необычные состояния » KRIPER - Страшные истории
 
x

Скважина

Источник: reddit.com

перевод Григория Макушкина

24 мая 1970 года СССР начал проект, который позже станет известен как Кольская сверхглубокая скважина. Давно заброшенная, она существует и до сих пор, глубиной чуть больше двенадцати километров. Была ли она пробурена в научных целях или ради чего-то еще, Кольская скважина – не первый раз, когда русские копают глубже, чем нужно. Несколько покинутых и никем не охраняемых скважин, подобных этой, до сих пор можно отыскать в богом забытых уголках России.

Спуск в такую «дыру» стал величайшей ошибкой в моей жизни.

Год назад работа забросила меня в маленький рыбацкий поселок в Сибири. Крохотное местечко с парой сотен жителей, большинство из которых промышляло охотой и рыбалкой. Работа ученым не в первый раз ставила меня в неловкое положение. Я геолог – по правде говоря, это не так важно для повествования, – а свой опыт исследовательской деятельности я приобрел на родине, в Штатах. Мое знание русского языка оставляло желать лучшего, а тот факт, что кроме нашей команды на английском говорили всего двое, стал настоящим испытанием. Тем не менее, с правильным настроем и бутылкой водки, местные становились самыми дружелюбными людьми из всех, кого я когда-либо встречал.

Больше всего мне нравилась компания местного участкового Вадима, который владел хотя бы базовым английским. В основном его работой было сопровождение перебравших людей до дома после особо крупных пьянок (по правде говоря, он чаще участвовал в попойках, чем их разгонял). Разумеется, мы стали хорошими друзьями. Мы наслаждались жизнью в этом маленьком безумном мирке, отрезанном от цивилизации.

Во всяком случае, так было до девятого месяца после нашего прибытия. Тогда пропала семилетняя дочка одного из местных, которую звали Дарья. Последний раз ее видели с друзьями рядом с заброшенной постройкой, которую местные считали старой шахтой советских времен. Это место было покинуто уже больше сорока лет, но у детей пользовалось популярностью. В тот день шахта оказалась открытой. За выломанными дверями был виден проход в огромное помещение, заставленное древним оборудованием, посреди пола которого зияло огромное темное отверстие.

В диаметре скважина была около пятнадцати метров, глубину же определить не представлялось возможным. Над центром ямы нависала площадка лифта – подобные тем, которые используются для спуска в шахту. Единственное, что можно было увидеть с края дыры – бесконечная темная бездна. Дарья, судя по всему, упала туда. Уже тогда я понимал, что она мертва. Падение с такой высоты – даже в воду – почти всегда заканчивается смертью. Однако другие дети продолжали настаивать на том, что Дарья звала их на помощь после того, как провалилась в яму, и это давало ложную надежду ее безутешно рыдающей матери.

Я впервые увидел, как Вадим собирает людей для спасательной операции. Вызывать профессиональных спасателей было бесполезно. Даже если бы они отправили кого-то, они прибыли бы слишком поздно. Обладая некоторым опытом в этой области и навыками первой помощи, я вызвался добровольцем, как и мой коллега, Стэнли. Пока механики пытались вернуть к жизни старую технику, я прикрепил к шнуру груз и попытался измерить примерную глубину скважины. Но этим приспособлением я не смог достать до дна скважины, хотя все связанные вместе веревки опустились в нее метров на триста.

Несколько часов спустя механики объявили о том, что лифт готов к спуску. Также они нашли в этом помещении несколько старых защитных костюмов и документацию. Согласно ей, атмосферное давление внизу становилось довольно высоким, а температура поднималась до 65°C. Я был уверен в том, что мы не найдем ничего, кроме тела маленькой девочки.

– Готовы? – спросил нас Вадим.

Костюмы были сшиты явно не для нашего, не слишком спортивного телосложения, и потому натирали даже там, где я и представить не себе не мог. Мы забрались в лифт, защищённый проржавевшей до дыр сеткой. Помимо старых фонариков, нам дали одну рацию для связи с поверхностью.

– Мы готовы, спускайте нас, – сказал Стэнли.

Спуск начался. Грохот от запустившихся шестерней эхом прокатился по стенкам скважины. На платформе лифта был небольшой индикатор, показывающий глубину. Спуск был невероятно долгим процессом – не больше полуметра в секунду. Тем не менее, изменения в атмосфере уже были ощутимы.

50 метров: Тьма уже окружила нас. Наши слабые фонарики практически не разгоняли ее.

– Думаете, это темнота? Вот когда зима настанет, тогда увидите настоящую темноту, – сказал Вадим с присущим ему унылым юмором.

Мы со Стэнли натянуто улыбнулись.

– Не мог бы ты проверить рацию, Вадим? – спросил я.

– Работает, не беспокойся, – ответил он.

200 метров: За десять минут нашего спуска рация впервые издала какие-то звуки. Из-за помех и плохого знания русского я не разобрал ни слова.

– Что это было? – спросил я.

– Они спросили, как глубоко мы спустились.

– Разве мы не должны слышать их голоса сверху? Нас разделяет всего пара сотен метров, – спросил Стэнли.

– Ты прав. Странно все это... – ответил Вадим.

Вполне возможно, мы не услышали их разговоры из-за шума старого лифта и топота Стэнли, который ходил по платформе из стороны в сторону.

– Очень странно, – пробормотал Вадим себе под нос. С ним явно было что-то не так. Я никогда не видел его настолько обеспокоенным.

– Народ, мне кажется, или здесь становится жарковато?

– Да, я уже весь взмок.

500 метров:

– Помогите! – детский крик донесся откуда-то из глубины. Кричали на русском.

– Вы слышали это? – спросил я.

– Слышали что?

– Кто-то позвал на помощь снизу.

– Я ничего не слышал.

Я приложил палец к губам, призывая к тишине, и прислушался. Вскоре крик раздался вновь:

– Помогите! – тот же голос, но уже чуть громче.

– Ну вот, снова!

– Да, я услышал, – сказал Вадим.

