война в то время только начиналась, и океанская флотилия гуннов еще не погрязла окончательно в своих пороках, как это случилось немного погодя. Итак, наше судно стало законным военным трофеем, а с нами, членами экипажа, обращались со всей обходительностью и предупредительностью, как и подобает обращаться с захваченными в плен моряками. Наши враги охраняли нас не очень-то тщательно, благодаря чему уже на шестой со времени нашего пленения день мне удалось бежать на маленькой лодке, имея на борту запас воды и пищи, достаточный для того, чтобы выдержать довольно длительное путешествие.
Обретя наконец-то долгожданную свободу и бездумно положившись на волю волн, я имел весьма смутное представление о том, где нахожусь. Не будучи опытным навигатором, я смог только очень приблизительно определить по положению солнца и звезд, что нахожусь где-то южнее экватора. О долготе я не имел ни малейшего представления; тщетной оказалась и надежда на то, что вскоре удастся увидеть полоску берега или какой-нибудь островок. Стояла хорошая погода и в течение бессчетного количества дней я дрейфовал под палящим солнцем, ожидая, что появится какой-нибудь корабль или течение выбросит меня на берег обитаемой земли. Однако ни корабль, ни земля так и не появились, и постепенно меня охватило отчаяние от сознания своего полного одиночества посреди вздымающейся синей громады нескончаемого океана.
Изменения произошли во время сна. Я не могу припомнить в деталях, как все случилось, поскольку сон мой, будучи беспокойным и насыщенным различными видениями, оказался тем не менее довольно продолжительным. Проснувшись же, я обнаружил, что меня наполовину засосало в слизистую гладь отвратительной черной трясины, которая однообразными волнистостями простиралась вокруг меня настолько далеко, насколько хватало взора. Моя лодка лежала на поверхности этой трясины неподалеку от меня.
Хотя легче всего представить, что первым моим чувством было изумление от такой неожиданной и чудовищной трансформации пейзажа, на самом деле я скорее испугался, чем изумился, ибо воздух и гниющая почва произвели на меня столь жуткое впечатление, что я весь похолодел внутри. Почва издавала мерзкий запах, исходящий от скелетов гниющих рыб и других, с трудом поддающихся описанию объектов, которые, как я заметил, торчали из отвратительной грязи, образующей эту нескончаемую равнину. Скорее всего мне не удастся в простых словах передать картину этого неописуемого по своей мерзости пейзажа, который окружал меня со всех сторон. Я не слышал ни звука, не видел ничего, кроме необозримого пространства черной трясины, а сама абсолютность тишины и однородность ландшафта подавляли меня, вызывая поднимающийся к горлу ужас.
Солнце сияло с небес, которые показались мне почти черными в своей безоблачной наготе; казалось, они отражали это чернильное болото у меня под ногами. Когда я влез в лежащую на поверхности трясины лодку и немного пораскинул мозгами, я решил, что ситуации, в которой я оказался, может найтись только одно объяснение. Вследствие подводного извержения вулкана невиданной силы часть океанского дна оказалась выброшенной на поверхность, причем наверх были вынесены слои, которые в течение многих миллионов лет лежали скрытыми под необозримой толщей воды. Протяженность новой земли, поднявшейся подо мной была столь велика, что, как я ни напрягал свой слух, я не мог уловить ни малейшего шума океанской волны. Не было видно и никаких морских птиц, которые обычно в таких случаях слетаются в поисках добычи, каковую представляют из себя мертвые морские организмы.
В течение нескольких часов я сидел, предаваясь размышлениям, в лодке, которая лежала на боку и давала мне небольшую тень, в то время как солнце перемещалось по небу. На закате дня почва стала менее вязкой, и мне показалось, что она достаточно подсохла для того, чтобы в скором времени по ней можно было пройти пешком. В ту ночь я спал, но очень немного, а на следующий день занимался упаковкой вьюка с водой и пищей, готовясь к поискам исчезнувшего моря и возможного спасения.
На третье утро я обнаружил, что почва стала уже настолько сухой, что по ней можно было шагать без всяких усилий. Запах гниющей рыбы сводил с ума, но я был слишком озабочен более серьезными вещами, чтобы обращать внимание на такие незначительные неудобства, и бесстрашно продвигался к неведомой цели. Весь день я уверенно шел на запад, сверяя курс по отдаленному холму, вздымавшемуся посреди этой черной пустыни. В ту ночь я сделал привал под открытым небом, а наутро продолжил свое продвижение к холму, хотя моя цель, как мне показалось, почти не приблизилась ко мне по сравнению с днем, когда я впервые заметил ее. К вечеру четвертого дня я достиг подножия холма, который оказался гораздо выше, чем он виделся на расстоянии; из-за прилегающей долины он более резко выделялся на общем фоне. Я слишком устал, чтобы сразу начинать подъем, и прикорнул у окрашенного лучами заходящего солнца склона холма.
Я не знаю, почему мои сны были в ту ночь такими безумными, но еще до того, как убывающая, фантастически выпуклая луна взошла на востоке и стала высоко над равниной, я проснулся в холодном поту, решив больше не спать. Слишком ужасными были мои ночные видения, чтобы я мог и дальше выносить их. И тут-то, в холодном сиянии луны, я понял, как опрометчиво поступал, путешествуя днем. Пережидая дневные часы в каком-нибудь укрытии, куда не достигали слепящие лучи обжигающего солнца, я мог бы сберечь немало сил для ночных переходов; и в самом деле, сейчас я чувствовал себя вполне способным совершить восхождение, на которое я не решился во время заката солнца. Подхватив свой вьюк, я начал путь к гребню холма.
Я уже говорил, что монотонное однообразие холмистой равнины наполняло меня неясным страхом; но мне кажется, что страх этот был ничем по сравнению с тем ужасом, что я испытал, когда достиг вершины холма и глянул вниз на другую его сторону. Моему взору предстал бездонный карьер или, если угодно, каньон, черные глубины которого не трогал пока свет луны, взошедшей еще недостаточно высоко для того, чтобы пролить свои лучи за крутой скалистый гребень. У меня возникло чувство, что я стою на краю мира и заглядываю в бездонный хаос вечной ночи, начинающийся за этим краем. Меня охватил ужас, и перед моими глазами пронеслись реминисценции из Потерянного рая и страшное восхождение Сатаны из проклятого царства тьмы.
Когда луна поднялась выше, я стал замечать, что склоны долины были отнюдь не такими вертикальными, как я представлял себе вначале. Выступы и обнаженные слои породы образовывали хорошую опору для ног, благодаря чему можно было легко спуститься вниз, а через несколько сотен футов крутой обрыв и вовсе переходил в пологий спуск. Под влиянием импульса, который я и сейчас не могу до конца объяснить себе, я начал спускаться по почти отвесной стене, с трудом цепляясь за выступы скал, пока не остановился внизу, на пологом склоне, не отрывая взора от стигийских глубин, которых никогда еще не достигал ни единый луч света.
Почти сразу же мое внимание привлек огромных размеров странный предмет, расположенный на противоположном склоне, круто поднимавшемся примерно на сотню ярдов надо мной; обласканный лучами восходящей луны, которых он не знал, наверное, уже миллионы лет, предмет этот испускал белое мерцающее сияние. Вскоре я убедился, что это была всего лишь гигантская каменная глыба, однако все же не мог отделаться от впечатления, что ее контуры и положение не являлись результатом деятельности одной только природы. Когда мне удалось разглядеть предмет более подробно, меня охватили чувства, которые я не в силах выразить, ибо, несмотря на чудовищную величину глыбы и ее присутствие в бездне, разверзшейся на морском дне еще во времена, когда мир был слишком молод, чтобы его могли населять люди, несмотря на все это, я вдруг совершенно отчетливо понял, что этот странный предмет являлся тщательно оконтуренным монолитом, массивное тело которого несло на себе следы искусной обработки и, возможно, служило когда-то объектом поклонения живых и мыслящих существ.
Ошеломленный, испуганный, и тем не менее испытывающий нечто вроде невольной дрожи восхищения, присущей ученому или археологу, я внимательно осмотрел окружающую меня картину. Луна, находящаяся почти в зените, ярко и таинственно светила над отвесными кручами, окаймлявшими ущелье, и в этом почти дневном сиянии мне удалось различить, что на дно каньона стекает обширная река она извивается и исчезает в противоположных его концах, почти задевая мне ноги своими водами. Мелкие волны на другой стороне ущелья плясали у основания громадного монолита, на поверхности которого я мог сейчас ясно видеть как надписи, так и грубо высеченные фигурки. Надписи были выполнены в иероглифической системе, абсолютно мне незнакомой и состоящей по большей части из условных символов, связанных с водной средой. Среди знаков были рыбы, угри, осьминоги, ракообразные, моллюски, киты и им подобные существа. Все это было совершенно непохоже на то, что я когда-либо видел в ученых книгах. Некоторые символы представляли из себя изображения каких-то морских существ, очевидно, неизвестных современной науке, но чьи разложившиеся формы, мне довелось ранее наблюдать на поднявшейся из океана равнине.
Но более всего я был очарован живописной резьбой. По ту сторону текущего между мной и каменной глыбой потока воды находилось несколько барельефов, которые, благодаря их огромным размерам, можно было разглядеть, не напрягая зрения. Клянусь, их сюжеты могли бы вызвать зависть у самого Доре. Я думаю, что эти объекты, по замыслу, должны были изображать людей или, по крайней мере, определенный род людей, хотя существа эти изображались то резвящимися, как рыбы, в водах какого-то подводного грота, то отдающими почести монолитной святыне, которая также находилась под волнами. Я не отваживаюсь останавливаться подробно на их лицах и формах, ибо одно лишь воспоминание об этом может довести меня до обморока. Гротескные в такой степени, недоступной, пожалуй, даже воображению По или Булвера, они были дьявольски человекоподобными в своих общих очертаниях, несмотря на перепончатые руки и ноги, неестественно широкие и отвислые губы, стеклянные выпученные глаза и другие особенности, вспоминать о которых мне и вовсе неприятно. Довольно странно, но они, похоже, были высечены почти без учета пропорций их сценического фона. Например, одно из существ было изображено убивающим кита, который по величине едва превосходил китобоя. Как я уже говорил, я отметил про себя гротескность фигур и их странные размеры; однако мгновение спустя я решил, что это просто боги, выдуманные каким-нибудь первобытным племенем рыбаков или мореходов, чьи последние потомки вымерли за многие тысячелетия до появления первого родственника пилтдаунца или неандертальца. Охваченный благоговейным страхом, который вызвала во мне эта неожиданно представшая моим глазам картина прошлого, по дерзости своей превосходящая концепции наиболее смелых из антропологов, я стоял в глубоком раздумье, а луна отбрасывала причудливые блики на поверхность лежащего предо мною безмолвного канала.
Затем вдруг я увидел его. Поднявшись над темными водами и вызвав этим лишь легкое, почти беззвучное вспенивание, какой-то необычный предмет плавно вошел в поле моего зрения. Громадный, напоминающий Падифема и всем своим видом вызывающий чувство отвращения, он устремился, подобно являющемуся в кошмарных снах чудовищу, к монолиту, обхватил его гигантскими чешуйчатыми руками и склонил к постаменту свою отвратительную голову, издавая при этом какие-то неподдающиеся описанию ритмичные звуки. Наверное, в тот самый момент я и сошел с ума.
Я почти не помню своего сумасшедшего подъема на гребень скалы и возвращения к брошенной лодке, которые я совершил в каком-то исступленном бреду. Мне кажется, всю дорогу я не переставал петь, а когда у меня не оставалось сил петь, принимался бездумно смеяться. У меня остались смутные воспоминания о сильной буре, которая случилась через некоторое время после того, как я добрался до лодки; во всяком случае, я могу сказать, что слышал раскаты грома и другие звуки, которые природа издает только в состоянии величайшего неистовства.
Когда я вернулся из небытия, я обнаружил, что нахожусь в госпитале города Сан-Франциско, куда меня доставил капитан американского корабля, подобравшего мою лодку в открытом океане. Находясь в бреду, я очень многое рассказал, однако, насколько я понял, моим словам не было уделено какого-либо внимания. Мои спасители ничего не знали ни о каком смещении пластов суши в акватории Тихого океана; да и я решил, что не стоит убеждать их в том, во что они все равно не смогли бы поверить. Как-то раз я отыскал одного знаменитого этнолога и изумил его неожиданной дотошностью своих расспросов относительно древней палестинской легенды о Дагоне, Боге Рыб, но очень скоро понял, что мой собеседник безнадежно ограничен, и оставил свои попытки что-либо у него узнать.
Это случается ночью, особенно когда на небе стоит выпуклая, ущербная луна. Тогда я снова вижу этот предмет. Я пробовал принимать морфий, однако наркотик дал только временную передышку, а затем захватил меня в плен, сделав рабом безо всякой надежды на освобождение. И сейчас, после того, как я представил полный отчет, который станет источником информации или, скорее всего, предметом презрительного интереса окружающих, мне остается только покончить со всем этим. Я часто спрашиваю себя, не было ли все случившееся со мною чистой воды фантомом всего лишь причудливым результатом деятельности воспаленного мозга в то время, как после побега с немецкого военного корабля я лежал в бреду в открытой лодке под лучами палящего солнца. Я задаю себе этот вопрос, но в ответ мне тут же является омерзительное в своей одушевленности видение. Я не могу думать о морских глубинах без содрогания, которое вызывают у меня безымянные существа, в этот самый момент, быть может, ползущие и тяжело ступающие по скользкому морскому дну, поклоняющиеся своим древним каменным идолам и вырезающие собственные отвратительные образы на подводных гранитных обелисках. Я мечтаю о том времени, когда они поднимутся над морскими волнами, чтобы схватить своими зловонными когтями и увлечь на дно остатки хилого, истощенного войной человечества о времени, когда суша скроется под водой и темный океанский простор поднимется среди вселенского кромешного ада.
Конец близок. Я слышу шум у двери, как будто снаружи об нее бьется какое-то тяжелое скользкое тело. Оно не должно застать меня здесь. Боже, эта рука! Окно! Скорее к окну!

Проклятие Клана Мирольд

Источник: author.today

Автор: Nik Feral

ПРЕДИСЛОВИЕ


Данный дневник был куплен сотрудниками Университета на закрытом аукционе Мистрейда в 40х годах прошлого века. Его историческая ценность с самого начала подвергалась сомнению, так как не было найдено никаких прямых упоминаний как об Артуре Мирольде, якобы авторе дневника, так и о его клане. Однако некоторые косвенные доказательства существования семьи Мирольд все же были обнаружены в летописях нескольких старых кланов и документах времен до объединения, что не позволило назвать этот дневник целиком и полностью художественным вымыслом. Он был помещен в архив исторического факультета, с пометкой «неподтвержденное» и оставался там более полувека, пока однажды, молодой студент-историк по имени Мартин Крайтс, в поисках материала для своей дипломной работы не обнаружил данный текст. Маленькая книжечка, в кожаном переплете, привлекла внимание Мартина изображенным на ней гербом, в котором он различил невероятную схожесть со своей собственной семейной реликвией – перстнем-печаткой, доставшемся ему от некого далекого предка, имени и даже пола которого он не знал. Позже, привезя перстень в Университет, этот студент предоставил реликвию специально собранной для изучения данного вопросы комиссии, которая установила ее подлинность, а так же большую схожесть рисунков на перстне и обложке дневника, исходя из чего было заключено, что и перстень и дневник являются реликвиями одного и того же клана. После проведения тщательной работы с архивами было установлено, что герб не принадлежит ни одной из ныне существующих или же исчезнувших семей. Дневник снова привлек к себе внимание и в этот самый момент работы с ним кипят в стенах Университета. А тем временем наша редакция Научного Вестника не смогла обойти стороной данную историю, и с разрешения куратора исторического факультета а так же хранителя архива, приводит ниже текст самого дневника, в надежде, что вы, наш дорогой читатель, найдете его весьма увлекательным, пусть и пугающим. Помните, что до селе нет ровным счетом никаких доказательств того, что описанное в этом дневнике правда, но нет и никаких фактов, утверждающих обратное.

I


Семья – слово столь емкое и знакомое каждому, что значение его едва ли требуется раскрывать. Для меня, с того момента как я начал ходить, говорить и осознавать окружающий мир, семья стала занимать центральное и самое главное место в жизни, таково было воспитание.
- Семья дала тебе жизнь, Артур - говорил мне отец – Семья защитит тебя, не предаст и не отвернется. И ты, что бы там в жизни ни было, не предавай семью и не отворачивайся от своих. Ты часть семьи, часть этого дома, и пока он стоит, ты не одинок. Никогда не забывай об этом.
И я никогда не забывал.
Я был самым младшим в семье, когда началось все то, о чем теперь собираюсь поведать. Но, наверное, для начала, стоит назвать всех членов нашего клана по порядку на момент начала этой истории.
Главенствующим мужчиной в нашей семье тогда был Грегор Мирольд, и я очень мало что о нем могу сказать. Мне Грегор приходился дедом, однако, кажется, что за все время, что мы прожили с ним под одной крышей, он сказал мне лишь пару фраз. Все, что я о нем знаю, это образ сурового и властного мужчины, который был запечатлен на немногочисленных портретах в нашем особняке. Мой дед Грегор был из тех, кто скор на расправу и на любые решения, предпочитал не говорить а действовать, всегда и во всем выбирая схватку бегству или компромиссу, и чаще всего бил первым он. Грегор ненавидел пустой треп и порой отец по многу дней не слышал от него ни единого слова.
Мой отец, младший из трех сыновей Грегора. Старший сын, Тайриз, погиб в ходе своей экспансии на юг, с чего все и началось, однако не стану забегать вперед. Тайриз оставил дома безутешную супругу, которая вскоре последовала на тот свет вслед за мужем, и дочь Миру, чуть позже вышедшую замуж за Йоргана Фитса и покинувшую наше поместье, что, к сожалению, не спасло ее от страшной участи, постигшей всех нас.
Вторым сыном Грегора и моим дядей был Виктор Мирольд. Мужчина умный, начитанный, спокойный и властный, весь в отца. Пройдя трехлетнюю военную компанию в качестве командира нашей немногочисленной гвардии, направленной в поддержку лорда Нигилиса в его посягательствах на земли Ерингов, Виктор приобрел славу бесстрашного военачальника и хитроумного тактика, став гордостью нашего клана и своего отца в частности.
У Виктора было двое сыновей. Старший, Александр, пошел по стопам отца. Восторгаясь родителем, он не мог думать ни о чем другом, кроме своей будущей военной карьеры, мечтал о том, как будет вместе с отцом бросаться в бой, принося славу и новые земли нашему клану. Странный был ребенок, и как мне теперь ясно, не совсем здоровый умом, однако сейчас это уже не столь важно.
Второй сын Виктора был старше меня всего на год. Его звали Норман и он стал прямой противоположностью брату. Нормана не интересовала война, слава, убийства. Его интересовала наука и философия, история и геральдика, астрология и картография. Норман, пожалуй, по своей замкнутости и скрытности превзошел даже Грегора. Вот уж кому действительно не требовалось никакое общение в принципе. Я только и видел его, что с книгой в руках, где-нибудь на дереве, на темном чердаке нашего особняка, а в солнечные дни и вовсе на крыше, словом там, где его старший брат не смог бы достать Нормана своими насмешками, периодически переходящими в настоящее избиение. Александр ненавидел Нормана не только за его непохожесть, но и за то, что родившись Норман оборвал жизнь своей матери, став в глазах брата убийцей, которому нет прощения. Александр множество раз громко, обязательно так чтобы это слышал Норман, выражал свои сожаления о том, что отец принял решение спасти его брата, а не мать, за что часто получал от Виктора, однако стоял на своем. Но Норману, кажется, было все это не важно. Волновали его лишь строчки в книгах и ничего больше.
Что же касается моего отца, Говарда Мирольда, то он, в отличие от брата, был куда более миролюбив. Говард стал дипломатом, решал финансовые вопросы в семье, заведовал нашей казной и пусть и не принес той славы, что Виктор своими сражениям, однако он наладил торговлю, смог обеспечить семье выход в Северное Море и покупку двух рыбацких кораблей. И пусть Грегор больше уважал Виктора, он признавал и ценил заслуги моего отца. Лучшим подтверждением тому служило его разрешение на заключение брака между Говардом и моей матерью, Матильдой, безродной сельской девушкой, еще ребенком лишившейся всех родственников. О ней в округе ходили различные мрачные слуги, среди которых были и такие, согласно которым Матильда околдовала моего отца некими ведьмовскими чарами и зельями, заставив взять ее в жены. Но я убежден, что Грегор, не дал бы своего благословения на этот союз, будь хоть малейшее подтверждение подобным россказням. И все же, буду честен, полноценным членом семьи Мирольд моя мать так и не стала, все кроме отца относились к ней холодно и отстраненно. Однако открыто выражать свой протест никто не смел, так что мать жила в особняке, растила меня, и словно бы не замечала предвзятого к ней отношения.
Такой была наша семья. Такой я ее запомнил. Крепкая, сплоченная, пусть и не во всем дружная, и все же то был семья, в которой я чувствовал себя защищенным, которой я гордился и хотел посвятить свою жизнь.
Мне было одиннадцать лет, когда все изменилось, когда над нашим домом нависла та страшная черная туча. Как я уже упомянул, все началось с известия о смерти дяди Тайриза. Покинув наше поместье, он отправился на юг в поисках новых земель, иных знаний и, конечно же, сказочных богатств. Но нашел одну лишь смерть. Тайриз Мирольд погиб в чужой земле, на другом материке, и обстоятельства его смерти были весьма загадочными. В коротком письме от его спутника и друга Карла Фитса говорилось, что в одну из ночей они подверглись нападению некого местного племени чернокожих аборигенов. Не смотря на имеющиеся в распоряжении экспедиции пистоли и мушкеты, они сильно уступали туземцам в численности и потеряли более дюжины человек, прежде чем смогли отразить нападение.
«Они возникли из темноты ночи, внезапно, как стихийное бедствие» - говорилось в письме Карла – «До сих пор я сомневаюсь, что это было люди, а не какие-то демоны этих чуждых нам, проклятых земель. Крича и улюлюкая, воя так, что кровь в наших венах превращалась в лед, они набросились на наш лагерь. Несколько человек погибли сразу. Они бросалась в ближний бой как дикие звери, не имея при себе никакого оружия, даже ножей, они рвали нашу плоть голыми руками, вцеплялись в наши глотки зубами. У меня и самого остался след от укуса одного из этих демонов, и никогда мне не забыть уже этих глаз, сияющих неестественной, мистической белизной на фоне черного лица. Этот образ будет являться мне в кошмарах».
Карл рассказал, что нападение на их лагерь завершилось так же быстро, как и началось, все прекратилось, и ночь снова наполнилась тишиной. Выжившие собрались в круг у костра, сжимая в руках мушкеты и дрожа от ужаса, прислушивались к каждому шороху доносящемуся из тьмы. С рассветом страх понемногу отступил, и они стали исследовать место битвы. Оказалось, что нет ни одного трупа туземца, хотя Карл утверждал и мог голову дать на отсечение что пристрелил троих. О том же говорили и прочие участники ночной бойни. Они пришли к выводу, что туземцы забрали свои трупы. Но оказалось, что не только трупы они унесли с собой. Кроме тел убитых, обнаружилось, что Тайриз Мирольд пропал. Карл и Тайриз дружили с раннего детства, вместе они мечтали о далеких странах, путешествиях и открытиях. Вместе же они организовали и эту экспедицию. И Карл не мог оставить исчезновение своего друга, даже когда все остальные члены похода как один твердили, что Тайриз мертв. Карл убедил нескольких спутников отправиться с ним по следам аборигенов.
Долго идти не пришлось. Спустя примерно час группа вышла к месту, где туземцы, по-видимому, устроили стоянку и совершали жуткие религиозные обряды.
В окружении шести костров, от которых к приходу Карла остались только остывшие угли, располагалась некая конструкция из веток и камней. Она возвышалась на пять-шесть метров над землей и более всего походила на уродливое дерево с торчащими в разные стороны угловатыми ветвями. На самой вершине этой конструкции Карл увидел тело Тайриза. Оно было, словно вплетено ветвями в эту башню, став частью общего. И каждая ветвь, что вонзалась в тело моего дяди, имела свое положение отнюдь не просто так. Туземцы с хирургической точностью вплели ветви в тело Тайриза, так, чтобы кровь из его вен стекала вниз, по стволу этого собранного ими древа к самым его корням. Когда Карл обнаружил тело друга, оно уже было обескровлено, однако остается неясным, как долго он был жив и как многое вынес из причиненных ему зверств, прежде чем испустил дух.
Карл зарисовал все увиденное и приложил свои рисунки к письму, пометив, что их не стоит смотреть тем, кто не уверен в силе своей воли и крепости своего рассудка. Я увидел эти рисунки лишь много лет спустя и благодарю небеса за то, что не взглянул на них в том нежном возрасте, в котором они без сомнения причинили бы серьезный вред моему сознанию.
Что уж говорить про ребенка, когда супруга Тайриза, лишь взглянув на эти зарисовки, забилась в истерике, а двумя днями позже, покончила с собой не оставив никакого прощального письма для семьи или хотя бы дочери. Однако сейчас я склонен полагать, что Лора Мариольд выбрала лучшую участь, уйдя из жизни до того, как в наш домой явился истинный кошмар.
Этот кошмар прибыл с юга вместе с телом и вещами Тайриза. В ту, первую ночь его появления я не видел его, но слышал. Все в доме его слышали.
Гроб дяди Тайриза не открывали, по понятным причинам, ведь тело пробыло в пути более шестидесяти дней. Его спустили в семейный склеп, расположенный с восточной стороны нашего поместья.
Как только с небес спустилась ночь, и скрылось солнце, мы, все присутствующие в доме, услышали этот истошный, душераздирающий крик. Он прокатился по дому, промчалась по коридорам, ворвался в каждую комнату, заставив наши сердца сжаться в ужасе.
Лежа в своей постели и как раз собираясь погрузиться в теплый и уютный сон, я вдруг был подхвачен этим истошным, хриплым воем и увлечен в пучину ужаса. Я не помню как прекратился этот вопль, потому что кричал сам. Кричал и рыдал. И прекратил только когда в мою комнату вбежала мать. Ее кожа была белее мела, в глазах читался тот же неописуемый ужас. Однако он не парализовал мою мать, а наоборот, предал ей сил. И она бросилась к своему ребенку, стремясь защитить его от всех ужасов этого мира.
Она кинулась ко мне, обхватила руками и вместе мы упали в постель. Я рыдал, уткнувшись лицом в ее грудь, когда этот крик раздался снова. Сквозь свой собственный плачь, сквозь давящее покрывало ужаса, сквозь крепкие объятия матери, я слышал, как в доме что-то происходит, как бегают по коридорам люди, как кто-то громко переговаривается, обмениваясь короткими фразами.
Затем вопль прозвучал в третий раз, но теперь он стал более оформленным, ясным, в нем разлучились слова, и это напугало всех нас еще больше.
- Грегор! – завопил, срываясь на визг и какое-то полузвериное рычание голос – Грегор! Отец! Отец! Приди ко мне! Грегор! Отец! Приди ко мне! Спустись сюда, отец! Спустись ко мне!
Голос повторял эти слова снова и снова, словно некую жуткую, потустороннюю мантру. Мертвый сын, погибший вдали от дома, взывал к своему отцу, и этот зов наполнял наши сердца таким ледяным ужасом, что описать его я не смог бы подобрав и тысячу слов.
Не знаю, сколько это продолжалось, но знаю, что лишился чувств я уже в тишине. Зов прекратился, и только тогда я различил слова матери:
- Все хорошее, мой маленький. Я с тобой. Я с тобой, слышишь? Я с тобой. Я тебя не оставлю, никогда. Тише, мой хороший. Тише любимый.
Она говорила и говорила, шептала мне эти слова, сама преисполненная страхом, она все же не прекращала меня успокаивать все то время, пока этот голос взывал к Грегору. И даже сейчас, спустя столько лет, я так отчетливо слышу голос матери, и эти ее слова, словно она до сих пор, все эти годы, не прекращала произносить их. Я как будто все тот же перепуганный ребенок, рыдаю в ее объятиях, а она шепчет мне на ухо:
- Не бойся, мой любимый. Не бойся родной. Мама с тобой, слышишь? Мама с тобой.
И под этот шепот я провалился в темноту, и очнулся лишь когда на небе уже светило солнце, а ночной ужас, пробравшийся к нам в особняк, уполз в склеп. Однако он больше никуда не делся. С тех пор, с той самой ночи этот ужас преследовал нас, всю нашу семью.
Родители ничего не говорили по поводу случившегося и велели не задавать вопросов. Но старший брат, Александр, рассказал мне, что видел, как Грегор и наши отцы, вместе с несколькими гвардейцами покинули дом и спустились в склеп. Он сбежал их своей комнаты, и смог пробраться в библиотеку, окна которой как раз выходили на ту часть имения. И он видел, как темные фигуры пошли к склепу. Некоторое время они стояли там, в отделении, словно обсуждали что-то, а затем все, кроме двух гвардейцев, спустились вниз. Тогда и прекратился этот жуткий зов.
Александр рассказывал, что они появились через полчаса и прошли обратно к дому. Тогда он пробрался к кабинету Грегора, где собрались все трое и подслушал следующий разговор.
- Я найду этого критина Карла Фитса! – кричал Виктор – И заставлю его отправиться обратно!
- Это не имеет смысла – отвечал Говард – Или ты хочешь стать таким же как Тайриз?!
- Не бывать этому! – рявкнул Виктор – Меня им так просто не взять. Тайриз не знал на что идет.
- А ты знаешь?! Откуда ты знаешь, на что идешь?!
- Что же ты предлагаешь, брат мой?!
- А какие у нас варианты?
- Неужто ты предлагаешь подчиниться воле этого… - Виктор на мгновения запнулся – этой твари? Это ты предлагаешь? Поить его кровью нашей семьи?! Ну нет, я этого не позволю.
- Замолчите! – раздался усталый, хриплый голос Грегора – Замолчите оба. Говард, не смей даже думать о том, чтобы подчиниться воле этой мерзости. Но Виктор, и ты не смей действовать поспешно. Тайриз погиб и ты за ним не последуешь, понял меня?! У нас год. Один год, и за это время мы должны найти выход. Времени достаточно, дети мои. Времени более чем достаточно. Завтра же будем решать, что делать. Завтра, а сейчас, выпейте и возвращайтесь в постель. Успокойте детей и женщин, и сами не смейте поддаваться страху.
Таким был этот разговор, тогда еще мало что мне объяснивший. Но жизнь с тех пор в нашем поместье сильно изменилась.

