неожиданный финал » KRIPER - Страшные истории
 
x

Дом без конца ч.2

Источник: creepypasta.fandom.com/wiki/NoEnd_House_2

Автор: Брайан Расселл Перевод с английского: Shady_Side

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

------

Прошло три недели с тех пор, как я слышала что-либо от Дэвида. За шесть месяцев наших отношений мы провели только три дня без общения, и это случилось после довольно напряжённой стычки. Не было ничего необычного, когда я говорила с ним в последний раз, он просто упомянул, что он собирается проверить кое-что, о чём друг рассказал ему. Но в предыдущую ночь я получила действительно странное сообщение. Оно было от Дэвида, но номер был не его. В нём было только пять слов:

«без конца не приезжай дэвид»

Что-то было не так. После прочтения сообщения я почувствовала тошноту, как будто я увидела что-то, что не должна была. Я решила пересечься с Питером, но я уже разговаривала с этой задницей ранее. Он был бездельником, но всё же он мог иметь какую-то информацию о том, где Дэвид мог быть. Я решила залогиниться в AIM с аккаунта Дэвида. Я подумала, что было бы легче начать что-то вытягивать из Питера, если он не будет знать, что это я. Как только я залогинилась, он немедленно написал мне.

«Дэвид?! Твою мать ты заставил меня беспокоиться я думал ты пошёл в тот дом.»

«Что ты имеешь в виду?»

«ДомБезКонца, чувак, это то место о котором я рассказывал тебе я мог бы поклясться что ты собирался туда идти.» БезКонца. Этот парень знал, что происходит.

«Да, на самом деле я не нашёл его. Может быть, я попробую снова завтра. Где он находится, ещё раз?»

«Ни за что, ты уже заставил меня понервничать из-за этого ёбаного места я был там ты не хочешь идти туда.»

«Питер. Это Мэгги.»

«Подожди что? Где Дэвид?»

«Я не знаю, я думала ты знаешь, но по-видимому нет.»

«Вот дерьмо. Вот дерьмодерьмодерьмодерьмо.»

«Что? Серьёзно Питер ты должен рассказать мне что происходит.»

«Я думаю он пошёл в этот дом. Он за городом, где-то 4 мили вниз по улице Терренса. Дорога без опознавательных знаков поворот направо. Бля, чел, он всё-таки пошёл.»

«Нет, я не думаю, что он бы это сделал.»

«Что ты собираешься делать?»

«Я собираюсь вытащить его оттуда»

Я отправилась туда следующим вечером около восьми. За всё время поездки мне не встретилось ни одной машины, и как только я свернула на улицу без опознавательных знаков, я увидела указатель, указывающий вниз по дороге:

    БезКонца сюда

    Открыто 24 часа

Моё дыхание не было ровным с тех пор, как я покинула свой дом, и осмотр этого дома также не успокоил меня. Там нигде не было ни одной машины вокруг, что заставило меня думать, что дом не был открыт. Но свет от переднего крыльца освещал окрестность, и, судя по освещённым окнам, внутри также горел свет. Я припарковала свою машину, подошла ко входной двери и вошла внутрь.
Вестибюль был достаточно обычным, но, как я и предсказывала, здесь не было никого. Везде был свет, но ни одного человека видно не было. Кроме двери, через которую я вошла, здесь была только одна дверь. Рядом с ней был ещё один указатель:

    Комната 1 сюда. За ней ещё восемь. Дойди до конца и ты победишь!

Это не было тем, что заставило меня отступить. Это не было чем-то остановившим моё сердце. Зато там было кое-что ещё внизу, нацарапанное от руки чем-то красным:

    Ты не спасёшь его.

Я, должно быть, стояла в холле целый час. Я замёрзла. Я не знала, как поступить. Должна ли я войти в следующую дверь? Должна ли я позвонить в полицию? После чтения указателя я решила, что я ухватила больше, чем могу проглотить. Я девушка среднего роста, но довольно симпатичная. Я не собиралась бороться с каким-то психом, который держал Дэвида в заложниках. Я решила, что вызвать копов будет лучшим вариантом, поэтому я сунула руку в свой карман и открыла свой телефон, чтобы позвонить. Нет сети. Дом, должно быть, блокировал сигнал, он был фактически в самой глуши. Я подошла ко входной двери, полагая, что найду сеть снаружи. Я взялась за ручку и покрутила, но ничего не произошло. Дверь была закрыта. Я потрясла её сильнее. Бесполезно. Она была закрыта снаружи. Я стала колотить руками по двери и звать кого-нибудь, кто мог бы услышать меня. Я знала, что это бесполезно, здесь никого не было, кроме меня.

Затем я почувствовала вибрацию в своём кармане. Одно непрочитанное сообщение. В начале я действительно обрадовалась, что у меня есть связь, я была спасена. Возможно, сообщение было от Дэвида, что он в порядке. Но оно было с другого номера, такого не было в моём телефоне. Я нажала «открыть» и чуть не уронила телефон:

    Ты не спасёшь также и себя.

Всё мое тело дрожало. Я хотела отключиться. Я застряла здесь. Мобильный телефон без связи в комнате без выхода. Мои глаза сканировали комнату, и остановились на двери на другом конце холла. Золотая цифра ‘1' красовалась на ней; это выглядело, как дверь комнаты в отеле. Мне показалось, что земля ушла из-под ног как только я подошла ближе к двери. Через пару мгновений я была в нескольких дюймах от неё, прильнула головой к дереву и прислушалась. Всё, что я услышала, было далёкой хэллоуинской музыкой. Просто криповая инструментальная музыка, которую ты услышишь в любом доме с привидениями. Увы, тут я немного успокоилась. Дэвид всегда был известен своими розыгрышами. Он хотел рассказать мне об этих сложных установках, которые он и его друзья хотят сделать для новых игроков в их футбольной команде. Каким-то образом на моем лице появилась улыбка, и я открыла дверь в первую комнату без страха.

После того, как я вошла в неё, мои страхи ослабели ещё больше. Комната была совершенно обычной пародией на дом с привидениями, хотя, скорее не совсем. В каждом углу было пугало, но они были даже не страшные. Они были такие, какие ты привык видеть в начальной школе, с большими улыбающимися лицами. Бумажные призраки свисали с потолка, а вентилятор в углу добавлял холодный ветерок, который заставлял их вращаться. Рядом со следующим пугалом снова была дверь, только в другую комнату. На ней красовалась, похожая, как на первой двери, большая цифра ‘2'. Я засмеялась и оставила эту жалкую комнату позади.

Когда я открыла дверь в комнату 2, я не могла разглядеть и трёх футов перед собой. Она была полностью заполнена серым туманом, который по запаху был, как резина. Я догадалась, там должна была быть какая-то тумано-машина, и она, должно быть, накачивала это помещение туманом часами. Там не было окон в предыдущей комнате, так что вентиляция, должно быть, была ужасной. Я медленно пошла вперед, и вдруг издала небольшой вопль. Я нос к носу столкнулась с большим роботизированным Джейсоном Ворхисом. Его глаза сверкали красным, а нож в его руке поднимался и опускался резким ударным движением. Моё сердце колотилось, и если бы со мной был там кто-то ещё, я бы чувствовала себя невероятно неловко. Я скривила рот и направила стопы мимо РобоДжэйсона, туман понемногу прибавлялся. Я начинала чувствовать головокружение, когда обнаружила дверь в комнату 3. Я взялась за дверную ручку и отдёрнула руку от боли. Ручка двери была чрезвычайно горячей. Я положила руку на саму дверь и ощутила, что она тоже была тёплой. У меня не получалось расслышать что-либо с той стороны двери, я приложила своё ухо к тёплому дереву, ожидая услышать потрескивание огня, и не услышала ничего. Я предположила, что это было просто тепло, как будто они накачивали его в неё, как в последней комнате в Дикой Поездке мистера Жабы в Диснейленде.

Я взяла край своего платья и, обернув его вокруг своей руки, взялась за дверную ручку, и так быстро, как только могла бросилась в Комнату 3. Там не было огня. Только темнота, и там было очень холодно. Комната 3 была не похожа на другие комнаты. Она была не похожа на другие комнаты вообще.

В тот момент я знала, что что-то было неправильно. Я пыталась разглядеть хоть что-то в этой комнате, но я не могла увидеть даже свои руки, цепляющиеся за дверную ручку… которой сейчас там не было. Я попала в ловушку. Должно быть, я развернулась в темноте, хотя я и не двигалась, как только вошла, должно быть, я развернулась во всей этой темноте. В этот момент свет на потолке вспыхнул. Единственный прожектор, направленный прямиком вниз, освещал маленький столик, а на этом маленьком столике был фонарик. И хотя я совсем не могла видеть, где я нахожусь, я пошла вперёд, света прожектора было достаточно, чтобы дойти до столика. Как только я дотянулась до фонарика, я заметила маленькую бирку на его ручке:

    Мэгги — От Руководства

В тот момент, как только я прочла это, свет надо мной погас, и я снова погрузилась во тьму. Я возилась с фонариком около секунды перед тем, как включить его. Откуда-то, казалось, со всех сторон, низкий и нарастающий гул окружил меня. Моё сердце колотилось и я стала кружить на месте, направляя луч фонарика на всё, что меня окружало. В комнате не было ничего такого, но через некоторое время я заметила кое-что страшное. Это должно было быть моим воображением, но я смогла увидеть чью-то фигуру, удалившуюся в ту же секунду, как луч света осветил её. Я запаниковала. И стала пятиться от маленького столика, не зная, в каком направлении я иду. Гул становился громче, и тогда я начала чувствовать присутствие чего-то, что избегало света. Мои руки дико дрожали, когда я лихорадочно освещала фонариком всё, что только могла. Оно было всегда рядом, только лишь сбегая обратно во тьму каждый раз. Но оно приближалось. Мои глаза стали наполняться слезами. Я думала, что сейчас уроню фонарик, я так сильно дрожала, пока не увидела это. Свет упал прямо на маленькую цифру ‘4'. Она была написана на куске бумаги, который был приклеен к деревянной двери в углу. Я побежала. Я побежала так быстро, как могла, с фонариком, направленным прямо перед собой. Я могла чувствовать это позади себя. Гул становился всё громче и я думала, что чувствую его дыхание на своей шее. Я бежала до этой цифры, оставалось всего несколько футов. Одним движением я схватила дверную ручку, повернула и захлопнула её за собой. Теперь я была в четвёртой комнате.

Я была на улице. Я больше не была в доме. То, что ожидало меня за открытой дверью комнаты 4 выглядело, как пещера. Я посмотрела вниз на землю и заметила что-то странное и тревожное. Земля не была покрыта травой или камнями, или грязью, она была из деревянных панелей. Это был такой же пол, как и в предыдущей комнате. Это всё-таки была комната 4. Каким-то образом я всё ещё оставалась в этом доме. Здесь было несколько факелов, установленных со стороны скалы, окружавшей меня, а дальше пещера была черна, как смоль. Факелы выглядели так, будто их можно было вынимать, поэтому я подошла к ближайшему и вытащила его из крепления. Моё тело покрылось потом, а я медленно направилась внутрь пещеры. Гул исчез, надеюсь, навсегда. Никакой другой шум не встретил меня внутри пещеры, но там был легкий ветерок. Пещера казалась бесконечной, и я шла по ней больше часа, по моим ощущениям, пока не увидела слабое голубоватое свечение. Я направилась прямо к нему, осторожно, но в приличном темпе. Свет был выходом, концом туннеля. Я стала идти чуть быстрее, я всегда ненавидела стеснённые пространства вроде пещер и туннелей. Через несколько минут выход был в нескольких футах, и, прежде чем я это осознала, я оказалась в конце пещеры. И это именно то, где я была. В конце. На выходе из пещеры земля заканчивалась обрывом, и отсюда не было никаких способов выбраться. Я оглянулась назад, в тёмную пещеру позади меня. Я знала, там не было никаких поворотов, это был прямой туннель. Тогда я повернулась и посмотрела вниз через край обрыва. То, что я увидела, скрутило мой живот сильнее, чем когда-либо прежде. То, что я увидела, было океаном, везде кругом вода, и больше ничего в поле зрения. Падать, должно быть, футов сто до небольшого скального образования внизу. После нескольких секунд изучения этих скал, мой желудок скрутило больше, чем я считала возможным, а моё тело бросило в холодный пот. Скалы образовывали число. Скалы образовывали число ‘5'.

Я выпрямилась и отошла от края. Ненавижу высоту. Пятясь, я наткнулась на стену, которой не должно было там быть. Я обернулась, и мне открылось ужасающее зрелище. Пещера исчезла. Я оказалась лицом к лицу со сплошной каменной стеной, такой же, как и у любой другой скалы здесь. Мне пришлось напомнить себе, что я всё ещё в ДомеБезКонца. Мне не выбраться отсюда. Очевидно, это не настоящая гора. Но она кажется такой реальной. Я обернулась и снова взглянула на утёс. Здесь не было выхода. Этот дом был совершенно запутанным вплоть до этого момента. Я была на открытом воздухе, слава богу. Но то, что от меня ожидалось, было слишком. Я понимала, что означали те скалы внизу. Это был вход в комнату 5. И не было лестницы, ведущей вниз, никаких других способов спуститься. Я оказалась в ловушке, опять. Дом хотел, чтобы я прыгнула. Дом хотел, чтобы я прыгнула. Я опустилась на землю и сжалась в комок. Я не могла этого сделать. Но не было другого способа, я должна была спрыгнуть с утёса на зазубренные скалы в сотне футов внизу. Разум как бы разделился надвое. Я знала, что всё ещё нахожусь внутри, но то, что меня окружало, кричало мне в ухо обратное. Некоторое время я оставалась лежать на деревянной земле, в тот момент я вообще потеряла всякое представление о времени. Казалось, прошли недели, прежде чем я, наконец-то, поднялась. Медленно я подошла к обрыву с утёса и посмотрела вниз. Гигантская цифра ‘5' поддразнивала меня спрыгнуть. Она знала, я не смогу этого сделать, и она насмехалась надо мной. А затем гул снова появился, низкий и далёкий гул. Похоже, он пришёл сзади меня, резонируя со скалами. Я не знаю, что на меня нашло, но, услышав этот звук, что-то внутри меня загорелось. Я зажмурилась и спрыгнула.

Ветер свистел вокруг, пока я падала, и меня стал захлёстывать страх, нарастающий откуда-то из глубины. Я собралась умереть. Я собиралась разбиться об эти скалы и погибнуть. Они должны были разорвать меня на части, и я готовилась к смерти. Я не смела открыть глаза, просто падала. Даже при сильном ветре вокруг меня гул стал оглушительным. Я просто хотела, чтобы это закончилось. Я просто хотела, чтобы это закончилось, я просто хотела удариться о скалы и хотела, чтобы это всё закончилось-

А затем я остановилась. Я больше не падала, но и не разбилась о скалы. Я открыла глаза и осмотрелась. Я стояла на всё том же деревянном полу из дома. Гул прошёл, и тишина охватывала это место. Я сделала это. Я находилась в комнате 5. Я не знаю, как это произошло, но я была в комнате 5. Чувство страха прошло, и я была просто невероятно счастлива остаться живой. После нескольких минут, которые понадобились, чтобы придти в себя, я решила осмотреть остальную часть комнаты. Тут моя радость быстро развеялась. Комната была пуста. Стены соприкасались с полом, а потолок покрывал стены, а в стенах не было ни дверей, ни окон. Я находилась в закрытой коробке. Потом я поняла, что потерпела поражение. Я не была в безопасности. Я выбралась из четвертой комнаты, но только для того, чтобы попасть в комнату 5, из которой не было выхода.