– Погоди, они зовут на помощь?

– Ты тоже это слышишь?

– Да, только на английском.

Не было ничего необычного в том, что дети заимствуют одно-два английских слова во время наших визитов. Но в этом случае в голове не укладывалось то, что маленькая девочка из сибирской глуши могла знать это слово.

Вадим кричал изо всех сил, но ему никто не ответил.

– Черт, эта штука может спускаться быстрее?

1200 метров: Прошло около часа с тех пор, как мы перестали видеть свет с поверхности. После голосов, которые мы услышали, наступила тишина. От жары у меня ужасно разболелась голова. Если бы снизу кто-то нас действительно звал, мы бы уже давно до них добрались.

– Народ, я вижу свет! – прокричал Вадим.

– О чем ты?

– Свет, внизу! Смотри! – он бешено прыгал на месте, тыча пальцем во тьму.

– Там ничего нет, Вадим, – сказал Стэнли.

– Да как вы не видите? Он же такой яркий!

Я в замешательстве посмотрел на Стэнли. Первой мыслью было то, что Вадим свихнулся от жары и темноты.

1500 метров: Никто не обронил ни слова с тех пор, как Вадим сказал нам о свете. Наш настрой стремился ко дну куда быстрее, чем лифт. Головная боль практически убивала меня. Внезапно лифт остановился и яростно затрясся. Резкая остановка на мгновение придавила меня к полу. Секунду спустя я пришел в себя и увидел Стэнли, валяющегося рядом. Однако Вадима нигде не было видно.

– Стэн, ты в порядке? – я потряс его за плечо.

Что-то промычав, он поднялся на ноги.

– Черт возьми, что произошло?

– Я не знаю, но Вадим пропал!

– Что? Куда он мог деться?

– Понятия не имею, он просто исчез.

Мы осмотрели лифт. Отсюда невозможно было вылезти. В решетке было несколько дыр, но при комплекции Вадима выбраться через них было невозможно.

– Эй, я нашел рацию, – сказал Стэнли.

– Попробуй связаться с поверхностью.

Он звал на помощь, но из рации раздавались лишь помехи. Мы пытались докричаться до Вадима. Безуспешно. Лифт продолжил спускаться.

– Нахер все это, давай возвращаться – голос Стэнли звучал жалко.

Я нажал на несколько кнопок на панели.

– И как мы это сделаем? Этот пульт управления сломан. Работает только тот, что наверху.

Он начал кричать людям с поверхности, чтобы они вытащили нас, но мы оба понимали, что здесь нас никто не услышит.

3500 метров: Наш спуск длился уже больше четырех часов. Жара становилась все сильнее и сильнее с каждым метром. Я уже пару раз терял сознание из-за обезвоживания, хотя мне казалось, что я взял достаточно воды.

– Почему они до сих пор нас не вернули? – спросил Стэнли слабеющим голосом.

Он был немного старше меня, поэтому жару переносил намного хуже.

– Не знаю… Это вообще возможно – спуститься под землю так глубоко?

Стэнли не ответил. Он потерял сознание, но мне уже не хватало сил на то, чтобы привести его в чувство. Я и сам был готов вырубиться уже в который раз, но странный звук, похожий на пение, возвращал меня из тьмы. Он был самым прекрасным из всего, что я когда-либо слышал на русском языке. Хоть я и не понимал ни слова, он звучал так умиротворяюще, так чисто и невинно.

– Стэн… Ты слышишь это?

– Кто-то поет? – пробормотал он полусонным голосом.

В глубине появился свет, а пение становилось все громче.

– Я вижу его! Свет! – сказал я.

Лифт снова остановился. Стэнли исчез без следа, как и Вадим. Но свет остался. Чудесный, согревающий свет. Он начал приближаться, и чем ближе он был, тем спокойнее я себя чувствовал. Свет приближался до тех пор, пока вокруг не осталось ничего, кроме яркости.

После была лишь пустота…

Я очнулся в больнице неделю спустя. Охотники нашли меня где-то в лесах восточной части России. У меня не было при себе никаких документов или иных вещей, подтверждающих мою личность. Кроме того, они утверждали, что моя история звучала по меньшей мере бредово.

Согласно общедоступной информации, такой скважины никогда не существовало, что не особо удивило меня, но когда я углубился в поиски, то осознал, что и поселка, в котором я прожил почти год, не было ни на одной карте.

Минувшие события негативно отразились на моем разуме, оставив мне несколько провалов в памяти, однако я сумел вспомнить пару телефонных номеров моих коллег. Когда я позвонил по ним, все они были отключены от сети или принадлежали совершенно посторонним людям.

После длительного расследования мне позволили вернуться в Штаты по временным документам: мои отпечатки пальцев подошли к кое-какой документации, подтверждающей мое существование (не подумайте, это были не записи об арестах).

Вернувшись на родину, я обнаружил, что мой дом принадлежит другому человеку вот уже десять лет. Мне понадобилось немало времени на то, чтобы выяснить, что произошло, но некоторые перемены были слишком сильными, чтобы быть просто пугающим совпадением.

Помимо изменений, касающихся меня лично, я узнал, что даже мировая история отличалась от той, которую я изучал в свое время. География была в корне иной – черт, на здешних картах не хватало целого континента!

Отрицание – мощный инструмент. Мне понадобились месяцы, чтобы смирится с таким простым, но в то же время таким сложным фактом...

...это не мой мир.