II


Виктор через несколько дней отправил Александра на обучение военному делу в клан наших верных союзников Нигилисов. Планировалось сделать это двумя годами позднее, когда Александру исполниться семнадцать, но Виктор резко переменил планы.
Сам же он покинул особняк в начала лета, собрав запланированную им экспедицию на юг, туда, где нашел свою жуткую смерть Тайриз. С ним отправился и Карл Фитс, что-то мне подсказывает, что против своей воли. С собой Виктор забрал добрую половину гвардейцев.
Грегор Мирольд стал появляться еще реже обычного, часто он дни напролет проводил в своих покоях, а бывало что на несколько недель и вовсе покидал поместье.
После той кошмарной ночи из нашего особняка сбежала почти половина прислуги. Найти замену им оказалось не так то просто, ведь беглецы стали распускать слухи, и уже совсем скоро по округе расползлась весь о том, что в поместье Мирольдов поселилось некое таинственное зло, ночами скитающееся по коридорам особняка в образе умершего Тайриза Мирольда и живьем пожирающее всех, кто его увидит.
Грегор даже приказал ловить распространителей этих мерзких слухов и вешать за клевету, однако даже после нескольких казней слухи не прекратились.
В особняке стало необыкновенно тихо, мне казалось, что все замерло в ожидании каких-то ужасных событий, как бывает, когда мир замирает перед грозой. Дни потянулись единой чередой, и я рад бы сказать, что все стало как прежде, но это вовсе не так. Перемены чувствовались во всем. В гнетущей тишине наполнившей особняк, в угрюмом взгляде отца и преисполненном ужаса взгляде кузины Миры, которая, как я много раз слышал, упрашивала моего отца, единственного, кто поддерживал общение с Грегором, отослать ее хоть куда-то, позволить сбежать из этого жуткого места.
Я часто слышал ее крики по ночам. Бедная девушка, лишившаяся в такой короткий срок и отца и матери, мучилась от изводивших ее ночных кошмаров. Мира чахла на глазах, я видел это. Некогда румяная, пышущая жизненной силой, в свои четырнадцать лет она превратилась в осунувшуюся тень девушки, с потускневшими, словно выцветшими зелеными глазами в которых читалась нервозность и бессонница, дрожащими руками и жидкими, утратившими свою пышность волосами. Подслушав ненароком разговор служанок, я узнал, что бедная девочка стала страдать недержанием, полностью утратила аппетит и похудела настолько, что ее кожа буквально обтягивает кости, на которых вовсе нет мышц, от чего все платья, которые Мира так любила и коих в ее гардеробе насчитывалось великое множество, ей стали непомерно велики.
В конце концов мой отец нашел решение и спас, как он тогда думал, свою племянницу, выдав ее замуж за Йоргана Фитса, старшего брата того самого Карла Фитса, с которым Тайриз отправился в свое путешествие. Йорган был старше Миры на тридцать два года, уже был женат, имел двоих дочерей, одна старше Миры, вторая на пару лет младше, овдовел и последние несколько лет находился в поисках новой жены, готовой родить ему желанного наследника. Это решение далось моему отцу нелегко, и принял его он только потому что понимал, если Мира останется в доме, она не доживет до конца года. Сама же Мира согласилась на этот с охотой. Ей было плевать куда ехать и за кого выходить замуж, лишь бы покинуть дом, по коридорам которого бродит не только тень неведомого зла с юга, но и призраки ее умерших родителей.
Я же стал больше времени проводить с матерью. От части потому, что мой учитель по истории а так же учитель верховой езды покинули особняк сразу после той ночи, первому повезло скрыться, а мистер Шеркли, заведовавший у нас конюшней и обучавший меня езде верхом, две недели болтался на виселице, в назидание другим любителям россказней и слухов.
Но это было не единственной причиной того, что мы с матерью стали чаще бывать вместе. С той ночи, она, как будто боялась отпускать меня от себя, боялась, что пришедшее в наш дом зло утащит меня в свой темный склеп. Она стала моим основным учителем, в то время как отца, на которого свалились все семейные дела, я видел крайне редко.
Мы с матерью бывало, на много часов уезжали в поля, катались на лошадях, купались в бурной речушке, берущей свое начало где-то в горах на севере и текущей через все наши земли и земли наших соседей куда-то далеко на запад, где она, как говорила мне мать, впадала в необъятный океан.
Мать многое рассказывала мне о том, что такое силы природы и узы любви.
- Это древние силы – говорила она – Древние как сам мир. Нет ничего могущественнее этих сил и этих связей. Любовь опутывает нас, крепко привязывает друг к другу, держит вместе. Так что люби, мой милый. Люби открыто и чисто, люби и ничего не проси взамен, отдавайся любви без остатка, ведь чем больше силы ты вложишь в свою любовь, тем сильнее и крепче она станет. Люби Артур, так же сильно как я тебя люблю, и найди человека, который подарит тебе такую-же любовь в ответ, и тогда ничего в целом мире тебе будет не страшно.
Мать учила меня слушать мир, внимать шепоту ветра в листве деревьев, журчанию воды в реке и треску костра и находить в них немые ответы на свои вопросы.
- Мир стар и очень мудр – рассказывала мне мать – Он знает ответы на все вопросы. А ты так молод и так мал в этом большом мире. Но ты его часть, значит и ты все знаешь. Большинство людей не понимают этого, замыкаясь на себе, оделяя себя от мира, они глохнут и слепнут. Но ты, Артур, не позволяй этому случиться. Держи сердце открытым, и если тебе что-то нужно узнать обратись к миру, спроси у него, а затем просто слушай, внимай и он даст тебе ответ на любой вопрос. Ты понял, сынок?
И я кивал в ответ. Тогда мне казалось, что я действительно понимаю о чем она говорит, что я и правда слышу голос мира вокруг себя. Чаще это было похоже на перешептывание, неразборчивое и невнятное. Но однажды я отчетливо услышал зов. Знаю, насколько странно это звучит, но я услышал плач, как будто детский, и когда бросился на него через поле, я обнаружил, что исходит он от деревца. На опушке леса я обнаружил маленькое, не больше десяти сантиметров в высоту, дерево. Оно была растоптано, вырвано из земли, оно погибало.
- Оно плачет – сказал я матери, чувствуя как и по моим щекам катятся горячие слезы – Ты слышишь? Ему так больно.
Мать опустилась рядом со мной и грустно сказала.
- Все в этом мире хотят жизнь. Любое живое существо хочет продолжать жить, радоваться солнцу на небе и звездам, радоваться тому, что оно существует.
- Можем ли мы помочь ему? – я взял деревце в свои ладони, бережно, как будто младенца, и мне показалось, что плачь его и мольба стали тише.
- Посмотрим – ответила мать – Не всякую жизнь можно спасти. Но, не попытавшись, мы не узнаем.
Мы вернулись домой и посадили его на самой окраине нашего сада, там, где ничто не загораживало бы дереву солнечный свет. Каждое утро, выходя из дома, я отправлялся проведать свое деревце. Поначалу она словно бы чахло, но в какой-то момент выпрямилось, маленькие листики на тонких веточках зазеленели, и скоро нам с матерью стало понятно, что оно выжило. И это принесло мне неописуемую радость. Я приходил к нему каждый день, навещал свое деревце. Садился рядом, жуя печенье и запивая стаканом молока, и просто смотрел на него, размышлял о всяком разном, и словно бы делился с растением своими мыслями. Так это спасенное мной дерево стало для меня кем-то вроде близкого друга, которому можно доверить абсолютно любую тайну.
Лето сменилось осенью, осень зимой, а та стала уступать весне. Прошел год, но дядя Виктор не вернулся с юга. Я слышал только обрывки из его писем пересказываемые моей матери отцом и друг другу слугами. Из этих обрывков я понял только, что Виктор продолжает свои поиски далеко на юге, на другом материке, в красной земле, и множество раз я слышал о том, что он напал на след, что уже в шаге от разгадки.
Но вот, год прошел, а он не вернулся. Я снова ощутил напряжение. В последние дни перед той ночью мой отец и мать стали часто ссориться, смотрели на меня очень странно, как на больного или раненого, словно вот-вот собирались со мной попрощаться. И страх вновь поселился в моей душе. Я не знал чего боюсь, но понимал, что грядет нечто ужасное.
На рассвете того самого дня, я проснулся от того, что на мою кровать кто-то опустился. Это был мой дед, Грегор Мирольд. Увидев его, я хотел тут же подняться, но он положил мне руку на плечо и тихо произнес:
- Лежи мой мальчик, спи. Я просто, зашел взглянуть на тебя. Это просто сон и не более. Ложись.
И я снова опустился на подушку.
- Артур, мальчик мой – сказал он – Я верю в то, что у тебя большое будущее, что ты способен на великие дела, что ты прославишь нашу семью. Ты вырастешь замечательным человеком Артур, я знаю это. Ты будешь смелым как твой дядя Виктор, умным как твой отец, красивым как твоя мать, у все что ты задумаешь тебе удастся. Ты только помни главное Артур, помни всегда. Семья, вот твоя опора, вот твоя сила. Один ты не сможешь выстоять против бури, но если рядом кто-то есть, если вы стоите бок о бок, вас ничто не сможет сбить с ног. Семья, вот что важно Артур, никогда этого не забывай. Кровь что течет в твоих венах течет и в моих, от нее тебе никак не избавиться, она делает нас родственниками, связывает сильнее чем что-либо другое. Ты понимаешь меня, Артур?
Я кивнул.
- Вот и хорошо – и я впервые увидел, как улыбается дедушка Грегор – Ты умный мальчик, Артур. Помни мои слова. И помни меня, пожалуйста. Помни все, что было здесь. И ничего не бойся.
И он ушел. Больше я никогда его не видел.
Его труп нашли на следующее утра в склепе. Отец этому как будто не удивился. Он знал, что Грегор поступит так, что он в ночь жатвы добровольно спустится в склеп и накормит тварь поселившуюся там. И сделав это, он спасет меня от страшной участи. Я узнал это лишь годами позже, но и тогда, в детстве понимал, что дед совершил нечто важное, нечто достойное настоящего мужчины и главы семейства, нечто, что касается всех нас, но в большей степени меня.
И снова начался отсчет. Пошел новый год.
В конце лета вернулся из своего путешествия Виктор Мирольд. Дядя был сам на себя не похож, изможденный, с отпечатком усталости на лице, он словно состарился на десяток лет.
И как когда-то Александр, я прокрался к кабинету деда, который теперь занял мой отец и подслушал их разговор. Только часть, потому что меня быстро обнаружила служанка и погнала в постель, пригрозив все рассказать родителям. Но до того я успел услышать весьма экспрессивную сцену.
- Я действительно пытался, Говард – говорил Грегор – Но ничего, за все это время. Никаких следов. Никаких слухов. Ничего.
- И почему ты не вернулся? – спросил отец мрачно.
- Что значит, почему я не вернулся? Я искал.
- Искал? Искал?! – вдруг вскричал отец – А знаешь, что я думаю, братец?! Ты прятался!
- Да как ты смеешь!
- Это как ты смел не явиться сюда в назначенный день?! Как ты смел?! Ты знал, что ничего не найдешь! Уже знал, ведь так?! Ты струсил, мой дорогой братец.
- Ты не имеешь права так говорить, Говард. Изо дня в день я блуждал по той проклятой земле, под палящим солнцем…
- Вдали от нашего дома! Вдали от той твари! Ты побоялся вернуться, зная, что ничего не нашел. Побоялся взглянуть в глаза нашему отцу и мне. Потому что знал, что твои дети в безопасности. Знал, что эта тварь явиться за моим мальчиком. За моим сыном! И ты испугался! Решил переждать это вдали от нас. В самый темный час ты оставил нашу семью.
- Еще одно слово, Говард, еще одно слово и я клянусь, я тебя ударю!
- Это ни к чему, брат. Я все тебе сказал.
- Твои слова меня ранили очень больно. Что может быть хуже чем сомнения собственного брата…
- Как угодно – в очередной раз не дал договорить Виктору мой отец – Мне все равно, что ты думаешь.
Больше я ничего не услышал, но еще долго вновь и вновь проигрывал этот диалог в своей голове.
Отец и Виктор почти не разговаривали с того дня. Отец продолжал вести дела семьи, в то время как Виктор часто отлучался, а когда возвращался, общался только с гвардейцами, даже Нормана, собственного сына, он будто бы не замечал.
Прошла очередная осень и зима, и к началу весны в нашем доме появились новые люди. Два десятка каких-то солдат поселились в казармах: угрюмые, суровые северяне с белыми как снег волосами, покрытые шрамами, вооруженные массивные топорами, молотами огромными мечами, они, пожалуй, могли в таком вот составе одолеть всю нашу гвардию, и при этом не исключено что обошлись бы малыми потерями.
Мне и Норману и прислуге тоже было запрещено с ними говорить и как-то взаимодействовать. С ними контактировал только Виктор и иногда мой отец.
Через некоторое время в доме поселились еще двое гостей, мать назвала их однажды охотниками за нечистью, добавив при том, что невозможно бороться с демонами самому не став бестией и потому строго настрого запретила меня находиться рядом, о чем-то разговаривать или даже смотреть в глаза кому-то из них.
И вот, наступил та сама ночь. Та самая, в которую двумя годами ранее прозвучал душераздирающий вопль, и годом ранее умер Грегор Мирольд. В эту ночь, казалось, что никто в особняке не спал. С улицы слышались голоса и я, выбравшись из постели, пробрался в библиотеку и увидел, как вся группа северян, возглавляемые Виктором и теми двумя охотниками, движется по направлению к фамильному склепу. Он находился довольно далеко от дома, а в ту ночь моросил мелкий дождик, и мне, сквозь движущиеся узоры воды на окне было плохо видно происходящее. Но я точно понял, что группа в полном составе спустилась в склеп.
На какое-то время воцарилась тишина. Только дождь барабанил по окну и крыше, и больше ничего. Затем я увидел вспышки, со стороны склепа и какие-то громовые раскаты. Они повторялись несколько раз. А потом появилась фигура человека. Это был один из гостивших у нас охотников. Всматриваясь сквозь пелену дождя, я вдруг отчетливо увидел, что его преследует кто-то. Или что-то. Вначале мне показалось, что это какое-то животное, но чем ближе они становились тем отчетливее я понимал, что это не зверь а человек, полностью обнаженный человек, которые припал к земле словно хищник и в такой, неудобной казалось бы позе, на четвереньках, с огромной скоростью догоняет беглеца.
Все похолодело у меня внутри, и я не мог оторвать глаз от окна. «Беги! Беги скорее! Он совсем близко! Беги же в дом!» - хотелось закричать мне.
Вот существо прыгнуло и сбило беглеца с ног. Он покатился по размокшей грязи. Все происходило уже совсем близко, практически под самыми окнами, но дождь и полумрак все равно мешали четко видеть.
Охотник, поднявшись на колени, достал из-за пояса мушкет, вскинул его в сторону твари, чья вытянутая фигура с синевато белой кожей четко выделялась на общем темном фоне. Существо рванулось вперед, и в последний момент схватив охотника за запястье отвела его руку в сторону и оглушительный выстрел прогремел отправляя пулю в воздух.
Затем тварь резко опустилась и впилась охотнику в горло. Не просто впилась, по тому как дергались их тела создавалось впечатление, что существо вгрызается в его плоть, все глубже и глубже.
Мне было очень страшно, хотелось закричать и броситься прочь, но я не мог пошевелиться. Мое тело словно онемело, и я продолжал смотреть.
Затем тварь резко выпрямилась и обернулась. Обернулась прямо на меня. Она словно знала куда смотреть. Я не мог различить сквозь струи дождя его лицо, но точно понял что во-первых оно вымазано в крови, а во вторых у него есть глаза, две светящиеся зеленоватые точки, и эти глаза смотрят прямо на меня. Тварь видела меня.
И вот тогда я закричал. Это был короткий вскрик, который на мгновение разорвал оковы страха и позволил мне, опустившись на колени, скрыться от взора существа снаружи. Прижавшись к стене под окном, я обхватил руками колени, зажмурился и дрожал все телом. Я больше ничего не мог, парализованный страхом.
А затем я услышал стук по стеклу у себя над головой. Не сильный но отличимый от мерного стука дождя. Кто-то, словно пальцами, постучал по стеклу. И я услышал его голос. Шипящий¸ хрипящий, надрывный, словно говорившему было сложно издавать звуки, но он все же пытался.
- Артур – назвал он меня по имени – Ты слышишь, Артур? Я здесь. Я пришел за тобой, Артур. Но сегодня уже погиб один Мирольд, забирать тебя было бы расточительством, ведь правда? О, Артур, ты так сладко пахнешь. Я обязательно вернусь за тобой, Артур. Вернусь за тобой, мальчик, в следующий раз.
И в этот момент дверь распахнулась, на пороге я увидел свою мать.
- Артут! Мой мальчик! – закричала она и бросилась ко мне.
И тут же с меня слетели оковы ужаса, и я кинулся ей на встречу. Мать схватила меня, заключила в объятия и потянула прочь из библиотеки. И когда мы уже оказались в коридоре, я мельком оглянулся на то самое окно. За ним никого не было. Только дождь. Только тьма. Но на самом стекле я заметил кровавые следы, какой-то отпечаток, быстро смываемый струями дождя. А может быть мне это только показалось.
На следующий день я узнал, что дяде Виктор погиб ночью, вместе с двумя десятками нанятых им северян и обоими охотниками за нечистью. Их всех убила тварь.