В тот момент я задумалась, что если Дэвид был в этой комнате? Я подумала, что если он спрыгнул с того стофутового утёса и, в конечном итоге, застрял в этой комнате? А если это так, то это означает, что он нашёл выход. Его не было здесь, я была одна. Он нашёл выход, и я тоже найду. Мысль о том, как Давид сбегает из этой комнаты, вселила в меня новую уверенность, и я обрела второе дыхание. Я собиралась найти выход из этой комнаты, найти Дэвида и вытащить нас отсюда к чертям. Я обошла стены по периметру, надеясь найти хоть какую-то лазейку. Ничего. Стены были безупречны, на них не было ни царапины, не говоря уже о каком-то там секретном проходе. Я стала колотить по стенам куда ни попадя. Они были полностью сплошными. Моя уверенность стала покидать меня. У меня кончились идеи. И вот тогда она заговорила со мной.

«Мэгги. Тебе не следовало приезжать сюда, Мэгги.»

Я бы под землю провалилась, если бы это было возможно. Я всё ещё стояла лицом к стене, а голос шёл где-то из середины комнаты. Голос принадлежал маленькой девочке… по крайней мере, он звучал, как голос маленькой девочки. Я медленно обернулась, и говоривший со мной предстал моим глазам. Я была права: маленькая светленькая девочка, не больше семи лет от роду, со светлыми голубыми глазами и в длинном белом платьице. Она улыбнулась мне и заговорила снова.

«Но теперь ты здесь, давай поиграем в игру.»

Было что-то ужасающее в этой маленькой девочке. Она не была пугающей, как те хоррор-девочки в этих японских фильмах. Она выглядела абсолютно нормальной. Если бы я увидела её идущей по улице, я бы просто прошла мимо. Но, глядя в её глаза, я ощущала абсолютный ужас. Прыгать с утёса было страшно, но я бы не отказалась спрыгнуть с двенадцати таких же высоких утёсов дважды, если бы это помогло мне избежать одной минуты взгляда в эти бездушные глаза. После минутного взгляда я, наконец, заговорила.

«Какая игра? Кто ты?» пробормотала я.

«Если ты проиграешь, ты умрёшь.»

«А если я выиграю?»

«Он умрёт».

Моё сердце ушло в пятки. Я не могла поверить в то, что я услышала, но я знала, что она говорила мне правду.

«Кого ты выберешь?» Улыбнулась она.

«Никого.» Я не знаю, где я нашла мужество дерзить этому демоническому ребёнку, но я зашла слишком далеко, чтобы позволить Дэвиду умереть. И, если я умру, это всё было зря. Нет, я не выберу никого. Но затем я увидела её. Причину, по которой маленькая девочка ужасала меня. Она была больше, чем просто маленький ребёнок. Посмотрев на неё, я также увидела проступавшего в ней крупного мужика, покрытого шерстью, с головой барана. Это выглядело ужасно. Я не могла смотреть на одного, не видя другого. Маленькая девочка стояла передо мной, но я знала её настоящую форму. Это было худшее из того, что я когда-либо видела.

«Очень плохо.» И с этими словами она исчезла. Я снова была одна, в пустой и безмолвной комнате. Только за это время кое-что добавилось. Маленький стол появился из ниоткуда в том месте, где она стояла, так, будто он был там всё это время. Что-то было на нём, но я не могла сказать, откуда я это знала. Я подошла к столу и посмотрела на маленький предмет на нём. Это было маленькое лезвие, такое, какое ты можешь обнаружить в бритвенном ноже. Я потянулась, чтобы взять его, и как только я дотронулась до него, крик прорезал мне горло. Когда моя рука оказалась в поле зрения, я увидела нечто, чего раньше ещё не было в этом доме. Это выглядело, как какое-то клеймо на моей коже, единственная цифра — 6. Я оглянулась на бритву и заметила небольшую бирку, прикреплённую к ней:

    Мэгги — От Руководства
    *подумали, что это может тебе понадобиться*

После прочтения записки я безутешно разрыдалась. Слёзы текли по моему лицу так сильно, как никогда прежде в моей жизни. Я никогда так не плакала, как тогда, и не думаю, что буду так плакать когда-либо ещё. Я рухнула наземь и положила свою голову на твёрдый деревянный пол. Я рыдала часами, просто лёжа там, на полу. А затем плач прекратился и уныние охватило меня. Я даже не знала, почему я плакала. Это было не из-за Дэвида, это было даже не из-за того, что как я застряла здесь. В этой комнате всё ещё не было дверей, я всё ещё была в ловушке. Но я была опечалена не поэтому. Я была в глубочайшей депрессии, какая только возможна. Абсолютная и безэмоциональная депрессия. Я чувствовала себя опустошённой, царапая пол перед собой, я обнаружила себя уткнувшейся в стол. Мой взгляд упал на лезвие, и я подобрала его. Я собиралась убить себя. Я не могла справляться с этим больше. Это всё происходило со мной. Дэвид, скорее всего, был мёртв. Я была здесь в ловушке. Это всё. Я прижала лезвие к своему запястью прямо над цифрой 6, которая появилась на моей коже. Рыдания возобновились, и я просто стояла там плачущая, с лезвием, прижатым к запястью. Дэвид был мёртв, и я тоже собиралась умереть. Ничто больше не имело значения, и я рассекла своё запястье одним глубоким порезом.

После рассечения запястья я немедленно исчезла из комнаты 5. Я не умерла, я была уверена в этом. Депрессия исчезла, но это не значит, что я почувствовала облегчение. Слёзы всё ещё стекали по моему лицу. Комната, в которой я оказалась, была похожа на предыдущую, и снова в ней не было дверей. Там не было никаких ламп, но каким-то образом я всё ещё могла отчётливо всё вокруг видеть. Комната была совершенно пуста, но прежде, чем мне хватило времени обдумать дальнейшие действия, она погрузилась во тьму, и гул, что я слышала ранее, возобновился. Я в отчаянии закрыла уши руками, он был громче, чем когда-либо. Но всё закончилось через минуту, свет включился, только за это время кое-что добавили в комнату. И затем я закричала. Там, в центре комнаты, закованный в цепи и обнаженный до пояса был Дэвид. Всё указывало на то, что его пытали, ножевые порезы изуродовали его грудь и руки.

«ДЭВИД!» Я бросилась к нему так быстро, как могла. Он был в сознании, я видела, как его грудь опускается и вздымается, но он ничего не говорил. И вот тогда я заметила, что было вырезано на его груди. Я упала на колени, как только разглядела это. Цифра 7 уставилась на меня так, словно у неё были глаза.

Я услышала, что Дэвид пытается что-то сказать, встала на ноги и приблизилась к нему так близко, как только могла.

«Дэвид! Дэвид, ты слышишь меня?!»

«Мэгги… что ты… что ты здесь делаешь?» Его голос был слабым, но всё же, он заговорил, и я была благодарна за это.

«Дэвид, я пытаюсь спасти тебя. Как мне тебя освободить?» Цепи, удерживавшие его на месте, были снабжены большими замками. Я обшарила комнату в поисках хоть какого-то ключа, но всё, что я нашла было маленьким ножом в одном из её углов. Лезвие было слишком тупым, чтобы оставить хотя бы вмятину на цепях, поэтому я отбросила его, как что-то бесполезное. Я вернулась к Дэвиду, всё выглядело так, будто он при смерти, и тогда я почувствовала вибрацию в своём кармане. Это заставило меня вздрогнуть, как нечто внезапное, и я вытащила телефон из кармана. Как я и подозревала, одно непрочитанное сообщение. Одним движением я открыла телефон:

«Это не я.»

Я не знала, что и думать. Дэвид был прямо тут, передо мной, но сообщение было с первого номера, который связался со мной. Тот самый номер, с которого было самое первое сообщение, которое я получила от Дэвида, в котором упоминалось о ДомеБезКонца.

«Мэгги…» Я слышала его голос отчётливо своими ушами, своим разумом. Это был в точности его голос, доносившийся с другой стороны. «Мэгги… Ты должна идти дальше.»

«О чём ты говоришь? Как?» Я была лицом к лицу с Дэвидом или кем-то, кто был прикован там.

«Этот нож…» он сделал слабое движение головой по направлению к углу. «Иди, возьми его.» Я подбежала и немедленно вернулась с ножом, сжатым в моей руке через несколько секунд. Я понятия не имела, что происходит, но я отчаянно желала спасти его, и я бы сделала что-

«Теперь вонзи мне его в грудь.»

«… что?» я была в шоке. Дэвид висел там, глядя прямо мне в глаза.

«Ты получишь возможность сбежать, когда этот нож пройдёт сквозь семёрку на моей груди. Это единственный способ спасти нас обоих.»

«Нет…» Я отшатнулась. «Нет, ты несёшь бессмыслицу.»

«Мэгги!» Теперь он закричал, его глаза смотрели в бешенстве. Рот изогнулся в искривлённой усмешке. «Мэгги, ударь меня сейчас, это единственный путь!» Я опустила взгляд на нож в своей руке, моя голова была такой, словно по ней ударили битой. Я совершенно растерялась. Крепко зажмурилась и ощутила нож в своей руке.

«МЭГГИ!» И с криком я сделала выпад и вонзила нож в грудь Дэвида. Я не знала, что на меня нашло, я просто знала, что это был единственный выход. Я открыла глаза и увидела его лицо. Оно было испуганным. Слёзы катились по его щекам, Дэвид посмотрел мне в глаза.

«Почему… ты… сделала это…?»

Он не мог меня одурачить. Я знала, что это был не Дэвид. Этого не могло быть, иначе бы я не смогла нанести удар. Я знаю, это был не он, я знаю, это был не он. Его глаза закатились, когда жизнь покинула его, но только тогда произошли изменения. Семёрка на его теле исчезла, кровь стекала на землю в лужу подо мной. Малиновая жидкость расползалась во всех направлениях, круг из неё почти заполнил комнату, и я стала тонуть. Я пыталась сдвинуться, но я не могла. Это было, как зыбучие пески. Теперь кровь достигала мне до колен. Чем больше я боролась, тем глубже я погружалась. Теперь по грудь. Я царапалась и скреблась по дереву вокруг себя. Безжизненное тело Дэвида висело выше, его голова была обращена ко мне, она улыбалась. Кровь достигла моей шеи. Я была в ужасе. Вскоре я полностью погрузилась в неё и упала во тьму.

Когда я очнулась, я была за пределами дома. Я могла чувствовать холодную землю под собой. Я перекатилась на спину и посмотрела вверх, в ночное небо. ДомБезКонца возвышался надо мной в комплекте с моей машиной на стоянке в том же месте. Я не была уверена, должна ли я смеяться или плакать. Я была снаружи. Я снаружи я снаружи я снаружи. Я поднялась и отряхнула свои штаны. Меня всё ещё трясло, когда я шла к машине, но чувство беспокойства охватило меня снова. У меня не было возможности сбежать. Дом бы не позволил мне просто уйти. Что-то было явно не так. Я знала это. Я знала, я не убивала Дэвида в шестой комнате. Я знала, что не делала этого. Но он до сих пор не был найден. Я полезла в карман и взяла телефон. Нет непрочитанных сообщений. Но есть связь. Я открыла его и стала печатать Дэвиду.

«Где ты?» написала я. Через секунду после отправки я получила ответ. Я взволнованно нажала «открыть».

«комната 10 твоя комната 7 беги.» и оглушительный гул возвратился.

И я понеслась. Я не знаю, куда я направлялась, но я знала, что ещё не была снаружи. Я всё ещё находилась в доме. Гул гремел повсюду вокруг меня. Он сотрясал деревья и сам воздух. Мне просто необходимо было найти цифру 8. Мне необходимо было найти следующую комнату. Это был мой единственный шанс. Мне необходимо было найти комнату 8. Первые несколько комнат были понятными, но по мере продвижения было всё менее и менее ясно, где комнаты начинаются и заканчиваются. Я не представляла, что мне искать, но искала хоть что-нибудь, что было бы пронумеровано. Мне нужно найти цифру 8 мне нужно найти цифру 8 мне нужно найти-

Непрочитанное сообщение:

«твой адрес»

Какого чёрта это означает? Мой адрес? Я сунула телефон обратно в карман, гул становился все громче и громче. И вот тогда меня озарило. Мой адрес. Мой адрес. Мой адрес. Этого не может быть. Этого не может быть.

4896 пер. Лесной

Блок № 8

Я подлетела к своей машине и распахнула дверь. Гул сотрясал металлические части машины и, казалось, пробирал меня изнутри. Я поборола его и вывернула на грунтовую дорогу, ведущую к моей квартире.

Ничто из этого не имело смысла. Как комната 8 стала моей квартирой? Следует ли мне довериться сообщению? Оно было от Дэвида. Я знаю, это так. Не было причин не доверять ему. Поездка до моего жилого комплекса заняла совсем немного времени, и, если честно, я даже не помню, как ехала. Это было похоже на то, когда ты отрубаешься на минутку и просыпаешься дальше, вниз по дороге. Я даже не удосужилась запереть машину, когда подбежала к парадным воротам. Я возились с ключами, пока не открыла засов, и направилась в первый коридор слева. Мой комплекс огромный, но моя квартира была почти сразу слева. Я побежала так быстро, как могла, миновала 4ый блок, миновала 5ый. Моя голова кружилась, эта ночь давила на меня, как свинцовые латы. Миновала 6ой. Чем дальше я углублялась в коридор, тем дальше, казалось, отдалялся гул. Как только я миновала блок № 7, я уже едва его слышала. А когда я остановилась перед своим блоком, я была в полной тишине. Я просто стояла там, стояла перед своей квартирой. Маленькая золотая цифра ‘8' была на уровне моих глаз. Я потянулась к дверной ручке и медленно вставила свой ключ, повернула, дверь распахнулась и меня засосало внутрь, словно в вакуум, дверь за мной захлопнулась.

Комната 8. Я поднялась с пола и осмотрелась. Это была в точности моя квартира. Если бы я не знала всё, как есть, я бы предположила, что я была дома и что всё это был просто плохим сном. Мои мысли унесло к Дэвиду, и я задумалась, какая комната 8 была у него, чем было то, что дом показал ему. Я прошлась вокруг и изучила обстановку. Буквально всё было так, как я оставляла, вплоть до наполовину съеденной китайской еды рядом с раковиной. Я посмотрела на свой компьютерный стол в гостиной. Монитор был всё ещё включен, а AIM был всё ещё запущен и работал. Я подошла и села за него, просматривая свою беседу с Питером. Всё было на месте, слово к слову. Дом знал всё из этого, а как, я не представляла. Честно говоря, я изо всех сил старалась не думать об этом, ответ, без сомнения, был чем-то, чего мне лучше не знать. Я попыталась кликнуть на выход из AIM, но он не позволил мне. Компьютер просто завис. Я нажала на выключение. Ничего. Я нажала cntrl-alt-del. Ничего. Я нажала на кнопку питания монитора. Ничего. А затем на экране появилось всплывающее окно. Это был видео-чат. Я глянула на список людей в нём, и там было два имени. Мэгги и Руководство. Видео работало, но всё, что оно показывало было серой стеной. Затем сообщение от Руководства всплыло в текстовом поле.