На краю

Автор: Eldred

Порой деградация в понимании общества – это эволюция в понимании личности. ©

Вам доводилось испытывать ощущение, что мир вокруг вас рушится? Буквально рассыпается на миллиарды кусочков, прямо у вас под ногами? Ощущение ни с чем не сравнимое. За гранью добра и зла, когда все эмоции, все ваши моральные ориентиры, ваши успехи и неудачи скукоживаются до размеров скомканной салфетки, небрежно выброшенной из окна проезжающего автомобиля.
Говорят, нечто подобное испытываешь во время панических атак. Дезориентация в пространстве, сбитое дыхание, скачущее давление. Только вот панические атаки подразумевают взбудораженность, растерянность, неконтролируемый страх. А как быть, если страха нет? Как быть, если сердце бьется размеренно, паника отсутствует, в висках не давит, а тревога не обуревает изнуренный от вереницы бессонных ночей разум?
Остается лишь наблюдать. Созерцать, как окружающая действительность тает буквально на глазах, уступая место лишь космическому холоду и абсолютной пустоте.
У меня не осталось больше желаний. Не осталось места переживаниям. Я больше не тревожусь о завтрашнем дне; не думаю о том, как оплачивать счета; не беспокоюсь о работе; не планирую ремонт или отдых на море. Все это там, позади, в том самом мире, которого больше нет.
- Брось, приятель. Кто сказал, что миру конец? Если так посмотреть, то он и без того давно накрылся медным тазом. С самого начала, по умолчанию.
Прозвучало, как насмешка. Будто манерный подросток, зажав сигарету в углу рта, важно напутствует неоперившегося первоклашку.
- Подросток? Ну ты, приятель, даешь.
Закатное солнце разливается пламенем у самого горизонта. Пустота, стремящаяся наружу, кажется вот-вот вырвется. Вырвется и проглотит багровое светило целиком.
- Ты меня вообще слушаешь, приятель? Земля-Энди, прием, прием. Черт, Хьюстон, у нас, кажется, проблемка.
- Я устал. – прикрываю глаза, вздыхаю. Глубоко, как учили на собраниях.
- О! Ты смотри, оно еще и говорить умеет! Устал он. Ты, приятель, только это и твердишь.
- Оставь меня. Прошу.
- Ты же знаешь, приятель, это так не работает.
- Знаю.
- Вот и славненько! Смотри, приятель, я ведь тоже не железный. Каждый раз одно и то же. Ты же в курсе, чем все закончится?
- Да.
- Так может, завяжешь с нытьем хотя бы сегодня, и мы просто приступим к делу? Что скажешь, приятель?
Солнце почти скрылось за горизонтом, лоскутья тьмы неспешно, будто смакуя каждое мгновение, рваными клочьями окутали пространство.
- Скажу – нет.
Пауза. Стало тихо. Совсем тихо. Ни пения птиц, ни лая собак, ни шороха ползущих по гравию машин. Ничего.
- Что ж, приятель, ты сам напросился.
Ослепительная вспышка. Сильный толчок в грудь. Оглушающий звон в ушах. Боже, я больше не выдержу.
Открываю глаза и бегло осматриваюсь. Мне знакомо это место. До боли знакомо. Улица пестрит неоновыми вывесками; по дороге туда-сюда шныряют автомобили; многочисленные рестораны, магазины и забегаловки так и манят уютными террасами и цветастыми витринами.
Вся эта жизнь кипит чуть поодаль от меня. Я вижу сотни людей – улыбающиеся пары, держащиеся за руки; целые семьи с детьми и колясками; компашки старшеклассников на велосипедах, скейтбордах, роликах. Все это там, а я стою в темном, загаженном переулке. Узкий-узкий каменный коридор, пропитанный тяжелым запахом мочи вперемешку с миазмами разложения. Привычный смрад.
- Что ж, приятель, начнем с твоих недавних подвигов, а?
Молчу. Главное, не оборачиваться. Главное, не оборачиваться. Главное, не оборачиваться.
- Ишь, хитрец какой. Приятель, не бузи – не обернешься сам, так я подсоблю.
Сопротивляться бесполезно. Секунда и я больше не вижу огней города. Мой взгляд устремлен в темную аллею. Там, в десятке метров от меня, маячит пара силуэтов. Мужчина с женщиной. Оба размахивают руками, что-то кричат. До меня доносятся лишь обрывки их реплик:
- Сволочь, отстань от меня! В гробу я тебя видала! Не трогай меня! – женский голос звучит звонко, надрывно, словно на грани истерики.
- Ах ты ж, сука неблагодарная! Ты как с мужем базаришь, тварина?! А ну пасть свою закрой! – мужчина явно перебрал, язык заплетается, да и сам он едва стоит на ногах.
Раздается шлепок. Сильный. Он ударил ее с размаху. Тыльной стороной ладони.
- Нет! – она рыдает. Сквозь всхлипывания не разобрать, что говорит.
- Мразь! – еще один шлепок, другой рукой. Женщина едва удерживается на ногах, судорожно хватается за лицо. Заставляю себя отвернуться.
- Нет-нет, приятель, мы здесь до самого конца представления. – невидимая сила удерживает меня на месте, не дает даже прикрыть глаза.
Женщина снова кричит, мужчина наклоняется к ней, одним движением притягивает к себе и буквально тащит в обратном от меня направлении. Кажется, она ранена. По крайней мере, в свете тусклого фонаря успеваю разглядеть алое пятно на ее безупречно белой кофте.
Изо всех сил пытаюсь вырваться, ослабить невидимую хватку. Провожаю пару глазами, отчаянно силясь сорваться в их сторону, защитить ее, как-то помочь.
- Ой, да ты просто рыцарь в белых доспехах, приятель. Неясно только, где вся твоя удаль была той ночью. Постой-ка, я знаю. – еще секунда и я снова выглядываю из-за угла. Там, у самой стены, притаился худощавый парнишка с накинутым на голову капюшоном. Он молча провожает удаляющуюся пару абсолютно безразличным взглядом и то и дело поглядывает на часы в телефоне.
- Ба! Да это же ты, приятель! Что-то незаметно, чтоб ты рвался на помощь. Даже, знаешь, мне кажется тебе и вовсе наплевать. Глянь-ка – куда это ты собрался? – парнишка действительно оживился и зашел за угол. Мгновение спустя появился снова в компании еще одного доходяги.
- Глазам своим не верю, приятель! Ты что же, получается, забил на благородные позывы? Чего ради? Что это он тебе в карман сует, а?
Я невольно тянусь рукой к карману куртки.
- Вот насмешил, дуралей! Нет там уже ничего. Давно нет. И добрый-добрый Санта не оставлял тебе ништяков, пока ты мирно спал, приятель!
Рука в кармане сжимается в кулак.
- Ой-ой, какие мы нервные. Ты погоди, приятель, дальше куда интереснее.
Снова вспышка, мощный толчок и звон в ушах. Снова осматриваюсь. Снова вижу себя. Я дома. Сижу, сгорбившись, за столом. О чем-то говорю по телефону:
- Да, это и вправду кошмарно. Почему такие вещи происходят с хорошими людьми? Почему всякая мразь живет себе и в ус не дует, а люди достойные вот так страдают? – мой голос звучит механически, будто я текст читаю с бумажки. Ни капли сочувствия. – Метастазы пошли в кости? Это ужасно… Да, конечно, надо ее навестить. Я вот денег ей приготовил. Тут немного, но в таких ситуациях каждый цент на счету… Да, я понял, позвоню ей сегодня же, проведаю позже. Как-никак, учительница первая моя…
- Ай-ай-ай, приятель, вот это новости. Рак? Боюсь, зарплата учителя расходы не покроет. Капля в море – остается только мет варить, чтоб семью обеспечить, верно? Шучу-шучу. Хотя, признаюсь, как-то ты звучишь… как же это слово… а, безразлично!
Я вижу, как я-он за столом кладет телефон в карман и тянется в сторону красного кожаного кошелька. Я-он достает оттуда пачку денег. Быстро пересчитывает и большую часть купюр забирает с собой. Поднимается, вновь достает телефон. Набирает кого-то.
- Нет, не делай этого, чертов ублюдок! – конечно, мои губы даже не шевелятся. Отчаянный крик лишь эхом разносится у меня в голове.
- Погоди скулить, приятель.
Я-он терпеливо, хоть и как-то напряженно, выжидает несколько гудков.
- Твою ж налево, чего трубку не берешь? Ладно-ладно, все в силе? Лады, бабки на руках, я выдвигаюсь. Берем Быстрый. Грамм. В два рыла должно хватить.
- Но ведь не хватило, да, приятель? Не хватило. А бедная, добрая и такая больная учительница так и не дождалась даже звонка от любимого ученика. Как это все прискорбно.
Уже ставшая привычной вспышка. Сильнейший толчок в грудь и просто оглушающий звон в ушах. Куда меня теперь занесло?
Юджин. Смотрит так исподлобья. Руки скрещены на груди. Настроен решительно. Перед ним снова я-он. Что-то балагурю, как всегда. Распинаюсь, как шут гороховый – смотреть противно. Черт возьми, и как я умудряюсь так всех облапошивать?
- Хороший вопрос, приятель. Харизматичный ты тип, когда хочешь чего-то. Ни дать, ни взять – Тони Старк собственной персоной. Железный, мать его, человек.
Юджин устало опускает руки и следует за мной-ним на балкон. Нет, только не тот вечер, молю, не надо. Зубы пускаются в дикий пляс, скрежещут друг о друга, да так, что эмаль сыпется.
- Нет, приятель, ты смотри дальше, мы еще не закончили.
Юджин нехотя вдыхает дым из протянутой мной трубки. Нет, Юджин, не надо!
Вспышка, толчок, звон.
Юджин растянулся на полу, глаза залиты кровью так, что белков вовсе не рассмотреть. Дыхание медленное, тяжелое, со свистом. Руки хватаются за воздух. Он силится что-то сказать, но лишь заваливается на бок.
Я-он в панике мечется по комнате, шарит в карманах, то и дело достает телефон, но, так и не решившись ничего предпринять, сует его обратно в карман.
- Бедный Юджин. Нельзя, приятель, так с друзьями поступать. Он тебе доверял, а ты ему такую свинью подкинул.
Юджина трясет. Пытаюсь закрыть глаза, но веки будто свинцом залиты.
- Ничего, приятель, ничего. Осталось совсем немного.
Нет.
- Что значит «нет»? Приятель, а тебя никто и не спрашивает.
Нет. Ощущаю, как пальцы рук начинают слегка подергиваться.
- Эй, ты чего задумал, приятель?
Перед глазами багровая пелена. Картинка смазана. Корчащийся на полу Юджин медленно тает в воздухе.
- Ты это, завязывай, приятель. Я могу и по-плохому…
Яркая, но уже не столь режущая глаза, вспышка. Мягкий толчок в грудь. Легкий звон в ушах.
Снова закат. Алое солнце купается в сероватых облаках, окутавших небосвод. Я стою на крыше высотки. Под ногами обшарпанный шифер, вокруг торчат какие-то антенны. Все это детали, которые я улавливаю лишь боковым зрением. Мой взгляд устремлен вперед. Туда, где у самого края, на высоком парапете, закинув ногу на ногу, сидит она.
Ее волосы развеваются на ветру, глаза полуприкрыты. Она словно купается в последних лучах закатного солнца. Чуть поодаль вижу себя. В руках у меня-него старенькая мыльница. Сосредоточенно вглядывается в объектив камеры.
- Эй, приятель, мы так не договаривались!
Короткая вспышка, едва ощутимый толчок, звон в ушах прекращается.
Она стоит почти вплотную к огромному, в два человеческих роста, стеклу. Там, за окном, огни ночного города. Далеко внизу, на эстакаде, несутся тысячи машин. Отсюда они кажутся совсем крохотными, не больше муравьев. Небоскреб величественно возвышается над мегаполисом, а облачка тумана за стеклом вперемешку с неоновыми огнями сотен билбордов, создают таинственную и даже мистическую атмосферу.
Она смотрит вдаль. Немного задумчиво, будто мысли ее и не здесь вовсе, а где-то там, внизу, несутся бок о бок со спешащими куда-то автомобилями.
- Подлец, ты чего вытворяешь? А-ну перестань, приятель, ведь хуже будет!
Совсем уж краткая вспышка. Даже не ослепляет. Толчок в грудь не последовал.
Салон самолета. Она над чем-то смеется. Смех переливчатый, словно пение соловья. Глаза сверкают. За иллюминатором тают огни отдаляющегося города. Самолет быстро набирает высоту.
- Ублюдок, прекрати! Тебя это не спасет, приятель!
Вспышка.
Огромный стадион битком забит людьми. Десятки тысяч включенных на телефонах фонариков сливаются в целый ковер, сотканный из лучей света. Из огромных колонок на сцене льется меланхоличная, но такая размеренная музыка. Она оборачивается, и я вижу ее глаза. Такие живые, такие яркие. В них отражаются, утопая, лучи мощных прожекторов. Это так сюрреалистично, так обнадеживающе. Зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох. Как учили на собраниях. По щекам катятся слезы.
- Прекращай, прия…
Все звуки резко пропадают. Ощущаю свободу в теле – кукловод исчез. Растворился, как и не бывало. Наступает тишина. Но не та гробовая, когда единственный различимый звук – это биение собственного сердца. Где-то над головой щебечут птицы. Вдалеке заливаются звонким лаем собаки.
Смотрю под ноги. Стою на насыпи, вплотную к железнодорожным путям. Не успеваю сообразить, что к чему, как откуда-то сбоку доносится оглушающий рев. Машинально пячусь назад, спотыкаюсь, качусь кубарем вниз по насыпи. Успеваю заметить, как там, где я только что стоял, проносится огромный локомотив. Тревожно гудит, устало стучит по рельсам вереница вагонов.
Встаю, отряхиваюсь. Поежившись, застегиваю куртку. Кажется, осень пришла. Холод обычный, принесенный ветрами. Космическая пустота отступила, а где-то там, внутри, теплится что-то совсем крохотное, но такое успокаивающее.
Если кажется, что мир вот-вот рассыплется, а сам ты стоишь на краю бездны, начни собирать себя по крупицам. И никогда, слышишь, никогда не вслушивайся в шелестящий шепот у тебя в голове.