III


Снова пошел отсчет. И теперь я уже знал, понял, что существо охотится за мной, и это вселяло невероятный ужас. По ночам, лежа в темноте своей комнаты, я боялся услышать этот хрипящий голос из под своей кровати. Периодически он снился мне, тот высокий человек с бледной кожей и измазанным в крови лицом. Во снах он преследовал меня, как тогда, под дождем преследовал охотника, и как только настигал, я просыпался в поту и с криком.
С наступлением теплых солнечных дней мне стало конечно легче. Мы с матерью возобновили наши поездки. Она успокаивала меня своими рассказами о силе любви и могуществе матери природы.
- Я не дам тебя в обиду, родной – говорила она, и я верил. Я верил каждому ее слову.
Но когда становилось особенно страшно, когда я, после очередного кошмара, не мог сомкнуть глаз до рассвета, я, как только светало, бежал по покрытой травой росе, сквозь утренний туман к своему дереву. Там мне становилось спокойнее. Подле него, за два года достигшего уже высоты моего роста, обросшего десятками ветвей на которых зимой и летом красовались зеленые листочки, чем-то похожие на листья папоротника, я находил успокоение. Я прикасался к ветвям дерева, садился под ним, осторожная облокачиваясь на его ствол, и делился своими снами. И дерево забирало у меня тревоги, позволяло начать новый день без гнетущего меня чувства страха. Думаю, что возможно без этой помощи и без помощи своей матери, я бы стал таким же полуживым призраком, каким стала и Мира до своего отъезда. Но мне повезло, что было с кем разделить свои кошмары.
К середине лета кошмары практически пропали, к осени закончились совсем. Не то, чтобы я забыл об ужасной бестии в нашем склепе. Нет. Но все же моя мать действительно обладала некой особой, мистической силой, она заставила меня поверить в то, что зло не коснуться меня, пока ее любовь меня оберегает.
Когда срок стал подходить к концу, отец перестал со мной разговаривать. Он не смотрел мне в глаза, и кажется, вовсе избегал моего присутствия. Так же неожиданно куда-то пропал и мой брат. Все эти годы он был рядом. В своем отстраненном от реальности бытие, он пережил смерть отца так, словно и не заметил ее. В те недолгие моменты когда нам с ним удавалось поговорить, точнее когда он шел со мной на контакт и удостаивал ответом, он никак не комментировал все происходящее в нашем дома. Мне действительно стало казаться, что Норман всего это не замечает, просто игнорирует, как будто оно его не касается.
И вот он исчез, а я даже не сразу это заметил. В какой-то момент Нормана просто не стало, он пропал, и в тех местах где он обычно бывал с книгой, я перестал его находить. Когда я спросил об этом мать, она сказала, что отец отослал Нормана в соседний клан на обучение наукам, и это казалось правдой. Казалось до той роковой ночи. А потом мне все стало ясно. И не по тому, что в ту ночь что-то произошло. Нет, совсем наоборот. Ничего не произошло, и именно тогда я понял какое ужасное преступление совершили мои родители, на что они пошли, чтобы спасти меня, и никогда, ни разу с той ночи, с момента того пугающего осознания, у меня не хватало духу ни с кем об этом заговорить.
Той ночью, как я уже сказал, ничего не произошло, она просто прошла, и снова наступило утро. Вот только Нормана в доме уже не было. Он с самого начала был тенью, прячущейся за книгами, тенью презираемой собственным братом, тенью на которой лежал несправедливый и непосильный груз вины за смерть своей матери. И вот он исчез. Тень рассеялась, гонимая прочь лучами восходящего солнца. И никто больше не забирался в крону старого дуба или на чердак с масленой лампой в руках, чтобы почитать очередную книгу. И тогда это начал делать я. Однажды, набравшись смелости, я вошел в его комнату и взял с кровати книгу, открыл ее и начал читать. И так я провел целый день, до самого вечера, наедине с книгой, в комнате Нормана Мирольда, так никогда и не повзрослевшего, не ставшего знаменитым историком, философом или научным деятелем. И мало кто знал о том, что он жил, мало кто знал его самого. Но я его знал, и я буду помнить его до самого конца. Для меня он навсегда поселился в книгах, и все что я мог, это искать его там, между строк, находя в различных героях, чтобы в очередной раз попросить прощения.
В книгах я открыл для себя целый мир. Не то чтобы я не читал до этого, мне приходилось по ходу своего обучения читать книги по истории и философии, но литература художественная мне была мало знакома. А теперь, во мне проснулся к ней невероятный интерес, словно та самая книга, найденная в комнате Нормана, стала ключом, отпершим мне дверь в мир, и я стал выходить в нее снова и снова, все чаще и все больше своего свободного времени проводя там, снаружи, на незнакомых и удивительных землях. И погружался в чтение я, чаще всего удобно устроившись рядом с посаженным мной деревом. И в эти моменты мне казалось, что читаю не я один, что читаем мы вместе, отправляясь в очередное удивительное путешествие.
Снова весна сменилась летом, снова лето опало желтой осенней листвой, которую укрыло белое покрывало зимы.
В конце той зимы отец разбудил меня как-то утром и сообщил:
- Ты уезжаешь.
- Куда? – поразился я.
- Подальше отсюда – сказал он и в глазах Говарда я прочел отчаяние и боль, я прочел там беспомощность. За все эти годы, он так и не смог найти решения, только отсрочки. Одной из них стал Грегор, за ним Виктор, и затем Норман. Но больше некого было приносить в жертву твари, нечем отстрачивать мою смерть.
Я все это понял и только кивнул в ответ. Не думаю, что у нас был шанс сбежать от этого. Злу нет дела до расстояний, оно везде меня отыщет. Однако в тот раз его целью стал не я.
Отец не знал, что Мира, давно покинувшая родной дом, вдали от всего этого кошмара расцвела, превратилась в девушку и в тот год выносила своему мужу долгожданного сына. Она решила, что кошмар позади, что зло больше не коснется ее. Однако смена имени не помогла ей скрыться. В жилах ее младенца текла кровь Мирольдов, и одним только этим невинное дитя заслужило кару.
И пока мы с матерью скрывались от злой сущности далеко на берегу океана, в небольшом домике, окруженном сорока солдатами нашей доблестной гвардии, тварь выползла из своего склепа и направилась в другую сторону. Она почуяла кровь новорожденного дитя, кровь Мирольдов, и в полночь ворвалась в детскую, где мирно спал малыш. Никто не успел вовремя. Гвардейцы и Мира оказались в комнате почти одновременно, но обнаружили лишь разбитое окно, разломанную детскую кроватку, и кровавый след, тянущийся к окну. Могу предположить, что след этот тянулся от дома Фитсов до самого нашего фамильного склепа, где тварь, насытившись, уснула.
Я не был свидетелем того, как Мира приходила в наш дом, и узнал об этом визите позже, от нее самой. Она пришла к моему отцу, спустя несколько дней после похищения ее сына. Она ругала отца, кричала на него, осыпала проклятьями его и весь наш род, клялась сжечь весь дом дотла. Отец не ответил ей ни слова и ни разу не поднял на нее глаз, даже когда она плюнула ему в лицо. Он выдержал истерику Миры, даже не попытавшись оправдаться. Мне тяжело даже представить, какого было моему отцу в тот момент. Он потерял обоих братьев, отца, скормил чудовищу собственного племянника и был проклят племянницей, обвинившей его в смерти младенца. И все лишь ради того, чтобы спасти своего единственного сына. Стоил ли я всех этих жертв? Нет, конечно. Однако смерть моя ничего не изменила бы. Тварь вернулась бы через год, как возвращалась всегда, чтобы вкусить плоти самого младшего Мирольда и напиться его кровью. Мы были прокляты, и ничто, в целом мире уже не способно было нам помочь. Отец осознал это, а так же то, что для твари из склепа расстояние так же не преграда, и не родись у Миры ребенок, существо явилось бы за мной, достало бы там, на краю света и утащило бы в свою темную сырую обитель даже с другого конца мира. И данное осознание, понимание собственной беспомощности, сломило моего родителя, сделало его слабым.
Мы вернулись в родной дом к концу весны, а к середине лета отец заболел и слег. Из своей постели он больше не поднялся. К нам с разных концов материка съезжались различные доктора, среди которых были и мудрецы востока, и шаманы севера и чернокожие дикари юга. Они приезжали со своими снадобьями, маслами, травами, советами и рецептами диковинных зелий, однако не смогли помочь отцу встать на ноги. Я не знал, от какого именно недуга он страдает, все разговоры о его здоровье велись с матерью за закрытыми дверьми, и лишь однажды я услышал обрывок диалога, когда мать провожала очередного доктора до дверей.
- Поймите, дорогая моя – говорил старый врач своим скрипучим, старческим голосом – Если он сам не захочет подняться со своей постели, ни одно снадобье ему не предаст сил. Наш разум, вот главное лекарство. Я видел, как смертельно больные, те, на ком все доктора мира уже поставили крест, побеждали, казалось бы, непобедимый недуг. Потому что в них была воля к жизни, они хватались за жизнь, тянулись к ней. Случай же вашего мужа обратный. У него вовсе нет воли к жизни. Он не хочет жить. Мне очень жаль.
Слова доктора испугали меня. В тот раз, пожалуй, впервые за все время болезни отца, я вдруг осознал, что он действительно может умереть, что он стоит буквально на грани гибели. Я думал об этом много дней, не мог спать по ночам, зная, что где-то там, за несколькими стенами, в этом самом доме умирает, один из двух самых дорогих моему сердцу людей в этом мире.
И как-то ночью, в очередной раз не способный уснуть, я пробрался по коридору в комнату отца. Он лежал на постели, укрытый одеялом до самого горла. Его грудь высоко вздымалась и я слышал тяжелое, клокочущее дыхание.
Я подошел, стараясь не разбудить родителя, и опустился рядом с его пастелью, на стул, на котором обычно сидела мать. Он скрипнул, совсем слегка, но отец тут же захрипел, кашлянул и, не открывая глаз заговорил:
- Матильда. Родная.
Голос его звучал слабо, в нем слышались болезненные хрипы.
- Папа – решился подать голос я – Это я. Артур.
Тогда он открыл глаза, с таким трудом приподняв свои веки, словно они были тяжелее свинцовых ядер для корабельных пушек.
- Папа – вновь проговорил я, услышав, как предательски дрогнул мой голос.
- Артур. Артур – заговорил отец – Ты здесь мой мальчик.
- Я тут отец. Тебе что-нибудь нужно?
- Я так рад, что ты пришел – он попытался улыбнуться, но вышедшая гримаса слабо напоминала улыбку, как и человек, лежащий на кровати, слабо напоминал моего отца.
- Мне так жаль, Артур. Так жаль сынок, что я не могу уберечь тебя. Я бы отдал все…
Он закашлялся, но быстро нормализовал дыхание и продолжил:
- Все бы отдал, чтобы избавить тебя от этого кошмара. Но я не могу. Я просто не могу. Прости меня.
- Тебя не за что извиняться, отец.
Он медленно высвободил свою руку из-под одеяла, худую, иссушенную и протянул ее мне. Я схватился за нее, как утопающий хватается за спасательный круг.
- Папа, пожалуйста, я прошу тебя, не умирай. Доктор сказал, я слышал, как доктор сказал, что ты больше не хочешь жить – по моим щекам побежали слезы, брызнувшие из глаз – Почему ты не хочешь жить?
- Прости меня, Артур. Прости сынок.
- Мы совсем справимся вместе. Помнишь, как ты говорил, что семья защитит тебя. Мы с тобой семья. Мы справимся.
- Прости Артур – повторил отец.
Я почувствовал как ослабела его рука и увидел как сомкнулись веки.
- Я не могу… - проговорил он, еле ворочая сухими, потрескавшимися губами – Просто… нет больше сил. Я оказался слабее… чем думал. Прости.
Больше он ничего не сказал. Разум его провалился в сон, или в забвение. Но это был последний мой разговор с отцом. До самого рассвета я просидел возле его кровати, держа за руку и плача. Я покинул его комнату лишь с первыми лучами солнца.
Отец умер через пять или шесть дней после этого. Помню, как я читал, сидя возле своего дерева, в тот год оно уже достигло высота почти вдове превышающей мой рост, когда увидел мать. Она быстро шла ко мне от особняка. Порывы холодного, осеннего ветра трепали ее черные волосы и ее платье. На матери не было ни пальто ни даже сапог, только туфли, в которых она ходила по дому. Помню, как я подумал тогда: «Почему же она так легко одета?». Я испугался за ее здоровье.
Я быстро поднялся и, когда мать подошла ближе, я увидел в ее глазах черную как ночь тоску и острую боль утраты. И тогда я все понял. Не нужно было слов. Она их и не говорила, никто не говорил. Мать лишь подошла ко мне, обхватила руками, и зарыдала. И, кажется, я плакал тоже, уткнувшись лицом в ее волосы, пахнувшие весенними травами. Я должен был быть сильным, просил себя быть сильным для матери, но не мог. И я плакал, стоя там, под серым осенним небом, рядом со спасенным мной деревом и крепко обнимая мать.

IV


Мать приняла на себя дела семьи, но совсем ненадолго. К концу зимы явился мой брат Александр. Он должен был возвратиться на год позже, но был отпущен домой по тому случаю, что стал главой семейства.
Александр покинул наш дом жестоким избалованным мальчишкой, мечтающим о славе, а вернулся мужчиной, статным, горделивым - такое создавалось впечатление. Однако только лишь взглянув ему в глаза, я понял, что в действительности ничего не изменилось. Никуда не делаясь тяга к жестокости и желание славы. Его лишь научили умело скрывать свои чувства, но они продолжали бурлить внутри Александра. Поняв это, я испугался за будущее нашего дома, не зная, что будущего у него никакого и нет.
В тот же вечер как он вернулся, Александр вызвал меня к себе на разговор. Я явился все в тот же кабинет, который когда-то занимал мой дед а следом отец. С удивлением я обнаружил, что нахожусь с Александром наедине. Он не пригласил никого из слуг, не позвал даже мою мать, исполняющую обязанности главы семейства до его возвращения.
- А ты возмужал, братец – сказал Александр, сидя за столом и держа в руках бокал наполненный красным как кровь вином – Прошу, присядь.
Я сел.
- Тяжело вам тут пришлось, без меня.
Эти слова меня поразили до глубины души. Прозвучали они так, словно его присутствие в доме что-то бы изменило. Мой отец, его отец, наш дед, никто не смог ничего не изменить, а он непременно смог бы. Однако я постарался не выдавать удивление на своем лице, а про себя подумал о том, что должно быть неправильно понял слова своего брата.
- Приношу тебе свои соболезнования в связи с гибелью родителя – сказал Александр.
- Я так же не имел возможности выразить тебе…
- Не стоит – перебил меня брат и сделал глоток вина из своего бокала – Мой отец погиб давно. Да и к тому же погиб он в бою. Здесь не о чем сожалеть. Хотя нет, постой, все же есть кое-что, о чем я сожалею. Что моему отцу не удалось убить ту тварь, которая терроризирует этот дом и нашу семью.
- Он сделал все возможное – уверил его я.
- С чего ты это взял? Ты видел битву?
- Нет, почти ничего не удалось увидеть.
- Оно и понятно, ведь в противном случае ты был бы мертв. Однако не стоит утверждать, что мой отец сделал все возможное, если ты сам этого не видел. Может быть, узрев перед собой чудовище, он отдался во власть ужаса, может быть он умер на коленях, моля чтобы ему сохранили жизнь.
Меня поразили эти слова. Александр всегда так восхищался своим отцом, как же мог он теперь высказывать о его смерти подобные предположения.
- Зная твоего родителя, думаю, что он встретил свою смерть достойно.
- Хочется в это верить – Александр вновь отпил вина.
- Ну а что же ты, брат мой? – спросил он неожиданно – Что намерен делать?
- О чем ты?
- О самом ближайшем будущем конечно. Ведь приближается роковой день. Тварь выползет из своего склепа и откроет охоту – при этих словах его глаза хищно заблестели, тонкие губы расплылись в какой-то дикой ухмылке – Охоту на тебя.
- Я не знаю, если честно.
- Да, конечно, так я и думал.
- А что ты можешь предложить?
- Дать бой, разумеется.
- Твой отец уже пытался.
- Да, он пытался. И ему не удалось. Но знаешь, что я думаю? Он был не достаточно хорошо подготовлен.
Мне хотелось возразить, сказать, что в бою принимали участие северяне и охотники на нечисть, и даже вместе им не удалось одолеть демона, однако Александр не дал мне вставить и слова.
- Мы не полезем в этот чертов склеп – продолжал Александр и голос его становился все громче, он распалялся предвкушая битву и, по-видимому, страстно желая ее – Мы сразимся с ним здесь, на нашей территории, в стенах этого самого дома.
- Кто мы? Сколько людей ты собираешься привлечь?
- Ни одного. Только мы с тобой.
- Вдвоем?! – поразился я – Боюсь мой брат, что ты не представляешь с чем имеешь дело. Мне кажется, что для того, чтобы одолеть этого монстра не хватит и всей нашей гвардии.
- Не смей сомневаться во мне! – неожиданно рявкнул он, при этом не изменив своей позы, не дрогнув ни единым мускулом, что подтверждало вино в бокале, которое даже не колыхнулось.
- Я всегда знаю, что говорю, ясно тебе, братец?! – глаза Алексанрда пылали яростью и азартом. Он был безумен, теперь у меня в этом не оставалось сомнения.
- И я отлично представляю с чем имею дело. Мой отец, незадолго до своей кончины, написал мне письмо, в котором разъяснил все. Он рассказал мне то, что смог узнать об этой твари в своем путешествии на южный материк. Он рассказал, что это существо, нечто вроде паразита. Некоторые аборигены на юге поклоняются этим древним как мир созданиям, жившим еще во время наших великих предков, коим служили для войны. Теперь, тут и там, их еще можно встретить в мире. Такая тварь присасывается к человеку, вселяется в его тело и начинает питаться жизненной силой его семьи. Страшное наказание, проклятие далекого прошлого, вот что постигло нас. И это ты, я уверен, брат мой, не имеешь понятия, с какой тварью живешь бок о бок. Ты не знаешь, что случилось той злополучной ночью, когда монстр воззвал к нам, ты помнишь? Отец рассказал мне о том, что случилось, когда они спустились в склеп. Он рассказал, как тварь, поселившаяся в теле нашего дяди Тайриза, изуродовала его. И как она потребовала, чтобы каждый год, в назначенный день, ей приносили в жертву одного Мирольда. Одного. Каждый год. И если это требование не будет исполнено, тварь придет за самым молодым из семьи. Вот почему она охотится за тобой, бедняга Артур. Если никто не принесет себя или другого члена семьи в жертву, ты станешь жертвой. Так что не смей говорить мне, что я не знаю, с чем имею дело. Это ты живешь в неведении, оберегаемый своим отцом, обезумившим от любви к тебе. Мои же глаза широко открыты.
Ненадолго воцарилось тяжелое, густое молчание. Александр застыл, глядя в пламя камина, отражение которого плясало в его глазах, и иногда отпивал понемногу вина из бокала. Я же сидел тихо, как мышонок, осмысливая все сказанное братом. Он не открыл мне ничего нового, об этом я догадывался и сам, и все же знать и предполагать совершенно разные вещи.
Наконец Александр будто снова ожил, обернулся ко мне и заговорил:
- Мы превратим этот дом в одну огромную ловушку. Ничто живое или мертвое, из этого мира или из какого-то другого, не сможет обойти капкан. А в самом центре будем стоять мы, два брата, плечом к плечу. И когда тварь явиться, мы уничтожим ее. В этот раз не она будет охотиться на нас. Я изменю правила этой игры. Теперь мы станем охотниками.
- Это не волк и не медведь, чтобы его остановили ловушки.
- Я и не сказал, что ловушки его остановят. Просто замедлят, ранят, если нам повезет. А довершит дело этот клинок – и Александр, быстрым движением обнажил свою шпагу, наполнив комнату металлическим звоном.
Он направил оружие острием к потолку и торжественно произнес:
- Пусть глаза не обманывают тебя, братец. Это совсем не обычная шпага. Это артефакт глубокой древности, лишь принявший привычный для нас образ. В этом клинке заключена огромная сила. Сила, способная поразить ту умертвию, что поселилась в нашем склепе.
Сталь отражала дрожащее пламя свечей словно зеркало. Клинок действительно почти ничем не отличался от обычной шпаги, но я заметил едва различимую гравировку на самом его лезвии. Какие-то незнакомые мне символы тянулись от гарды до самого острия.
- Этим, я отрублю той твари голову, вот увидишь – с уверенностью пообещал мне Александр и убрал шпагу обратно в ножны.
- Как скажешь, брат – ответил я, не желая ему перечить.
- Ну а ты, брат, каков в бою? Умеешь стрелять? Орудовать шпагой?
- Да, стрельбе и фехтованию меня учил мистер Бейтс…
- Этот старик?! – Александр скривился – Чему он мог тебя научить? Нет, брат, теперь с тобой буду заниматься я. У нас мало времени, так что начнем завтра же. За оставшиеся тридцать дней мы сможем сделать из тебя бойца. Иначе никак. Я должен быть уверен в том, кто будет прикрывать мне спину.
Перспектива меня не обрадовала, но перечить я не стал.
- Как скажешь брат.
- И еще, прежде чем ты уйдешь. Я распоряжусь, чтобы завтра же слуги начали строительства домика на окраине имения. Наймем рабочих из близлежащих деревень. Думаю, что построим дом дней за десять, а ты, сообщи своей матери, чтобы она подготовила все к переезду. Как только дом будет готов, я хочу чтобы она немедленно перебралась в него жить, и больше не появлялась в этих стенах.
- Ты хочешь выгнать мою мать из дома?
- Из нашего дома, да. Пусть живет на территории, пусть даже заберет с собой пару служанок, однако здесь я ее не потерплю.
- Почему? – поразился я.
- Ты еще спрашиваешь – Александр сделал еще один внушительный глоток вина – Потому что твоя мать грязная ведьма, и место ей, если быть честным, на виселице или на костре, но никак не в нашем доме. Тем, что я не выдворил ее прочь и не распорядился казнить, я проявляю глубочайшее уважение к тебе и твоему отцу, она же не заслужила и капли этого уважения.
- Моя мать не…
- Ты смеешь перечить мне брат?! – в нем снова начал пробуждаться зверь. Александр стал похож на пороховой бочонок, которому достаточно лишь искры чтобы взорваться самому и разметать на куски все вокруг себя.
- Теперь я глава этой семьи. Я должен принимать решения. И если ты смеешь противиться им, то в первую очередь помни, что мне ничего не стоит одним коротким приказом оборвать и твою жизнь и жизнь твоей матери. Да что там приказ, я сам, не шибко утруждаясь, сделаю это.
Его слова заставили меня задрожать. Не столько их жуткий смысл, сколько холод, с которыми они были сказаны, напугал меня. Я верил ему, каждой угрозе Александра я верил. Он действительно был способен убить и меня и мою мать собственноручно. Это читалось в его глаза преисполненных холодной злобы. Александр был болен. Заражен безумием, пропитан ядом зла, семя которого он взращивал в себе с самого детства, а за годы, проведенные вдали от дома, за обучением военному мастерству и искусству убивать, оно расцвело.
- Я понял тебя брат. Но если ты выгонишь мою мать, то и я покину этот дом. Это не угроза и не ультиматум. Однако я не оставлю ее даже в изгнании.
- Я понимаю тебя, Артур – сказал Александр уже совершенно спокойно, словно и не взрывался только что лютым гневом – Однако вынужден ответить отказом. Видишь ли, ты нужен мне, брат. Ведь именно за тобой охотится чудище. А это наш козырь. Мы используем тебя, ты станешь приманкой, куском сыра в мышеловке. И до тех пор, пока заветная ночь не наступит, я не спущу с тебя глаз.
- Значит ли это, что я не могу покинуть особняк? – нахмурился я.
- Да, именно то и значит. Покидать его ты будешь только в моем обществе, брат. Я лично стану присматривать за тобой. А когда все закончится, отпущу, обещаю. Сможешь идти куда вздумается вместе со своей матерью, я не стану тебя задерживать.
Александр залпом осушил остатки вина в бокале.
- Только когда все кончится – повторил он задумчиво – И не днем ранее, ты меня понял?
- Вполне ясно.
- Отлично. Тогда на этом все. Если у тебя нет больше вопросов, я прошу оставить меня.
Вопросы были, да еще как много. Но я не задал ни одного из них. Я просто встал, и пошел прочь из кабинета, не желая больше ни секунды оставаться в обществе своего безумного брата.
Мать восприняла весть о переезде спокойно, так, словно ожидала этого. А когда я начал говорить ей, что обязательно изменю решение брата со временем или покину особняк сам, она ответила, что никогда не чувствовала себя своей в этом доме, и жила здесь только ради меня, чтобы быть рядом и днем и ночью. Теперь же, когда я вырос, она с радостью покинет эти стены и станет жить в собственном доме, где ей будет дышаться намного легче.
Александр действительно взялся обучать меня, и занятия эти проходили каждый день и были весьма изнурительными. Александр был хорошим стрелком и мастером фехтования, но крайне плохим учителем. Он не умел объяснять, постоянно выходил из себя, требовал от меня того, чего я не мог дать в принципе в виду своей неопытности. И все же в стрельбе я смог добиться определенных успехов. С каждым днем я стрелял все лучше, быстрее перезаряжал мушкеты и пистоли, бил собственные рекорды меткости. Все было куда печальнее с фехтованием. Даже с моим старым снисходительным учителем мистером Бейтсом у меня получалось довольно плохо. Александр же приходил в ярость от моей «беспомощности» как он сам выражался. Каждый урок сопровождался грубыми оскорблениями, порезами и синяками, полученными в ходе спаррингов, и уязвленной, нет, вдавленной в грязь и растоптанной там гордости. Каждый вечер после этих занятий, лежа в своей постели, и сжимая зубы чтобы не стонать от боли, я молился чтобы роковая ночь наступила как можно быстрее и все это закончилось. Как-нибудь, как угодно, но закончилось.
В особняк привозили различное вооружение, припасы и какие-то материалы почти каждый день. Александр привез с собой домой шестерых слуг, так же, насколько я понял, обученных бойцов и телохранителей, и только им он доверял разгрузку, только с ними он поддерживал сколько ни будь долгое общение, остальных же гнал прочь, даже наших гвардейцев. Я же обратился к нему лишь раз, когда увидел, что к нашему дому подкатили три повозки груженные бочками с порохом, как стало понятно из маркировки.
Он стоял, поглаживая рукой рукоять своей шпаги, с которой не расставался никогда, возможно даже спал с клинком в одной пастели, и наблюдал за погрузкой, время от времени выкрикивая указания.
- Александр – сказал я, встав рядом – Не опасно ли это? Так можно и весь дом подорвать.
- Не суйся в мои дела, Артур – резко ответил он – И не смей мне говорить об осторожности. Я знаю, что делаю, и когда придет время, расскажу тебе ровно столько, сколько сочту нужным. Но до тех пор происходящее тебя не касается, займись своими делами и не мешайся.
В подобной резкой манере Александр говорил со мной всегда. Со мной и со всеми остальными. Он был груб, высокомерен и холоден. Единственный раз, за все эти дни я увидел его снисхождение. И проявил его Александр к нашей сестре.
Мира явилась в особняк за три дня до роковой даты. Она хотела поговорить с братом, но тот пожелал, чтобы и я присутствовал. Однако разговор был весьма краток.
- Я знаю, чем вы тут занимаетесь, братья – сказала Мира. По ее внешнему виду, черным одеждам и тоске в глазах я понял, что сестра моя все еще скорбит. Тьма нашей семьи настигла ее даже там, в другом доме, пусть для того и потребовались годы.
- Вы хотите раз и навсегда покончить с той мерзкой тварью, которую принес мой отец. И я хочу биться вместе с вами.
- Хочешь с нами? – брат ухмыльнулся – Прости, дорогая сестрица. Я очень сочувствую твоему горю, но женщинам не место в этой битве.
- Сплюнь в сторону свое сочувствие брат – проговорила Мира с такой спокойной но обжигающей яростью, что мне стало не по себе – Мне оно не нужно. Мне нужна месть.
- И мы отомстим – уверенно пообещал ей Александр – Твое присутствие не требуется.
- Но я хочу быть здесь. И я имею на это полное право! Я ваша сестра!
- Однако фамилию теперь ты носишь совсем другую – заметил Александр.
- Тварь это не остановило. Она пришла за моим малышом. За моим мальчиком – бледные губы Мира задрожали, глаза, все еще пылающие застарелой ледяной яростью наполнились слезами - Он тоже носил иную фамилию. Носил ее от рождения. Но твари нет до этого дела. Кровь Мирольдов, вот что ей нужно. В моих венах течет эта кровь, как течет и в ваших. Так что брат, я имею право присутствовать здесь, и ты не смеешь меня останавливать. Это мое право по крови.
Ненадолго воцарилось молчание. Александр и Мира смотрели друг другу в глаза, словно играли в эту детскую игру, ожидая, кто же первой моргнет. И к моему удивлению, взгляд отвел Александр а не Мира.
- Что же, сестра – улыбнулся он – В твоих словах есть смысл, а в глазах твоих я вижу решимость. Ты не испугаешь, не отступишь, ты будешь драться яростно как львица и в этом ты сильнее многих наших гвардейцев. Оставайся, коль решила свести счеты. Добро пожаловать домой. Твоя бывшая комната свободна.
Мира присоединилась к нам на следующий день в занятиях по стрельбе, и оказалось, что в этом деле она совсем не дурна. Пистолем девушка не пользовалась, но из мушкета стреляла отлично, особенно для женщины.
- Супруг берет меня иногда с собой на охоту – пояснила Мира.
Лицо Александра лишь на мгновение смягчилось, выразив одобрение и уважение, однако даже подобного короткого мига я не был удостоен ни разу. Но вместо зависти я испытал гордость за сестру. Не так-то просто было доказать такому человеку как наш брат, что ты силен, что достоин биться рядом с ним, а Мире эту удалось. Похвально, пусть и очень печально то, в каких обстоятельствах ей пришлось проявить свой волевой характер.