«Надеемся, всё так, как ты оставляла :)»

«Кто вы?» ответила я.

«Наслаждайся шоу :)» И вот тогда-то камера повернулась. Она сфокусировалась на молодом парне, привязанном к хирургическому столу. Он был полностью обнажён и тихо рыдал про себя. Картинка была не то, чтобы чёткой, но я думала, что я узнала человека, лежащего там. Он был высоким, с короткими каштановыми волосами и довольно бледным цветом лица.

«Вот, что случается, когда люди пытаются мухлевать :)»

И вот тогда я осознала, кто это был. Привязанный к хирургическому столу был Питером Терри. И он был не один.

Я не хочу описывать то, что я увидела в тот момент. Крики, звуки, которые издавал Питер, были не похожи на то, что вообще может издавать человек. Я не могла отвести взгляд. Я хотела, но, я думаю, это была сила комнаты, я не могла отвести взгляда. Питер издал последний душераздирающий крик, но я не слышала его через компьютерные динамики, он доносился из моей комнаты. Моё сердце упало, когда я повернулась к коридору. Я встала со стула, и я всё ещё слышала крики, исходящие как раз оттуда, куда я шла. Я потянулась к двери в свою спальню, но теперь крики сменились гулом. Тем самым гулом. Он преследовал меня всё это время. Я медленно открыла дверь и увидела внутри своей комнаты то же, что видела на своём компе. Там был хирургический стол, на котором лежало то, что осталось от Питера Терри, разбросанное по его поверхности. Никого больше там не было. Все остальные из комнаты исчезли, но холод пополз по моему позвоночнику. Руководство только что было здесь, со мной, в комнате рядом. Я знала, что почти достигла конца. Должна была достичь. Я осмотрела комнату. Где-то здесь должен был быть вход в следующую. Я знала, так должно было быть. И так было. Но это оказалось проще, чем я ожидала. Через комнату, там, где должна была быть дверь моей ванной была простая деревянная дверь, похожая на те первые двери в Доме. Что-то было прикреплено к ней, что-то длинное и кровавое. Это были внутренности Питера Терри, и они образовывали число 9 на двери.

Я чувствовала себя плохо из-за Питера, но я прошла через ад в ту ночь. Я прошла мимо стола, взяла длинный хирургический нож, не глядя на тело второй раз. Последняя дверь была там, и я шла прямо к ней. Эта ночь подходила к концу, я приближалась к той комнате с Дэвидом, и я собиралась остановить кого бы то ни было, кто удерживал его там. Дверь открылась легко, и как только я переступила через порог, я увидела то, что ждало меня там. Это была пустая комната, она напоминала комнату ожидания перед кабинетом врача. Там было несколько стульев вдоль стены и скомканные старые журналы в корзине в углу. На противоположной стороне комнаты, прямо напротив входа была единственная дверь. Моё сердце остановилось, когда я прочла табличку, прикреплённую к ней. Это был не номер. На ней было всего одно слово.

    РУКОВОДСТВО

Я стиснула хирургический нож в своей руке.

«Отлично, я, блять, наконец в конце этого всего.»

Они были с другой стороны двери. Я чувствовала это. И Дэвид там тоже был. Гул был таким громким, как никогда. Я могла чувствовать его внутри себя. Пока я шла, он стал громче, а когда я положила руку на дверь, комната заполнилась этим звуком. Я повернула ручку и открыла дверь. За дверью оказалось совсем не то, что я ожидала. Это был вестибюль. Тот самый вестибюль, с которого начинался весь этот ад. Только на этот раз там был кто-то за стойкой. Моё сердце выпрыгнуло из груди, когда я увидела, кто это был. Это был Питер Терри.

«Здравствуй, Мэгги.»

«Питер?» Нет, это было невозможно. «Как? Что?»

«Кого ты ожидала увидеть? Привидение? Сатану? Жутковатую маленькую светленькую девочку?» Он улыбался. Я нет.

«Какого чёрта здесь творится?»

«Мэгги. Ну давай же. Просто задумайся на пару секунд. Кто первым рассказал Дэвиду об этом месте?»

«Ты… не может…»

«Кто сообщил тебе о том, что Дэвид находится здесь?»

«Чёрт возьми, Питер, ты был его другом!»

«Прости, Мэгги, но так мы ведём здесь бизнес.»

«Где он? ГДЕ ОН?!»

«Он здесь, с нами в Доме, Мэгги. Он никуда не денется, как и ты.» Я не знаю, что на меня нашло, но я потеряла самообладание. Я перепрыгнула через стойку и повалила Питера на пол. Я схватила его за волосы и ударила его головой об пол, а другой рукой прижала хирургический нож вплотную к его шее. Я хотела убить его. Мне следовало убить его. Он убил Дэвида. Вот только меня не убил.

«Мэгги, ты не сможешь. Здесь всегда будет кто-то, кто будет управлять Домом.»

«Нет.» Я провела ножом по его горлу и ударила его головой об пол. «Я не думаю, что так будет.»

С его смертью в помещении стало темно. Я всё ещё могла чувствовать хирургический нож в руке, но я больше не держала Питера за волосы. Я не знаю, как долго я пробыла в темноте, но казалось, что прошли века. Я встала и нащупала стойку, удерживая себя одной рукой со стороны мраморной поверхности. Затем зажегся свет. Я могла видеть окна через всю комнату, там всё ещё была ночь. Посмотрела сквозь них и увидела его. Дэвид гулял снаружи, он выглядел невредимым. Я побежала к входной двери и попыталась открыть её. Я была так счастлива. Но дверь не поддавалась. Я старалась изо всех сил, но дверь не хотела пускать меня. Я выглянула в окно и увидела, как Дэвид пошёл вниз по грунтовой дороге. Я прислонила голову к двери и увидела её. Мой живот сильно скрутило. Там, на моей груди была прикреплена бирка с одним словом:

    РУКОВОДСТВО

У меня было только одно правило: никогда не спрашивать мистера Фрэнкса о том, как он потерял зрение

Источник: reddit.com

Перевод Margo Fractal
 
В течение трех лет моей работы сиделкой у мистера Фрэнкса, у меня было только одно правило: никогда не спрашивать его о том, как он потерял зрение.

Это правило мне установила его жена – огромная, хмурая женщина; ее единственной положительной чертой была любовь, которую она питала к своему больному мужу. Я безоговорочно следовал этому правилу в течение многих месяцев, но в последний день моей работы я больше не смог сдерживать свое любопытство. Я был просто обязан узнать причину этого странного запрета. Ее муж попал под шрапнель во время двух сроков службы во Вьетнаме? Или у него было какое-то странное заболевание глаз? Мой разум перебрал тысячу возможных причин его слепоты (одна чуднее другой), и это еще больше усилило мое желание узнать правду.

Поэтому, когда настала пора попрощаться с этой семьей, и я закончил выносить свои коробки через рассохшуюся дубовую дверь их усадьбы, я набрался смелости, чтобы задать мистеру Фрэнксу один вопрос, который мне было запрещено задавать все это время. Вопрос, который жёг меня изнутри, словно огонь в камине его спальни.

Услышав мой вопрос, мистер Фрэнкс замер. Я пристально смотрел на него, пытаясь уловить хоть какие-то признаки эмоций, но шелковая ткань, закрывающая его лицо от лба до переносицы, не позволила мне это сделать. Все, что я мог сделать в тот момент – затаив дыхание сидеть в кресле возле его кровати, гадая, как он отреагирует – отчитает меня или же выгонит прочь из своего дома. Оба варианта казались одинаково вероятными.

Никогда, даже в своих самых смелых мечтах, я не мог представить, что он ответит на мой вопрос и расскажет свою историю во всех подробностях.

“Ты уверен, что хочешь узнать об этом?” – спросил он.

“Только если вы не против”, – сказал я тихим голосом.

“Я никогда не был против этого. Просто я удивлен, что ты сдерживал свое любопытство так долго.”

Это замечание застало меня врасплох, и я поднял глаза. Мистер Фрэнкс, очевидно, не возражал против расспросов о своем состоянии, так почему же его жена запретила мне это?

Мне не пришлось долго размышлять об этом, потому что мистер Фрэнкс продолжил говорить.

“Ты можешь удивиться, но в своё время я был заядлым альпинистом. «Нет в мире такого валуна, над которым я не смогу расправить крылья и воспарить» – так всегда я говорил людям, что звучит довольно иронично, учитывая то, как именно я потерял зрение.

И вот однажды, когда я взбирался на гору в Колорадо, я наткнулся на довольно грозный утес в двухстах футах от вершины. Этот утес состоял из неплотно уложенных валунов разного размера – от маленькой собачки до внедорожника – и это заставило бы даже самых опытных альпинистов усомниться в своих способностях. Я же, будучи искателем острых ощущений, бросился к этому утесу, даже не прикинув, как я буду на него взбираться. Ничто не помешает мне достичь вершины до заката, сказал я себе тогда. Я был непобедим. Или, по крайней мере, мне так казалось.

Когда я достиг середины утеса, моя правая нога соскользнула и выбила валун, который удерживал на себе большую часть моего веса, и этот булыжник рухнул на камни внизу. Это привело к тому, что окружающие его валуны потеряли устойчивость, в итоге на мою голову обрушился настоящий каменный ливень, и я потерял сознание.

Очнувшись несколько минут спустя, я обнаружил, что мои руки зажаты двумя камнями, размером со взрослого человека каждый. Если бы не эти камни и не моя обвязка, которая каким-то образом уцелела в этом хаосе, то я бы упал вниз, на землю. С другой стороны, учитывая боль в руках – я чувствовал тупую боль от многочисленных переломов, несмотря на то, что моё тело было переполнено адреналином – я почти желал встретить свой конец в том извилистом ущелье, что извивалось под моими ногами. Это избавило бы меня от часов мучения и не сделало бы меня тем несчастным инвалидом, который лежит сейчас перед тобой.

Но раз уж так вышло, что я выжил после обвала, это означало, что теперь мне нужно найти способ освободиться из каменной тюрьмы и спуститься обратно. Я предположил, что времени у меня – меньше суток, прежде чем я умру от потери крови, жажды, стихии или от всего вместе.

Больше часа я пытался освободиться, но всё было безрезультатно. Камни были слишком тяжелыми, а боль в руках – слишком сильной. Я чувствовал, как мои пальцы начинают холодеть от недостатка кровообращения. Если бы мои руки были пережаты камнями намного дольше, то шансы того, что когда-нибудь я смогу снова ими воспользоваться, были бы невелики.

Именно в этот момент я начал молиться Богу, чтобы он избавил меня от жестокой судьбы. В тот момент моей жизни я не был религиозным человеком, но в данной ситуации я больше ничего не мог сделать. Теперь, когда смерть смотрела мне прямо в лицо, мне хотелось молить создателя о милосердии – или же о воссоединении с ним, если на то была его воля..

Едва я закончил свою молитву, как на камень передо мной села ворона. Она находилась не более чем в четырех футах от моего лица; если бы мои руки были свободны, я мог бы дотронуться до неё. Но вместо этого я просто продолжал висеть над пропастью и смотреть на птицу, готовясь к ужасной смерти, которая наверняка заберет меня еще до того, как луна достигнет апогея.

Ворона, тем временем, весьма расчетливыми шагами, необычными для такого животного, начала сокращать разрыв между ней и моей головой. Вначале она двигалась медленно, как будто боялась, что я могу ударить её, но она быстро поняла, что я не могу двигаться. Уверенность ускорила ее движения, и птица быстро оказалась всего в нескольких дюймах от моего лица.

В этот момент меня охватил страх, и я начал громко кричать в попытке отпугнуть её. Мои крики не оказали на ворону никакого эффекта, бесполезно* разбившись о скалы.

Прежде чем я успел среагировать, ворона отклонилась назад и зажала клювом мой открытый глаз. Через несколько мгновений по моей щеке хлынула кровь, и из моего горла вырвался ужасный вопль, который и по сей день звучит у меня в ушах.

Я избавлю тебя от ужасающих подробностей того, что происходило дальше. Достаточно будет сказать, что после тех событий мне приходится постоянно носить этот платок, который и сейчас закрывает мое лицо.

Абсолютный ужас, охвативший меня при мысли о том, что сейчас находится в вороньем желудке, в сочетании со разрывающей болью в глазницах, вызвали такой прилив энергии, что я каким-то образом сумел вырвать свои сломанные и опухшие руки из-под камней, схватить ворону и разбить её череп об утес. Когда я, наконец, разжал пальцы и бросил ее труп в бездну подо мной, наступила абсолютная тишина. В ту секунду мне показалось, что вместе со зрением, я потерял и слух. Но к счастью, вскоре свист ветра наполнил мои уши и напомнил мне о том, что в моей груди все еще бьется сердце, наполненное тем, что, как я думал, я уже потерял: жизнью. С этой обнадеживающей мыслью я каким-то образом совершил невозможное – игнорируя адскую боль, спустился обратно на землю в полной темноте. Подвиг, который занял у меня больше десяти часов."

Когда мистер Фрэнкс закончил свой рассказ, он положил голову на подушку и повернул голову так, будто смотрел на меня своими невидящими глазами. Это продолжалось, наверное, несколько часов. Когда я уже начал опасаться, что он заснул, он произнес кое-что, что навсегда врезалось в мою память:

“И по сей день я не уверен, за какое из событий ответственен Бог: послал ли он птицу, которая выклевала мне глаза, или же направлял меня во время спуска в полной темноте. Но одно я знаю точно – я больше никогда не буду молиться снова.”

Это не мой ребенок

Источник: reddit.com

Автор: lifeisstrangemetoo

Перевод выполнен специально для kriper.ru.


Это не мой ребенок.

Это было всё, о чем я могла сейчас думать.
- Дорогая? - сказал мой муж, - всё в порядке?
- Кто это? - спросила я, уставившись на маленькую девочку, которую я никогда раньше не видела. Она была одета в одежду моей дочери, - где Лиза?
Муж посмотрел на меня с беспокойством, а девочка выглядела ужасно напуганной.
- Что ты имеешь в виду? - спросил мой муж, - ты хорошо себя чувствуешь?
Почему он уходит от ответа? Почему не может просто сказать? Я глубоко вздохнула, пытаясь сохранить спокойствие, но получалось это крайне плохо.
- Со мной всё будет хорошо, - сказала я, повышая голос - как только ты скажешь мне, где моя дочь!
Муж нахмурился, положил крепкую руку девочке на плечо и прошептал:
- Иди наверх, дорогая, мама плохо себя чувствует.
Глаза маленькой девочки наполнились влагой. Она прижала свои учебники к груди и бросилась на второй этаж. Я услышала, как хлопнула дверь комнаты моей дочери. На лице мужа было выражение жалости и сдержанного гнева.
- Ты не принимала лекарства, - сказал он, - не пытайся это отрицать, по глазам вижу.
Я махнула рукой в пренебрежительном жесте:
- Мне это не нужно, они только затуманивают мой разум.
Гнев на лице моего мужа стал менее сдержанным. Морщины на губах углубились. Казалось, что он вот-вот взорвётся.
- Ты помнишь, что случилось в прошлый раз, когда ты это сказала?
- Я...
Мне нечего было сказать. Стая разбитых и запутанных образов заполнила мой разум, словно волна тошноты, которая приходит перед рвотой: мой муж весь в крови кричит "смотри, что ты заставила меня сделать!"
Земля начала уходить из-под ног. Я упала в объятия мужа. Горячие слёзы текли по моим щекам, а тело содрогалось от сильных рыданий. Сильная рука нежно гладила мои волосы, а спокойный до ужаса голос шептал мне на ухо:
- Тссс, это не реально, дорогая. Я клянусь, что это все не реально, это всё в твоей голове.
Я молча кивнула. Волна паники начала стихать. Муж отнёс меня в спальню и подошёл к комоду, где хранил баночку с лекарствами. Эти таблетки надо было принимать каждый день, чтобы поддерживать здоровье в норме. Я проглотила их с благодарностью. Вскоре мой разум стал размытым. Я почувствовала, что становлюсь зомби, которому можно сказать что угодно, сделать что угодно, но никакого адекватного ответа на это не последует.
Конечно, я знала, что всё это неправильно, что эта девочка вовсе не Лиза. Я знала, что смерть моей дочери сводила с ума не меня, а моего мужа. Я знала, что он похитил эту девочку, когда она была ребенком, и уверил себя, что она Лиза.
Но, самое главное, я знала, что если я не приму свои таблетки, если я разрушу его ненадёжную иллюзию счастья, он убьёт девочку и начнёт всё сначала.
Так же, как он сделал и в прошлый раз.