***

- Твою мать, Дэн, ты что за дерьмо сегодня принес? Чего оно такое красное-то?
- Не шелести, Пабло, все на мази. Стаф улетный, барыга зуб дает. Ты ж знаешь Псая – этот ни разу не подводил.
- Ну так как его, по носу?
- Все как обычно.
Дэн быстро сворачивает долларовую купюру, наклоняется и вдыхает. Раз, другой.
Ослепительная вспышка. Сильный толчок в грудь. Оглушающий звон в ушах.
- Привет приятель! Давай за мной, я покажу тебе, что значит реальный кайф…








Плохая память

Источник: pikabu.ru

Автор: BuTterBrod3213

Привет. Сейчас должен рассказать о чем-то странном. На днях съездил к другу на двадцать пятый день рождения. С меня был коньяк и торт. Пока ехал к другу попал в пробку и боялся, как бы в такой духоте торт бы не испортился. В итоге приехал в целости и сохранности, на удивление даже вовремя. Праздник был, как праздник: после торта пошли пьяные на улицу делать из лавочки техно-лавочку (нашли процессор и попытались вбить его в лавочку бутылкой пива, почти получилось кстати), а вечером начались разговоры о политике. Так как в этом я не шарю я сидел молча и размышлял. Пока копался в мыслях наткнулся на несколько интересных воспоминаний. Я бы не сказал, что когда-то их забывал, скорее просто не предавал значения и не думал о них (это сложно объяснить). Вот решил поделиться ими с вами, мало ли вы сможете их мне объяснить.

Помню, как в маленьком возрасте (лет четырех, может шести) игрался на балконе. Там был старый ковер, из которого родители ходили выбивать пыль, наверное, раз в год. Без пыли он был красивым: синим с невероятно детальным узором фрактала. Тогда я еще не знал, что это такое. Так вот, под ковром я нашел люк (жили на первом этаже). На удивление он оказался слишком легким, что бы маленький ребенок смог поднять его. Внизу была небольшое помещение – чуть больше обычного погреба. На полках лежали всякие ненужные вещи, типа наполовину разбитой банки, вишни вывернутой наизнанку (не знаю, как еще это описать). На одной из полок лежало что-то типа брелока: два железных треугольника скрепленных толстой палочкой из такого же материала. Эта штучка мне понравилась, и я решил ее стыбзить. Вылез я оттуда, прикрыл ковром и продолжил играть, будто ничего и не было. Безделушку положил на полочку и благополучно о ней забыл. Сейчас вот вспомнил, приехал к родителям разбираться, что это за подвал был. Они странно посмотрели на меня и сказали, что никогда не было у них никакого подвала в доказательство своих слов пошли на балкон и подняли ковер – ничего там не было. А на вопрос о безделушке сказали, что нашел на улице. После этого спрашивать: почему вдруг ковер поменяли с синего, фрактального на зеленый, советский, я не захотел.
Из того же возраста. Отчетливо помню, как одним вечером, чистя зубы (уже самостоятельно) услышал какое-то церковное песнопение (кажется называется акапелла, или типа того) будто из радио с помехами. Радио у нас на тот момент не было, его купили через пару лет, после этого случая. Так вот, звук исходил из находящийся рядом трубы с холодной водой, в диаметре, наверное, два-три сантиметра. Я, чувствуя себя исследователем, аккуратно приложил ухо к трубе и начал слушать. Простоял я так, наверное, пару минут, пение так и не закончилось. Родители, заметив это сочли это смешным и сфоткали меня на старенький фотик canon. Ну вот недавно пересматривая фотки я спросил, что это было за пение, они сказали, что никакого пения не было – шум воды, не более.
Начавши копаться в своем детстве понял, что таких не состыковок не мало. Например, был у меня пес – классический Барбос. Я его любил. Что странно, для собаки Барбос был достаточно большой, плюс я не видел других собак такой породы. Хоть мне было и семь лет, он мог меня катать по квартире на спине и более того, я мог просто держаться за его хвост и таким образом он без проблем таскал меня по квартире. В какой-то момент он пропал, не помню, как и куда, но в один момент он исчез. Когда я был мелким я вопросов не задавал: ну что с того, что Барбос пропал, если бы случилось что-то серьезное, то это заметили бы родители, ибо пропажу такой черной, лохматой громадины заметить трудно, значит отдали кому-то. Но лет в 13 я вспомнил про Барбоса и спросил о нем отца, он сказал, что не было у меня пса, была кошка и то не больше года: сдохла потом хрен знает от чего. И будто этого было мало: я не помню, когда Барбос ложился спать, я помнил, что это животное не спало никогда, сейчас вспоминая это, не могу точно сказать, чтобы это вообще чем-то походило на собаку.
Так же помню, что к нам часто заходил какой-то взрослый мужчина в гости. Я тогда вроде ходил только в подготовку к школе. Никогда не видел, как этот дядька заходил к нам, все время встречал его на пороге. Родители видимо тоже не замечали его прихода и начинали при его приходе быстро накрывать на стол. Дядька прям в шляпе проходил на кухню и садился за стол. Лицо дядьки я не запомнил, помню только, что было оно слишком бледным. Все время ему давали большие блюда, но казалось, что он к ним даже и не притрагивался. После этого он так же без моего ведома уходил, то есть я не замечал, как и куда он уходил. Спросил у родителей недавно про него – сказали, что никакой дядька к нам никогда не приходил и вообще, лучше мне пойти поспать.