V


Последние дни пролетели очень быстро, и вот наступило роковое число. День схватки, которая должна была стать последней. При любом исходе последней – так я решил. Я устал бояться, устал жить в ожидании смерти, под гнетом этой черной темноты. Я устал от смертей, от потерь. И я решил, что если не погибнет тварь, то пусть погибну я, погибнем мы все, Мирольды, последние представители своего клана, и пусть на этом все закончится. И это решение не было свидетельством того, что я перестал бояться. Конечно, мне было страшно. Но за прошедшие годы я привык к страху, встречал его как старого друга, страх больше не имел надо мной власти, он просто был, присутствовал, стоял рядом и шептал мне на ухо всякое, а я лишь кивал в ответ и безрадостно ухмылялся.
Брат собрал нас в общем зале во время обеда. Я заметил, что слуг в доме, как и гвардейцев практически нет. Еду подавали двое из тех шестерых, которые приехали с Александром.
Закончив обед и терпеливо дождавшись, когда закончим трапезу, Александр распорядился чтобы принесли карту дома. В тот день я весь был как на иголках вздрагивал от каждого шороха, меня переполняли эмоции. А вот брат наоборот, казался спокойным и довольным как сытый кот. Я подивился этой перемене. В ожидании сего дня Александр не находил себе места, слонялся по дому, орал на слуг, с каждым днем становился все жестче и яростнее во время наших занятий, однако в намеченный день он вдруг успокоился, преисполнился некой уверенности, и выглядел так, словно уже победил.
Разложив чертеж нашего особняка на столе, он подробно пояснил, в какой комнате какие ловушки располагаются, а затем повел нас и наглядно показал каждую, на что ушло не менее двух часов.
Александр начинил ловушками и оружием весь дом, превратив его в поле боя. Спрятанная взрывчатка, капканы, арбалеты и ружья стреляющие при открытии двери или прикосновении к еле заметной веревке натянутой над полом. Я боялся, что не смогу запомнить всего, что сам попадусь в одну из этих ловушек. Александр тоже этого опасался, потому требовал от нас с сестрой, чтобы мы запомнили каждую и показали ему, где что находится. Совещание, начавшееся за обедом, закончилось на закате, почти шесть часов спустя.
- А теперь, может отужинаем перед предстоящей битвой? – спросил брат, сияя улыбкой, открытой, искренней, какую я видел на его лице впервые.
- Я зверски проголодался, а вы?
Мира отказалась, да и я тоже. В горле стоял тяжелый ком, и он не пропустил бы ни единой крошки.
- Можете заниматься своими делами – сказал брат – Но когда пробьет десять, вы должны быть здесь, в этом зале. Мои слуги приведут все ловушки в боевую готовность, и мы станем ждать дорогого гостя.
- Могу я навестить мать? – спросил я.
- Изволь – кивнул брат – Но помни, Артур. В десять. Не придешь сам, тебя притащат силком.
- Оставь эти угрозы, брат – ответил я резко – Мы оба знаем, что бежать нет смысла. Я буду здесь в десять.
- Осталось немного! – проговорил он величественно – Уже к завтрашнему утру, дорогие мои брат и сестра, мы освободимся. Осталось совсем немного.
Я отправился к матери. Оказалось, что она ждала меня, сидя в большом кресле на крыльце своего дома, укрыв ноги шерстяным одеялом, на котором разложила какие-то высушенные цветы, травы и веточки в, казалось бы, хаотичном порядке.
Мы почти ни о чем не говорили. Просто сидели, глядя на то как оранжевый диск солнца опускается за горизонт, как темнеют небеса и на них зажигаются ранние звезды.
- Хорошая будет ночь – сказала мать – Ясная. Ни туч, ни облаков. Ничто не помешает звездам увидеть то, что будет происходить сегодня здесь.
- Скажи мне, мама, есть ли у нас хоть малейший шанс одолеть эту бестию?
- У меня нет ответа. Прости, сынок. Не справедливо, что эта ноша легла на твои плечи так рано, ты еще очень молод, но собираешься взглянуть в глаза самой смерти. Не справедливо и все же выбирать нам не приходится. Но помни, что я буду с тобой там, в этой битве. Я буду рядом. Не оставлю тебя ни на секунду. Мама будет защищать тебя до самого конца.
Я покинул дом матери, когда сумерки сгустились настолько, что вот-вот должны были обратиться в ночную тьму. Идя к особняку, я остановил свой взгляд на моем деревце, и немного замедлил свой шаг. С ним мне тоже стоило попрощаться, ведь мы провели столько времени вместе.
«Прощай мой друг» - проговорил я ему мысленно – «Так велика вероятность, что завтра мы уже не встретимся, что я должен сказать тебе прощай. Надеюсь, если я погибну, найдется тот, кто будет ухаживать за тобой. Ты был мне добрым другом, и я делился с тобой всем, пусть мы и не обмолвились ни словом. Я знаю, что ты меня слышал, знаю, что ты меня понимал. Столько жизней оборвалось чтобы спасти мою, и теперь, стоя на пороге финала, мне греет душу мысль, что хоть одну жизнь смог спасти и я. Расти высоко, мой друг, тянись к солнцу, и рассказывай ветру нашу историю. Пусть он разнесет ее по миру, и может быть так, клан Мирольд обретет бессмертие».
Мне показалось, да, определенно только показалось, ведь в царящем вокруг полумраке я видел лишь неясные очертания своего дерева и полную картину дорисовывал мой разум, и все же мне показалось, что оно слегка качнуло ветвями в ответ на мои мысли. Качнуло ветвями, не смотря на то, что не было ветра. Словно попрощалось. Я вздохнул и продолжил свой путь.
И я и Мира прибыли в главный зал вовремя. Александр ожидал нас там, словно и не покидал этой комнаты. Оба окна здесь были заколочены и снаружи закрыты чугунными плитами. Из зала оставалось всего два выхода: в главный коридор особняка, ведущий напрямик к холлу и парадному входу, и маленькая дверь для прислуги, ведущая к кухням, откуда и подавалась еда. Александр неспроста выбрал это помещение, оно располагалось почти в центре особняка и со стратегической точки зрения, хоть и я мало в этом смыслил, было самым удобным местом, чтобы держать оборону.
Как только часы в доме пробили десять, разнося свои удары по опустевшим коридорам и комнатам старинного особняка, слуги Александра покинули нас, закрыв двери в зал. Еще некоторое время было слышно их присутствие в доме, они подготавливали ловушки. А затем воцарилась тишина. В особняке остались только мы трое. Только мы и больше никого. Последние из Мирольдов в самом сердце своего фамильного гнезда, в окружении кромешного мрака ночи.
- Выпьете со мной? – предложил брат, выставляя на стол красивую бутылку из черного стекла – Перед боем нам не повредит. К тому же это очень хорошее вино. Его подарил мне сам Генрих Нигилис, когда я собирался в путь домой. Жаль – сказал он мне – что ты Александр покидаешь меня. Пожалуй, что лучшего война мне больше никогда не встретить. Клянусь вам, так он и сказал. И вручил мне эту бутылку. Вино из солнечного Фейриса. Бьюсь об заклад, что напитка изысканней вам в жизни пробовать не доводилось. В нем заключена сама сила солнечного света, как заверял меня сэр Генрих, и сомневаться в его словах у меня нет никаких оснований. Что может быть лучше для нас этой ночью, чем сила солнца?
Ни я, ни Мира не стали отказываться, и Александр разлил вино по трем бокалам.
- Ну что же, брат мой и сестра моя – он поднял свой бокал – Я рад что мы с вами здесь сегодня. Не бежим, не прячемся, собираемся дать отпор злу. За наших родителей, за братьев и детей, которых мы потеряли. Я пью за них, и пусть никогда не исчезнет память о них, и о нас и об этой ночи. До дна!
И Александр осушил свой бокал. Мы с Мирой последовали его примеру. Перед тем как выпить пахнущего ароматными пряностями вина, я вспомнил лицо отца и деда, а затем и Нормана, и мысленно проговорил: «За вас. За семью!».
Мира тоже на мгновение замерла, должно быть, она вспоминала своего ребенка, и мать, ушедшую из жизни незадолго до начала этого кошмара, и отца, который принес в своем мертвом теле это зло и навлек проклятие на весь наш род.
Вино из Фейриса прокатилась теплом по моему горлу, наполнило рот вкусом винограда и спелых южных ягод, принесло с собой воспоминания о солнце и полузабытые грезы о тех краях, где никогда не наступает зима.
Затем мы стали ждать, каждый погрузившись в свои мысли, не говоря ни слова. В камине потрескивал огонь, да тикали старинные часы и больше ни звука. Тишина, наполненная нашими думами.
Зло явило себя после полуночи. Прежде чем услышать его, мы его почувствовали. Часы пробили двенадцать раз и замолчали, а спустя минуту или две в комнате стало холодно. Огонь в камине больше не способен был согреть нас, ибо холод тот был неестественный, не зимний. Это был холод могилы, сырой холод темного подземелья, пробирающий до самый костей даже если снаружи летнее солнце сияет ярко и дарит миру тепло. Этот холод проносила с собой смерть и все те существа, что смертью питаются.
- Дождались – проговорил брат, не сдвинувшись со своего кресла и не изменившись в лице.
И словно в ответ на его слова раздался этот вопль, тот самый вопль, который мы слышали пять лет назад, когда тварь впервые явила себя нам. Он снова прокатился по коридорам особняка, и я опять стал одиннадцатилетним мальчиком, готовым кричать от ужаса и рыдать, уткнувшись в плечо матери. Но я не закричал, лишь крепче сжал в своей руке пистоль. Я больше не был ребенком и не имел права поддаться этому страху, я должен был сразиться с ним.
- Мирольды! – прохрипела тварь, и голос ее раздавался со всех сторон, словно с нами говорил сам дом – Мирольды! Вы предали наш договор снова!
- Иди к черту ты и твой проклятый договор! – провозгласил Александр, резко поднявшись со своего кресла.
- Самонадеянно, Александр! Ты всегда был слишком самонадеянным! Точно как твой отец! Его волю я переломил как сухую ветку, без труда! Это было так просто! С тобой, Александр, все будет даже проще!
- Иди сюда тварь! Сразись со мной, и я покажу тебе, кто из нас слишком самонадеян!
- О, я приду! Не сомневайтесь! Приду и заберу самого младшего из вас, как было обещано! И вам никак не удастся это предотвратить! Ты слышишь Артур?! Слышишь мальчик мой?! Я обещал тебе, что мы встретимся, помнишь?! Напуганный маленький мальчик, я помню как ты дрожал от страха! Ничего не изменилось, Артур, не лги себе! Ты все тот же трусишка! И сегодня я тебе это докажу!
После этих слов все свечи в помещении разом потухли, словно от дуновения ветра, однако никакого ветра не было. Дрогнул и огонь в камине на мгновение став тусклым и алым как закат, однако через несколько секунд разгорелся снова. Его света не хватало, чтобы озарить все помещение, однако было достаточно, чтобы мы видел друг друга. Этот свет, подрагивая, играл на наших лицах с тенью, обступившей со всех сторон.
- Сейчас он явится – проговорил брат – Идите сюда. Встанем в круг. Не смейте поддаваться панике, ясно? Она не спасет вас, лишь сделает более уязвимыми. Страх ваш смертный приговор, отриньте его. Держимся спина к спине и бьемся до конца!
Мы встали вкруг, прижавшись спинами друг к другу. В руках Миры был мушкет, у меня и у Александра по два пистоля.
Скоро появился отвратительный запах. Запах плесени, сырости и гниения, от которого ком тошноты подступал к горлу. С каждой минутой он все усиливался, заполняя собой помещение.
Тянулись долгие секунды, но ничего не происходило. Если тварь и двигалась к нам по дому, то она не задевала ни одной ловушки.
Наконец послышался скрип двери, и все мы повернулись на звук. Медленно приоткрылась одна из створок двери, ведшей из зала в коридор.
- Не стреляйте, пока не увидите его – проговорил тихо Александр – Не тратьте попусту патроны.
- Он очень быстр – сказал я, вспомнив тот единственный раз, когда видел эту тварь, три года назад, дождливой ночью.
- Не быстрее пули – уверенно сказал Александр – Главное не промахнитесь.
Дверь отворялась медленно, демонстрируя нам пустой коридор, погруженный в полумрак. За ней никого не было. Я видел натянутые тонкие веревки у пола – ловушки, ни одна из которых не была тронута.
Затем тварь появилась. Она вползла в комнату, двигаясь по потолку. Вот почему не было задето ни единой ловушки. И двигалась она быстро, ворвалась в комнату и помчалась, расставив все четыре конечности, как какая-нибудь ящерица, прямиком к массивной люстре.
- Огонь! - завопил Александр и все мы выстрелили.
Прозвучало пять выстрелов, но ни одна пуля не попала в цель. Тварь действительно двигалась очень быстро. От двери до люстры она доползла всего за пару секунд.
Я бросил пистоли и достал два запасных из-за пояса. Александр же сорвал с пояса гранату, одну из тех, которые начинил собственноручно и запрещал нам с Мирой к ним прикасаться, и кинулся к камину. Тварь качнулась на люстре, зашипела и бросилась вниз. Я и Мира отпрыгнули в разные стороны. Она перекатилась через стол, а я отскочил к стене. Тварь приземлилось прямо между нами, и смотрела она в мою сторону. Впервые мне удалось разглядеть это существо во всем его демоническом великолепии. Оно вселяло истинный ужас. Высокая фигура все еще напоминала человеческую, худую, с вытянутыми конечностями, обнаженную. Кожа твари, обтягивающая кости была синевато-белой, местами покрытой гноящимися черными струпьями, незаживающими ранами из которых сочилась прозрачная вязкая слизь. Но лицо, о всемогущий создатель, в лице существа все еще угадывались черты знакомые всем нам. То был дядя Тайриз. Кожа сморщилась на его лице и свисла с подбородка, от губ почти ничего не осталось, их словно обладали какие-то дикие звери, и ничто не скрывало огромных зубов, поломанных, обточенных до остроты. Волос на голове не осталось, а глаза впали в череп, и светились из темноты глазниц двумя зеленоватыми точками. Но все же это было тело дяди Тайриза. Тело, которое использовала тварь, поселившаяся в его разлагающейся плоти.
Две точки взирали на меня, нижняя челюсть монстра отвисла и изо рта по подбородку побежала вязка бурая слюна. И я выстрелил разом из обоих пистолей. Тварь даже не попыталась уйти от выстрелов. Обе пули угодили ей в грудь, но тело лишь слегка покачнулось, однако осталось стоять. Остатки губ стали растягиваться в жуткой гротескной ухмылке, из открытого рта показался черный язык, покрытый застарелыми язвами и словно пожеванный, надкусанный. Существо облизнулось и из его глотки раздался тот самый хрипящий голос:
- Артур! – проговорила тварь.
Увиденное парализовало меня. В одно мгновение я понял, что все тщетно, у нас нет, и никогда не было шансов на победу. Нам просто нечего противопоставить этому исчадию бездны.
Из ступора меня вывел боевой клич Алесандра, с которым тот, держа в левой руке бомбу с зажженным фитилем, а в правой шпагу, бросился на тварь. Он нанес удар шпагой, намереваясь отсечь созданию голову, но тварь дернулась, резко, неестественно и невероятно быстро, при том не сведя с меня своего взгляда. Она дернулась, и шпага Александра лишь коснулась правого уха существа, разрезав его пополам.
В следующий миг тварь, как бы невзначай, словно отгоняя от себя назойливую муху, махнула правой рукой, и Александр отлетел к камину.
Тут же прогремел выстрел, и в голове твари образовалась дыра, на месте ее левого глаза. Это Мира успела перезарядить мушкет и выстрелила снова в затылок существа. Тварь взревела, но не от боли, от бешенства, от негодования, и тут же к ее ногам прикатился брошенный Александром шарик гранаты, фитиль которой почти догорел.
- В укрытие! – крикнул Александр, прыгая в сторону. Я последовал его примеру, бросившись в другой конец комнаты.
Прогремел оглушительный взрыв. Комната наполнилась едким дымом. Стекла в старом серванте осыпались на пол, зазвенела посуда и старинные украшения, вазы и урны, разбившиеся вдребезги. В довершении всего со стены над камином рухнула картина, на которой был изображен наш прадед, отец Грегора Мирольда.
Я обернулся, щуря глаза, слезящиеся от едкого дыма. В ушах словно набилась вата. Однако я как мог, старался не терять бдительности.
Дым понемногу рассеивался, и я услышал голос Александра.
- Сюда, скорее! – кричал он – В круг! Ко мне!
Его клич долетал до моего слуха, словно сквозь толщу воды, однако я бросился на него, и очень скоро наткнулся на брата.
- Ты видел, где оно?! – закричал Александр мне на ухо.
- Нет!
Я обернулся на то место, где стояла тварь, но там остались только куски плитки пола развороченного взрывом. Чудовищу удалось уйти.
- Мира! – крикнул Александр.
Я стал озираться по сторонам и скоро увидел сестру, бегущую к нам сквозь дым. Она была совсем близко, когда сзади вдруг появилась жуткая тварь и, обхватив ее за шею правой рукой, подняла в воздух. Мира повисла над полом, глядя на нас широко открытыми слезящимися глазами, а из-за ее правого плеча сияли две яркие точки.
Александр вскинул пистоль, но стрелять не стал.
- Чего ты ждешь?! – завопил я.
- Он только этого и хочет. Если выстрелю, я убью ее.
- Дочь моя! – зашипела тварь на ухо Мире – Моя любимая дочь! Как долго мы не виделись!
По щеке Миры покатился слеза. Тварь высунула свой уродливый язык и слизала эту слезу, оставив на щеке миры вязкую как желе зеленую слизь.
- Вкусная! Такая же вкусная, как и твой ребенок! О, каким же он был сладким! Каким аппетитным он был!
Я не мог смотреть на то, как ее убивают, не хотел на этот смотреть. И пусть мы с сестрой никогда не были дружны, да я никогда и не знал ее толком. И все же это была моя сестра, Мира Мирольд, мой ближайший родственник. Я не мог позволить твари убить ее.
- Отпусти ее! – завопил я – Отпусти! Ты не за ней пришел! Я младший! Ты пришел за мной! Отпусти ее!
Тварь взглянула на меня, пронзила взглядом двух светящихся точек.
Мира же посмотрел на Александра. В ее глазах читалась боль, отчаяние, ненависть. Но в них не было страха. И девушка протянула ему руку, но не для того чтобы он помог ей и вытащил из лап твари. Нет, совсем не для этого. Александр понял ее жест раньше чем я.
Шагнув вперед, он быстро вложил в ее руку пистоль. Мира прижала его дулом к груди, зажмурилась и выстрелила. Я не успел ничего понять, не успел никак остановить это, не уверен, что и смог это сделать. Мира выстрелила себе в сердце. Пуля прошла сквозь ее тело и ворвалась в тело твари, которая хрипло взвыла, отпуская нашу сестру. Бездыханная, она рухнула на пол.
Тварь, схватившись за сердце, ревела и вот в этом реве уже была различима боль. Мире, первой из всех нас, удалось ранить тварь. И дело тут, как мне кажется, было не в пуле поразившей его сердце. Мира ранила его скверный дух своей жертвой, своей волей. Вот что может ранить тварь, вот в чем должна быть наша сила. В нашей воле, в нашей смелости, в готовности пойти на жертву.
Александр, словно только этого и ждал, ринулся вперед и вонзил свою шпагу в грудь твари по самую рукоять. Монстр взвыл и оттолкнул Александра, который угодил спиной на стол, сбивая с него остатки бокалов, из которых мы пили вино. Затем существо опустилось на колени, утробно хрипя.
Александр вновь вскочил на ноги, на его лице сияла победная улыбка.
- Это конец для тебя, уродливое исчадие! Ты поражен не простым клинком, пожалуй, это ты уже понял!
Тварь схватилась за рукоять шпаги Александра и я увидел как от ее ладоней идет дым. Существо взвыло от боли.
- Это оружия пришло из тех же далекий времен что ты, исчадие! Оно пропитано силой, которая сокрушает таких как ты! Мой дед искал такое оружие, мой отец искал его, но отыскать суждено было мне! И мне суждено покончить с тобой!
- Ты дурак, Александр Мирольд! – захрипела тварь и на ее губах запенилась темная слюна – Ты ничего не знаешь о том времени, из которого я явился! Ты ничего не знаешь обо мне, как не знал и твой отец! И об этом клинке ты тоже ничего не знаешь!
И тут к моему ужасу тварь потянула рукоять. Видно было, что это причиняет ей дикую боль, но тварь вытягивал лезвие из своего тела и зал наполнился клокочущих, громогласным хохотом.
- Это оружие, Александр, опасно мне только в руках настоящего охотника! А ты лишь мальчишка, играющий в войну! Ты мне не опасен, а значит и этот клинок тоже!
Я взглянул на брата, надеясь, что он подготовился к чему-то подобному, но на его лице я увидел лишь смятение и тень страха. Да, впервые Александр испугался. Он был так самоуверен, так ждал этой битвы, вселял в нас смелость и веру в победу. Но клинок, его главный козырь, оказался бесполезен и теперь он не знал, что делать дальше. И все же Александр был воином и не собирался отступать, не дал себе поддаться страху.
Мой брат снова ринулся на тварь, уперся обеими руками в рукоять и стал давать, не позволяя монстру вынуть из своей груди лезвие.
- Ты сдохнешь! – закричал он – Я убью тебя! За отца! За брата! За сестру! Я тебя уничтожу!
В одно мгновение тварь отпустила рукоять, позволив Александру продавить шпагу снова до конца, и схватив его за запястья.
- Я сожрал твоего отца! – тварь развела руки Александра стороны – Я сожрал твоего брата! Сожру и тебя, Александр!
И тварь вывернула руки моего брата. Я услышал отвратительный хруст костей, увидел как неестественно вывернулись его кисти и как показались из под кожи белые кости, переломанные пополам словно тонкие веточки.
Александр истошно завопил.
Достав из ножен свою шпагу, я перепрыгнул через стол и нанес удар. Лезвие вонзилось твари в голову в районе левого виска. Монстр отпустил моего брата, выбил оружие у меня из рук и ринулся в сторону. Шпага Александра мешала ему двигаться быстро, но тварь все же очень проворно доползла до стены и, взобравшись на нее, с такой же легкостью как это делает паук или муха, скорчилась в углу, снова пытаясь достать из своей груди причиняющее боль лезвие.
Я опустился рядом с братом. Александр взглянул на меня. По его лицу я понял, что он испытывает страшную боль, но в глазах осталась присутствие разума, он не затуманился болью. Вот что значит быть настоящим воином. Он не позволит ни боли, ни страху затмить свой рассудок, даже если победа вдруг стала так же далека как звезды, а смерть готова нанести решающий удар.
- Взрывчатка – проговорил мой брат сквозь стиснутые зубы, превозмогая боль – Возьми у меня. Ловушка под лестницей. Последний шанс.
Последним шансом Александр назвал нам с Мирой бочку с каким-то горючим веществом, добавив, что вряд ли ей придется воспользоваться, но если дело пойдет совсем плохо, нужно взорвать ее и пламя в считанные секунды доберется до каждой пороховой бочки в здании.
Я снял с его пояса гранату и, подбежав к камину, зажег фитиль от пламени. Развернувшись, я хотел было снова бросится к Александру, но тот крикнул:
- Нет, беги! Времени мало, беги! Я останусь тут – и он взглянул на тварь на потолке.
Существо, изрыгая потоки слизи изо рта, корчась и утробно хрипя, продолжало вытягивать клинок из своей груди.
- Я постараюсь дать тебе время! Беги же! И умоляю, не споткнись о ловушки, мой непутевый братец!
В его глазах и голосе было столько решительности, что я не посмел возражать. Я бросился прочь по коридору, из главного зала. Перепрыгивая через натянутые веревки ловушек, я бежал в холл, неся в руках как факел гранату с быстро сгорающим фитилем.
Когда я был уже в конце коридора, раздался вопль – Александр встретил свою смерть.
Я добрался до холла и обернулся. Тварь уже стояла в дверях зала, из которого я только что сбежал. Теперь в особняке остались только мы с ней, и даже с такого расстояния через мрак коридора я видел ее голодную ухмылку.
- Пришло время, Артур! Пришло твое время!
И тварь пошла на меня. Просто пошла вперед. Задела ногой веревку, с двух сторон, из комнат прозвучали выстрелы мушкетов, обе пули попали в цель, но тварь словно и не заметила этого. Пошла дальше и задела следующую веревку. Один арбалетный болт вонзился монстру в правое плечо, другой угодил в челюсть. Тварь шла дальше, продолжая ухмыляться.
Я взглянул на гранату в своей руке. Фитиль почти догорел.
- Сгори, урод! – закричал я и швырнул гранату на бочку, а затем развернулся и бросился прочь.
Я выбежал из дверей особняка, слетел по ступеням, но не пробежал и двадцать шагов как раздался взрыв, мою спину опалило пламенем, и я упал лицом вперед. Но это был только первый взрыв. Через секунду, как и обещал Александр, стали взрываться бочки с порохом, одна за одной, и весь наш особняк стало разрывать на куски. Грохот не стихал с минуту. Осыпались стекла, трещали балки. Под конец с грохотом провалилась крыша. Наш дом, родовое гнездо, я, последний живой Мирольд, предал огню.
Когда я, наконец, отнял руки от головы и обернулся, я увидел объятый пламенем особняк. Все сгорало в нем, все воспоминания, ценности, картины, вся память предков сгорала на моих глазах вместе с телами моей сестры и моего брата. Все сгорало, но только не тварь. Она появилась в дверях.
Тело исчадия было объято пламенем, правую ногу оно волокло за собой, правой руки не было вовсе, как и правой стороны лица, и все же горящие точки глаз взирали на меня.
Тварь стала быстро спускаться по ступенькам, и как только покинула зону пожара, тут же пламя на ней потухло. Теперь ее кожа стала черной как уголь, там где она осталась, так как в некоторых местах виднелись обугленные кости. Теперь тварь полностью лишилась сходства с человеком. Огонь обнажил ее демоническую натуру.
- Артур! – хрипела она – Артур! У тебя никогда не было шанса убить меня! Ни у кого из вас не было шанса! Ни единого шанса!
Тварь наступала, а я не шевелился. Лежал на спине и ждал, когда она будет достаточно близко, чтобы вонзить в нее свой нож и умереть. Все что мне теперь хотелось, это нанести еще один удар, последний удар. Все остальное стало незначительным.
- Оставь моего сына! – раздался голос моей матери – Оставь, или ты пожалеешь!
Она стояла позади меня, и пламя от пылающего особняка придавало ей воинственности. Впервые я взглянул на мать не только как на добрую и горячо любимою мной женщину, полную нежности и тепла, но и как на воительницу, львицу защищающую свое дитя.
- Ты не сможешь помешать мне, ведьма! – сказал демон, но все же остановился – У тебя не хватит сил!
- Я не смогу, ты прав. Но у него есть куда более сильный защитник!
- О чем ты говоришь, ведьма?!
Мать опустила на меня глаза.
- Позови его сынок. Позови, и он откликнется.
- Мама – я смотрел на нее с удивлением – Мама, я не понимаю.
- Не только силы зла царствуют в нашем мире. Не только боль и жестокость находят в нем отклик. Добро тоже. Вспомни, чему я тебя учила, сынок. Вспомни добро, которое ты совершал. В нем сила.
- Хватит! – зашипела тварь – Тебе не спасти сына, ведьма!
- Он сам себя спасет!
- Посмотрим – тварь снова направилась в мою сторону, волоча за собой правую ногу.
Но я уже понял, что хотела сказать мне мать. Закрыв глаза, я прошептал, лишь мыслями: «Мой друг. Если ты можешь, если это тебе под силу, я прошу, помоги мне».
Я почувствовал, как на плечо легла костлявая рука. Острые пальцы твари сжались, впившись в плоть так сильно, что по спине побежали струйки крови. От боли я стиснул зубы и, открыв глаза, увидел перед собой лицо монстра. На почерневшем от пламени черепе дымились остатки горелой плоти. Он источал невероятное зловоние, пасть была открыта, а две горящие зеленые точки, святящие там, где уже не было и не могло быть глаз, лишь чернота глазниц, взирали на меня.
- Артур – раздался хрип из пасти существа – Ты должен был умереть первым. Самым первым из Мирльдов должен был быть ты. Но ты стал последним. Какая ирония.
И тварь хрипло засмеялась. Однако этот хрип быстро стих, когда мы оба ощутили как земля под нами пришла в движение, задрожала, словно под ней зашевелились десятки, сотни мышей или крыс до того спящие в своих норах. Существо опустило глаза вниз. Мой взгляд проследовал туда же, и я увидел, как из земли, под ногами твари стремительно вырастают корни. Они поднимались из почвы, подобно червям или змеям, тянулись вверх, их становилось все больше.
Монстр хотел было отпрянуть назад, но ступни его, с невероятной скоростью обхватили эти корни, сдавили так, что я услышал, как ломаются кости, и потянулись выше, к коленям. Тварь попыталась высвободиться, используя единственную оставшуюся свою руку, но тут же один из корней метнулся от земли, обвил запястье существа и потянул его вниз с такой силой, что монстра пригвоздило к земле, мешая пошевелиться.
- Нет! – завизжала тварь – Что это такое?!
Из земли вырастали все новые и новые корни, оплетая тело существа, прорастая сквозь него, и мне вспомнилась зарисовка Карла Фитса, присланная нам домой с письмом, в котором сообщалось о гибели Тайриза. Я увидел этот рисунок только после смерти отца, когда вместе с матерью разбирался в его кабинете, и потому помнил его очень хорошо. Аборигены вплели различные ветви в тело Тайриза, делая его частью импровизированного древа. Так он превратился в монстра, так в его теле появилась эта тварь. Теперь же вновь происходило нечто подобное, только теперь живые ветви сами вплетались в мертвое тело. Может ли это означить, что все предопределено в нашем мире, и что рождение существа было так же неизбежно, как и его гибель?
Тварь больше не могла пошевелиться, пригвожденная к земле, оплетенная корнями, она лишь хрипела, шипела, давясь собственной вязкой слюной, и две зеленые точки ее глаз взирали на меня.
Тогда я обнажил свой нож и стал наносить удар за ударом по шее твари, перерубая ей позвоночник, отсекая голову от тела. Кажется, войдя в раж, я закричал, завопил, выпуская из себя весь страх, причиненный этим существом, всю боль, от гибели близких. Я кричал и наносил все новые удары, и остановился, лишь когда рядом со мной опустилась мать. Она схватила меня за руку, сдерживая очередной удар, затем обняла и прижала к себе, как когда-то в спальне, когда я впервые услышал крик этой жуткой твари.
- Все кончено милый – зашептала она – Все кончено. Остановись.
Все действительно было кончено. Голова твари отделилась от тела, которая стало стремительно утопать в земле, словно в болоте, утягиваемое в почву корнями. Но зеленые точки в глазницах не погасли, они продолжали взирать на меня.
Заметив это, я мягко отстранил мать и, протянув руки, поднял с земли эту мерзкую голову. Изо рта и шеи текла гнусно-пахнущая зеленая слизь.
Я поднялся, держа голову на вытянутых руках, и глядя ей в глаза пошел к своему дереву. Оно стояло там же где всегда и, кажется, за те дни, что мы не виделись, стало еще немного выше. Дерево слегка покачивалось, словно прямо под ним происходило какое-то движение, но в остальном выглядело совсем спокойно, обыденно, как самое просто растение.
- Друг мой – проговорил я, и дерево качнулось, как бы в ответ на мои слова – Спасибо.
Я коснулся одной из ветвей и ощутил тепло. Почти человеческое тепло, какое я мог ощущать от прикосновений матери или отца. Затем опустил глаза и снова встретился со взглядом твари.
- Оно повержено, но не убито – проговорил я – И я не знаю, как его убить. Но может быть, тебе это удастся. Со временем.
Я положил голову у самого подножия дерева, и тут же она стала врастать в его кору, словно втягиваясь туда с невероятно силой. Процесс был быстрым, всего за минуту голова исчезла не оставив на стволе никаких отметин, кроме следа быстро высыхающей зеленой слизи. Но до последнего мгновения, до самого последнего мига глаза твари взирали на меня с лютой злобой, с обжигающей ненавистью, немым обещанием вернуться и завершить свое дело, и этот взгляд мне никогда не позабыть. До самой смерти он станет преследовать меня, мерещится во мраке и являться в ночных кошмарах.
Так и кончилась та ночь. Так закончился тот бой.