Вильям Вильсон

Автор: Эдгар Аллан По

«Что скажет совесть,
Злой призрак да моем пути?»
Чемберлен. Фаронида

   Позвольте мне на сей раз назваться Вильямом Вильсоном. Нет нужды пятнать своим настоящим именем чистый лист бумаги, что лежит сейчас передо мною. Имя это внушило людям слишком сильное презрение, ужас, ненависть. Ведь негодующие ветры уже разнесли по всему свету молву о неслыханном моем позоре. О, низкий из низких, всеми отринутый! Разве не потерян ты навек для всего сущего, для земных почестей, и цветов, и благородных стремлений? И разве не скрыты от тебя навек небеса бескрайней непроницаемой и мрачной завесой? Я предпочел бы, если можно, не рассказывать здесь сегодня о своей жизни в последние годы, о невыразимом моем несчастье и неслыханном злодеянии. В эту пору моей жизни, в последние эти годы я вдруг особенно преуспел в бесчестье, об истоках которого единственно и хотел здесь поведать. Негодяем человек обычно становится постепенно. С меня же вся добродетель спала в один миг, точно плащ. От сравнительно мелких прегрешений я гигантскими шагами перешел к злодействам, достойным Гелиогабала. Какой же случай, какое событие виной этому недоброму превращению? Вооружись терпеньем, читатель, я обо всем расскажу своим чередом.

   Приближается смерть, и тень ее, неизменная ее предвестница, уже пала на меня и смягчила мою душу. Переходя в долину теней, я жажду людского сочувствия, чуть было не сказал — жалости. О, если бы мне поверили, что в какой-то мере я был рабом обстоятельств, человеку не подвластных. Пусть бы в подробностях, которые я расскажу, в пустыне заблуждений они увидели крохотный оазис рока. Пусть бы они признали, — не могут они этого не признать, — что хотя соблазны, быть может, существовали и прежде, но никогда еще человека так не искушали и, конечно, никогда он не падал так низко. И уж не потому ли никогда он так тяжко не страдал? Разве я не жил как в дурном сне? И разве умираю я не жертвой ужаса, жертвой самого непостижимого, самого безумного из всех подлунных видений?

   Я принадлежу к роду, который во все времена отличался пылкостью нрава и силой воображения, и уже в раннем детстве доказал, что полностью унаследовал эти черты. С годами они проявлялись все определеннее, внушая, по многим причинам, серьезную тревогу моим друзьям и принося безусловный вред мне самому. Я рос своевольным сумасбродом, рабом самых диких прихотей, игрушкой необузданных страстей. Родители мои, люди недалекие и осаждаемые теми же наследственными недугами, что и я, не способны были пресечь мои дурные наклонности. Немногие робкие и неумелые их попытки окончились совершеннейшей неудачей и, разумеется, полным моим торжеством. С тех пор слово мое стало законом для всех в доме, и в том возрасте, когда ребенка обыкновенно еще водят на помочах, я был всецело предоставлен самому себе и всегда и во всем поступал как мне заблагорассудится.

   Самые ранние мои школьные воспоминания связаны с большим, несуразно построенным домом времен королевы Елизаветы, в туманном сельском уголке, где росло множество могучих шишковатых деревьев и все дома были очень старые. Почтенное и древнее селение это было местом поистине сказочно мирным и безмятежным. Вот я пишу сейчас о нем и вновь ощущаю свежесть и прохладу его тенистых аллей, вдыхаю аромат цветущего кустарника и вновь трепещу от неизъяснимого восторга, заслышав глухой в низкий звон церковного колокола, что каждый час нежданно и гулко будит тишину и сумрак погруженной в дрему готической резной колокольни.

   Я перебираю в памяти мельчайшие подробности школьной жизни, всего, что с ней связано, и воспоминания эти радуют меня, насколько я еще способен радоваться. Погруженному в пучину страдания, страдания, увы! слишком неподдельного, мне простятся поиски утешения, пусть слабого и мимолетного, в случайных беспорядочных подробностях. Подробности эти, хотя и весьма обыденные и даже смешные сами по себе, особенно для меня важны, ибо они связаны с той порою, когда я различил первые неясные предостережения судьбы, что позднее полностью мною завладела, с тем местом, где все это началось. Итак, позвольте мне перейти к воспоминаниям.

   Дом, как я уже сказал, был старый и нескладный. Двор — обширный, окруженный со всех сторон высокой и массивной кирпичной оградой, верх которой был утыкан битым стеклом.
   Эти, совсем тюремные, стены ограничивали наши владения, мы выходили за них всего трижды в неделю — по субботам после полудня, когда нам разрешали выйти всем вместе в сопровождении двух наставников на недолгую прогулку по соседним полям, и дважды по воскресеньям, когда нас, так же строем, водили к утренней и вечерней службе в сельскую церковь. Священником в этой церкви был директор нашего пансиона. В каком глубоком изумлении, в каком смущении пребывала моя душа, когда с нашей далекой скамьи на хорах я смотрел, как медленно и величественно он поднимается на церковную кафедру! Неужто этот почтенный проповедник, с лицом столь благолепно милостивым, в облачении столь пышном, столь торжественно ниспадающем до полу, — в парике, напудренном столь тщательно, таком большом и внушительном, — неужто это он, только что сердитый и угрюмый, в обсыпанном нюхательным табаком сюртуке, с линейкой в руках, творил суд и расправу по драконовским законам нашего заведения? О, безмерное противоречие, ужасное в своей непостижимости!

   Из угла массивной ограды, насупясь, глядели еще более массивные ворота. Они были усажены множеством железных болтов и увенчаны острыми железными зубьями. Какой глубокий благоговейный страх они внушали! Они всегда были на запоре, кроме тех трех наших выходов, о которых уже говорилось, и тогда в каждом скрипе их могучих петель нам чудились всевозможные тайны — мы находили великое множество поводов для сумрачных замечаний и еще более сумрачных раздумий.
   Владения наши имели неправильную форму, и там было много уединенных площадок. Три-четыре самые большие предназначались для игр. Они были ровные, посыпаны крупным песком и хорошо утрамбованы. Помню, там не было ни деревьев, ни скамеек, ничего. И располагались они, разумеется, за домом. А перед домом был разбит небольшой цветник, обсаженный вечнозеленым самшитом и другим кустарником, но по этой запретной земле мы проходили только в самых редких случаях — когда впервые приезжали в школу, или навсегда ее покидали, или, быть может, когда за нами заезжали родители или друзья и мы радостно отправлялись под отчий кров на рождество или на летние вакации.

   Но дом! Какое же это было причудливое старое здание! Мне он казался поистине заколдованным замком! Сколько там было всевозможных запутанных переходов, сколько самых неожиданных уголков и закоулков. Там никогда нельзя было сказать с уверенностью, на каком из двух этажей вы сейчас находитесь. Чтобы попасть из одной комнаты в другую, надо было непременно подняться или спуститься по двум или трем ступенькам. Коридоров там было великое множество, и они так разветвлялись и петляли, что, сколько ни пытались мы представить себе в точности расположение комнат в нашем доме, представление это получалось не отчетливей, чем наше понятие о бесконечности. За те пять лет, что я провел там, я так и не сумел точно определить, в каком именно отдаленном уголке расположен тесный дортуар, отведенный мне и еще восемнадцати или двадцати делившим его со мной ученикам.
   Классная комната была самая большая в здании и, как мне тогда казалось, во всем мире. Она была очень длинная, узкая, с гнетуще низким дубовым потолком и стрельчатыми готическими окнами. В дальнем, внушающем страх углу было отгорожено помещение футов в восемь — десять — кабинет нашего директора, преподобного доктора Брэнсби. И в отсутствие хозяина мы куда охотней погибли бы под самыми страшными пытками, чем переступили бы порог этой комнаты, отделенной от нас массивной дверью. Два другие угла были тоже отгорожены, и мы взирали на них с куда меньшим почтением, но, однако же, с благоговейным страхом. В одном пребывал наш преподаватель древних языков и литературы, в другом — учитель английского языка и математики. По всей комнате, вдоль и поперек, в беспорядке стояли многочисленные скамейки и парты — черные, ветхие, заваленные грудами захватанных книг и до того изуродованные инициалами, полными именами, нелепыми фигурами и множеством иных проб перочинного ножа, что они вовсе лишились своего первоначального, хоть сколько-нибудь пристойного вида. В одном конце комнаты стояло огромное ведро с водой, в другом весьма внушительных размеров часы.

   В массивных стенах этого почтенного заведения я провел '(притом без скуки и отвращения) третье пятилетие своей жизни. Голова ребенка всегда полна; чтобы занять его или развлечь, вовсе не требуются события внешнего мира, и унылое однообразие школьного бытия было насыщено для меня куда более напряженными волнениями, чем те, какие в юности я черпал из роскоши, а в зрелые годы — из преступления. Однако в моем духовном развитии ранней поры было, по-видимому, что-то необычное, что-то outre[1] События самых ранних лет жизни редко оставляют в нашей душе столь заметный след, чтобы он сохранился и в зрелые годы. Они превращаются обычно лишь в серую дымку, в неясное беспорядочное воспоминание — смутное скопище малых радостей и невообразимых страданий. У меня же все по-иному. Должно быть, в детстве мои чувства силою не уступали чувствам взрослого человека, и в памяти моей все события запечатлелись столь же отчетливо, глубоко и прочно, как надписи на карфагенских монетах.
   Однако же, с общепринятой точки зрения, как мало во всем этом такого, что стоит помнить! Утреннее пробуждение, ежевечерние призывы ко сну; зубрежка, ответы у доски; праздничные дни; прогулки; площадка для игр — стычки, забавы, обиды и козни; все это, по волшебной и давно уже забытой магии духа, в ту пору порождало множество чувств, богатый событиями мир, вселенную разнообразных переживаний, волнений самых пылких и будоражащих душу. «O le bon temps, quo се siecle de fer!»[2]

   И в самом деле, пылкость, восторженность и властность моей натуры вскоре выделили меня среди моих однокашников и неспешно, но с вполне естественной неуклонностью подчинили мне всех, кто был немногим старше меня летами — всех, за исключением одного. Исключением этим оказался ученик, который, хотя и не состоял со мною в родстве, звался, однако, так же, как и я, — обстоятельство само по себе мало примечательное, ибо, хотя я и происхожу из рода знатного, имя и фамилия у меня самые заурядные, каковые — так уж повелось с незапамятных времен — всегда были достоянием простонародья. Оттого в рассказе моем я назвался Вильямом Вильсоном, — вымышленное это имя очень схоже с моим настоящим. Среди тех, кто, выражаясь школьным языком, входил в «нашу компанию», единственно мой тезка позволял себе соперничать со мною в классе, в играх и стычках на площадке, позволял себе сомневаться в моих суждениях и не подчиняться моей воле — иными словами, во всем, в чем только мог, становился помехой моим деспотическим капризам. Если существует на свете крайняя, неограниченная власть, — это власть сильной личности над более податливыми натурами сверстников в годы отрочества.

   Бунтарство Вильсона было для меня источником величайших огорчений; в особенности же оттого, что, хотя на людях я взял себе за правило пренебрегать им и его притязаниями, втайне я его страшился, ибо не мог не думать, что легкость, с какою он оказывался со мною вровень, означала истинное его превосходство, ибо первенство давалось мне нелегко. И однако его превосходства или хотя бы равенства не замечал никто, кроме меня; товарищи наши по странной слепоте, казалось, об этом и не подозревали. Соперничество его, противодействие и в особенности дерзкое и упрямое стремление помешать были скрыты от всех глаз и явственны для меня лишь одного. По-видимому, он равно лишен был и честолюбия, которое побуждало меня к действию, и страстного нетерпения ума, которое помогало мне выделиться. Можно было предположить, что соперничество его вызывалось единственно прихотью, желанием перечить мне, поразить меня или уязвить; хотя, случалось, я замечал со смешанным чувством удивления, унижения и досады, что, когда он и прекословил мне, язвил и оскорблял меня, во всем этом сквозила некая совсем уж неуместная и непрошеная нежность. Странность эта проистекала, на мой взгляд, из редкостной самонадеянности, принявшей вид снисходительного покровительства и попечения.

   Быть может, именно эта черта в поведении Вильсона вместе с одинаковой фамилией и с простой случайностью, по которой оба мы появились в школе в один и тот же день, навела старший класс нашего заведения на мысль, будто мы братья. Старшие ведь обыкновенно не очень-то вникают в дела младших. Я уже сказал или должен был сказать, что Вильсон не состоял с моим семейством ни в каком родстве, даже самом отдаленном. Но будь мы братья, мы бы, несомненно, должны были быть близнецами; ибо уже после того, как я покинул заведение мистера Брэнсби, я случайно узнал, что тезка мой родился девятнадцатого января 1813 года, — весьма замечательное совпадение, ибо в этот самый день появился на свет и я.

   Может показаться странным, что, хотя соперничество Вильсона и присущий ему несносный дух противоречия постоянно мне досаждали, я не мог заставить себя окончательно его возненавидеть. Почти всякий день меж нами вспыхивали ссоры, и, публично вручая мне пальму первенства, он каким-то образом ухитрялся заставить меня почувствовать, что на самом деле она по праву принадлежит ему; но свойственная мне гордость и присущее ему подлинное чувство собственного достоинства способствовали тому, что мы, так сказать, «не раззнакомились», однако же нравом мы во многом были схожи, и это вызывало во мне чувство, которому, быть может, одно только необычное положение наше мешало обратиться в дружбу. Поистине нелегко определить или хотя бы описать чувства, которые я к нему питал. Они составляли пеструю и разнородную смесь: доля раздражительной враждебности, которая еще не стала ненавистью, доля уважения, большая доля почтения, немало страха и бездна тревожного любопытства. Знаток человеческой души и без дополнительных объяснений поймет, что мы с Вильсоном были поистине неразлучны.