Один странный момент помню. Его я никогда не забывал, но он хорошо подойдет в этот «сборник». В классе четвертом я пошел с друзьями гулять. Была ранняя весна, то есть все плыло в плохом смысле. Без резиновых сопок гулять было невозможно: всюду слякоть. Пошли мы вроде вчетвером. Бродим мы так без смысла и в один момент я понимаю, что что-то не так. А именно мы где-то потеряли одного человека. Я почему-то был железобетонно уверен, что нас был четверо, хотя на деле мы были втроем. Как будто этого было мало, я не мог назвать, кого не хватало, вроде все на месте, но где-то кого-то мы оставили. Друзья покрутили пальцем у виска и подтвердили, что мы были втроем. До сих пор иногда прокручиваю этот день в памяти и все так же не могу понять, почему мне начало казаться, будто нас четверо.
Помню еще вот что. Лет в восемь родители взяли меня в гости к своим друзьям. Я там благополучно смотрел телек и игрался в машинки в свободной комнате. В один момент мама позвала прийти к ним, кушать. Пришел я, там прям банкет, стол ломится от угощений. Я уж было побежал к ним, но меня обломали, сказали: иди сначала руки помой. В восемь лет я уже был более-менее самостоятельным, поэтому руки мыть пошел один (выключатель был не так высоко, и я мог допрыгнуть до него). Мою руки и тут чувствую, на себе отчетливый взгляд из трубы. Я выключил кран, смотрю вниз. Там был что-то белое, круглое. Я не мог понять, что это, пока оно не моргнуло. Я заорал, прибежали родители и оттащили меня. Сейчас недавно спросил родителей, что это было, оказалось эти друзья после этого разобрали трубы (или сделали что-то другое, хз) и ничего там не нашли.
Так же был странный случай с замками. Было года два назад, наверное. Тогда отмечали день рождения моего лучшего друга. Пришел домой, наверное, в час ночи. Мать встретила на пороге, сказала, что пока я не протрезвею домой она меня не пустит. Ну от нечего делать пошел я к дому своей девушки. Она сказала, что пустить не может, ибо у нее мать ночует. Ну я от усталости уснул в ее подъезде. Не знаю сколько проспал, наверное, часа полтора, но проснулся и на удивление почувствовал, что я мало того трезвый, так еще и похмелья никакого не чувствую. Ну решил я пойти домой. На дворе еще ночь. Пришел я в подъезд, собираюсь войти: не тут-то было! Ключ не подходит! Думаю, мать совсем что ли крышей поехала, в три часа ночи замки менять? Решил позвонить ей, мол открывай, я трезвый. Линия занята! Типа мать в три, или четыре часа ночи (не помню точно время) болтала с кем-то по мобильнику. Ну я тут уже взревел: тут не пускают, там не пускают, а в подъезде то холодно! Ну от нечего делать начал разглядывать свою связку ключей и тут вижу: что-то не так. Откуда-то там взялся новый ключ, я даже, чтобы удостоверится, что меня не приключило сфоткал на телефон этот ключ, до сих пор он у меня на телефоне, сейчас даже на его фото смотрю: старый такой, буквой г, откуда он у меня взялся в связке – черт знает. Ну я решил попробовать им открыть, ибо мать до сих пор не брала трубку. Открыл. Открыл чертову дверь, в квартире тихо, как в могиле. Я зашел в свою комнату и уснул без задних ног. Утром спрашиваю с матери, что с замком, нахрена она его меняла и с кем она разговаривала: ничего. Ничего она блядь не знала, уснула и все, ни с кем она не разговаривала, тем более не меняла замок, в доказательство она показала историю звонков и дверь, НА КОТОРОЙ БЫЛ СТАРЫЙ ЗАМОК, А СТАРИННЫЙ КЛЮЧ ВМЕСТЕ С ЕГО ФОТО ОСТАЛИСЬ У МЕНЯ!

Вот примерно такое было. Хз как это понимать. Возможно в будущем вспомню еще кое-что, но пока что это все.

Верховный в блиндаже

Автор: Александр Бушков

Отрывок из книги «НКВД: Война с неведомым»:

------

Встретить на войне доброго знакомого, с которым однажды развела судьба, приходилось не так уж часто. И событие это было радостное.

Поэтому рассказчик (тогда — майор-артиллерист), едва узнав, что по соседству с его только что прибывшим подразделением дислоцируется парашютный батальон, которым командует давний друг (далее попросту — Комбат), немедленно туда отправился, едва выдалась подходящая минутка.