VI


К утру от нашего фамильного особняки остались лишь обугленные, почерневшие стены. Блуждая по развалинам, нам с матерью и слугам, согласившимся помочь, удалось отыскать несколько нетронутых пламенем или не сильно пострадавших от него вещей. Все они поместились в небольшой сундук. Сундук, хранящий в себе все, что осталось от клана Мирольд. Среди прочего мне удалось найти и шпагу Александра, которую пламя не тронуло вовсе. Я нашел ее в том же виде, в котором она была у моего брата и забрал себе.
Мы так же отыскали обугленные останки Миры и Александра, и я распорядился, чтобы их похоронили в нашем фамильном склепе, там, где лежат и все остальные члены клана Мирольд, все кроме меня.
- Кто же это такой, мама? – спросил я, когда мы, проведя весь день в руинах особняка, сели отдохнуть на крыльце ее домика – Кто спас меня?
- А разве ты не понял? Ты же сам его когда-то спас. Дал ему возможность выжить. И теперь он отплатил тебе тем же.
- Да, но я никак не могу понять, как такое возможно. Ведь это же дерево. Просто дерево, какие растут в нашем саду, как вон тот дуб или как прочие деревья в лесу.
- По чем тебе знать, что это просто дерево? – мать снисходительно улыбнулась – Наш мир населяют очень разные существа, и то что какие-то из них стараются не попадаться людям, притворяясь вполне привычными нам образами, такими как деревья, например, вполне понятно. С людьми мало кто хочет иметь дело. Посмотри, какие ужасы мы творим. Та тварь ведь тоже некогда было создана людьми. Мы усердно ненавидим друг друга и мир вокруг. Нет, не вижу ничего удивительного в том, что некоторые создания обходят нас стороной. И все же иногда, как в твоем случае, когда мы обретаем способность видеть и слышать не только друг друга, но и природу, мы можем заметить этих созданий. Одного такого ты нашел и спас и это, как видишь, определило твое будущее.
- Да, но, не обрек ли я его на смерть, дав охранять останки бестии?
- Это его выбор. Он пришел на твой зов и принял на себя это бремя добровольно.
- Но не погубит ли оно его?
- Я не знаю, Артур. Как и ты, я лишь житель этого мира, не способный приникнуть во все его тайны. Но может быть, тебе удастся когда-нибудь узнать больше. Главное оставаться зрячим.
И я пообещал себе, что непременно таковым останусь. И никогда, ни за что не забуду всего, что довелось мне пережить.
Я последний Мирольд, клана больше нет, да и не очень мне хочется его возрождать. Пусть канет в лету наше имя. К моменту, когда я дописываю эти строки, наша земля уже продана Фитсам, с двумя обязательными условиями: они должны засыпать старый склеп нашей семьи, и никогда, ни при каких условиях не срубать диковинное дерево. Я сам прослежу за выполнениями обоих обязательств, время от времени я стану наведываться сюда, навещать старого друга и придаваться воспоминаниям.
Слуги распущенны, все кроме двух служанок, которые пожелали остаться с матерью. При себе у меня остался только сундук, а в нем напоминание о каждом погибшем члене моей семьи. Однако мне не нужны все эти напоминания, я и так их буду помнить, потому что каждый из них оставил часть себя во мне. Ум моего деда Грегора Мирольда, бесстрашие моего дяди Тайриза Мирольда, решительность моего второго дяди Виктора Мирольда, доброта моего отца Говарда Мирольда, воля морей сестры Миры Мирольд, частичка безумия от моего брала Александра Мирольда и любознательность Нормана Мирольда. Все эти качества я пронесу в себе и очень надеюсь, что смогу передать своим детям, вмести с этим дневником, в котором я описал все, что произошло с нашей семьей. Эта история не должна исчезнуть в веках, не должна пропасть вместе с нашей фамилией. Я запру ее в сундуке, под замком, вместе с прочими обломками своего прошлого, и когда придет время, передам потомку.
Теперь же мы с матерью отправляемся на запад, к океану. Она, пожалуй, сможет там осесть. Денег ей хватит на безбедную жизнь. Ну а я, я не смогу сидеть на месте. Пока не смогу. Возможно, когда-нибудь я отыщу свое место, где захочу остаться, и женщину, с которой захочу связать жизнь. Да, думаю, что так оно и будет. Однажды. Но до тех пор мне хотелось бы идти по дороге и смотреть на мир широко открытыми глазами, ка научила меня мать. Я буду слушать мир, буду внимать ему, и кто знает, какие еще диковины смогу в нем отыскать.
Такова печальная история семьи Мирольд. И страшно то, что это зло может постигнуть каждого. Никто не в безопасности. Возможно, прямо сейчас, где-то там, на другом конце мира, кто-то еще борется с этим кошмаром, теряя одного близкого человека за другим. И возможно этому кому-то сейчас очень нужна помощь, у него, быть может, не осталось сил бороться, ужас сковал его мысли, обездвижил, парализовал, дал поверить в безысходность будущего. И если это так, мир, я прошу тебя, пусть твои дороги приведут меня к этому несчастному, пока еще не поздно.

ПОСЛЕСЛОВИЕ


Пока эта история публиковалась по частям в нашем журнале, события вокруг дневника не стояли на месте. Появились два новых интересных факта, которыми мы спешим с вами поделиться. Первый поступил из архива клана Цингулат. Не найдя никаких упоминаний о семье Мирольд в собственных архивах, Университет отправил прошение о помощи в поисках прочим кланам. Из Цингулата пришла информация подтверждающая существование небольшой семьи Фитс, которая упоминалась в дневнике. Фитсы выступали против объединения кланов и в итоге были уничтожены, а позже их земли были отданы клану Цингулат. Однако в найденных, немногочисленных дошедших до наших дней бумагах Фитсов говориться, что примерно за тридцать лет до войны за объединение, они купили все земли своих соседей у последнего оставшегося в живых члена семьи. Вероятно, что речь идет как раз о клана Мирольд и последнем его представителе Артуре Мирольде. Все факты сходятся, и все же этих бумаг недостаточно, чтобы с точностью утверждать что все описанное в дневнике правда.
Довольно интересен и второй факт, который сумел откопать сам Мартин Крайтс, отыскав своего дальнего родственника, девяностолетнюю старуху Рину Лерон, сестру своего прадеда. Она узнала перстень, сообщив, что тот перешел по наследству ее брату от отца, а тому от его отца. Кому изначально принадлежал перстень Рина не знала, но сказала, что он долгое время хранился в закрытом сундуке с другими драгоценностями и какими-то старинными документами. Все содержимое сундука было распродано ее племянницей, следовательно бабкой Мартина, в тяжелое для семьи время, и только этот перстень брат Рины попросил сохранить для своего сына, как семейную реликвию своих предков. Упомянутая старушкой продажа содержимого таинственного сундука, на котором, по ее словам, так же присутствовал этот герб, совпала с датой покупки дневника Университетом, и даже сама книжица старухе показалась знакомой, однако полагаться на это не стоит, ведь в виду своего почтенного возраста Рина Лерон уже не может похвастаться отменной памятью. И все же факты понемногу складываются в единую цельную картину. Артур Мирольд продал свои земли, оставив себе лишь сундук с фамильными, дорогими его сердцу ценностями, в который он положил и свой дневник, где описал всю постигшую его семью беду. А после, спустя сто с лишним лет, его потомки, не ведая на сколько важны эти вещи для истории, распродали их, спасая себя из бедственного финансового положения.
В завершении стоит упомянуть, что клан Цингулат дал свое согласие Университету на проведение раскопок в области предположительно принадлежавшей семье Мирольд и позже выкупленной Фитсами. Сам Мартин Крайтс готовится принять участие в этой экспедиции. Приготовления идут полным ходом, и не знаю как вас, дорогие читатели, но нашу редакцию будоражит сама мысль о том, какие тайны они могут раскрыть. И главные интересующие нас вопрос заключаются в следующем: если Мартин Крайтс является потомком канувшей в лету семьи Мирольдов, то не опасно ли ему присутствовать на этих раскопках? Ели действительно археологи Университета отыщут старый склеп Мирольдов, не пробудит ли это злобного демона, некогда поселившегося там? Ведь дерево Артура давно уже могли срубить новые хозяева этих земель, наведавшие о его мистическом значении. Кто может с точностью сказать, что все описанное в дневнике было лишь плодом воображения Артура Мирольда? А если зло действительно существовало, то почило ли навеки? Возможно, и одной капли крови, даже разбавленной и все же принадлежащей Мирольду, той жуткой твари хватит, чтобы вновь вернуться в наш мир. Так не лучше ли, чтобы все продолжалось как есть, и склеп, если он существует, оставался не найденным, храня в своих стенах ужасное древнее зло? Так или иначе, наша газета обещает вам и дальше освещать эту историю и весь ход раскопок.
А верите ли вы в правдивость всего описанного в дневнике? Пишите нам, дорогие читатели, и возможно вместе мы сумеет приоткрыть завесу тайны над этой пугающей историей и узнать, существовало ли в действительности ужасающее проклятие клана Мирольд.

Дождь пришёл

Источник: darkermagazine.ru

Автор: Мила Бессмертная

Жара не спадала которую неделю. Четырнадцатилетней Светке представилось, что поселение превратится в пустыню, лес погибнет, деревья повалятся на землю, которая станет песком, колодец и протекающая рядом речушка пересохнут, а деревянные избы заменятся хижинами из веток и листьев. Своими фантазиями девочка поделилась с друзьями — шестью ребятами от одиннадцати до четырнадцати лет. Они сидели на сеновале, где почти не осталось сена, дышали травяной пылью, глядели вниз сквозь щели между досками, ловили пыль в солнечных лучах. Только что детьми был подслушан разговор взрослых, из которого стало ясно, что если дождя не будет ещё хоть пару дней, то урожай пропадёт из-за нехватки воды для полива. А потом — голодная осень и совсем голодная зима, поскольку с городом общение было минимальным, всё своё. Светка, заводила компании, насупилась, думая, как помочь деревне. Остальные молчали, каждый по-своему переживая услышанное и ожидая веского командирского слова.

— А может, ритуал вызова дождя проведём? — вдруг подала голос Ритка. Городская, приезжающая летом на дачу, не запоминавшая местных правил. При знакомстве она просила, чтоб её звали Марго, но Светка отказалась, и остальные за ней тоже. Сперва обидевшись, вскоре Ритка присоединилась к их компании, поскольку общаться-то больше было не с кем.

— Чего это такое? — забыв о том, что кто-то высказался раньше неё, заинтересованно спросила Светка.

— Ну… вроде как зазывалка, — замялась Ритка. — Танцы с песнями, чтоб дождь начался.

— А ты умеешь? — Светка, мягко стуча голыми коленками по доскам, подползла ближе. — Ай, заноза! — Она недовольно посмотрела на ладонь. — Пошли все вниз, уже голова от запаха кружится.

Компания один за другим попрыгала с чердака. Светка зализывала место, где под кожу ушла мелкая деревяшка, хмуро разглядывая свою «банду».

Рыжий веснушчатый Колька — самый младший, но лучше всех лазающий по деревьям. Бойкая смуглая Варька — подруга, тихоня и скромница, умеющая плести такие узлы, что никому не удавалось развязать. Черноволосый Некит, плавающий как рыба — только кому это надо, когда речка по пояс? Валерка, знающий все лечебные и ядовитые травы, ягоды и грибы. Способный придумать миллион новых забав Максик. Ну и Ритка, поначалу чужая, теперь как своя, лазающая по крышам и прячущаяся в канавах. Все в сероватых разводах от налипшей к потной коже пыли, на одежде травинки и зёрнышки.

— И что там за ритуал? — Светка отмахнулась от пожелавшей сесть ей на нос мухи.

Ритка помялась, сдула с лица чёлку.

— Я давно читала, помню плохо. У разных народов разные. Где просто танцы с песнями, где куколок глиняных хоронили с чем-то важным внутри, где змей убивали и вороньи гнёзда разоряли, где одного человека поливали водой и заклинания говорили.

Светка посмотрела на Максика, он встретился с ней взглядом и будто прочитал мысли.

— Давайте так: идём сейчас по домам, берём каждый что-то своё самое ценное, потом на речку за глиной, делаем куколок, пока они сохнут, ловим змей и гнездо ищем, потом куколок берём и в лес, там закапываем и танцуем и водой кого-нибудь обольём.

Колька засмеялся, на губах Ритки застыла удивлённая улыбка.

— Чего, серьёзно? — спросила городская.

Светка смерила её слегка презрительным взглядом, почёсывая занозенную ладонь.

— Серьёзно, — подтвердила командирша. — Сама же предложила. Поняли? По домам, встречаемся у речки.

Все ребята жили почти рядом. Светка заскочила в дом, к своей кровати и столу, порыскала по ящикам — что же самое ценное? Пришла в голову мысль о подаренном отцом кулончике-сердечке, девочка пожалела, но со вздохом сняла с шеи и, зажав в кулаке, побежала вниз по улице, где дорога пересекалась с рекой. Про занозу так и забыла.

Под мостом уже ждал Валерка, захвативший упаковку привезённых родителями из города карамелек. Угостившись, оба стали ждать. Журчала, спотыкаясь о камни, обмелевшая речка, теперь похожая на вытекающий из родника ручеёк.

— Жара, конечно, — Светка намотала цепочку кулона на ладонь, чтоб не потерялся, зачерпнула воды, плеснула на лицо, размазывая грязь. Ранку на руке защипало, девочка скривилась.

— Уверена, что поможет этот вызов? — скептично отозвался Валерка. — Я б Ритке так не верил, мало ли чего насоветует.

— Попытка-то не пытка! Терять нам нечего, или от жары помрём, или от голода! — с жаром произнесла Светка, покачивая кулоном. — Чего-то остальных долго нет.

— Да подойдут, — Валерка потянулся. — Сиди жди.

Через несколько минут послышался топот и прерывистое дыхание — подбежали живущие по соседству Колька и Некит, принёсшие по тетрадке с секретами. За ними степенно прошагала Ритка, сорвавшая несколько листьев с дорогой заморской пальмы. Потом Максик с фотографией родителей и, наконец, Варька с красивой бисерной брошкой и маленькой пластмассовой лейкой.

— Я сама сплела, — будто оправдываясь, пояснила она. — Хотела в школу на первое сентября надеть. А лейка — чтоб обливать.

После этого ребята голыми руками — никто не додумался взять с собой лопату — доставали со дна речки глину, раскопав почти целый котлован в поисках чистой, без веточек и камешков, затем каждый облепил свою ценность и добавил к тельцу куколки голову и ручки-ножки. Наконец, у девочек получились ровные фигурки, украшенные одёжкой из травы, а мальчики оставили своих как есть.

— Молодцы! — оглядывая готовые поделки, разложенные на ровной земле под мостом, похвалила Светка. Варькина лейка покоилась рядом, пока пустая. — Теперь: кто знает, где змеи водятся?

Знал, естественно, Валерка. Чуть ниже по реке, будто ниоткуда, появлялась широкая тропа, пойдя по которой, дети вышли на большую поляну в лесу, где находилась свалка. Вот там, среди старого, присыпанного землёй мусора и опавшей листвы прятались кучи ползучих гадов. Под кронами деревьев дышалось не намного легче. Жара царствовала и здесь, листья на деревьях безвольно повисли, а кое-где пожелтели. По пути мальчики наломали палок с развилками и набрали булыжников — Максик вспомнил главу из старой энциклопедии, посвящённую охоте на змей. Девочки участвовать в ловле отказались, Колька тоже пасанул, так что палками вооружились Некит, Валерка да Макс.

Охота оказалась короткой, серых змей с жёлтыми ушками было столько, что парни едва не шагали по их извивающимся телам. Пригвоздив палками трёх гадов к земле, мальчики оглянулись на Ритку.

— Камнями их, камнями, — посоветовала она. Светка и Варька вздрогнули и отвернулись.

Воронье гнездо обнаружилось под крышей Колькиного дома, за водосточным жёлобом. Чтоб распугать птиц, стащили дедово ружьё, постреляли, вверх забрался сам Колька, для защиты взявший железный прут и надевший толстые рукавицы и шапку. Вороны кружили над крышей, пытались атаковать мальца, однако тот метко махал прутом, сбивая чёрно-серых птиц в полёте. Когда все они разлетелись в стороны, Колька прицелился и воткнул прут прямо в темный шар, состоящий из веток, перьев и травы. Пошурудил там, так что всё содержимое посыпалось вниз, и сам потихоньку стал спускаться.

Взрослым до проделок детей дела не было. Да и вещи вернули на место, пока никто не спохватился.

Куколки ждали под мостом. Блестящая влажная глина стала сухой, потрескавшейся, и Светке показалось, что её творение криво ухмыляется создательнице. Захватив каждый свою фигурку, а Варька — ещё наполненную водой лейку, дети зашагали к лесу.

Вспомнили несколько песенок, призывающих дождь, из тех, что учили в первом классе, выбрали самую, на взгляд Светки, аппетитную. Нашли среди деревьев небольшую поляну с ямкой, чтоб не копать самим, сложили туда куколок и засыпали сухой хвоей и верхним, легко снимающимся слоем земли. Правда, под ногтями теперь темнела застрявшая грязь, так что девочки недовольно рассматривали пальцы. А Светке к тому же что-то ткнулось в ранку с занозой, и командирша сопела, сдерживая желание поплакать от боли. Да и то, что они делали, несмотря на кажущуюся безобидность, бросало девочку в дрожь.

Завершив закапывание куколок, Варька потопталась на холмике и взяла лейку. Остальные окружили её, взявшись за руки, зашагали и громко запели, словно ведомые чужой волей:

Дождик, дождик, пуще,
Дам тебе гущи…

Варька махала лейкой, брызгая в друзей водой. Светка ощутила, как тело стало словно ватным и таким тяжёлым, что еле получалось сделать шаг. Она нервно ощупала друзей взглядом — как будто всё в порядке, идут дальше, проговаривая слова:

Выйду на крылечко,
Дам огуречка…

Теперь тяжёлыми стали и веки, потянулись вниз. Подавив желание зевнуть, Светка продолжала:

Дам и хлеба каравай —
Сколько хочешь поливай!

Замолчав, они прошли ещё круг по инерции. Затем Ритка отпустила руки державших её Максика и Валерки и сказала:

— Вот и всё, теперь ждём, если верить написанному, должен дождь потом начаться.

Дети стояли в некоторой растерянности, бросая друг на друга подозрительные взгляды. Варька, единственная оставшаяся сухой, виновато повесила голову.

— Я, наверное, посплю пойду, чего-то устала, — зевнув, нарушила молчание Светка. — Вечерком увидимся.

— Ага, — Варька вздохнула. — Я тоже пойду.

Под нестройное «и я, и я» отправились обратно в деревню. Жара и не думала спадать, одежда высохла, пока ребята шли. Пошутили, что если вызов не поможет, пойдут и выкопают ценности обратно, Ритка осуждающе цокнула. Махнули на неё рукой — спать хотелось всем неимоверно — да разошлись по домам.

***

Когда Светка проснулась, за окном было темно. Часы показывали около девяти. Во рту пересохло, волосы прилипли ко лбу, ладонь с занозой не болела. Убрав пряди с лица, девочка поднялась с кровати и тихонько, чтоб не потревожить родителей — вдруг спят? — зашагала на кухню. Уверенно нащупала ковш и чан с чистой водой, накрытый крышкой, зачерпнула и стала жадно пить.

Осушив ковш, девочка обратила внимание на странную тишину. Обычно деревня даже ночью была полна звуков — мычаще-гогочущая домашняя живность, сверчки в траве, трескающиеся дрова в печках, даже машины иногда проезжали. Светке вспомнилось данное друзьям обещание встретиться вечером, и она пошла к двери. Уже у выхода решила глянуть в окно, чтоб узнать, отчего такая темень.

Небо оказалось затянуто тучами без единого просвета, фонари почему-то горели не все. Сквозь стекло еле-еле удалось разглядеть очертания деревьев и грядок в саду, забора и соседних домов. Рука Светки сама потянулась за лёгкой курткой — а вдруг как дождь начнётся? Натянув капюшон на голову, босоножки — на ноги, девочка нырнула в жаркое безмолвие улицы.

Ближе всех к Светке жил Валерка. Командирша стучала подошвами по пересушенной земле дороги, и ей казалось, что стук и её дыхание — единственные звуки вокруг. Беззвучно зашевелился ветер, ударил горячим песком в лицо, прогнал по улице пыль и сухие, опавшие из-за жары листья. Светка отплевалась от налипших на губы песчинок и, постучав, вошла в дом — в деревне всем доверяли, поэтому не закрывались. Комнаты встретили её безмолвием, не было даже привычного скрипа половиц. Лампы потушены. Девочка вспомнила, где находился выключатель, щёлкнула, вздрогнув от резкого звука, и окликнула хозяев. В ответ ей донёсся негромкий стон. Светку кольнул страх, но она, отбросив сомнения, пошла на голос — в комнату Валерки.

Он лежал на кровати, глядя вверх остекленевшим взглядом, рядом лужа рвоты, на губах кровь, некогда пухлый живот опал, как спущенный воздушный шарик, прилип к позвоночнику. Вскрикнув, Светка бросилась к другу, он потянулся к ней:

— Ееесть! — и чуть не впился зубами в пальцы командирши.

Светка отшатнулась, ударилась спиной о стену, Валерка издал булькающий звук, и из его рта полезла новая порция рвоты — что-то красное, извивающееся. Девочка не выдержала, с криком помчалась к выходу, задевая стены. О том, что будет с Валеркой, она не задумывалась: хотелось спрятаться или хотя бы поделиться с лучшей подругой, а ему, может, родители помогут. Сердце бешено билось, едва не разрывая грудь.

Дом Варьки стоял на параллельной улице. Вспотевшая от жары и испуга Светка, несмотря на непроглядную тьму, подбежала к забору, умело подтянулась, перепрыгнула на другую сторону, в огород, и побежала меж грядок — чтоб не обходить — к Варькиному участку. В её доме с кухни послышался шум текущей воды, и Светка выдохнула, успокаиваясь.

— Варь, ты где?