   Без сомнения, как раз причудливость наших отношений направляла все мои нападки на него (а было их множество — и открытых и завуалированных) в русло подтрунивания или грубоватых шуток (которые разыгрывались словно бы ради забавы, однако все равно больно ранили) и не давала отношениям этим вылиться в открытую враждебность. Но усилия мои отнюдь не всегда увенчивались успехом, даже если и придумано все было наиостроумнейшим образом, ибо моему тезке присуща была та спокойная непритязательная сдержанность, у которой не сыщешь ахиллесовой пяты, и поэтому, радуясь остроте своих собственных шуток, он оставлял мои совершенно без внимания. Мне удалось обнаружить у него лишь одно уязвимое место, но то было особое его свойство, вызванное, вероятно, каким-то органическим заболеванием, и воспользоваться этим мог лишь такой зашедший в тупик противник, как я: у соперника моего были, видимо, слабые голосовые связки, и он не мог говорить громко, а только еле слышным шепотом. И уж я не упускал самого ничтожного случая отыграться на его недостатке.

   Вильсон находил множество случаев отплатить мне, но один из его остроумных способов досаждал мне всего более. Как ему удалось угадать, что такой пустяк может меня бесить, ума не приложу; но, однажды поняв это, он пользовался всякою возможностью мне досадить. Я всегда питал неприязнь к моей неизысканной фамилии и к чересчур заурядному, если не плебейскому имени. Они были ядом для моего слуха, и когда в день моего прибытия в пансион там появился второй Вильям Вильсон, я разозлился на него за то, что он носит это имя, и вдвойне вознегодовал на имя за то, что его носит кто-то еще, отчего его станут повторять вдвое чаще, а тот, кому оно принадлежит, постоянно будет у меня перед глазами, и поступки его, неизбежные и привычные в повседневной школьной жизни, из-за отвратительного этого совпадения будут часто путать с моими.

   Порожденная таким образом досада еще усиливалась всякий раз, когда случай явственно показывал внутреннее или внешнее сходство меж моим соперником и мною. В ту пору я еще не обнаружил того примечательного обстоятельства, что мы были с ним одних лет; но я видел, что мы одного роста, и замечал также, что мы на редкость схожи телосложением и чертами лица. К тому же я был уязвлен слухом, будто мы с ним в родстве, который распространился среди учеников старших классов. Коротко говоря, ничто не могло сильней меня задеть (хотя я тщательно это скрывал), нежели любое упоминание о сходстве наших душ, наружности или обстоятельств. Но сказать по правде, у меня не было причин думать, что сходство это обсуждали или хотя бы замечали мои товарищи; говорили только о нашем родстве. А вот Вильсон явно замечал это во всех проявлениях, и притом столь же ревниво, как я; к тому же он оказался на редкость изобретателен на колкости и насмешки — это свидетельствовало, как я уже говорил, об его удивительной проницательности.

   Его тактика состояла в том, чтобы возможно точнее подражать мне и в речах и в поступках; и здесь он достиг совершенства. Скопировать мое платье ничего не стоило; походку мою и манеру держать себя он усвоил без труда; и, несмотря на присущий ему органический недостаток, ему удавалось подражать даже моему голосу. Громко говорить он, разумеется, не мог, но интонация была та же; и сам его своеобразный шепот стал поистине моим эхом.

   Какие же муки причинял мне превосходный этот портрет (ибо по справедливости его никак нельзя было назвать карикатурой), мне даже сейчас не описать. Одно только меня утешало, — что подражание это замечал единственно я сам и терпеть мне приходилось многозначительные и странно язвительные улыбки одного только моего тезки. Удовлетворенный тем, что вызвал в душе моей те самые чувства, какие желал, он, казалось, втайне радовался, что причинил мне боль, и решительно не ждал бурных аплодисментов, какие с легкостью мог принести ему его остроумно достигнутый успех. Но долгие беспокойные месяцы для меня оставалось неразрешимой загадкой, как же случилось, что в пансионе никто не понял его намерений, не оценил действий, а стало быть, не глумился с ним вместе. Возможно, постепенность, с которой он подделывался под меня, мешала остальным заметить, что происходит, или — это более вероятно — своею безопасностью я был обязан искусству подражателя, который полностью пренебрег чисто внешним сходством (а только его и замечают в портретах люди туповатые), зато, к немалой моей досаде, мастерски воспроизводил дух оригинала, что видно было мне одному.

   Я уже не раз упоминал об отвратительном мне покровительственном тоне, который он взял в отношении меня, и о его частом назойливом вмешательстве в мои дела. Вмешательство его нередко выражалось в непрошеных советах; при этом он не советовал прямо и открыто, но говорил намеками, обиняками. Я выслушивал эти советы с отвращением, которое год от году росло. Однако ныне, в столь далекий от той поры день, я хотел бы отдать должное моему сопернику, признать хотя бы, что ни один его совет не мог бы привести меня к тем ошибкам и глупостям, какие столь свойственны людям молодым и, казалось бы, неопытным; что нравственным чутьем, если не талантливостью натуры и жизненной умудренностью, он во всяком случае намного меня превосходил и что, если бы я не так часто отвергал его советы, сообщаемые тем многозначительным шепотом, который тогда я слишком горячо ненавидел и слишком ожесточенно презирал, я, возможно, был бы сегодня лучше, а значит, и счастливей.
   Но при том, как все складывалось, под его постылым надзором я в конце концов дошел до крайней степени раздражения и день ото дня все более открыто возмущался его, как мне казалось, несносной самонадеянностью. Я уже говорил, что в первые годы в школе чувство мое к нему легко могло бы перерасти в дружбу; но в последние школьные месяцы, хотя навязчивость его, без сомнения, несколько уменьшилась, чувство мое почти в той же степени приблизилось к настоящей ненависти. Как-то раз он, мне кажется, это заметил и после того стал избегать меня или делал вид, что избегает.

   Если память мне не изменяет, примерно в это же самое время мы однажды крупно поспорили, и в пылу гнева он отбросил привычную осторожность и заговорил и повел себя с несвойственной ему прямотой — и тут я заметил (а может быть, мне почудилось) в его речи, выражении лица, во всем облике нечто такое, что сперва испугало меня, а потом живо заинтересовало, ибо в памяти моей всплыли картины младенчества, — беспорядочно теснящиеся смутные воспоминания той далекой поры, когда сама память еще не родилась. Лучше всего я передам чувство, которое угнетало меня в тот миг, если скажу, что не мог отделаться от ощущения, будто с человеком, который стоял сейчас передо мною, я был уже когда-то знаком, давным-давно, во времена бесконечно далекие. Иллюзия эта, однако, тотчас же рассеялась; и упоминаю я о ней единственно для того, чтобы обозначить день, когда я в последний раз беседовал со своим странным тезкой.

   В громадном старом доме, с его бесчисленными помещениями, было несколько смежных больших комнат, где спали почти все воспитанники. Было там, однако (это неизбежно в столь неудобно построенном здании), много каморок, образованных не слишком разумно возведенными стенами и перегородками; изобретательный директор доктор Брэнсби их тоже приспособил под дортуары, хотя первоначально они предназначались под чуланы и каждый мог вместить лишь одного человека. В такой вот спаленке помещался Вильсон.

   Однажды ночью, в конце пятого года пребывания в пансионе и сразу после только что описанной ссоры, я дождался, когда все погрузились в сон, встал и, с лампой в руке, узкими запутанными переходами прокрался из своей спальни в спальню соперника. Я уже давно замышлял сыграть с ним одну из тех злых и грубых шуток, какие до сих пор мне неизменно не удавались. И вот теперь я решил осуществить свой замысел и дать ему почувствовать всю меру переполнявшей меня злобы. Добравшись до его каморки, я оставил прикрытую колпаком лампу за дверью, а сам бесшумно переступил порог. Я шагнул вперед и прислушался к спокойному дыханию моего тезки. Уверившись, что он спит, я возвратился в коридор, взял лампу и с нею вновь приблизился к постели. Она была завешена плотным пологом, который, следуя своему плану, я потихоньку отодвинул, — лицо спящего залил яркий свет, и я впился в него взором. Я взглянул — и вдруг оцепенел, меня обдало холодом. Грудь моя тяжело вздымалась, колени задрожали, меня объял беспричинный и, однако, нестерпимый ужас. Я перевел дух и поднес лампу еще ближе к его лицу. Неужели это… это лицо Вильяма Вильсона? Я, конечно, видел, что это его лицо, и все же не мог этому поверить, и меня била лихорадочная дрожь. Что же в этом лице так меня поразило? Я смотрел, а в голове моей кружился вихрь беспорядочных мыслей. Когда он бодрствовал, в суете дня, он был не такой, как сейчас, нет, конечно, не такой. То же имя! Те же черты! Тот же день прибытия в пансион! Да еще упорное и бессмысленное подражание моей походке, голосу, моим привычкам и повадкам! Неужели то, что представилось моему взору, — всего лишь следствие привычных упражнений в язвительном подражании? Охваченный ужасом, я с трепетом погасил лампу, бесшумно выскользнул из каморки и в тот же час покинул стены старого пансиона, чтобы уже никогда туда не возвращаться.

   После нескольких месяцев, проведенных дома в совершенной праздности, я был определен в Итон. Короткого этого времени оказалось довольно, чтобы память о событиях, происшедших в пансионе доктора Брэнсби, потускнела, по крайней мере, я вспоминал о них с совсем иными чувствами. Все это больше не казалось таким подлинным и таким трагичным. Я уже способен был усомниться в свидетельстве своих чувств, да и вспоминал все это не часто, и всякий раз удивлялся человеческому легковерию, и с улыбкой думал о том, сколь живое воображение я унаследовал от предков. Характер жизни, которую я вел в Итоне, нисколько не способствовал тому, чтобы у меня поубавилось подобного скептицизма. Водоворот безрассудств и легкомысленных развлечений, в который я кинулся так сразу очертя голову, мгновенно смыл все, кроме пены последних часов, поглотил все серьезные, устоявшиеся впечатления, оставил в памяти лишь пустые сумасбродства прежнего моего существования.

   Я не желаю, однако, описывать шаг за шагом прискорбное распутство, предаваясь которому мы бросали вызов всем законам и ускользали от строгого ока нашего колледжа. Три года безрассудств протекли без пользы, у меня лишь укоренились порочные привычки, да я еще как-то вдруг вырос и стал очень высок ростом; и вот однажды после недели бесшабашного разгула я пригласил к себе на тайную пирушку небольшую компанию самых беспутных своих приятелей. Мы собрались поздним вечером, ибо так уж у нас было заведено, чтобы попойки затягивались до утра. Вино лилось рекой, и в других, быть может более опасных, соблазнах тоже не было недостатка; так что, когда на востоке стал пробиваться хмурый рассвет, сумасбродная наша попойка была еще в самом разгаре. Отчаянно раскрасневшись от карт и вина, я упрямо провозглашал тост, более обыкновенного богохульный, как вдруг внимание мое отвлекла порывисто открывшаяся дверь и встревоженный голос моего слуги. Не входя в комнату, он доложил, что какой-то человек, который очень торопится, желает говорить со мною в прихожей.

   Крайне возбужденный выпитым вином, я скорее обрадовался, нежели удивился нежданному гостю. Нетвердыми шагами я тотчас вышел в прихожую. В этом тесном помещении с низким потолком не было лампы; и сейчас сюда не проникал никакой свет, лишь серый свет утра пробивался чрез полукруглое окно. Едва переступив порог, я увидел юношу примерно моего роста, в белом казимировом сюртуке такого же новомодного покроя, что и тот, какой был на мне. Только это я и заметил в полутьме, но лица гостя разглядеть не мог. Когда я вошел, он поспешно шагнул мне навстречу, порывисто и нетерпеливо схватил меня за руку и прошептал мне в самое ухо два слова: «Вильям Вильсон».

   Я мигом отрезвел.
   В повадке незнакомца, в том, как задрожал у меня перед глазами его поднятый палец, было что-то такое, что безмерно меня удивило, но не это взволновало меня до глубины души. Мрачное предостережение, что таилось в его своеобразном, тихом, шипящем шепоте, а более всего то, как он произнес эти несколько простых и знакомых слотов, его тон, самая интонация, всколыхнувшая в душе моей тысячи бессвязных воспоминаний из давнего прошлого, ударили меня, точно я коснулся гальванической батареи. И еще прежде, чем я пришел в себя, гостя и след простыл.
   Хотя случай этот сильно подействовал на мое расстроенное воображение, однако же впечатление от него быстро рассеялось. Правда, первые несколько недель я всерьез наводил справки либо предавался мрачным раздумьям. Я не пытался утаить от себя, что это все та же личность, которая столь упорно мешалась в мои дела и допекала меня своими вкрадчивыми советами. Но кто такой этот Вильсон? Откуда он взялся? Какую преследовал цель? Ни на один вопрос я ответа не нашел, узнал лишь, что в вечер того дня, когда я скрылся из заведения доктора Брэнсби, он тоже оттуда уехал, ибо дома у него случилось какое-то несчастье. А вскорости я совсем перестал о нем думать, ибо мое внимание поглотил предполагаемый отъезд в Оксфорд. Туда я скоро и в самом деле отправился, а нерасчетливое тщеславие моих родителей снабдило меня таким гардеробом и годовым содержанием, что я мог купаться в роскоши, столь уже дорогой моему сердцу, — соперничать в расточительстве с высокомернейшими наследниками самых богатых и знатных семейств Великобритании.

   Теперь я мог грешить, не зная удержу, необузданно предаваться пороку, и пылкий нрав мой взыграл с удвоенной силой, — с презрением отбросив все приличия, я кинулся в омут разгула. Но нелепо было бы рассказывать здесь в подробностях обо всех моих сумасбродствах. Довольно будет сказать, что я всех превзошел в мотовстве и изобрел множество новых безумств, которые составили немалое дополнение к длинному списку пороков, каковыми славились питомцы этого по всей Европе известного своей распущенностью университета.

   Вы с трудом поверите, что здесь я пал столь низко, что свел знакомство с профессиональными игроками, перенял у них самые наиподлейшие приемы и, преуспев в этой презренной науке, стал пользоваться ею как источником увеличения и без того огромного моего дохода за счет доверчивых собутыльников. И, однако же, это правда. Преступление мое против всего, что в человеке мужественно и благородно, было слишком чудовищно — и, может быть, лишь поэтому оставалось безнаказанным. Что и говорить, любой, самый распутный мой сотоварищ скорее усомнился бы в явственных свидетельствах своих чувств, нежели заподозрил в подобных действиях веселого, чистосердечного, щедрого Вильяма Вильсона — самого благородного и самого великодушного студента во всем Оксфорде, чьи безрассудства (как выражались мои прихлебатели) были единственно безрассудствами юности и необузданного воображения, чьи ошибки всего лишь неподражаемая прихоть, чьи самые непростимые пороки не более как беспечное и лихое сумасбродство.