Обнялись, вопя что-то радостное, и Комбат немедленно потащил Майора к себе. Обитал он в роскошно обустроенном блиндаже, оставшемся от немцев.

Естественно, стол. Все, что можно раздобыть на войне в смысле выпить и закусить, в том числе французский коньячок из немецких опять же запасов (дело происходило в сорок пятом, в Польше). Сначала, как водится, перебрали общие воспоминания, потом рассказали друг другу, что с ними бывало за то время, пока не виделись.

В конце концов в беседе наступило некоторое затишье.

Майор своего военного приятеля знал хорошо.

И заранее мог предсказать, что будет следующим номером программы. Комбат, дело такое, обожал хвастать. Не «прихвастнуть» подобно Мюнхаузену, а именно хвастаться чуточку по-детски некими реальными вещами или случившимися с ним событиями.

Награды говорили сами за себя, не было нужды лишний раз в них тыкать пальцем. В полном соответствии с ожиданиями Майора Комбат сначала продемонстрировал шикарно отделанный короткоствольный «Вальтер», доставшийся ему от какого-то эсэсовского чина, а также кольцо с «мертвой головой», принадлежавшее тому же деятелю. Показал роскошную генеральскую шпагу, взятую в качестве трофея, когда батальон внезапно обрушился на немецкие позиции и наворотил там славных дел. Под каким-то пустяковым предлогом вызвал в блиндаж санинструктора женского пола, писаную красавицу, поинтересовался чем-то незначительным и отпустил — а потом, как и следовало ожидать, с деланно безразличным видом объявил, что это — его нынешняя и постоянная, между прочим, насчет нее есть мысли касательно мирного времени, когда вся эта похабень закончится. Должна же она когда-нибудь кончиться?

После чего наступила пауза. Майор подумал было, что старый приятель исчерпал репертуар, и хвастаться вроде бы больше нечем. Но все, что было, оказалось лишь прелюдией... Понизив голос, самым загадочным тоном, с азартным и нетерпеливым видом человека, которого прямо-таки распирает. Комбат сообщил:

— А сейчас я тебе ординарца продемонстрирую. Уникум, право слово. Такого ординарца, вот честное слово, не соврать, у иного маршала не сыщешь...

Выпито было уже немало, и Майор в тон ему поинтересовался: не идет ли снова речь о какой-нибудь особенно сногсшибательной красотке?

Расхохотавшись, как сказочный злодей, Комбат заявил, что его в корне не правильно поняли. Он, конечно, всегда был не промах насчет прекрасного пола, но, с другой стороны, он все же не турецкий паша и гаремов заводить не намерен. Еще и по той причине, что турецкие нравы к нашей суровой действительности не имеют никакого отношения, не проникся ими славянский народ. И, если приближенных красоток будет две, они, пожалуй, очень скоро порастреплют друг другу роскошные косы.

Уникальность ординарца, сказал он заговорщицким шепотом, кое в чем другом... И, высунувшись из блиндажа, велел громким командным голосом, чтобы безотлагательно покликали...

Майор не запомнил фамилии. Мог лишь сказать, что она была длинная и заковыристая, то ли туркменская, то ли свойственная какому-то из обитавших неподалеку от туркмен народов. Тулипбергенов, Талыхайбергенов, Худойбергенов....

Какой-то «бергенов», в общем. Именно так ради ясности и краткости Майор его далее и именовал в своем рассказе — Бергенов.

Очень быстро пришел Бергенов — худой темноглазый парень, смуглый, как цыган, какой-то поджарый. Отнюдь не раскосый. Майор это особенно подчеркивал. Не из тех, кого именуют «узкоглазыми».

Охваченный нешуточным, почти детским возбуждением, Комбат принялся рассуждать вслух:

— Что бы тебе этакое показать... Бергенов! А продемонстрируй-ка моему героическому другу, как мыши маршируют!

Бергенов молча кивнул и уселся в уголке. Он был очень спокойный, бесстрастный — должно быть, судя по его философской отрешенности, ему далеко не впервые приходилось показывать что-то комбатовым гостям.

— Сиди тихонечко, — зашептал Комбат другу. — Сейчас тебе будет зрелище...

Майор не слышал, чтобы Бергенов что-то говорил вслух — только губы двигались. Загадочный ординарец едва пошевеливал лежавшими на коленях пальцами — будто на пианино играл, пришло в голову Майору сравнение (сам он немного играть как раз умел).

Большая, старинная керосиновая лампа давала достаточно света. И Майор очень быстро увидел, как изо всех углов на середину блиндажа катятся какие-то серые комочки.

Мыши в немалом количестве — штук тридцать, не меньше.

Они стягивались на середину, совершенно не боясь людей — и, что самое удивительное, на глазах выстраивались в колонну по четыре, и эта колонна в безукоризненном порядке, словно обученные солдаты на смотру, знатоки строевой подготовки, просеменила из конца в конец. Оказавшись перед аккуратной бревенчатой стенкой, мышиные ряды столь же безукоризненно выполнили поворот кругом, так что самые последние оказались самыми первыми, а самые первые, соответственно, последними. Колонна вновь, с извечной мышиной бесшумностью, прошла на середину, выполнила маневр «ряды вздвой», выписала по обширному пустому пространству безукоризненную восьмерку, выстроилась в каре (фигура построения, давным-давно исчезнувшая из уставов не только Советского Союза, но и всех прочих держав).

У Майора прямо-таки челюсть отвалилась. Он читал в свое время детям книжки Дурова, сам однажды прикормил в блиндаже мыша — но тот мыш ничего подобного не умел, он лишь, не боясь, вылезал на стол, брал кусочки из рук и тут же лопал....

Ему понемногу стало приходить в голову, что таких вот чудес дрессировки попросту не бывает. Это уже не дрессировка, а что-то другое, и называть такое зрелище надо как-то иначе... Он только не знал — как.