Подруга вышла в коридор, держась рукой за стену. Другой ладонью она закрывала глаза.

— Что такое? — Светка замерла. Ощущение чего-то нехорошего вновь поднялось в ней, заставило судорожно сглотнуть.

— Я не вижу, Свет, — пробормотала Варька. — Помоги…

Она отняла руку от лица, меж широко распахнутых век вместо белков глаз пустели багровые провалы. Светка завизжала, Варька залилась слезами, спрятав лицо в ладонях.

— Я уродина, да? — только и смогла выдавить она.

Обхватив себя руками, Светка попробовала унять дрожь.

— Это… как?

— Не знаю. Проснулась, и вот, — всхлипнула Варька.

— А родители где?

— Не знаю.

Командирша сделала глубокий вдох, задержала дыхание, чтобы собраться:

— Давай так: оставайся тут, а я поищу кого на помощь. Или скорую вызову, вон у Кольки дома телефон есть.

К взрослым они обращались редко, со всеми неприятностями старались справиться сами. Светке захотелось, чтобы и этот случай не стал исключением. Варька слабо кивнула.

— С Валеркой тоже что-то не то, — вздрогнула из-за возникшего воспоминания командирша.

— Остальных тогда проведай. Мало ли, — заметила Варька.

— Хорошо.

Тучи немного разошлись, духота стала ещё больше. Пот катился со лба Светки, пока она бежала к Колькиному двору. Впрочем, в дом ей даже заходить не пришлось: Колька и Некит сидели на куче песка, рассыпанной под фонарём между их участками.

— Эй, народ! — окликнула их Светка. — У вас всё нормально?

Парни не ответили, даже не обернулись на её голос, занятые ковырянием в песке. Светка нахмурилась, возмущённо затопала к ним, резко дёрнула Некита за плечо.

И встретилась взглядом с глазами, не отражающими никакой мысли. Замычав, Некит попытался освободить тело, с приоткрытых губ скатилась капля слюны. Светка отдёрнула руку, перевела взгляд на Кольку — то же тупое выражение лица и бездумное хихиканье.

— Да что вообще творится? — прошептала она и бросилась прочь. Мысль о звонке в скорую вылетела из головы.

Перед глазами замелькали едва видимые в темноте кусты, заборы, спуск в пересохший лог, пересекавший деревню. Светка чуть не скатилась вниз, зацепилась рукой за дерево, в голове промелькнуло, как они пытались построить шалаш из ивовых прутьев по идее Максика. Точно, если она сама не может найти выход, то Макс точно придумает! Кто-то — или что-то — калечит их друзей, и надо с этим справиться.

Наметив кратчайший путь, командирша побежала, перескакивая заборы, подлезая под калитки, проскальзывая в щели между штакетинами. Закололо в боку, дышать стало тяжело, сердце стучало о грудную клетку. Совсем запыхавшись, девочка шагнула во двор к Максику. В саду его семьи росло много плодовых деревьев, не пропускавших свет далёкого фонаря. Светка поморгала, пытаясь вспомнить, как пройти к дому. Тут дверь распахнулась, и из неё в луче света выскочил перепуганный друг.

— Макс! — радостно воскликнула Светка. — Ты в порядке?

Он остановился, узнав голос, тяжело дыша. Сжал-разжал кулаки, потряс головой:

— Я — да. У меня родители…

— Что? — охнула девочка.

— С… с… скелеты, — заикаясь, еле выжал Максик.

Светка прижала ладони к лицу, задрожала:

— Да ну, быть не может.

— Я с-своими г-глазами видел, к-как… — Макс не смог договорить, скривился в горькой гримасе.

— У остальных тоже у кого что, — через некоторое время прошептала Светка. — Мне кажется, из-за ритуала того. Пошли к городской, это её идея была.

— Ты иди, я… не могу их оставить.

Командирша хотела спросить: «А меня, значит, можешь?» — но передумала, ободряюще коснулась плеча Максика и направилась к Ритке.

— Может, это вообще мой страшный сон, я проснусь, а всё в порядке, — пробормотала Светка. Фантазия не раз спасала её, не позволяя опускать руки в печали или беде. Стоило только представить, что она не обычная девочка, а добрая колдунья, и у неё получалось облегчить чужую боль или успокоить слёзы.

Дачи располагались на краю деревни, почти у самого леса, где днём закапывали куколок. Дома здесь были не бревенчатые, как у большинства жителей, а кирпичные или из каких-то других материалов, которые Светка не могла определить. Девочка покрутилась среди зданий, ища дом Ритки — здесь командирша бывала редко и плохо знала расположение. Да и темнота добавляла непонятностей. Через десять минут поисков внимание Светки привлёк дом, полностью заросший хмелем и виноградом. Подойдя ближе, она опознала в нём Риткин — вот только раньше на нём ничего не росло. Внутри похолодело, но решив, что сегодня её больше ничем не удивить, Светка пошла по дорожке. Через несколько шагов девочка увидела место, откуда расходились растения. Ещё спустя пару шагов она разглядела лежащую человеческую фигуру. Ещё шаг — и стало понятно, что это Ритка с искажённым от ужаса лицом, из глаз тянутся виноградные лозы, изо рта — гибкие стебли хмеля.

Светка больше не могла кричать, только сжала рот руками, согнулась от ужаса, едва держась на ногах. Мелькнула мысль — куколки, всё из-за них! — и девочка из последних сил понеслась к лесу.

Под деревьями было ещё темнее, Светка бежала почти на ощупь, пытаясь определить, где они с друзьями засыпали глиняные поделки и водили хоровод. В груди словно работал отбойный молоток, лёгкие горели, со лба стекал пот, ноги еле двигались от усталости, ветки хлестали по лицу, царапали руки даже сквозь куртку. Девочка запнулась, шлёпнулась на извивающиеся по поверхности земли корни, пробороздила ладонями пересохшую хвою. В носу защипало, на глазах проступила предательская влага. Шмыгая, Светка поднялась на ноги и попыталась оглядеться. Тьма окружала, обволакивала, между стволов нельзя было разглядеть ничего, да и направление, откуда командирша бежала, потерялось. Девочка утёрла слёзы и медленно побрела, щупая руками перед собой. Через некоторое время в небе начали вспыхивать и угасать проблески молний. Над лесом зашумел ветер, зашевелились, качаясь, стволы, заскрипели, заворчали, и Светке казалось, что она шла под ногами у великанов, которые знали, что она здесь, и хотели прогнать её. Девочка то и дело останавливалась, смахивала с глаз и лба влагу, потирала натруженные ноги, старалась понять, где она находилась. Ничего знакомого. Светка постепенно смирилась с тем, что заблудилась и шла неизвестно куда, но остановиться и сдаться было ещё хуже. Молнии сверкали всё чаще, и в какой-то момент командирша увидела краем глаза высокую фигуру, стоявшую у дерева в нескольких шагах. Девочка замерла, сощурилась, но фигура была темнее самой тьмы, и ничего, кроме расплывчатых очертаний, рассмотреть не удавалось. Снова сверкнула молния, освещая странный силуэт, грохнул гром, и сердце Светки, весь вечер бившееся, как дикое, замерло от страха — насовсем.

А через несколько секунд первые капли небесной влаги коснулись земли.

Дождь пришёл.

Зашибись поколдовали!

Автор: Marvin

Вам когда-нибудь снился подобный сон: ночь, вы один в собственной квартире, стоите в коридоре в кромешной темноте, все двери в комнаты закрыты, вы пытаетесь нащупать рукой выключатель, чтобы включить наконец свет, наконец, нащупываете, нажимаете в положение «вкл.», но ничего не происходит, и вы мечетесь по коридору в поисках двери в другую комнату, чтобы включить свет хотя бы там, открываете дверь, находите злосчастный выключатель, но и это не помогает, свет не включается, а тьма начинает давить со всё нарастающей силой? В этот момент в душу закрадывается чёткое ощущение, что в темноте вы далеко не одни и чья-то пара глаз пристально наблюдает за вами из самого тёмного угла комнаты. И вот, когда давление на психику становится поистине невыносимым, вы просыпаетесь в холодном поту, лёжа в своей кровати всё в той же темноте, вскакиваете на ноги и бежите к выключателю. Включаете, наконец, благодатный свет и ещё полчаса не можете унять дрожь во всём теле, а осадок от кошмара и вовсе остаётся с вами на весь день.

У меня такое было. Я знаю, что это такое. Периодически, раз в несколько лет мне снится этот сон, но сон в моей истории не главное.

Всё началось, когда мне было двенадцать лет. Я тогда сильно увлекался разнообразной мистической хренью — вызывал матного гномика, пиковую даму и прочих мелких сущностей. Занятия мои успеха не приносили. Ни разу я не услышал обещанных в интернете матюков поздно ночью, не видел в зеркале никакой пиковой дамы, никто меня не заграбастал в небытие и не перерезал горло, пока я спал. Единственным результатом всего этого страдания хренью стали сны, описанные выше. После года безрезультатных попыток я завязал со всякой мистикой, взялся за голову и обратил своё внимание на более полезные вещи, такие как учёба и спорт.

Шло время, и вот я, семнадцатилетний подросток, остаюсь один в квартире, по причине отъезда родителей на дачу. Сказать, что я был несказанно рад сему событию, ничего не сказать. Это происходило крайне редко и сопровождалось грандиозной гулянкой с моей стороны. И этот раз не стал исключением.

Едва батюшка с матушкой переступили порог дома и за ними закрылась дверь, я схватил телефон и начал собирать народ на пьянку.

Часа в два дня у меня собралось семь тел, каждое из которых принесло с собой «горюче-смазочный материал». Не буду вдаваться в подробности, что и как было, скажу лишь то, что погуляли мы на славу. Гости задержались до позднего вечера. Помню, на часах было без четверти полночь, когда кто-то из парней сказал:

— Слушайте, а ведь сегодня ночь на Ивана Купалу! В этот день нечисть особенно сильна. Можно погадать, духов разных повызывать, сегодня обязательно должны появиться. Помните, как в детстве пробовали, а ничего не получалось? Может, сейчас получится, а? 

Народ эту идею поддержал, ну и я заодно, хотя и без особого энтузиазма, так как, во-первых, давно уже не верил во всю эту чушь, а во-вторых, жутко хотел спать — сказывался выпитый алкоголь.

В итоге, по наступлении полуночи мы по разу попытались вызвать матного гномика, пьяного ёжика, пиковую даму (особенно за это дело в нашей компании ратовали девчонки), призрак Сталина, Ленина, Пушкина, Бабу Ягу, домового и ещё хрен знает кого. И что бы вы могли подумать? Вызвали мы кого-то? Ну конечно же нет! Ибо всё это чушь и мракобесие. Под аккомпанемент охов и ахов разочарованные гости потихоньку начали собираться домой.

Народ рассосался лишь к часу ночи. Закрыв дверь за последним алконавтом, я, не медля ни секунды, потопал в свою комнату, разделся и лёг спать.

Мне опять снился этот сон. Опять эта давящая тьма, опять это чувство безысходности, опять это ощущение, что за тобой следят.

Проснулся. Обливаясь потом и трясясь от страха, я вскочил с постели и помчался к выключателю. Тот не работал! Тут я заметил ещё одну странность: тьма кругом была кромешная, прямо как во сне, на улице света тоже не было. Не работал ни один уличный фонарь, в соседних домах не горело ни одного окна, даже на небе ничего не было видно, ни луны, ни тем более — звёзд. В слабой надежде я вышел в коридор и на ощупь отправился к щитку проверить пробки. Как и предполагалось, с пробками всё было в порядке, значит, электричество вырубило на уровне целого дома, а может, и улицы. Волны паники начали накатывать одна за другой — всё это до боли напоминало мой собственный сон. Мне резко захотелось увидеть хотя бы лучик света, хотя бы от самой вшивой 40-ваттной лампочки, но взять его было не откуда. 

Трясясь и чуть ли не плача от страха, я поплёлся обратно к себе в комнату, как вдруг услышал у себя за спиной какой-то звук. Я прислушался. Да, так и есть, в кромешной тишине, кроме стука своего собственного сердца, я чётко расслышал тяжёлое, прерывистое, с хрипами и посвистываниями дыхание. Кто-то дышал мне прямо в затылок. Я застыл от ужаса, но уже через секунду на каком-то автомате моё тело ломанулось к двери. Но… та была заперта! Ручка не поддавалась, хотя замков на двери моей комнаты и в помине не было.

Я дёрнул ручку с новой силой — тот же результат. И тогда я услышал его — противное хихиканье, как будто смеялась какая-то сумасшедшая старуха или старик… или ребёнок, в общем, нечто среднее: «Хихихихиих». И весь этот смех чередовался с тяжёлым хрипящим дыханием.

Я начал нащупывать дверь в другую комнату, потом в третью, везде было заперто. Ванная комната и кухня так же были закрыты. При этом каждая моя неудача сопровождалась этим мерзопакостным хихиканьем. И вот, когда не поддалась уже дверь на лестничную площадку, я впервые ощутил весьма болезненный щипок за ногу. Как будто кто-то схватил кожу икры у самого края и сдавил её ногтями. От неожиданности я шарахнулся в сторону и упал, затем пополз и начал щемиться в угол. 

И вот я, наконец, увидел его, точнее только его глаза, горевшие во тьме двумя белыми точками, располагавшимися на уровне моих голеней. Затем глаза моргнули и исчезли, после чего меня снова ущипнули за ногу, на этот раз намного больнее; и снова заржали. Только я успел подняться, как по пальцам ног кто-то саданул огромной ногой в тяжеленном башмаке.

Вот тогда-то мои голосовые связки и издали первый внятный крик под сопровождение уже ставшего каким-то дебильным гогота неизвестного существа. И вновь падение. Я выл, полз и плакал, а мои ноги при этом подвергались всё новым и новым ударам и щипкам. Внезапно тварь запрыгнула ко мне на плечо и проскрипела прямо в ухо фразу, которую я не забуду уже никогда: 

— Ну что? Поколдовал? — и впилась зубами в мою ушную раковину. 

Я попытался оторвать её от себя, даже схватил (на ощупь она была маленькая, мохнатая, но покрытая какой-то слизью и вся извивалась с неимоверной силой), но моментально отпустил, так как существо тотчас вцепилось в мои руки. Удары, щепки, укусы, царапанья осыпали моё тело, не оставляя на нём ни одного живого места. Не могу сказать, как долго это длилось, но мне показалось, что целую вечность.

Обессиленный, я уже практически не сопротивлялся, просто иногда перекатывался на полу, прикрывая ту или иную сторону тела, давая ей «отдохнуть». Отползя и забившись в очередной угол, я вновь увидел эти два глаза-огонька. От них исходило всё то же хихиканье:

— Ихихихи. А с тобой интересно. Хотя, если бы ты сопротивлялся, было бы ещё интереснее. И-хи-хи. Ну что, продолжим?

— П-п-пожалуйста, н-не н-надо, — взмолился я. — Я б-больше т-так н-не б-буду.

— Ихихихихихиих, — залилось чудище, — неееет, так не пойдёт, мне сказали довести тебя до безумия, и я доведу, мне сказали забрать твою душу и отправить в ад, я заберу и отправлю. Хихихих.

Два огня приближались ко мне медленно, твари уже некуда было спешить, ведь её жертва никуда не убежит, а значит, можно растянуть удовольствие. Глаза существа были уже практически перед самым моим носом и я чувствовал трупный запах, исходящий из его пасти, когда внезапно включился свет. Я полусидел на полу, забившись в угол, весь изодранный и избитый в луже собственной крови и мочи. Рядом никого не было. Видимо, свет спугнул тварь. Не веря своему счастью, я моментально уснул там же, где меня хотели убить. 

Проснувшись после полудня, я первым делом позвонил родителям и сказал, что на меня напали. Через несколько часов, приехав домой, они убедившись, что моей жизни ничего не угрожает, устроили мне допрос с пристрастием и только после этого отвезли в больницу, где мне наложили около семидесяти швов.

Зашибись поколдовали!

Зимняя груша

Источник: www.proza.ru

Автор: Ахматова Кристина

ЧАСТЬ 1

Январь — месяц немного грустный. После новогоднего веселья и затяжных выходных возвращаться в унылый ритм серых будней отчаянно не хочется. Метель и белоснежные сугробы, которые в первой половине зимы служили предзнаменованием праздников и беззаботных дружеских попоек, теперь напоминают только о том, что терпеть их придется добрых три месяца, а полноценно согреться можно будет не раньше мая.

Сергей брел по исчезающей в метели тропе, старательно торопясь в заветное место к заветному времени, но метрах в тридцати знакомая красная вывеска алкомаркета неуверенно замигала и окончательно погасла, лишив путника не только вечернего пятничного пива, но и единственного освещения на этом отрезке пути.

Плюнув с досады под ноги, Сергей поглубже натянул на голову старую армейскую ушанку и уже намного медленнее продолжил свой путь, мастерски скользя по узкой тропе, где под слоем свежего снега пряталась коварная наледь. Ориентируясь по трубам теплотрассы, уходящих в зимнюю мглу, парень вышел в промышленную зону, взяв курс на слабо горевшее окошко на первом этаже городской теплостанции.

Поставив заиндевевший пакет на землю и поудобнее перехватив рюкзак, Сергей сильно постучал в окованную железом дверь.

— Пароль? — раздался из-за двери сердитый бас.

— Ммм... Груша! — перекрикивая завывания ветра отозвался гость.

— Ты что ль, юродивый? — голос за дверью стал немного мягче.

Послышался металлический лязг, и массивную дверь моментально распахнула вьюга. Перешагнув порог и с трудом задвинув засов, Сергей очутился в маленькой караулке с докрасна раскалившимся калорифером. Хозяин помещения, плечистый мужчина преклонных лет в форме сотрудника охраны, уже ставил чайник, бурча себе в усы что-то о погоде, в которую, как известно, «хороший хозяин собаку не выпустит».

Сняв замершие до состояния доски рукавицы, Сергей молча растопырил ладони над источником тепла, периодически блаженно жмурясь.

— Почему «груша»-то? — спросил наблюдавший за ним охранник.

— А! — спохватился «генератор паролей», и схватив пакет, который по плотности был близок к состоянию рукавиц, высыпал из него килограмма три замерзших, но вполне аппетитных на вид зеленых груш.

— Не успел я за пивом.

— И за водкой не успел, — добавил гость, уловив разочарование на лице хозяина.

— За грушами зато успел, — ухмыльнулся усач.

— Их размораживать же еще пол-ночи, давай в чай что ли накрошим... От, выдумщик, как к девушке в гости пришел, с грушами! — продолжая посмеиваться, охранник перешел от слов к делу и быстро нарубил в алюминиевые кружки неожиданное угощение.

— Саныч, я думал, ты обрадуешься! — искренне расстроился Сергей.

— Да рад я, рад! — благодушно улыбаясь, заверил парня хозяин.

Аркадий Александрович, бывший боевой офицер на заслуженной пенсии, относился к своему юному другу по-доброму, но снисходительно, а если точнее, как к тихому деревенскому дурачку. Нет, Сережка не был дураком в полном смысле этого слова, а, скорее, даже наоборот. Лихо разбиравшийся в компьютерной и прочей технике, парень был несколько странен. Детская наивность, простодушие и бьющая в лоб прямолинейность Сергея отгородила его от социума, в котором процветали изощренность, ложь и грубость.

В феврале прошлого года, в такую же ночь, застигнутый резким понижением температуры, насмерть замерзший парень попросился погреться, чтобы вконец не околеть по дороге к дому, до которого оставалась еще пара километров. Несмотря на суровые инструкции, охранник сжалился над парнем и впустил на доверенную ему территорию, напоив горячим чаем. С тех пор этот ритуал повторялся раз в три дня, как только Аркадий Александрович заступал на свою ночную смену.

Отзыв на пароль соответствовал тому, что Сергей нес в качестве угощения, а с пустыми руками он не приходил никогда. По пятницам и на выходных это было «пиво», «водка» или «коньяк». А вот в будние дни предсказать очередной отзыв было нереально. В этот раз были груши.

Поколачивая чайной ложкой по стенкам пол-литровой кружки, парень радостно рассказывал, как заметил в супермаркете скидку на фрукты, как отстоял очередь из жадных до халявы бабусек, совершенно забыв про горячительные напитки, и как героически донес свою добычу до адресата. Затем последовали восторженные воспоминания, как в детстве покойный отец Сергея принес огромную сумку груш, которые были добыты такой же холодной зимой, что в Советском Союзе было сродни волшебству.

Аркадий Александрович прятал в усах улыбку, колотил своей ложкой в такт и с удовольствием слушал эту простодушную эпопею о замороженных грушах.

— И с тех пор, Саныч, это мой самый любимый фрукт! — завершил рассказ Сергей, довольно хрумкая горячей долькой.

Саныч открыл было рот, чтобы обрадовать своего друга и признаться, что сам очень любит эту зеленую хреновину, как беседу оборвал страшный грохот на втором этаже.

Подскочив как ужаленный, парень уставился в потолок, а затем перевел взгляд на абсолютно спокойного Аркадия Александровича.

Прочитав немой вопрос в глазах испуганного друга, охранник не спеша потянулся за сигаретой и, чиркая зажигалкой, сказал лишь одно слово:

— Ищет.

— Кто? Кого?

— Сядь, нормально всё, сейчас расскажу.

Сергей присел на колченогий табурет, часто-часто моргая и пугливо посматривая потолок.

Раскурив «Союз-Аполлон», бывший военный, прошедший не одну и не две «горячие точки», не верящий ни в бога, ни в черта, начал свой удивительный рассказ.

— Лет шесть назад был у нас шеф тут, начальник местный. Мужик хороший, понимающий, справедливый. Жена любящая, дети, внуки, всё чин-чинарем. На объекте порядок, зарплата приличная, работники в нем души не чаяли. Да угораздило болезного по темноте заплутать, аккурат после Нового Года. Ну, ясен — красен, не трезвый был, с работягами последки праздника отмечали. И вышел он как раз там, где твой частный сектор сейчас стоит, — Саныч кружкой показал направление, отхлебнул остывающий чай и принялся за новую сигарету.

— Так вот, на том пустыре и нашли его, замерзшего, как твои груши. Хоронили, кстати, с пакетом на голове, что на самом там деле было — никто не знает. Кто говорит, что голова оторванная была, кто брешет, что перед смертью он что-то такое увидел, что от страха и перекосило. Баек много, а суть-то вот в чем: грешен был немного наш шеф, когда менты стали всех перетряхивать, да дознавать, всплыло, что у него любовница имелась. Жена после новости такой даже из морга не стала тело забирать и в дом гроб запретила приносить. Так рабочий люд и взялся за похороны, прощаться тоже сюда привезли, а потом сразу на кладбище. И никто из родни на похороны-то и не пришел, даже поминок не было, так, посидели с мужиками, погоревали...

Аркадий Александрович замолчал, задумчиво сбивая пепел с тлеющей сигареты.

— Своих родных ищет? — догадался Сергей.

— А черт его знает. С тех самых пор каждую зиму вот такая свистопляска творится. Я бы в жизни в такую чертовщину не поверил, если бы сам не видел.

— Видел... что? — съежился парень.

— Хочешь посмотреть? — в упор глянул на испуганного друга охранник.

— Я сперва тоже ссал, как полковая лошадь, а потом ничё так, даже разговариваю с ним.

Теперь пришла очередь Сергея сомневаться в ясности ума бывшего вояки.

— Не веришь? Пошли! — Саныч ухватил парня за рукав и потащил его к лестнице.

Нащупав выключатель, Аркадий Александрович щелкнул тумблером, и в свете люминесцентных ламп Сергей увидел царящий в огромной комнате форменный бардак. Вдоль стен стояли деревянные шкафчики, принадлежащие переодевающимся в начале и в конце смены работникам теплосети. Многие из них были распахнуты настежь, хлипкие замки были выкорчеваны с корнем, а нехитрое имущество в виде валенок и ватников было хаотично раскидано по полу. Из-под двери, ведущей в душевые кабины, бежал внушительный ржавый ручеек, уже подбирающийся к противоположной стене.

— О, как раз за полночь, — мельком взглянув на наручные часы, объявил Аркадий Александрович.

И словно в подтверждение его слов заскрипела дверца ближайшего шкафчика, из недр которого вылетела пластмассовая мыльница и синие семейные трусы.

— На меня раньше грешили, — глядя на распластавшийся на полу предмет туалета, вздохнул Саныч.

— Потом я нового шефа уломал-таки остаться в ночь. До утра водкой отпаивать пришлось.

— Саныч, пойдем отсюда, пожалуйста! — взмолился Сергей, утягивая невозмутимого охранника обратно на лестницу и нервно покусывая мерзлую грушу.

— Да он так-то безвредный, если посудить. Шесть сезонов уж тут продежурил, и ничего, живой.

Но поверить в безвредность призрака Сергею так и не пришлось.

Бардак ожил, с диким грохотом открывались и закрывались металлические дверцы, пара кирзовых сапог самостоятельно зашагали по направлению к зрителям и, не дойдя пары метров, взвились в воздух. По полу, похожий на раздавленную катком черепаху, заскользил ватник, обрезки труб, сложенные каким-то собирателем металла, вывалились наружу, грохоча и подпрыгивая до потолка.

— Ээээ, не бушуй, это я, Аркаша! — крикнул Саныч и наступила тишина.

— А это товарищ мой, Сережка! Он хороший, добрый! Не пугай его! — продолжил общение укротитель духов и победоносно посмотрел на полумертвого от страха «хорошего и доброго Сережку».

Обрезок трубы вновь устремился к потолку, одним махом выбив ряд ламп, погрузив раздевалку в кромешную темноту.

— Серееееежкааааа, — где-то сзади протяжно зашептал скрипучий голос.

Последнее, что помнил Сергей, это надсадно гудящие в темноте водопроводные трубы и шепот, повторяющий его имя.

— Ну, очнись же, очнись, Серега. Прости дурака старого, не знал я, что он так начнет... Очнись! — знакомый голос и мокрые ладони, нещадно хлещущие по щекам, медленно, но верно возвращали в сознание.

Сергей с трудом поднял голову и с облегчением увидел бьющие в окно лучи утреннего солнца. В караулке пахло нашатырём, а сверху доносилась отборная четкая матерщина, видимо, пришедшие работяги наводили порядок после ночных хулиганств бывшего начальства.

— Прости, — снова повторил Саныч и протянул страдальцу кружку с крепким чаем.

— Саныч, да пошел ты в задницу! — жалобно простонал парень.

— Я бы тут свихнулся, чессслово. Когда твой кореш-то прекращает бушевать?