   Уже два года я успешно следовал этим путем, когда в университете нашем появился молодой выскочка из новой знати, по имени Гленденнинг, — по слухам, богатый, как сам Ирод Аттик, и столь же легко получивший свое богатство. Скоро я понял, что он не блещет умом, и, разумеется, счел его подходящей для меня добычей. Я часто вовлекал его в игру и, подобно всем нечистым на руку игрокам, позволял ему выигрывать изрядные суммы, чтобы тем вернее заманить в мои сети. Основательно обдумав все до мелочей, я решил, что пора наконец привести в исполнение мой замысел, и мы встретились с ним на квартире нашего общего приятеля-студента (мистера Престона), который, надо признаться, даже и не подозревал о моем намерении. Я хотел придать всему вид самый естественный и потому заранее озаботился, чтобы предложение играть выглядело словно бы случайным и исходило от того самого человека, которого я замыслил обобрать. Не стану распространяться о мерзком этом предмете, скажу только, что в тот вечер не было упущено ни одно из гнусных ухищрений, ставших столь привычными в подобных случаях; право же, непостижимо, как еще находятся простаки, которые становятся их жертвами.

   Мы засиделись до глубокой ночи, и мне наконец удалось так все подстроить, что выскочка Гленденнинг оказался единственным моим противником. Притом игра шла моя излюбленная — экарте. Все прочие, заинтересовавшись размахом нашего поединка, побросали карты и столпились вокруг нас. Гленденнинг, который в начале вечера благодаря моим уловкам сильно выпил, теперь тасовал, сдавал и играл в таком неистовом волнении, что это лишь отчасти можно было объяснить воздействием вина. В самом непродолжительном времени он был уже моим должником на круглую сумму, и тут, отпив большой глоток портвейна, он сделал именно то, к чему я хладнокровно вел его весь вечер, — предложил удвоить наши и без того непомерные ставки. С хорошо разыгранной неохотой и только после того, как я дважды отказался и тем заставил его погорячиться, я наконец согласился, всем своим видом давая понять, что лишь уступаю его гневной настойчивости. Жертва моя повела себя в точности, как я предвидел: не прошло и часу, как долг Гленденнинга возрос вчетверо. Еще до того с лица его постепенно сходил румянец, сообщенный вином, но тут он, к моему удивлению, страшно побледнел. Я сказал: к моему удивлению. Ибо заранее с пристрастием расспросил всех, кого удалось, и все уверяли, что он безмерно богат, а проигрыш его, хоть и немалый сам по себе, не мог, на мой взгляд, серьезно его огорчить и уж того более — так потрясти. Сперва мне пришло в голову, что всему виною недавно выпитый портвейн. И скорее желая сохранить свое доброе имя, нежели из иных, менее корыстных видов, я уже хотел прекратить игру, как вдруг чьи-то слова за моею спиной и полный отчаяния возглас Гленденнинга дали мне понять, что я совершенно его разорил, да еще при обстоятельствах, которые, сделав его предметом всеобщего сочувствия, защитили бы и от самого отъявленного злодея.

   Как мне теперь следовало себя вести, сказать трудно. Жалкое положение моей жертвы привело всех в растерянность и уныние; на время в комнате установилась глубокая тишина, и я чувствовал, как под множеством горящих презрением и упреком взглядов моих менее испорченных товарищей щеки мои запылали. Признаюсь даже, что, когда эта гнетущая тишина была внезапно и странно нарушена, нестерпимая тяжесть на краткий миг упала с моей души. Массивные створчатые двери вдруг распахнулись с такой силой и так быстро, что все свечи в комнате, точно по волшебству, разом погасли. Но еще прежде, чем воцарилась тьма, мы успели заметить, что на пороге появился незнакомец примерно моего роста, окутанный плащом. Тьма, однако, стала такая густая, что мы лишь ощущали его присутствие среди нас. Мы еще не успели прийти в себя, ошеломленные грубым вторжением, как вдруг раздался голос незваного гостя.
   — Господа, — произнес он глухим, отчетливым и незабываемым шепотом, от которого дрожь пробрала меня до мозга костей, — господа, прошу извинить меня за бесцеремонность, но мною движет долг. Вы, без сомнения, не осведомлены об истинном лице человека, который выиграл нынче вечером в экарте крупную сумму у лорда Гленденнинга. А потому я позволю себе предложить вам скорый и убедительный способ получить эти весьма важные сведения. Благоволите осмотреть подкладку его левой манжеты и те пакетики, которые, надо полагать, вы обнаружите в довольно поместительных карманах его сюртука.
   Во время его речи стояла такая тишина, что, упади на пол булавка, и то было бы слышно.
   Сказав все это, он тотчас исчез — так же неожиданно, как и появился. Сумею ли я, дано ли мне передать обуявшие меня чувства? Надо ли говорить, что я испытал все муки грешника в аду? Уж конечно, у меня не было времени ни на какие размышления. Множество рук тут же грубо меня схватили, тотчас были зажжены свечи. Начался обыск. В подкладке моего рукава обнаружены были все фигурные карты, необходимые при игре в экарте, а в карманах сюртука несколько колод, точно таких, какие мы употребляли для игры, да только мои были так называемые arrondees: края старших карт были слегка выгнуты. При таком положении простофиля, который, как принято, снимает колоду в длину, неизбежно даст своему противнику старшую карту, тогда как шулер, снимающий колоду в ширину, наверняка не сдаст своей жертве ни одной карты, которая могла бы определить исход игры.

   Любой взрыв негодования не так оглушил бы меня, как то молчаливое презрение, то язвительное спокойствие, какое я читал во всех взглядах.
   — Мистер Вильсон, — произнес хозяин дома, наклонясь, чтобы поднять с полу роскошный плащ, подбитый редкостным мехом, — мистер Вильсон, вот ваша собственность. (Погода стояла холодная, и, выходя из дому, я накинул поверх сюртука плащ, по здесь, подойдя к карточному столу, сбросил его.) Я полагаю, нам нет надобности искать тут, — он с язвительной улыбкой указал глазами на складки плаща, — дальнейшие доказательства вашей ловкости. Право же, нам довольно и тех, что мы уже видели. Надеюсь, вы поймете, что вам следует покинуть Оксфорд и, уж во всяком случае, немедленно покинуть мой дом.
   Униженный, втоптанный в грязь, я, наверно, все-таки не оставил бы безнаказанными его оскорбительные речи, если бы меня в эту минуту не отвлекло одно ошеломляющее обстоятельство. Плащ, в котором я пришел сюда, был подбит редчайшим мехом; сколь редким и сколь дорогим, я даже не решаюсь сказать. Фасон его к тому же был плодом моей собственной фантазии, ибо в подобных пустяках я, как и положено щеголю, был до смешного привередлив. Поэтому, когда мистер Простои протянул мне плащ, что он поднял с полу у двери, я с удивлением, даже с ужасом, обнаружил, что мой плащ уже перекинут у меня через руку (без сомнения, я, сам того не заметив, схватил его), а тот, который мне протянули, в точности, до последней мельчайшей мелочи его повторяет.
   Странный посетитель, который столь гибельно меня разоблачил, был, помнится, закутан в плащ. Из всех собравшихся в тот вечер в плаще пришел только я. Сохраняя по возможности присутствие духа, я взял плащ, протянутый Престоном, незаметно кинул его поверх своего, с видом разгневанным и вызывающим вышел из комнаты, а на другое утро, еще до свету, в муках стыда и страха поспешно отбыл из Оксфорда на континент.
   Но бежал я напрасно! Мой злой гений, словно бы упиваясь своим торжеством, последовал за мной и явственно показал, что его таинственная власть надо мною только еще начала себя обнаруживать. Едва я оказался в Париже, как получил новое свидетельство бесившего меня интереса, который питал к моей судьбе этот Вильсон. Пролетали годы, а он все не оставлял меня в покое. Негодяй! В Риме — как не вовремя и притом с какой беззастенчивой наглостью — он встал между мною и моей целью! То же и в Вене… а потом и в Берлине… и в Москве! Найдется ли такое место на земле, где бы у меня не было причин в душе его проклинать? От его загадочного деспотизма я бежал в страхе, как от чумы, но и на край света я бежал напрасно!

   Опять и опять в тайниках своей души искал я ответа на вопросы: «Кто он?», «Откуда явился?», «Чего ему надобно?». Но ответа не было. Тогда я с величайшим тщанием проследил все формы, способы и главные особенности его неуместной опеки. Но и: тут мне почти не на чем было строить догадки. Можно лишь было сказать, что во всех тех многочисленных случаях, когда он в последнее время становился мне поперек дороги, од делал это, чтобы расстроить те планы и воспрепятствовать тем поступкам, которые, удайся они мне, принесли бы истинное зло. Какое жалкое оправдание для власти, присвоенной столь дерзко! Жалкая плата за столь упрямое, столь оскорбительное посягательство на право человека поступать по собственному усмотрению!

   Я вынужден был также заметить, что мучитель мой (по странной прихоти с тщанием и поразительной ловкостью совершенно уподобясь мне в одежде), постоянно разнообразными способами мешая мне действовать по собственной воле, очень долгое время ухитрялся ни разу не показать мне своего лица. Кем бы ни был Вильсон, уж это, во всяком случае, было с его стороны чистейшим актерством или же просто глупостью. Неужто он хоть на миг предположил, будто в моем советчике в Итоне, в погубителе моей чести в Оксфорде, в том, кто не дал осуществиться моим честолюбивым притязаниям в Риме, моей мести в Париже, моей страстной любви в Неаполе или тому, что он ложно назвал моей алчностью в Египте, — будто в этом моем архивраге и злом гении я мог не узнать Вильяма Вильсона моих школьных дней, моего тезку, однокашника и соперника, ненавистного и внушающего страх соперника из заведения доктора Брэнсби? Не может того быть! Но позвольте мне поспешить к последнему, богатому событиями действию сей драмы.

   До сих пор я безвольно покорялся этому властному господству. Благоговейный страх, с каким привык я относиться к этой возвышенной натуре, могучий ум, вездесущность и всесилье Вильсона вместе с вполне понятным ужасом, который внушали мне иные его черты и поступки, до сих пор заставляли меня полагать, будто я беспомощен и слаб, и приводили к тому, что я безоговорочно, хотя и с горькою неохотой подчинялся его деспотической воле. Но в последние дни я всецело предался вину; оно будоражило мой и без того беспокойный нрав, и я все нетерпеливей стремился вырваться из оков. Я стал роптать… колебаться… противиться. И неужто мне только чудилось, что чем тверже я держался, тем менее настойчив становился мой мучитель? Как бы там ни было, в груди моей загорелась надежда и вскормила в конце концов непреклонную и отчаянную решимость выйти из порабощения.

   В Риме во время карнавала 18… года я поехал на маскарад в палаццо неаполитанского герцога Ди Брольо. Я пил более обыкновенного; в переполненных залах стояла духота, и это безмерно меня раздражало. Притом было нелегко прокладывать себе путь в толпе гостей, и это еще усиливало мою досаду, ибо мне не терпелось отыскать (позволю себе не объяснять, какое недостойное побуждение двигало мною) молодую, веселую красавицу-жену одряхлевшего Ди Брольо. Забыв о скромности, она заранее сказала мне, какой на ней будет костюм, и, наконец заметив ее в толпе, я теперь спешил приблизиться к ней. В этот самый миг я ощутил легкое прикосновение руки к моему плечу и услышал проклятый незабываемый глухой шепот.

   Обезумев от гнева, я стремительно оборотился к тому, кто так некстати меня задержал, и яростно схватил его за воротник.
   Наряд его, как я и ожидал, в точности повторял мой: испанский плащ голубого бархата, стянутый у талии алым поясом, сбоку рапира. Лицо совершенно закрывала черная шелковая маска.
   — Негодяй! — произнес я хриплым от ярости голосом и от самого слова этого распалился еще более. — Негодяй! Самозванец! Проклятый злодей! Нет, довольно, ты больше не будешь преследовать меня! Следуй за мной, не то я заколю тебя на месте! — И я кинулся из бальной залы в смежную с ней маленькую прихожую, я увлекал его за собою — и он ничуть не сопротивлялся.
   Очутившись в прихожей, я в бешенстве оттолкнул его. Он пошатнулся и прислонился к стене, а я тем временем с проклятиями затворил дверь и приказал ему стать в позицию. Он заколебался было, но чрез мгновенье с легким вздохом молча вытащил рапиру и встал в позицию.

   Наш поединок длился недолго. Я был взбешен, разъярен, и рукою моей двигала энергия и сила, которой хватило бы на десятерых. В считанные секунды я прижал его к панели и, когда он таким образом оказался в полной моей власти, с кровожадной свирепостью несколько раз подряд пронзил его грудь рапирой.

   В этот миг кто-то дернул дверь, запертую на задвижку. Я поспешил получше ее запереть, чтобы никто не вошел, и тут же вернулся к моему умирающему противнику. Но какими словами передать то изумление, тот ужас, которые объяли меня перед тем, что предстало моему взору? Короткого мгновенья, когда я отвел глаза, оказалось довольно, чтобы в другом конце комнаты все переменилось. Там, где еще минуту назад я не видел ничего, стояло огромное зеркало — так, по крайней мере, мне почудилось в этот первый миг смятения; и когда я в неописуемом ужасе шагнул к нему, навстречу мне нетвердой походкой выступило мое собственное отражение, но с лицом бледным и обрызганным кровью.

   Я сказал — мое отражение, но нет. То был мой противник — предо мною в муках погибал Вильсон. Маска его и плащ валялись на полу, куда он их прежде бросил. И ни единой нити в его одежде, ни единой черточки в его приметном и своеобычном лице, которые не были бы в точности такими же, как у меня!

   То был Вильсон; но теперь говорил он не шепотом; можно было даже вообразить, будто слова, которые я услышал, произнес я сам:
   — Ты победил, и я покоряюсь. Однако отныне ты тоже мертв — ты погиб для мира, для небес, для надежды! Мною ты был жив, а убив меня, — взгляни на этот облик, ведь это ты, — ты бесповоротно погубил самого себя!
1 преувеличенное (франц.)
2  О дивная пора — железный этот век! (франц.)

12.07

Цифры «12.07» на моём будильнике были последним, что я увидел перед тем, как она вонзила свои гнилые когти в мою грудь. Я подскочил на кровати, осознавая, что это был всего лишь сон. Часы показывали «12.06». Дверь чулана со скрипом открылась.