— Ну, пару деньков еще, наверное. Но тут другое, Сереж, он ведь никогда не говорил... Вот так вот, словами. Бывало, перестукивался со мной, я вопросы задаю, а он стучит. Если громко — это «да», если тихонько — «нет». А что бы так, по-человечьи, ни-ког-да.

— Я очень за него рад! — наверное, впервые в жизни Сергей применил сарказм, а потом и вовсе разразился такой бранью, что вызвал уважительное молчание на втором этаже.

Схватив неразлучный рюкзак и нервно трясясь от пережитого страха, он бежал, не разбирая дороги, желая побыстрее оказаться в родных стенах и в компании старой овчарки, которую он так вчера и не выгулял.

Забежав в частный сектор, Сергей ощутил себя немного спокойнее, атмосфера обжитости притупляла страх, в отличие от мрачных строений промзоны. Крохотный однокомнатный домик из белого кирпича был все ближе, в окне уже можно было разглядеть обеспокоенные глаза и торчащие уши верной собаки, которая просидела у окна всю ночь в ожидании своего друга. Радостно залаяв при виде долгожданного хозяина, Дейзи стала тыкаться влажным носом в оконное стекло, что означало наивысшую степень радости.

Лихорадочно копаясь в рюкзаке непослушными пальцами, Сергей, наконец, извлек ключи, как над ухом раздался хриплый простуженный голос:

— Закурить не найдется?

Возле калитки стоял немного сутулый человек неопределенных лет, в такой же ушанке военного образца, что и у хозяина дома. Машинально пошарив по карманам, Сергей смущенно развел руки:

— Нет, бросил.

— Филиппов, да ты в край оборзел! Не узнаешь? — незнакомец снял шапку, обнажив бритую голову с крупны шрамом от темени до лба.

— Важнов! — просиял Сергей и бросился обнимать старого армейского товарища.

— Да хорош тискать меня уже, может, пустишь? — не ожидавший такой бурной радости, но явно польщенный Важнов запросился в тепло.

Встретив товарищей радостным лаем, Дейзи запрыгнула передними лапами на плечи хозяина, нетерпеливо поскуливая.

— Слушай, Ден, ты вещи брось, и пойдем еще минут на десять прогуляемся, у меня псинка изнемогает.

Бывший сержант аккуратно поставил на пол объемную спортивную сумку, которая тихим позвякиванием выдала свое содержимое, и снова нахлобучил шапку.

— Ну, пошли, прогуляемся, я хоть вспомню, как мой район выглядит, а то только у матери сегодня успел побывать.

Пулей вылетев на улицу, собака принялась заниматься своими крайне важными делами, пока друзья неторопливо шли по сонной улице.

— Слушай, Ден, ты ведь здесь давно жил, до меня еще?

— Еще как до тебя, вырос тут, тогда еще два дома в три ряда стояли, да пустырь.

— А лет шесть назад не помнишь, труп на том пустыре нашли.

— Ха! Так мы ж его с пацанами и нашли, мужика собаки загрызли, их тут полно бегало, а после этого случая перестреляли всех.

— Загрызли?

— Не то слово загрызли, сожрали почти. Ни кистей, ни лица не оставили. Я по ночам орал потом, месяца два.

— Да, я б тоже орал... Ну ладно, рассказывай уже, как сам-то?

Обратно они шли уже втроем, полностью удовлетворенная прогулкой Дейзи так же не спеша шагала рядом со своим хозяином, навострив уши, словно ей тоже было очень интересно узнать, как Важнов остался в служить в армии по контракту и прочие казарменные байки.

Байки продолжались до вечера, под спиртное и щедрые запасы холостяцких пельменей. Изрядно захмелев, Сергей поведал Денису о ночном происшествии, расписав его в красках и лицах. А так же намекнул, что тот самый труп шестилетней давности скорее всего и принадлежит разъяренному призраку теплосети.

— А п-п-а-а-а-шли к тете Вале! Э-э-эт-т сестра мамкина. Она ва-а-а-ще разведка, всё тут знает, — поставил Денис боевую задачу.

Боевая задача была выполнена без сучка и задоринки, и возвращение Важнова продолжили праздновать в компании «разведчицы» и её мужа.

Их частный сектор, хоть и стоял на самой окраине, но все же еще считался частью города, хоть и нравы здесь царили исключительно сельские. А посему многие жильцы были прекрасно осведомлены о личной жизни своих соседей.

— Дык как не знать! — авторитетно всплеснула руками тетя Валя, услышав о главном событии их поселка 2004 года.

— К любовнице он сюда ходил, Маруське Горшениной. Эта коза вертлявая лет на двадцать его моложе была, ведьма, проходимка! — «разведка» погасила свой праведный гнев очередной рюмочкой и продолжила: — Мокрощелка эдакая, не одного мужика так уже сгубила, зараза.

— К-к-к-а-а-к сгубила? — спросил Ден уже откуда-то из-под стола.

— А вот так! Ведьма она, говорю же вам! Все еёные мужики сгинули! Один шею на мотоцикле свернул, другой сам повесился, третий сгорел живьем в хате. А которых не знаем сколько! И все на том свете, точно вам говорю!

— А сейчас она где? — Сергей уже не на шутку увлекся расследованием.

— Так после того случая и съехала, бить её тут хотели, все бабы собрались, кажная-то за своего мужика переживала, — на этих словах муж тети Вали пьяно закивал, мол, видите, какая она у меня заботливая.

На этом развединформация была исчерпана. Тетя Валя продолжала поносить Маруську под пьяное мычание своего мужа и храп дембеля, к которому присоединился и его товарищ.

* * *

ЧАСТЬ 2

Наш век информационных технологий причудливо соседствует с неизжившими себя временами «сарафанного радио», людских толков и вековых воспоминаний. А поэтому найти информацию о Марии Горшениной не составило труда.

Сергей тщательно перепроверил данные адресной базы и рассказы односельчан, прежде чем подъехать к величественной новостройке в центре города.

Нервно крутя в руках бессменную ушанку, парень топтался возле подъезда. Несмотря на возрастающий интерес к местечковой страшилке, парень вполне разумно полагал, что незнакомая женщина просто посмеется над его визитом. А то и полицию вызовет. Но любопытство оказалось куда сильнее здравого смысла. Пиликнув домофонным ключом-вездеходом, Сергей поднялся на девятый этаж и с замиранием сердца нажал на дверной звонок.

Хозяйка квартиры на ведьму была явно не похожа. Но, несмотря на почти полные четыре десятка лет, выглядела она сногсшибательно. Вальяжно облокотившись на дверной косяк, она вопросительно смотрела на смущенного паренька.

— Эээ… Здравствуйте! Извините, я… Вы меня не знаете… Я слышал… Я живу на Ключевой, там…

Услышав название улицы, «ведьма» растеряла свою вальяжность и, молча, поманила пальцем через порог, приглашая войти в квартиру.

— Ну и что там опять приключилось? — даже не поинтересовавшись, причем тут, собственно, она, женщина сразу перешла к сути.

И без того не слишком красноречивый Сергей, смущенный своим поведением и ситцевым халатом, который мало что скрывал, выпалил то, что было у него на уме:

— А вы правда ведьма?

Ослепительно улыбнувшись, демонстрируя немалую сумму, отданную дантисту за жемчужное отбеливание а-ля Голливуд, женщина направилась на кухню, небрежно бросив через плечо:

— Раздевайся.

Содрав с себя куртку и кинув её прямо на пол, Сергей заспешил за хозяйкой.

Невозмутимо разливая чай по кружкам, как будто в её дом пришел старый знакомый, Мария так же безмятежно, но тоном, не терпящим возражений, приказала:

— Рассказывай.

И Сергей рассказал. Нервничая, сбиваясь и краснея, он рассказал ей все недавние события, которые заставили его вылезти из своего кокона и даже, о, ужас, придти в гости к совершенно незнакомому человеку.

— Сколько дней уже ваш призрак бушует?

— Эээ… шесть лет.

— Лет? — женщина изумленно вскинула голову и смешно застыла с неразжеванным куском пряника за щекой.

В недрах ватных штанов запиликала старенькая Нокия, высветив на мигающем экране имя абонента САНЫЧ.

— Сережка, ты это, не приходи сегодня, — раздался в трубке печальный голос.

— Беда у нас, нечисть наша разбушевалась, четверных в больницу увезли. Кипяток изо всех щелей свищет, замыкания на каждом шагу, Комарова в душе током шандарахнуло. Армагеддон местного масштаба. И это… Когда первый раз трубы рванули, свист такой из них пошел «серёёжааа», будто пар свистит, ан нет, все разборчиво. Так что сиди ты дома, с господом богом, неспроста всё это.

— Саныч, я сейчас у…

— Всё, всё, Сережка, прощаюсь. Как-нибудь еще свидимся.

Вслушиваясь в короткие гудки из громкого телефонного динамика, женщина склонила голову на бок, задумчиво прожевывая пряник.

— Шесть лет… Шесть лет, а беды вот только сейчас начались. Это вам еще повезло…

— Ладно, мальчик мой, вот тебе информация. Ведьма ли я? Я не люблю это слово. Как и «экстрасенс», «ведунья» и прочие «гадалки». На шабаш я не летаю, людям не врежу, способностей обширных не имею. А вот мстить… — Мария сделала торжественную паузу.

— А вот мстить — умею. Умею, люблю и практикую. И не за краденый там кошелек какой-нибудь, а за вещи куда более страшные, Сереженька. Какая природа у моих способностей — не ведаю, да и не больно-то интересно. Но знаю точно, что если мужчина со мной в связь интимную вступит, так весь он мой, весь, без остатка. Что угодно могу с ним сделать, любую смерть пожелать могу.

Сергей зачарованно слушал эти откровения, сжимая в руках верный телефон.

— А за что вы их так всех?

— Каждого по деяниям его. Нравится тебе на мотоцикле своем паршивом в кураже пьяном по городу кататься, да девок малолетних сбивать — получи. И не спасет тебя, что ты без номеров и с места преступления скрылся. Хочешь дочку малую бить да придушивать за трояки школьные — изволь сам в петле поболтаться. А уж если ты извращенец, в полах и возрастах разбора не ведающий, да жертв своих насильно истязающий, то быть тебе псами бешеными загрызенным. Откуда про грешки их знаю — не спрашивай, да и не так уж это важно. Ферштейн, Сереженька?

— Фершетейн, ну, да, то есть. А на теплосети почему…

— Не сильна я в теории, мальчик мой. Жить, падла, уж больно хотел, наверное. Где-то читала, что если дух со смертью не смирится, то черта с два его из мира живых выгонишь. А если еще и разозлить эту тварь, то ох как погано всё будет. Вот, как у Саныча на работе. Кстати, дух-то, кажется, его за своего принимает. Не иначе, как у товарища твоего крови на руках — не отмоешь. Воевал ведь он? То-то и оно.

— Выходит, что я его разозлил? Ведь до меня он так, хулиганил только. А сейчас убивать хочет и… имя мое говорит.

— Выходит, что так. И не смотри на меня собачьими глазами, не умею ничего, кроме того, что уже рассказала. Ни выгнать, ни усмирить не смогу. А что ты в ту ночь делал-то?

— Да ничего особенного. Груши принес, чай пили…

— Груши? — истерично хихикнула ведьма.

— Помнится мне, так мы и познакомились. Груши я с рынка несла, так пакет порвался, они в снег и посыпались. Специально всё, конечно. Я время подгадала, как он с работы выходил, вот неподалеку и устроила представление. Ой, мужчина, помогите, пожалуйста. Ой, а может, вы донести поможете, я вас потом чаем напою, — женщина продолжала хихикать, явно довольная своей стратегией.

— Короче, мальчик мой, не ходи ты больше туда. Попа позови, если уж так беспокоишься. Я слышала, что срабатывает.

— Хорошо, спасибо вам, я пойду.

Мария терпеливо ждала, пока парень неуклюже обувался в прихожей, а когда Сергей перешагнул порог, она цепко схватила его за куртку, и, развернув к себе, настойчиво прошептала:

— Не ходи больше туда, запомни! Теперь ты его раздражитель. Есть вероятность, что побушует, да успокоится до следующего года, раз уж «график» у него такой. Так-то у них памяти, как у золотой рыбки. Главное — не напоминать. Всё понял?

Сергей всё понял, но мысль о том, что смерть совсем рядом ходит по его району, не давала ему покоя. Выгребая мелочь из карманов, он запрыгнул в холодный трамвай, где расспросил словоохотливую кондукторшу, где находится ближайшая церковь.

Терпеливо отстояв вечернюю службу, парень подошел к священнику с просьбой освятить злополучную теплосеть.

— Три тысячи! — озвучил цену за свои услуги плечистый носитель сана.

— Но… У меня только пятьсот рублей осталось. Зарплата только в пятницу.

— Вот в пятницу и приходи, — резюмировал священник и скрылся за алтарем.

Удрученно шагая по церковному двору, Сергей внезапно развернулся и зашагал к окошку церковной лавки. Пятисот рублей вполне хватило на свечи, небольшой крест, святую воду и маленький псалтырь. Осталось даже на пиво и проезд.

На подходе к своей улице, Сергей увидел черную дымку и учуял отчетливый запах гари. Два дома, которые ближе всего стояли к остаткам пустыря, выгорели дотла.

Злобно скрипя зубами, парень влетел в дом и бросился к компьютеру. Гугл не успевал обрабатывать запрос за запросом. «Как изгнать духа», «экзорцизм», «обряд изгнания», «уничтожение нечистой силы» и многие-многие другие сыпались в поисковик, как из рога изобилия. Информация попадалась как отчаянно бредовая, так и вполне осмысленная. Набор-чтение-выписка в тетрадь, набор-чтение-выписка в тетрадь, набор-чтение-выписка в тетрадь…

Обогатившись к ночи новыми знаниями, Сергей вооружился покупками из церковной лавки, псалтырём и новыми записями. Взяв на поводок поскуливающую Дейзи, он решительно направился в сторону теплосети.

Здание тонуло в темноте, лишь в окошке сторожа теплился слабый подрагивающий огонек масляной лампы. Разыгравшаяся вьюга толкала в спину, словно заставляя быстрее идти вперед по оледенелой от мощного разрыва труб земле. Преодолев чуть ли не километровую наледь и таща за собой упирающуюся овчарку на манер санок, свежеиспеченный экзорцист забарабанил свободной рукой в обледеневшую дверь.

— Пароль!

— Kyrie eleison! (прим. автора — «Господи помилуй» на латыни)

Дверь распахнулась, и на крыльцо вылетел Саныч. Несчастная продрогшая собака, мечтавшая поскорее оказаться в тепле, вдруг встала на дыбы и зашлась в истерическом лае, норовя бросится на хозяина караулки.

— Пришел все-таки… — странным тоном прокричал охранник. Непонятно было, то ли радовался он, то ли злился…

— Пусти, Саныч, нужно срочно поговорить!

Не дожидаясь приглашения, парень рванул в сторожку, на ходу успокаивая озверевшего питомца. В сторожке стоял лютый дубак, электричества не было, и калорифер уже давно остыл, что, однако, не смущало престарелого офицера. Он спокойно стоял в одном кителе и черной вязаной шапке, а тяжелая дубленка небрежно была переброшена через спинку кровати.

Торопливо отряхивая валенки, Сергей вывалил информацию сегодняшнего дня на своего друга, даже не обращая внимания на его попытки вставить хоть какое-то слово.

— Вот когда поп меня послал лесом, так я и решил. Я сам всё сделаю! Сам! До пятницы он тут всех перебить ведь может, весь район, как нефиг делать. Пишут, что изгонять духов может только священник, любой, главное, что христианский. Но бывает, что и миряне справлялись. Не все и не всегда, но мне пофиг, Саныч, пофиг! Я буду защищаться, и всех вас буду защищать! Я не позволю! Я не боюсь!

— Да кого тут уже защищать, блаженный, сбежали все. Света нет, трубам хана. Я вот только и остался. До тепла жить тут буду. Денег вагон пообещали, а я ж и не против. Черти эти меня не трогают, к морозам привык, лафа же! Да привяжи ты куда-нибудь свою дурную псину! — Дейзи снова совершила попытку атаковать и почти цапнула за руку неполюбившегося ей сторожа.

— Саныч, у нас два дома сегодня сгорели! Стой, что это?… — наматываю поводок на железную спинку кровати, Сергей разглядел бурые пятна крови на рукаве бесхозной дубленки.

Аркадий Александрович тяжело опустился на самодельный табурет и закрыл лицо руками.

— Я сегодня Муську свою на втором этаже нашел… Без головы. Оторванная. Рядом валялась. Муську мою, ирод… Такое животное ласковое! Приходила ко мне, на плечо ложилась, носом мне в шею тычет и тарахтит, тарахтит, — Саныч жалобно всхлипнул.

— Ладно, Сергунь, давай попробуем, уж коли такой замес пошел. Только псину свою наверх не пускай, достала! Да и Муська там, так и не смог я её взять, решил до утра подождать.

Сосредоточено, в гробовом молчании, друзья расставляли зажженные свечи по второму этажу вымершего здания под глухой лай неугомонной овчарки и скрип старой кровати. Видимо, обозленное животное изо всех сил пыталось освободиться, таская за собой кровать по всей сторожке. Новое освещение не рассеивало страх, а, напротив, пляшущие на стенах тени добавляли новые краски к подбирающемуся ужасу. Вылив святую воду в железную чайную кружку, которая все еще сохраняла еле уловимый душистый запах зеленого фрукта, Сергей смастерил из пакли что-то вроде кропила и торжественно положил его рядом с псалтырем.

— Ну, что, начнем?

— И ты думаешь, я позволю тебе начать, клоун? — охранник поднял с полу обрезок трубы и одним махом скинул все приспособления на пол.

— Саныч, ты что творишь, Саныч? — изумленно заорал Сергей, пытаясь спасти остатки святой воды в катящейся в угол кружке.

— Да нет тут уже никакого Саныча, идиот! — глумливо усмехнувшись, Аркадий Александрович снял черную вязаную шапку и продемонстрировал шокированному парню кровавое месиво и раздробленный череп.

— Застрелился твой кореш, вот прям после того, как тебе отзвонил, — довольно улыбался труп.

— Он-то, дурак, думал, что не трогаю я его, как же! Я ему тут такие песни пел, о грехах его ночами нашептывал, с ума сводил. Во снах все убитые им души показывал. Но крепкий был, сволочь, вот только на шестой год и пустил себе пулю в череп.

— Зачем тебе это все нужно? Чего ты хочешь? — затравленно зашептал Сергей, не чувствуя ног и оседая на пол.

— Тело самоубийцы, «друг» мой. Тело, отданное добровольно! Где бы я еще нашел такую шикарную возможность?! А теперь сиди тихо, он скоро придет, и ты тоже подаришь ему свою драгоценную тушку.

— К-к-кто? — желудок сжался, и фонтан нервной рвоты выплеснулся на деревянный пол.

— А ты думал, я тут один? — снова ухмыльнулся дух в новом обличье.

«Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит. И тогда говорит: возвращусь, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным. Тогда идет и берет с собою других духов, злейших себя, и, войдя, живут там».

Сергей вспомнил строки из Нового Завета и ужаснулся. Каких-то несколько часов назад он зачем-то выписал их в тетрадь и… Стоп! Тетрадь! Тетрадь и крест. Они лежали здесь, во внутреннем кармане куртки. Чуть наклонившись вперед, он даже почувствовал, как деревянное распятие впивается ему в ребра.

В темноте раздался протяжный вздох, как-будто вздохнуло всё здание, неожиданно обретя самостоятельную жизнь. Одна за другой гасли свечи, этаж погружался в темноту, а снизу раздался истошный, полный отчаяния собачий вой.

Ползя по собственной рвоте к паре уцелевших свечей, парень схватил единственный источник света и выставил перед собой, свободной рукой доставая тетрадь, где был подробно описан обряд экзорцизма, применяемый в католической конфессии.

То, что раньше было его добрым другом Санычем, не спеша вытащило из кобуры пистолет и, улыбаясь синими губами, положило его у ног жертвы.

— С чего ты взял, что я буду в себя стрелять? — уже без дрожи в голосе спросил Сергей.

— По-другому мы не уйдем. Мы продолжим убивать и калечить, здесь не останется камня на камне. Но если ты отдашь нам свое тело, никто больше не пострадает, мы уйдем, наслаждаясь новой жизнью.

«Великий лжец», — всплыло в голове Сергея библейская «кличка» злого духа.

— Нет!

— Ты хорошо подумал? Умрут все!

— Да! — подсунув огонек свечи под промасленный ватник, парень одним рывком встал на ноги.

Куча старых штанов, ватников и валенок начала дымить и разгораться. Едкий удушливый дым не давал как следует разглядеть аккуратные латинские буквы в уже потрепанной тетради, но ждать уже было нельзя.

— Exorcizamus te, omnis immundus spiritus… — теплосеть снова «вздохнула», а огонь начал разгораться всё сильнее, осветив растерзанную на полу окоченевшую кошку, перекошенное лицо сторожа и… клубящееся черным дымом нечто, мечущееся под потолком, обвивая трубы и непрерывно «вздыхая».

Вытянув перед собой крест, Сергей продолжал читать древний текст, шаг за шагом подбираясь к опрокинутой в углу кружке, надеясь, что там сохранилось хотя бы несколько капель святой воды.

Опустившись на четвереньки и бешено мотая головой, за ним неотступно следовал изуродованный труп, видимо, выжидая удобный момент, чтобы, наконец, покончить с упрямой жертвой.

— Ты не священник! — корча гримасы рычал дух откуда-то из глубины тела. Рот оставался закрытым.

— У тебя ничего не выйдет, сдайся, сдайся, сдайся-я-я-я!

Трещали старые деревянные опоры и оконные рамы, стройные ряды шкафов ярко пылали, треща и разбрасывая искры. Промасленные спецовки, припрятанные горюче-смазочные материалы и обветшалые половые доски дали прекрасную почву для бушующего пожара.

— Ut inimicos sanctae Ecclesiae humiliare digneris, te rogamus audi nos! — Сергей выкрикнул последние слова обряда и ловко пнул почти опустевшую кружку в лицо рычащей твари.

Веер блестящих капель окропил и воюющее чудовище в костюме охранника, и ползущую по горящим половицам черную мерзость.

Собачий вой, злобное рычание и гул бушующего пожарища слились в один сатанинский вопль.

Электрощиток выбросил гигантский сноп искр, салютуя проламывающимся опорам и грохочущим трубам. Объятый пламенем этаж рухнул, словно сделанный из картона, увлекая за собой и без того ветхую крышу, погребая под собой всех живых и неживых.

* * *

ПОСЛЕСЛОВИЕ

За последнее десятилетие улица Ключевая преобразилась до неузнаваемости. Здесь стояли добротные многоэтажные дома, от пустыря не осталось и следа, а на месте сгоревшей теплостанции отстроили огромный гипермаркет. Вокруг стояли детские сады, школы, магазины и поликлиника. Пустырь, часть промзоны и небольшой частный сектор превратились в элитный благополучный жилой район с многочисленными новыми переулками. Вопреки полицейской статистике, здесь почти не происходит краж, поножовщин, изнасилований и убийств. Местная легенда рассказывает о молодом парнишке, вступившим в схватку с нечистой силой и выйдя из нее победителем ценой собственной жизни. Что ему помогло — древний обряд или мужественное самопожертвование, об этом старожилы могут спорить до хрипоты. Но если вы, выйдя в завьюженную зимнюю ночь, вдруг увидите человека в армейской ушанке, ведущего на поводке крупную овчарку, то, думаю, вам не стоит его бояться.

Вуду

Автор: Фредерик Браун

Миссис Деккер только что вернулась с Гаити. Отдыхала она в одиночестве — это должно было остудить страсти Деккеров перед серьезным разговором о разводе. 

Не тут-то было. Страсти по-прежнему кипели, то есть супруги ненавидели друг друга еще больше, чем прежде. 

— Половина, — твердо заявила миссис Деккер. — Ты получишь развод, если я получу половину всех денег и имущества. 

— Не смеши, — отмахнулся мистер Деккер. 

— Подожди смеяться. Я могла бы получить все — и без малейших затруднений. Не понимаешь? Дело в том, что на Гаити я изучала колдовство «вуду». 

— Ерунда! — объявил мистер Деккер. 

— Никакая не ерунда. Тебе повезло, что я порядочная женщина; другая уморила бы тебя — и концы в воду. И получила бы все деньги, все имущество и всю недвижимость, причем совершенно безнаказанно — такую смерть ни один доктор не отличит от инфаркта. 

— Бред! — отрезал мистер Деккер. 

— Ты уверен? Хочешь, докажу? Шпилька и воск у меня под рукой. Дай мне несколько своих волосков или кусочек ногтя; этого должно хватить. 

— Дичь! — рявкнул мистер Деккер. 

— Тогда чего ты боишься? Я-то знаю, чем дело кончится, но если ты останешься в живых, я дам тебе развод и не возьму ни цента. Ну, а... в другом случае — просто унаследую все. 

— Ладно, — согласился мистер Деккер и посмотрел на свои ногти. — Слишком коротко острижены, лучше я дам тебе пару волосков. Готовь свою шпильку. 

Он вышел и вскоре вернулся со склянкой из-под аспирина, в которой было несколько коротких волосков. Миссис Деккер к этому времени уже размяла воск. Она замешала в него волоски и слепила корявую куколку. 

— Вот увидишь... — промолвила она и вонзила шпильку в грудь куклы. 

То, что увидел мистер Деккер, и вправду поразило его, но, скорее, приятно. Конечно, ни в какое колдовство он не верил, но издавна привык обходиться без лишнего риска. 

Кроме того, его раздражало, что жена так редко чистит свою щетку для волос.

Оно и видно

Автор: Фредерик Браун

Бросив взгляд на часы, Генри Блоджет схватился за голову. Уже два часа ночи! Он раздраженно захлопнул учебник — все равно ему нипочем не успеть до утра. Чем больше он зубрил геометрию, тем меньше понимал. Математика вообще плохо давалась ему, а уж геометрия! Ее даже зубрить невозможно. 

Если он завтра провалится, его вышвырнут из колледжа; у него и без того уже три хвоста за прошлые семестры. Еще один провал — и его отчислят автоматически. 

Тогда конец всему: мечтам, карьере. Но сейчас его могло спасти только чудо. 

Вдруг он вскинул голову, даже на стуле подпрыгнул. А почему бы не призвать на помощь тайные силы? Генри издавна интересовался магией и даже собрал небольшую библиотечку. В этих книгах простым языком объяснялось, как вызывать демонов и как подчинять их своей воле. До сих пор он не решался попробовать, но сейчас стоило рискнуть. Хуже не будет. Все равно без волшебства геометрию не осилить. 

Он подошел к полке, достал самую толковую книгу по черной магии, открыл на нужной странице и повторил простые инструкции. 

Генри взялся за дело: сдвинул мебель к стенам, мелом нарисовал посреди пола пентаграмму, ступил в нее и произнес заклинание.

Демон явился. Он был куда страшнее, чем предполагал Генри. Собравшись с духом, Блоджет обратился к сути дела. 

— Мне никак не дается геометрия... 

— Оно и видно! — прогремел демон; в голосе его слышалось торжество.

Полыхая пламенем, он вышел из мелового шестиугольника, который Генри нарисовал вместо пентаграммы.

Как мы избавлялись от порчи

Деревня, где я рос, была не шибко большая, но и не очень маленькая: при желании все обо всех можно было узнать. Налицо был парадокс: советское время убило в людях страх перед сверхъестественным, но в таких вот деревнях осталось достаточно много практикующих ведьм и колдунов (или желающих такими быть). Только на моей улице их было трое — правда, узнал это я намного позже (как только мы «лечились» от одной порчи, появлялась другая, и пока разбирались, откуда берется новая гадость в нашей семье, пришлось много натерпеться).

Вы не подумайте, никаких метаний «фаерболов» и тому подобной ерунды. Просто однажды в семье начнутся скандалы, отец будет пропускать одну стопку за другой и начнёт становиться бешеным в пьяном угаре, поднимая руку на мать, кто-то залезет в дом и украдет все деньги, сгорит сарай с сеном, начнут дохнуть домашние животные — много всего прекрасного ждет. И если повезет, можно найти под воротами, калиткой, дверями квартиры или дома соль, пепел, яичную скорлупу, а в подушках — иголки. Тогда надо побороть свое недоверие (будет стойкое ощущение, что все это глупость; такие частые неудачи — чисто случайность, с кем не бывает; люди засмеют; и так далее) и попытаться «вылечиться». Да, процесс избавления от порч сродни лечению, и чем сложнее и мудреней порча, тем тяжелее лечение, вплоть до того, что — я знаю — некоторые люди не выдерживали многолетних испытаний и просто умирали.

Так вот, нам повезло.

Первый раз мы с матерью поняли, что у нас порча, когда мне было одиннадцать лет и был я совсем несмышленым мальцом. В семье тогда было уже все плохо, и мама подумывала разводиться с отцом. Хотя они оба были хороши. Они потом признались, что их как будто кто-то подталкивал на разные действительно тупые поступки, скандалы, вызывая не совсем понятные злость и, бывало, самую настоящую ненависть к родному человеку по сущим пустякам.

И вот как-то раз мы возвращались откуда-то, уже не помню откуда, и мама неожиданно обратила внимание на белые крупинки соли, рассыпанные перед входной калиткой во двор. Теперь я более чем уверен, что эта соль появлялась у нас почти что каждую неделю, просто порча закрывала глаза всем членам семьи и её никто не замечал.

На первый раз мы ничего с солью делать не стали, просто мама в разговоре с соседкой упомянула про нее и спросила, кто бы это мог насыпать и зачем. И тогда-то соседка сказала, что, скорее всего, кто-то наводит на нашу семью порчу, и посоветовала маме в следующий раз смести эту соль в кучку и забить в середину этой кучки гвоздь. Такая вот есть примета. 

Когда во второй раз мы с мамой нашли соль, я сразу сбегал за веником, молотком и гвоздем. Мама сделала так, как ей посоветовали: смела соль вместе с землей в кучку и попыталась забить туда гвоздь.

Вот этот момент я до сих пор отчетливо помню. Сказать, что я офигел, это ничего не сказать. Когда мама стала забивать гвоздь, он вылетел из земли. На полметра. Вот хотите верьте, хотите нет. Он просто подпрыгнул, как отпружинил. И на второй раз, и на третий. Гвоздь даже на середину своей длины не входил в землю — сразу вылетал, как будто кто-то его выталкивал. Забить его получилось только с четвертого раза, хотя это стоило больших трудов: мама говорила, что создавалось такое ощущение, что она забивает железную сваю в бетон, а не обычный гвоздь в мягкую землю. А на следующий день этот гвоздь вообще пропал, но никаких следов рядом с кучкой земли и соли мы так и не нашли. Со стороны это кажется вроде как не страшным, но мы с мамой тогда испугались очень сильно. И хотя я был маленьким, все это настолько въелось в мою память, что до сих пор вызывает дрожь по телу. 

Потом было еще веселее, когда мы начали «лечиться» с помощью различных бабок и знахарок.

Порча — целенаправленное действие магического характера, оказывающее определенное негативное влияние на предмет воздействия (чаще всего конкретного человека, семью, иногда дом, квартиру, технику). На занятия черной магией людей толкают всевозможные причины: начиная от банальной жажды наживы и зависти до изощренной мести и просто врожденного садизма и злобы. Человек, впервые попробовавший навести порчу, автоматически подписывает «контракт с дьяволом». К нему приставляется свой личный персональный черт или бес, и уже нет пути назад: черт этот, если человек захочет остановиться, прекратить заниматься черной магией, будет мучить и доводить практически до смерти. Поэтому, даже если ведьма или колдун достигли своей первоначальной цели, им все равно придется искать себе жертву за жертвой.

Сама порча же — трудоемкий и опасный процесс подселения определенного беса тем, кому хотят навредить. Ведьма или колдун дают дорогу в наш мир этим чертям и показывают, где можно «порезвиться», из кого пососать силу и здоровье. Одним из способов «излечения» от порчи является отваживание бесов обратно к тому, кто их привел. Естественно, чем сильнее бес, тем сильнее должен быть избавляющий. Особенно сильным ведьмам и колдунам приписывают свойство обращения в какое-либо животное, то есть свойство оборотничества. В это мне как-то слабо верится, но вот то, что они глазами животных могут наблюдать за кем-то или за чем-то, я допускаю.

Так вот, именно способом возвращения порчи наведшему ее и «лечили» мою семью в первый раз. После того, как мы поняли, что у нас не все ладно (особенно этот гвоздь убедил мою маму), пришлось обратиться к кому-нибудь знающему. Таким человеком оказалась бабушка Валя, дальняя родственница маминых родителей, моих бабушки и дедушки. Она жила не особенно далеко, в соседнем селе, так что добраться к ней не было проблемой. Еще в детстве мама краем уха слышала об особых способностях бабушки Вали, но не придавала этим слухам значения. Теперь настало время к ней обращаться, тем более, человек не совсем незнакомый, да и денег она не брала.

Про эту бабушку Валю надо сказать особо. Муж у нее умер от рака еще в советское время, сына убили в какой-то драке, зарезали. Осталась с ней лишь сноха, которая была бездетной. То есть остались две женщины на старости лет совсем одни. Старушка всегда говорила, что это ей за то, чем она занималась: «Зло, пропущенное через себя, не проходит бесследно». Вроде так. А за что ей были эти наказания на самом деле, я не знаю и вряд ли уже узнаю когда-нибудь.

«Лечила» она старым бабушкиным способом (она так нам объясняла). Разводила в специальной таре воск, затем, держа над головой у мамы эту тару, читала какие-то молитвы. Я их смутно помню, но что она обращалась к Богородице, это точно. При выполнении этих процедур ей открывалось то, что же у нас вообще творится. Затем она смотрела в эту тару, на воск. Нам с мамой смотреть туда было категорически запрещено. Кстати, бабушка Валя таким способом пару раз «излечивала» меня от испуга.

Оказалось, что у нас и правда порча, не очень сильная, но очень противная. Ее целью было извести нас с нашего дома, чтобы мы съехали куда-нибудь и никогда не возвращались.

«Женщину, которая близко к вам, съедает поедом внутренняя чернь-зависть», — так бабушка Валя нам тогда сказала. Еще она нам сказала, эта женщина связалась с достаточно сильной ведьмой, попросила (я просто не знаю, как у них это делается, может — наняла?) сделать эту порчу на наш двор и семью. Женщиной этой была одна наша соседка (мы потом узнали, когда она сама уже попалась на второй порче в наш адрес, так мы, видимо, ей не нравились). Имена тогда, естественно, бабушка назвать не могла, но она наговорила специально на особую воду: мы должны ее пить каждый день, и тогда тот человек, который навел порчу, сам придет в наш двор.

Когда мы начали пить эту воду, странные вещи стали происходить в нашем доме: отец стал еще хуже себя вести; кто-то часто стучал по стенам снаружи и топал по потолку (дом свой, то есть никаких соседей сверху у нас не было); кошка наша, Мурена, стала резко срываться с места, где лежала до этого, как будто ее кто-то пинал, или набрасываться с шипением на пустой угол; два раза кто-то со стороны улицы стучал в окно, хотя, когда мы выходили, никого не было. Звуки странные на кухне и в коридоре. Слава Богу, ничего не падало, не ронялось и не разбивалось.

А меня стала преследовать черная кошка. Когда я выходил вечером или ночью на улицу по своим делам, то видел, что она бегает по двору, сидит на дереве или на крыше какого-нибудь сарая. Когда заходил обратно в дом, казалось, что кто-то в спину смотрит. Наверное, у каждого было чувство хоть однажды, что за ним наблюдают. Вот и у меня были похожие ощущения, только каждый день (туалет все-таки в деревне на улице, выходить вечером часто приходилось, хотя уже как-то и страшновато было). 

Когда засыпал или неожиданно просыпался ночью, мяукать кто-то начинал, вроде на улице, за окном, а пару раз даже в комнате. Честное слово, я даже спать без света боялся. Чего же кошку-то бояться? А вот жутко было, особенно когда мяукает где-то в углу комнаты. А когда из окна выглядывал, то отчетливо ее видел: сидит посреди дороги, под фонарем, и в мою сторону смотрит. Страшная, блин. Я до сих пор с опаской смотрю ночью в окна, стараюсь не делать этого без крайней необходимости.

Потом немного успокоился, даже один раз собрал свою волю в кулак и пошел на улицу, чтобы найти ее и поймать, если повезет, но никого так и не нашел. Вот теперь после стольких лет и не скажешь, была ли эта кошка на самом деле или плод моего детского воображения, но я до сих пор уверен, что приходила эта кошка ко мне.

Где-то через пару недель «лечения» наговоренной водой пришла к нам эта ведьма наконец. Старая-старая бабулька. В принципе, можно было и не удивляться. Слухи про нее ходили разные, а вела она себя вообще странно: больше на юродивую какую-то похожа была, к людям на улице приставала, чепуху несла.

Был случай: у нас есть улица, которую по весне ручей перекрывал довольно широкий. Обойти его можно было, только долго, по другой улице. Я справлялся с этой бедой, как и многие мои сверстники, путем покупки и ношения в школу резиновых сапог. И вот однажды мы видели с ребятами, возвращаясь из школы, как эта бабулька остановилась перед ручьем, что-то нашептала и перешла его. Ничего, в общем-то, странного в этом не было, если бы ее ноги в обычных туфельках не были сухие. Мы потом друг другу рассказывали полушепотом про этот случай; взрослые, естественно, нам не поверили. А у детворы новая байка появилась. 

Так вот, пришла она к нам, входную калитку открыла, а во двор не зашла. Решила спичек просить у нас, оказывается. Это при том, что живет как минимум дворов двадцать от нас, и в каждом из них этих спичек… Потом мы бабушке Вале это рассказали, а она рассмеялась. Сказала, что это ведьму черти гонят. А не зашла потому, что мы наговоренной земли по периметру двору рассыпали, которую она нам давала раньше. 

Когда мы уже узнали, кто же это гадит нам, бабушка Валя наговорила специальной соли (опять соль!) и сказала, что будем возвращать бесов, которых нам подселили. Надо было ночью определенного дня (не помню уже, какого), около двух, эту соль рассыпать возле двора ведьмы. 

Маме было очень страшно, и она взяла меня с собой, хотя мне было не лучше. Темной ночью к дому ведьмы было жутковато идти, если честно. Даже сейчас помню это неприятное чувство. Правда, «леденящего» ужаса не было, и то хорошо.

Когда мы стали рассыпать соль у калитки ведьмы, эта же (мне так показалось) черная кошка выпрыгнула откуда не возьмись, из темноты, заорала как-то совсем не по-кошачьи, оцарапала маме руку и пропала опять куда-то. Раны потом долго заживали, даже к врачу пришлось сходить. 

После этого все прекратилось: папа перестал заглядывать в бутылку и дуреть от выпивки, попадать в КПЗ (он и так по жизни неспокойным был), родители перестали ругаться до драк, прекратились различные стуки, Мурена стала спокойно себя вести, та черная кошка оставила меня в покое. И в доме и дворе стало уютно, спокойно, хотя раньше гнало что-то на улицу, даже ночью накатывало, невозможно было находиться в четырех стенах. А все, наверное, возвратилось ведьме, хотя она больно уж сильная была — поболела немного и опять гулять пошла по улицам.

Лет через пять умерла она. Умирала долго и страшно, дня три черти ее мучили, таскали по кровати. Надо было ей кому-то свой дар передать, но я надеюсь, что никому не передала гадость эту. За неделю до смерти она приходила к нам; во двор не заходила, просто поклонилась маме три раза, как прощения попросила, и ушла дальше. Говорят, прощать надо, им еще хуже от этого становится, а еще лучше свечку за здравие поставить и сорокоуст заказать.

Некоторое время мы жили спокойно и хорошо, но не всем, видимо, это нравилось, и пришлось нам лечиться от следующей порчи. Но об этом я расскажу в следующий раз.

Чёрное распятие

Пару недель назад я получил лаконичную СМСку от своей сестры Кати: «В пятницу едем к бабушке по грибы». «ОК», — ответил я, расшифровывая в мозгу значение её слов. Ну, во-первых, бабушка умерла уже как три года. Собирать грибы на кладбище далеко не комильфо, так что сестра, видимо, говорила о её доме, затерянном где-то в лесах Ленинградской области. Со дня бабушкиной смерти он так и пустует. Никто не испытывал острой необходимости ехать в этот питерский затерянный мир, где не ловит связь ни один мобильный оператор, поэтому я вначале удивился такому предложению, но очень скоро до меня дошло, в чём дело. Наверняка инициатором этой поездки выступил муж сестры, Олег. Личность чрезвычайно примечательная — боксёр почти два метра ростом, басящий так, что кажется, посуда в серванте попадает. При этом больше всего на свете любит свою чихуахуа Киличку (это от «киллер») и тащится по миньонам. Забавно наблюдать, как эта ожившая гора сидит на диване с малюткой собачкой, смотрит мультик и вторит «Банана!» жутким басом.

Ещё одна отличительная черта Олега — он православный до мозга костей. Причём, в отличие от большинства так называемых «верующих», чья религия выглядит больше пороком, чем добродетелью, его вера составляла одно из его самых положительных качеств. На книжных полках в его квартире стояли жития святых, разная духовная литература, прочитанная не раз и не два. Молитвы знал наизусть, соблюдал все посты, а главное, всегда был добрым и спокойным человеком. Он никогда никому не грубил, на хамство отвечал спокойствием и помогал каждому, кто просил об этом. Единственным путём можно было вызвать в нём злость — оскорбить его веру. Религия составляла самую его глубокую ценность, и любое её оскорбление могло очень сильно его ранить. Когда Катя только познакомила меня с ним, я, по незнанию, рассказал пару богохульных анекдотов. Олег не засмеялся и даже не сказал ни слова. Он только посмотрел на меня уничтожающим взглядом, и вдруг мне стало настолько стыдно, что я бы предпочёл быть где угодно, только не под взглядом этого человека.

Походы за грибами Олег очень любил. Они с Катей истоптали немало лесных дорог в поисках сыроежек-подберёзовиков. Олег уже не раз заводил разговор о том, что нужно наведаться в бабушкин домик и поискать в окрестных лесах грибы. Я понимал, к чему он клонит — машина была только у меня, поэтому приходилось играть роль семейного таксиста. Долгое время я отнекивался — ехать туда мне очень не хотелось. Не знаю, что там было с дорогами, но район тот считался очень «везучим» на аварии. Кто-то списывал это «нехорошее место», но я объяснял это проще — за рулём там ездили почти только пьяные. Люди в тех местах не отличались благоразумием и законопослушностью — драки и ограбления не были там редкостью. Часто дело доходило и до убийств. Помню, ещё в детстве по радио передавали новость о поимке мужчины, убившего родную дочь и не побрезговавшего поглодать её останки. Пока взрослые в ужасе размышляли на тему «что делается в мире», мы всей детворой учредили после этой новости весёлую игру «людоед».

Понятно, что ехать в такое место мне не хотелось, но бросать бабушкин дом было бы неправильно. Тем более, там осталось много вещей, которые могли бы пригодиться нам в городе.

В пятницу вечером мы загрузили вещи в машину и двинулись в путь. Я предлагал подождать до субботнего утра, но Катя с Олегом настоятельно хотели пойти по грибы уже утром следующего дня, и их настойчивость разбила вдребезги все мои аргументы. Путь был неблизкий, но нам повезло с погодой. За окнами машины мы наблюдали поля и леса, над которыми раскинулось летнее небо, окрашенное золотым светом уходящего солнца. Воздух был свеж и чист, и это было так ощутимо после загрязнённого дымом и пылью города. Когда мы проехали большую часть пути, нам стали попадаться развалины старых церквей. Их превратили в руины советские гонения, и теперь здесь лишь справляют нужду местные алкоголики.

Приехали мы в начале двенадцатого и, быстро перекусив, легли спать, разобрав лишь самые необходимые вещи. Семь часов спустя меня разбудила Катя и позвала собираться. Природа, которой мы любовались по пути, так на меня подействовала, что тем утром я сразу же вскочил с кровати, снедаемый желанием скорее бежать в лес. Вещи мы так и не разобрали, решив сделать это по возвращении.

Несколько часов лесных похождений увенчались тремя средними корзинками грибов, заполненных почти до самого края. Конечно, мы с Катей несколько раз чуть было не срезали поганки, но внимательный глаз Олега всегда вовремя нас останавливал.

На обратном пути мы немного заблудились. Катя невнимательно оставляла зарубки на деревьях, поэтому мы сбились с пути. Доверившись памяти и интуиции Олега, мы двинулись за ним и через следующие сорок минут блужданий мы всё ещё не вышли к знакомым местам. Зато мы наткнулись на церковные развалины, и так бы мы и прошли мимо них, если бы Олег не приметил что-то посреди руин.

— Пойдёмте сюда! — сказал он и двинулся прямо к церкви.

— Олег, ты куда? — тут же вскричала Катя, а её муж в ответ указал на странную композицию среди досок и камней.

Там, посреди поросших мхом, полуразрушенных стен, стоял старый деревянный стол, покрытый царапинами, каплями воска и следами от крови или вина. Повсюду здесь валялись крошки хлеба. Но всего интереснее было распятие, повешенное на стене напротив стола и выкрашенное в чёрный. Вначале я подумал, что, несмотря на заброшенный вид, церковь всё ещё действует, но уж больно жутко смотрелась вся эта картина. Да и Христос на распятии совсем не походил на Спасителя, изображаемого традиционно на крестах. Скорее это был тощий уродливый демон, чьё лицо было искажено насмешливой гримасой, а не страданием.

— Давайте уйдём отсюда, — проговорила Катя, опасливо оглядываясь.

— Сейчас, — процедил сквозь зубы Олег. Я уже говорил, что лучший, и, пожалуй, единственный способ вывести Олега из себя — оскорбить религию. Вид сатанинского капища справился с этой задачей. С непоколебимой решимостью Олег направился к распятию, сорвал его со стены и сломал прямо поперёк чёрной фигуры. Затем мы ушли, а Олег ещё долго ругал богохульников, воздвигнувших алтарь неизвестным и лживым богам посреди разрушенной церкви.

После нашего возвращения из леса Олег быстро успокоился, и остаток дня прошёл замечательно. Мы, наконец, разобрали вещи. У Кати чуть не случилась истерика, когда она увидела, как Олег сложил вещи в машину — все овощи, купленные по пути, превратились в пюре и запачкали часть её одежды. Зачем эта сумасшедшая взяла с собой столько тряпок, если мы ехали на полтора дня, непонятно.

Мы перебрали грибы, зажарили шашлык и отправились спать, когда солнце ещё не село. В воскресенье нам нужно было рано выехать — в понедельник Катя уезжала в какую-то командировку, так что ей нужно было собрать вещи и выспаться перед отъездом.

Неделю спустя после этой поездки мне позвонил Олег. «Неужели опять по грибы?» — подумал я, отвечая на звонок. Но мои опасения оказались далеки от реальности. Напуганным голосом Олег потребовал, чтобы сегодня же вечером я приехал к нему. Ничего он объяснять не хотел, а на все мои расспросы отвечал, что расскажет всё, когда я приеду. Не волшебных ли грибов тогда собрали мы, подумал я лишь с долей шутки.

Олег был искренне напуган. Он был бледен, красные глаза говорили о нескольких бессонных ночах. Голос его дрожал, и говорил он сбивчиво. Было необычно видеть этого огромного, волевого человека настолько замученным и испуганным.

В гостиной было выставлено несколько икон, прежде хранившихся в серванте, перед ними были зажжены свечки. На столе у окна лежал открытый молитвенник, а рядом стояла пепельница, забитая окурками. Странно, подумал я, до этого момента я никогда не видел Олега с сигаретой. Мы сели на диван, и Олег, сотрясаемый страхом, начал рассказывать. По его словам, с того самого дня, как мы вернулись из леса, каждую ночь в окна его спальни кто-то назойливо стучится и скребётся. Интересно, что Олег с Катей жили на четырнадцатом этаже. Когда я спросил, кто же это может быть, Олег лишь зажмурился и замотал головой из стороны в сторону, будто стараясь прогнать жуткий образ. Я начал строить догадки, что это может быть ветер, или птицы, может, даже соседи, на что Олег лишь разозлился. Он закричал, что я ничего не понимаю, и что этой ночью я могу сам всё услышать и увидеть. Такое поведение было совершенно необычно для этого спокойного и скромного человека, что только подтверждало серьёзность моих опасений. Я не знал, что с ним, но ему точно нужно было, чтобы кто-то остался этой ночью с ним в квартире. Катя всё ещё не вернулась из командировки. Я думал ей сообщить о состоянии её мужа, но навряд ли она смогла бы сразу освободиться, лишь провела бы остаток командировки во встревоженном состоянии. Любимой Килечки тоже не было. Олег с грустью сообщил, что она спрыгнула с балкона несколько дней назад.

Я не ломался, когда он попросил меня переночевать. Было бы бесчеловечно оставить его тогда одного. Человеческое присутствие немного его взбодрило. Ночью он спокойно ушёл в свою спальню, а я остался на диване в гостиной.

Я долго старался не уснуть, лишь бы услышать эти таинственные стуки в окно, но так ничего и не случилось. В конце концов, не в силах сопротивляться, я заснул где-то в начале второго.

Уже сквозь сон меня разбудил звонок в дверь. На часах было уже почти шесть утра.

— Кто там? — спросил я, не открывая глаз.

— Это я, открой скорее! — раздался всё тот же напуганный голос Олега. И куда он мог уйти в такую рань?

Машинально я открыл щеколду.

— Заходи. Ты где был?

— Ходил за сигаретами, — пробурчал Олег, входя в квартиру. Затем он резко остановился посреди коридора, будто его парализовало. Вдруг он резко схватил меня за плечо. Мне ещё показалось необычным, что его рука была холодной, будто он только что вынул её из снега. Смотря ошарашенным взором мне в глаза, он прошептал: «Уходи». Не знаю, что случилось в тот момент, но меня объял невыразимый ужас. Сердце будто сковало в ледяных тисках, а горло стянула дьявольская рука. Внутри меня всё словно оцепенело. В голове стояла лишь одна мысль — нужно бежать.

Так и сделал. Не помня себя, я рванул по лестнице, перепрыгивая через ступени. Каждый мой прыжок отдавался дикой болью в голенях, но я не обращал на это внимания. Всё, чего мне хотелось — быть как можно дальше от этого места. Оказавшись на улице, я ещё долго бежал, пока, наконец, не споткнулся и не упал лицом в землю. Падение немного отрезвило мой ум, и я начал потихоньку соображать. Я был в каком-то парке, освещённом восходящим солнцем. Ноги заявили о себе мучительной болью в лодыжках, предупреждая о возможном растяжении.

Вдруг страшное предчувствие словно кольнуло меня в сердце. Я ведь оставил Олега одного, да ещё в таком состоянии. Нужно было вернуться! Страх, ещё недавно мучивший меня, начал исчезать, и, хромая на обе ноги, я пошёл в обратную сторону. Благо, я не так далеко убежал.

Я удивлялся сам себе — что и почему могло меня так напугать? Предыдущие минуты казались мне безумными — мною будто на мгновение овладела какая-то чужеродная сила.

На этом ужасы того утра ещё не закончились. Когда я подходил к дому, то заметил на дороге перед ним лежащее в неестественной позе человеческое тело. Мне не нужно было приглядываться, чтобы понять, что это был Олег. Он выпрыгнул из окна.

До сих пор я не могу понять, что же тогда произошло. Что могло заставить искренне религиозного человека совершить такой грех? Было ли это то нечто, что стучало в его окно? Как бы там ни было, каждый раз, когда я вспоминаю об этом, из глубины моей души поднимается безмерный ужас, смешанный с невыносимым чувством вины. А всё из-за двух незначительных деталей. Почему тем утром, когда я открывал дверь Олегу, она была закрыта только на щеколду — так, как закрывают изнутри? И почему, когда он выгнал меня из квартиры, я не увидел крестика на шее этого православного до мозга костей человека?

1 2 3 4 5 6
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Новые комментарии

Hikki

Hikki

Нормально,хорошая история...

Полностью
Hikki

Hikki

Обычная история,хотелось бы каких то имоций))) Или красок в написании...

Полностью
Hikki

Hikki

Не особо страшно,но интересно ...

Полностью
Hikki

Hikki

Я бы прочитала что то похожее...

Полностью
Mayhem

Mayhem

Классная история. Прочитал на одном дыхании...

Полностью

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    1 630    23

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 588    6

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    453    6

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    711    5

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    948    4

Новое на форуме

{login}

Hikki

Обсуждение - Случай в пути

Сегодня, 17:48

Читать
{login}

Кальянъ

Всем Привет)

Сегодня, 16:02

Читать
{login}

Серебрик

Обсуждение - На холме

Сегодня, 01:38

Читать
{login}

ChaosMP

Обсуждение - У меня нет брата

14-10-2019, 15:37

Читать
{login}

Raskita76

Обсуждение - Упырь

10-10-2019, 01:43

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.