Старые мобилы

На сайте присутствует экранизация этой истории: https://kriper.ru/index.php?newsid=1779


Каждую неделю, вечером, после работы, я сажусь в свою машину и еду не домой, как обычно. Я еду в областной центр, иногда своей, иногда в соседних областей. Сначала я направляюсь туда, где барыжат старыми мобилами. С рук, задёшево, я беру телефон. Я даже не проверяю, работает ли он, позже ты поймёшь почему. Я кладу его в бардачок, и из телефонов, лежащих там выбираю трубку, купленную месяц назад в другом городе, где меня давно уже забыли. Потом я паркуюсь возле крупного торгового круглосуточного центра, среди сотен других машин. Надо спешить, пока не схлынула толпа, которая устремляется за жрачкой после работы, никто не запомнит меня в ней. Обычно я беру палку сервелата, пару помидорчиков и болгарских перцев, рыбную нарезку, чипсы и газировки на запивон. Обязательно надо взять наборчик из одноразовых тарелочек, стаканов и вилок. С этим пакетом я возвращаюсь к машине, достаю из багажника бутылку 0,7 «Парламента» и кладу её в пакет с покупками. Всё, теперь надо ждать. Я сажусь в авто, курю, пока не стемнеет. Теперь можно идти. Я беру пакет и бреду, куда глаза глядят. Выбираю обычно самые тёмные улицы. Мне нужны ОНИ, гопники. Я встречаю их каждый раз в разное время, иногда минут через 15, иногда приходится бродить до 4 утра, так что ноги уже едва волочишь. Это ведь незнакомые города, иногда я обнаруживаю, что кручусь в нескольких кварталах. Ну не важно… они всё равно появляются. Их бывает от 2 до 7, обычно трое. Начинаются обычные разводки, я унизительно прошу не трогать. Чуть не хныкаю… Они всё равно отбирают трубу, которую, как вы помните, извлёк из бардачка, ну и естественно — пакет с продуктами. Пару раз получал по лицу, обычно бьют в нос или челюсть, а фингал под глазом я ещё не получал, как ни странно. Они уходят в темноту, шурша пакетом и унося старую трубу без симки. Я долго смотрю им вслед и бреду искать свою машину. Ты наверно подумал, анон, что я мазохист? Нет, не угадал. В чём профит, спросишь тогда ты? Помнишь бутылку, которую я достал из багажника? Она как настоящая, никто не отличит, особенно в темноте. Только там не этиловый спирт, а метиловый. На вкус и запах — это просто палёная водка. Я еду домой, ночью, по пустынной трассе, и наслаждаюсь мыслью, что где-то из пластикового стаканчика мерзкого кислотного цвета сейчас пьёт свои последние сто грамм быдло, зря коптившее эту планету. На следующий день мне так здорово работается…

Ипотечный вопрос

Источник: http://samlib.ru/d/drozhzhin_o_a/ipoteka.shtml

Автор: Дрожжин Олег Андреевич

Санек прошелся по комнате, любовно дотрагиваясь руками до стареньких обоев с ромбиками, кружочками и треугольничками, уселся на полинялый диван цвета гнилой вишни, увернулся от выглядывающей из-под обшивки пружины, удовлетворенно потянулся и закинул руки за голову.

Теперь у него была своя собственная квартира.

Да, пусть не самая большая, пусть в стареньком доме, пусть с осыпающимися потолками и санузлом, похожим на Карфаген после третьей Пунической войны, но зато - своя. К тому же доставшаяся за смешные, по московским меркам, деньги - четыре с половиной миллиона. На вопрос Санька о том, почему квартира так дешево стоит, риэлтор смущенно отводил глаза и бубнил что-то про отсутствие консьержки, протекающий кран и сломанную ножку стула. Санек в ответ лишь ухмылялся - он-то знал, благодаря предусмотрительным переговорам с соседскими бабульками, что квартира, как говорится, "с душком". Нехорошая вроде как. Что за последние два года в нее пытались въехать четверо жильцов - и ни один дольше недели не продержался. Что иногда в квартире сам собой включается и выключается свет. Что по ночам в окнах появляется зыбкая полупрозрачная тень...

Санька это вполне устраивало. Предрассудков и суеверий он не признавал.

В первый же день Санек распределил по одному шкафу и двум тумбочкам свое нехитрое хозяйство; помылся, с трудом освоив управление латунными кранами антикварного вида; сварил и поел пельмени, уселся на единственный диван и стал наслаждаться жизнью.

Внезапно свет в квартире пару раз моргнул; стало как будто темнее. Санек встал с дивана, подошел к выключателю и пощелкал кнопкой. Ничего не изменилось. Санек пожал плечами, развернулся обратно - и застыл, как вкопанный.

Посреди комнаты, между диваном и древним черно-белым телевизором "Рубин", темнел зловещего вида силуэт.

- Твою ж так налево, - прошептал Санек, - не обманули бабки...

Силуэт поднял голову, разинул черный рот в беззвучном крике и протянул руку к Саньку.

Тот помялся несколько секунд, затем невозмутимо прошел мимо призрака (а в том, что это был именно призрак, сомневаться не приходилось), достал из-под стола свою сумку, извлек оттуда несколько листов бумаги и бросил их на стол.

Призрак в недоумении следил за этими действиями, но руку на всякий случай не опускал.

- Егор Тихонович, если не ошибаюсь? Умерший в этой квартире три года назад, да? Меня Сашей зовут, - представился Санек и снова опустился на диван, - да вы присаживайтесь, присаживайтесь. Вы, наверное, удивлены: думали, что я вот сейчас, когда вас увижу, умру со страху или дёру дам...

Призрак кивнул: именно так, мол, и полагается нормальным людям реагировать на привидение.

Санек грустно усмехнулся:

-Вот, посмотрите, я тут бумаженции припер. Не то чтобы особо верил, но так, на всякий случай... Так вот, это, - потряс Санек перед лицом призрака одним листом, - это моя зарплатная квитанция. Должность: штатный программист. Зарплата: шестьдесят три тысячи шестьсот двадцать рублей в месяц. Видите, да?

Призрак Егора Тихоновича все-таки опустил руку, вгляделся в листок и кивнул.

- А вот это, - продолжил Санек, взяв в руки стопку листов, скрепленную степлером, - мой договор с банком. На ипотечный кредит на сумму три с половиной миллиона рублей. Сроком на десять лет. С платежом пятьдесят четыре тысячи сто пять рублей в месяц. Видите? Получается, что миллион я уже внес - между прочим, три года копил, пока снимал комнату, - а теперь из шестидесяти трех тысяч зарплаты пятьдесят четыре я должен отдавать банку. Вот это - действительно страшно... Так что вы уж извините, но вас я бояться не собираюсь, а уезжать из этой квартиры - тем более...

Призрак развел руками и беззвучно вздохнул.

Так началась совместная жизнь Санька и призрака Егора Тихоновича. Старичок, опять же по рассказам соседских сплетниц, при жизни характера был вполне мирного, однако родня его не любила за то, что слишком долго не отдавал Богу душу и занимал ценную московскую жилплощадь. От чего Егор Тихонович все-таки умер - остается загадкой (вполне вероятно, считал Санек, не без помощи внучат), но по какой-то сверхъестественной прихоти Всевышнего и после смерти жилплощадь не освободил. Так и обитал здесь, из вредности пугая всех заселяющихся жильцов, пока не объявился Санек. Последний ничего не имел против соседства неупокоенной души Егора Тихоновича, поскольку никаких комиссий, к счастью, за наличие призрака банк не взимал.

Шесть дней в неделю Санек исправно ходил на работу; уезжал рано утром и возвращался ближе к ночи - уставший и голодный. Во время ужина рассказывал призраку Егора Тихоновича все свежие новости, а когда сил на разговоры (точнее, монологи, потому что речь призрака Саньку никак не удавалось расслышать) уже не было, просто включал "Рубин" и предоставлял духу наслаждаться излюбленным времяпровождением всех российских пенсионеров. В единственный выходной Санек высыпался, читал книжки, сидел в "Фэйсбуке", но больше всего времени посвящал вычислению суммы оставшегося долга за квартиру - постоянно что-то прибавлял, вычитал, умножал, хотя толку от этих вычислений, разумеется, не было. Кроме того, Санек развесил по всей квартире распечатки календарей на ближайшие десять лет и с нетерпением ожидал окончания текущего месяца, чтобы твердой рукой вычеркнуть его из плана.

С личной жизнью у Санька не складывалось - друзей было мало, а на девушек не оставалось ни времени, ни денег. Как-то раз, впрочем, Санек познакомился с одной экстравагантной особой, участницей сатанинской секты "Хелл Машрумс", которая уверяла, что может испытывать настоящий оргазм только в домах с привидениями. Санек договорился с призраком Егора Тихоновича, чтобы тот как следует ее пугнул, но в момент предполагаемой близости все-таки удалился бы на время, иначе Санек стеснялся. Поначалу все шло как по маслу - Санек привел девушку домой, слегка поднапоил дешевым подмосковным кальвадосом, а когда та направилась в ванную попудрить носик, в дело вступил призрак Егора Тихоновича: он состроил гримасу пострашнее и показался в зеркале. Любительница острых ощущений, завидев настоящее привидение, испустила душераздирающий вопль, обмочилась и грохнулась в обморок. Как результат - вместо того, чтобы наслаждаться любовными утехами, Саньку пришлось провести вечер, отпаивая дрожащую экстремалку валерьянкой (из старых запасов Егора Тихоновича) и стирая ее обвешанные цепями джинсы. Больше подобных экспериментов он не ставил.

За время совместной жизни призрак Егора Тихоновича в подробностях узнал все нюансы российского кредитования, поскольку это было излюбленной темой саньковых монологов. Аннуитетные и дифференцированные платежи, страховка имущества и работоспособности, разного рода комиссии, заморозки, досрочное погашение - во всем этом призрак разбирался теперь не хуже офисного работника иного банка. Иногда Санек рассказывал призраку Егора Тихоновича душераздирающие истории об ипотеке, подслушанные у знакомых или вычитанные в Интернете:

- А вот еще одна пишет, - говорил Санек, уставившись в экран ноутбука, - взяли ипотеку на молодую семью, а жена узнала, что муж изменяет... И не разведешься ведь - и деньги пропадут, и квартира... Каково, а, Егор Тихонович? Видите, как ипотечный кредит укрепляет взаимоотношения в семье, хахаха?

Призрак Егора Тихоновича в недоумении пожимал плечами: всю жизнь, мол, изменял безо всякой ипотеки - и полный порядок...

А на третий месяц, когда на календарях оставалось всего сто семнадцать незачеркнутых квадратиков, пришло письмо из банка. Санек уселся на все тот же поскрипывающий диван, из которого теперь торчало уже две пружины, распечатал письмо и стал читать. Любопытный призрак Егора Тихоновича примостился рядом и беззвучно зашевелил губами.

"Согласно пункту тридцать два договора... в связи с обостряющимся экономическим кризисом... повышение ставки Центробанка... падение курса рубля... проценты по Вашему кредиту были изменены... платеж составляет 71542 р./мес."

Призрак Егора Тихоновича с сочувствием покачал головой, посмотрел на Санька - и в ужасе отпрянул. Широко распахнутые глаза, остекленевший взгляд, жуткая судорога на лице, скрюченная рука у горла... Александр Петрович Гномов, счастливый обладатель московской "однушки" площадью тридцать два квадратных метра, скоропостижно скончался от кровоизлияния в мозг.

Его дух - зловещего вида темный силуэт - оторвался от тела, дернулся было вверх, но где-то в районе потолка завис - и медленно опустился обратно на диван, рядом с телом.

- Хрен я отсюда съеду, - мрачно сообщил призрак Санька удивленному призраку Егора Тихоновича, - не дождутся.

Человек-история

Источник: ffatal.ru

В тот Новый год Пашка во-первых, опоздал, во-вторых, приволок с собой какого-то левого хмыря.

— Это вот, — сказал он, показывая на гостя, — Это вот… Не знаю кто.

Левый хмырь не сказал ничего, молча снял шапку и замер около вешалки. Он был лысый и бледный и весь какой-то неприятно водянистый.

— Я, — сказал Пашка, — встретил его около… ну, там, где еще это… короче. И позвал с собой, а то чо он один там?

Хмырь несколько раз мигнул, но опять ничего не сказал.

— Хотя нет, он вроде как сам попросился со мной пойти, но только я что-то… — Пашка озадаченно почесал голову, — Как же попросился, если он ничего не говорил… вроде.

Нам разбираться во всем этом особо не хотелось, потому что мы уже начали отмечать, и Пашка, видимо, тоже начал, поэтому и привел этого, и ничего не помнит.

— Ну раз привел, так что ж, — сказал Витька, — пусть будет.

— Благодарю, — сказал хмырь. Голос у него тоже оказался неприятным, бледным и водянистым. Он снял куртку и ботинки, но с места не сдвинулся.

— Ну проходи, чё застыл, — сказал Витька.

— Благодарю, — снова сказал хмырь и прошел в комнату.

— Как его зовут-то? — спросил я у Пашки, сражающегося с заевшей молнией на куртке. Он неопределенно взмахнул рукой, что-то неразборчиво пробормотал и продолжил попытки расстегнуть замок.

— Ладно, — сказал я и пошел в комнату.

Хмырь уже устроился в кресле, стоявшем в углу.

Витька выдал ему тарелку салата и стакан вина, но он не стал есть и пить — поставил их на пол рядом с собой. Просто сидел там и наблюдал за нами.

А мы почему-то как будто забыли про него — проводили старый год, проводили его еще раз, встретили новый, выпили за то, за это…

Часа в два, когда всем уже стало совсем хорошо, он вдруг начал говорить.

— Одна моя знакомая, — сказал он своим неприятным голосом, — на Новый год загадала желание — выйти замуж. С той ночи под ее окнами начала постоянно лаять собака, с каждым днем все ближе и ближе, и в одну непрекрасную ночь собака влезла к ней в окно — на пятый этаж. У собаки были длинные тонкие телескопические ноги, пустые черные глаза и огненный ошейник. В зубах она принесла оборванное свадебное платье. С тех пор эта собака не выпускает знакомую из комнаты — караулит ее для своего хозяина, который придет и женится на ней, как только закончит другие свои дела.

— Какие ноги? — переспросил Витька.

— Раскладывающиеся, — пояснил Пашка.

— А другой мой знакомый, — сказал хмырь, не обращая на них внимания, — каждый Новый год уходил в поход с парой-тройкой друзей. Однажды он сказал, что видит фей, вышел из палатки и не вернулся. Те друзья, что были с ним, потом рассказывали, что видели, как он танцует среди маленьких синих огоньков, наутро огоньки пропали, и друг пропал тоже, осталась только слепленная из снега фигура, очень похожая на него.

— Феи, — хмыкнул Витька.

— Еще один знакомый наряжал елку и пропал, — не умолкал хмырь. — До сих пор живет в елке и болтает там с игрушками. То есть, только на Новый год, а где он бывает, когда елка разобрана и убрана, никто не знает. Если как следует присмотреться, то можно его заметить среди иголок. Если воспользоваться лупой и рассмотреть его лицо… но лучше не стоит.

— … А еще как-то один знакомый в новогоднюю ночь вышел на улицу запускать фейерверки, запустил, поднял голову и увидел огромное лицо на все небо. С тех пор он боится выходить из дома, потому что случайно попал этому лицу фейерверком в глаз — правильно боится, кстати, никто не спустит такое на тормозах, а тем более — огромное лицо.

— Зачем это лицо вообще высунулось туда, где фейерверки? — шепотом спросил Витька. Хмырь неодобрительно глянул на него, как бы говоря, что гигантскому лицу никто не указ, где высовываться, и продолжил:

— … Одна семейная пара купила квартиру и все было хорошо, пока не настал Новый год — все праздники у них на кухне провисел призрак предыдущего жильца, который повесился на елочной гирлянде — вдобавок ко всему он еще и мигал огоньками.

— … Одну девочку в школе научили вырезать бумажные снежинки, она пришла домой и навырезала их столько, что под ними погибла вся ее семья. Подозревают, что ей кто-то в этом помогал. К тому же, снежинки, хоть и бумажные, были холодными на ощупь, и потом все пропали, как будто растаяли…

— … Одна старушка пережила всю свою семью и всех своих друзей, потому что ее новогоднее желание случайно услышал тот, кто не должен был слышать. Теперь она будет жить вечно, и, несмотря на то, что ее семья и друзья давно мертвы, они всегда будут встречать Новый год с ней.

— … Один мужик подавился оливье и умер. Теперь в новогоднюю ночь он ходит по домам и если где увидит этот салат, так сразу приходит в неописуемую ярость, хватает ложку и запихивает салат в глотку всем присутствующим до тех пор, пока они тоже не подавятся и не умрут.

Он рассказывал и рассказывал, и ночь длилась невыносимо долго, растягиваясь, чтобы вместить все его странные, короткие, иногда пугающие, иногда забавные истории. Мы молча сидели и слушали, и трезвели, а в комнате становилось все темнее и холоднее, и по углам уже лежал снег, присыпанный хвоей и осколками разбитых елочных игрушек.

Наконец, спустя вечность, он сказал:

— Последняя история.

Немного помолчал, вздохнул и продолжил шепотом.

— Один парень шел в гости к своим друзьям. Ему показалось, что его кто-то зовет и он остановился. К нему подошел человек, бледный и грустный, и глаза его были как дыры в бездну. Он ничего не сказал, но парень почувствовал, что должен взять его с собой, на праздник, потому что никто не должен быть один в Новый год. Даже такой неприятный субъект.

Он снова сделал паузу и добавил:

— Большая ошибка.

И снова пауза, длиннее предыдущей.

— Тот человек был переполнен историями, и он отогрелся в тепле, и истории просто выплеснулись из него, он как будто не мог остановиться.

Еще пауза.

— Когда он рассказал последнюю, он просто исчез, от него ничего не осталось, потому что в нем ничего и не было, кроме историй.

Пауза.

— Зато мы все… мы все… но теперь ваша очередь, я опустошил и истощил себя, во мне больше нет ни одной. Они теперь все в вас, все.

Пауза была такой длинной, что мы подумали, что он больше ничего не скажет.

— На следующий год пойдете — с надеждой на освобождение, с надеждой, что вас кто-нибудь подберет, с надеждой, что вы избавитесь от этого груза слов…

После этого он замолчал, и не осталось ничего, кроме холода, и пустоты, и бесконечно падающего в пустоту снега.

И историй. Историй, которыми теперь были переполнены мы, которыми мы стали. Историй, которые могут быть рассказаны только раз в году, и только если нам повезет и кто-нибудь пригласит нас, чтобы мы могли их рассказывать.

Пригласите нас, пожалуйста.

Никто не должен быть одинок в Новый год.

Сонный паралич

Источник: ficbook.net

— Сонный паралич, — констатировала Наташа, уставившись в бледно-серый потолок. С усилием сделала вдох — грудная клетка, казалось, не шелохнулась, но девушка знала, что впечатление обманчиво. Секундная густая паника, накатившая по пробуждении вместе с придавившей тело невидимой бетонной плитой, медленно отступала.

Паралич был не первым, и Наташа знала — нужно просто подождать, очень скоро мозг снова отключится, проваливаясь в сон.

Жидкая, сильно разбавленная темнота в комнате совсем не походила на тот концентрат, который держится за сомкнутыми веками, но приходилось мириться — глаза закрыть пока не удастся.

За окном зашуршало, заскребло.

— Ветер, — подумала Наташа, — еще и какой-то жуткий ветер, может быть, из-за этой погоды и…

Стекло хрустнуло льдом под подошвой, как на тех белых октябрьских лужах по утрам, которые Наташа с наслаждением топтала по пути в школу.

Там, в нижнем углу форточки, был маленький скол, и, чтобы из треугольной дырочки не поддувало, соседка заклеивала ее скотчем. Сейчас именно оттуда, от основания этого отверстия, должны были побежать по стеклу трещины.

Хруст повторился, словно кто-то с силой надавил на раму рукой, и Наташе показалось, что край ее глаза, крутанувшегося в глазнице, даже увидел на секунду эту распластанную на черном от темноты снаружи стекле серую, как сумерки в комнате, руку.

«Грабитель, — подумала она, и ей захотелось рассмеяться. — Грабитель, разумеется, выдавливающий форточку на седьмом этаже, замечательно, сонный паралич и галлюцинации, шизофрения прогрессирует».

В окне чуть заметно мелькнуло, и хруст оборвался в звон, когда осколки брызнули в комнату. Один плеснул, попав в вазу с подувядшим букетом, шлепнул по воде, как играющая рыбка, второй глухо ударил по стопке учебников и отскочил на кровать, беззвучно упав на подушку. Наташа могла даже видеть его. Маленький, тускло блестящий глазок в сплетении ее собственных волос.

Остальные разлетелись по полу и столу, глянцевито-серые, крупные и угловатые.

Наташа еще смотрела, задыхаясь, на стекла — воздуха не хватало — когда в опустевшей раме тяжело заворочалось.

Нечто темное, бугрящееся мышцами под тонкой, полупрозрачной грязно-серой кожей и похожее на набитый мусором пакет, протискивалось внутрь.

«Господи, позволь мне закричать, — взмолилась Наташа, до боли скосив глаза на вздувающийся в окне пузырь плоти, — я должна закричать, я ведь сплю, я должна проснуться, это ведь просто кошмар, иначе Лилька давно бы услышала, она бы проснулась, мне нужно просто закричать, чтобы она проснулась, и она разбудит меня».

Слабый звук — раздираемой тонкой марли бинта, воздуха в испорченном водопроводе — созрел в ее горле, но не прорвался сквозь безвольно сомкнутые губы, когда тварь, высвободив тонкую узловатую руку, уперлась ею в раму и, оттолкнувшись, ввалилась клубком в комнату.

Снова захрустели осколки, а над полом вырастало, выпрямлялось серое, угловатое. Руки с неестественно широкими кистями — как на детских рисунках слишком толстым фломастером, где не уместить иначе все пять пальцев — поднимались, безжизненно качаясь, над лицом Наташи, за ними блестел, будто мокрое стекло, покрытый неровной, словно исчерканной застарелыми оспинами или шрамами, кожей почти человеческий торс.

Голова, казалось, развернулась последней, высунулась из туловища, как у улитки — мертвая голова свиньи, с землисто-серым листовидным пятаком, кончик которого подергивался и трепетал, как отдельное существо, мучимый агонией плоский червь, и остроконечными крупными бесцветными ушными раковинами, направленными вперед, будто у крадущегося шакала.

Тварь принюхивалась — Наташу затошнило от понимания, что та ощущает запах ее пота, смешанный со стиральным порошком, полумертвыми тюльпанами и Лилькиной жидкостью для снятия лака, даже не замечая собственной вони — псины, и плесени, и озерного бурого ила. Липкого, густо вползающего в легкие, невыносимого запаха.

Тварь сделала шаг неверной походкой пьяного, пригнулась, опустилась почти на колени у изголовья, шаря по кровати руками. Клацнуло над головой, когда когти наткнулись на спинку, уронив развешанное полотенце.

Слепые белесые глаза твари смотрели вперед, сквозь пространство.

Наташа уже не пыталась закричать, скорее, беззвучно и мелко скулила сквозь сведенные судорогой челюсти, когда лапы твари добрались до ее лица.

Когти — черные и просвечивающие, словно отлитые из пластика плохого качества — неуверенно черкнули по скуле, потом широкая ладонь опустилась на лоб, пачкая кожу Наташи белесой, похожей на клейстер, слизью.

Нет, не на клейстер — Наташа вспомнила, как в детстве, забытая ей почти на неделю, умерла в аквариуме рыбка. Серебристые бока у нее раздулись и облезли, превратив тельце в кусок разварившегося теста, и, когда трясущаяся зареванная Наташа вытаскивала трупик, сквозь сетку сачка сочилась точно такая же беловатая густая муть.

Когти твари нырнули в глазницы, колюче вдавились в веки, растягивая их.

Наташа сделала еще одну бесполезную и отчаянную попытку зажмуриться, и боль одновременно полыхнула в груди и в черепе — двумя взорвавшимися петардами, когда склизкие лапы сжали, выхватили ее глазные яблоки и с жадностью рванули их вверх, выскребая со дна глазниц. Обрывки плоти мелькнули, лохмотьями свесившись между бледных узловатых пальцев.

Паралич вдруг разжал оковы и, разразившись беззвучным криком, Наташа вцепилась себе в лицо, зажимая кровавые рваные дыры, села в кровати.

Сердце, бешено колотящееся, еще отдавало болью, а под прижатыми к лицу ладонями ощущались горячие, укрытые кожей век шарики, но Наташа долго сидела в темноте, боясь отнять руки от лица, боясь открыть глаза и не увидеть ничего.

В жидкой темноте комнаты на столе поблескивали бокалы, черной кротовиной громоздилась брошенная соседкой на стуле горка одежды. Глотая воздух приоткрытым ртом, Наташа осторожно спустила с кровати ноги — бессмысленно ожидая, что в ступни вопьется расколотое стекло — и, вскочив, выбежала в коридор.

Прислонилась к беленой стене, щурясь от яркого света ламп, и, переведя дыхание, вышла к раковинам.

До упора отвернула кран с холодной водой и сунула голову под ледяную, твердую от напора струю, ударившую в затылок.

Вода потекла за ворот пижамы, по спине, обжигая горячую кожу, защипала лицо, попадая в нос. Отфыркавшись, Наташа выжала намокшие и потемневшие волосы, утерла подбородок. Теперь ее знобило, но стало чуть легче.

Она возвратилась в комнату, оставив дверь приоткрытой — свет падал на пол узкой желтой полоской, но соседку не разбудил бы.

Чайник вскипел быстро и шумно — воды в нем вечером оставалось мало, и, налив, сколько удалось, в кружку, Наташа перемешала чересчур крепкий чай, прислушиваясь к вновь наставшей обманчивой ночной тишине.

Где-то далеко, может даже в другом крыле общежития, смотрели телевизор, а часы тикали громко и замедленно, словно тоже совсем засыпали.

— Купить новую батарейку, — отметила Наташа, вспомнив круглый, с фосфоресцирующими стрелками циферблат в бабушкиной комнате. Больше никто такими часами уже не пользовался — есть же телефоны. Ни она, ни Лилька уж точно, да и странно бы они смотрелись в обклеенной постерами и кусками конспектов комнате.

— А ведь действительно, часов в комнате нет, — поняла она полуудивленно, и медленное «тик-тик» превратилось в неравномерное, тяжеловатое «кап-кап», отдающее по линолеуму пола. Вода из подтекающих кранов капает совсем не так тягуче и плотно.

Похолодев — тянущийся сквозь зеленую сетку белесый кисель разложившихся рыбьих внутренностей вновь задрожал перед ее глазами — Наташа ударила по выключателю, сильным звонким шлепком, словно убивая таракана.

Маленькое черное пятно на полу под Лилькиной кроватью, между перепутавшихся проводов от наушников и зарядного, превратилось в блестящую лужицу, такую же темно-красную, как пятна на подушке и одеяле, как размазанная, уползающая за ухо дорожка на бесцветной щеке, едва видимая из-за неестественного поворота уткнутой в смятую наволочку головы.

Наташа, пятясь, извергла пронзительный, переливчатый, как кукареканье рассветных петухов, крик, вырвавшийся сквозь прижатые ко рту ладони.

Не смытые потоком ледяной воды бурые кромки окружали ее ногти.

Знакомство в интернете

Скрежещет ключ в замке, звякают в полиэтиленовом пакете бутылки, глухо ударяются об пол сброшенные кроссовки.

— Так вот, — доносится голос из прихожей, — была тут такая странная тема... Да в комнату, в комнату пошли, на кухне бардак.

— Что за тема-то? — отвечает второй голос.

В комнату, позвякивая пакетами, входят двое.

— Скинь с дивана всю херню и садись, — распоряжается хозяин, выгружая бутылки на низкий журнальный столик. — Сейчас открывашку найду.

— У меня есть, — гость лезет в карман. — Давай дальше.

— Короче, — хозяин получает открытую бутылку пива, делает глоток. — Стукнулась ко мне в аське девчонка одна. Типа, давай поболтаем, все такое.

— Бот? — уточняет гость, открывая пиво и себе.

— Да не, — хозяин машет рукой, — я сперва тоже думал, что бот, а потом оказалось, что нормальная. Болтали, в общем, с ней по вечерам обо всякой ерунде. Ну, как это бывает, обо всем сразу. Я ей что только ни рассказывал. Даже рассказал, как год назад чуть не накрылся, когда с трассы вылетел на байке — ну помнишь, я говорил? Лечу такой, и тут какая-то херь под колесом, и меня так юзом на обочину, гравий веером, все дела? Думал, все, кранты. Ну, хер там — вырулил и дальше поехал.

— Помню, — гость кивает.

— Ну вот, — хозяин трет лоб. — А потом она как-то говорит: а ты, мол, в Москве живешь? Я говорю: ну да, в Москве. На Юго-Западной? На ней, а что? А она ставит смайлик и адрес называет. Я охренел так и говорю: а ты откуда знаешь? Она опять смайлики ставит и говорит: телефонную базу купила. Нихрена себе охренели, да?

— Да вообще, — гость разводит руками. — Что хотят, то и делают, твари. Хоть вообще телефон не заводи. И что дальше?

— Ну, я ей и говорю: приходи, мол, в гости, раз адрес знаешь. Она так: приглашаешь? Я говорю: ну а что, ну и приглашаю. Она говорит: ладно, приду.

— И что, пришла? — с любопытством спрашивает гость.

— Хрен там был, — хозяин падает на диван рядом с гостем. — Пропала из аськи после этого, как и не было. Я ее дня три ждал. Статус каждые полчаса проверял, блин. Как дурак.

— Продинамила, — хмыкает гость. Хозяин морщится.

— Да если бы. Я, короче, потом ее ник асечный в поиск забил и нашел ЖЖ на тот же ник. И там, блин, последняя запись... — он начинает медлить, подбирая слова, — она год назад написана, и вроде как ее отцом. Что, типа, умерла, мол, она. Несчастный случай. Ловила машину на шоссе, и хер знает, из-под колес у кого-то гравий вылетел, что ли, и камень ей в глаз попал. Ей конец на месте, придурка так и не нашли. И фотография такая, с черной рамочкой. Красивая девчонка, — он делает большой глоток пива. — Рыжая.

— Рыжая? — медленно повторяет гость, глядя в угол комнаты. — В белой футболке и в сарафане поверх?

— А? А ты-то откуда... — хозяин вскидывает глаза на гостя, а потом поворачивается и тоже смотрит в мою сторону.

— Привет, — говорю я.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 16
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Новые комментарии

Nemoff

Nemoff

А разве ваша жизнь вас не поучает? Что же, на этом основании можно...

Полностью
ChaosMP

ChaosMP

Вполне возможноо, что кто-то возился со старым передатчиком и в конце...

Полностью
proton-87

proton-87

Эх ты, "спиздив". Пиздят - пиздуны, а воры - воруют!...

Полностью
proton-87

proton-87

Это нормально, все так делали....

Полностью
proton-87

proton-87

Автор соврал мягко скажем - налицо "поучающая" история, запрещающая...

Полностью

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    1 607    23

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 557    6

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    442    6

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    685    5

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    904    4

Новое на форуме

{login}

ChaosMP

Обсуждение - У меня нет брата

14-10-2019, 15:37

Читать
{login}

Raskita76

Обсуждение - Упырь

10-10-2019, 01:43

Читать
{login}

Darkiya

Поиск историй

10-10-2019, 00:37

Читать
{login}

proton-87

Обсуждение - Погреб

7-10-2019, 00:09

Читать
{login}

Hellschweiger

Обсуждение - Призрачная электричка

6-10-2019, 14:30

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.