Комбат, довольный произведенным на гостя эффектом, захохотал от всей души, оглушительно хлопая себя по коленке, и это словно разрушило некие чары — мышиное каре вмиг рассыпалось, серые зверушки, превратившись опять в скопище неразумных тварей, очумело рассыпались по всем углам, попрятались, пропали с глаз...

— Вот такой у меня ординарец, — сказал Комбат гордо. — Говорю тебе, не у всякого маршала сыщешь... Видал, что умеет? Мыши — это так, для затравки... Бергенов, покажем отца?

Вот тут Бергенов впервые проявил некоторые признаки беспокойства. Однако Комбат заверил его, что друга своего знает давно и всецело за него ручается: не заложит, и бояться нечего...

Потом откровенно прикрикнул. Помявшись, Бергенов кивнул с унылым видом.

— Пошли-ка, — сказал Комбат, энергично вытаскивая гостя из-за стола. — На улице постоим.

Так оно будет эффектнее. Театральнее. Точно тебе говорю...

На улице было прохладно — польский январь ничуть не походил на сибирский, но все же было около нуля, дул промозглый ветерок с порывами мокрого снега, и в одной гимнастерке было зябко. Впрочем, замерзнуть по-настоящему Майор не успел — Комбат, четко давая отмашку рукой, вслух сосчитал до десяти и, хихикая, толкнул гостя в спину:

— Ну, шагай... Только держись за воздух...

Он так хихикал и фыркал, что дело было определенно нечисто, попахивало каким-то особо изощренным розыгрышем. Но чего прикажете бояться, находясь в тылу, в компании старого друга, своего же офицера? Майор, изрядно подогретый к тому же французской живительной влагой, браво спустился в блиндаж по аккуратной деревянной лесенке, слаженной с немецкой аккуратностью — ни одна ступенечка под ногой не скрипнула, ни одна стойка не покосилась...

Сидящий за столом встал и повернулся к нему.

Вот тут у Майора, по его собственному признанию, в зобу дыханье сперло.

Потому что Бергенова нигде не было видно — а к Майору, бесшумно ступая, подходил великий вождь и учитель. Верховный главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин.

В точности такой, как на портретах — в кителе с маршальскими погонами и одинокой звездочкой Героя Социалистического Труда на груди, с аккуратно зачесанными седоватыми волосами и неповторимым взглядом, с трубочкой в руке.

Майор остолбенел, машинально приняв стойку «смирно», прижимая руки по швам так, что стало больно ладоням. Хмель моментально вылетел из головы, она стала ясной, как стеклышко — но мысли прыгали в совершеннейшем сумбуре. Умом Майор понимал, что это просто-напросто очередное наваждение, колдовство, морок — но ничего не мог с собой поделать, застыл оловянным солдатиком, потому что перед ним стоял товарищ Сталин собственной персоной, как две капли воды схожий с портретами.

— Рад вас видэть, товарищ Майор, — сказал Верховный, улыбаясь в усы. — Как успэхи в боевой и полытыческой подготовки?

— С.., стараемся, товарищ Сталин... — только и смог выдавить из себя Майор, стоя навытяжку.

— Нэплохо, — сказал Верховный, легонько коснувшись гимнастерки Майора черенком знакомой всему человечеству трубки. — А водку нэ пьете? По бабам нэ гуляете? В молодости можно, если это нэ врэдит дэлу...

Майор, уже совершенно трезвехонький, чувствовал, как по спине у него ползут ручеечки пота. Все это с ним происходило не во сне, а наяву.

— Ну ладно, можетэ идты, — смилостивился Верховный, уже откровенно улыбаясь. — Крюгом...

Майор плохо помнил, как он, безукоризненно выполнив поворот через плечо — и не помнил, через которое — вывалился из блиндажа под ночное небо, под ветер и мокрый снежок. И уже не чувствовал ни холода, ни падавших на непокрытый голову то ли снежинок, то ли капель.

А Комбат самозабвенно хохотал, повторяя:

— Ну, видел бы ты себя! Лица нет! Пошли, простудишься... Не лето.

Схватил покорного Майора за локоть и насильно втащил в блиндаж, где уже не было никакого Верховного, один лишь Бергенов стоял у стола.

И шустро испарился по жесту Комбата.

Тот усадил гостя, налил ему полную стопку.

Майор выпил, как воду, но его не взяло.

— Как это? — спросил он потрясенно.

— Я ж тебе говорю, — сказал Комбат, ухмыляясь широко и беззаботно. — Ординарец у меня — уникум. Видал, чего умеет? У него вся семейка такая, это у них от дедов-прадедов... Хочешь, он тебе всамделишного Жукова изобразит? Или артистку Серову? Да ты не стесняйся, заказывай, кого хочешь, он кого угодно может...

Майор выпил еще — и только тут стало понемногу забирать. Он долго еще хмыкал, крутил головой, пару раз оглянулся на дверь.

— А ты, вообще, молоток, — сказал Комбат одобрительно. — У меня тут один из блиндажа после отца бомбой вылетел, глаза дурные, летит, не разбирая дороги. Я его и догнал-то не сразу, пришлось бутылку влить, чтобы успокоить...

— Как это? — повторил Майор.

— Говорю тебе — азиатское колдовство, — разъяснил Комбат авторитетно, с видом специалиста. — Наваждение наводить. Он рассказывал, у него отец в гражданскую именно таким вот образом увильнул от неминучей смертушки. Он был красный и, когда его где-то там подловили басмачи, прикинулся ихним самым главным курбаши... Они поверили. Так и ушел...

— Ты смотри, — предостерегающе сказал Майор. — Такими, знаешь, вещами шутить...

Комбат прищурился:

— А кто настучит? Ты, что ли?

— Я-то не настучу, — сказал Майор. — Только мало ли... мир не без добрых людей. За такие вещи...

— За какие? — все так же беззаботно ухмылялся Комбат. — Ты себе только представь сигнальчик: «Командир батальона Имя рек и его ординарец Бергенов с помощью азиатского колдовства вызывают у себя в блиндаже образ товарища Сталина, иллюзион, имеющий полное сходство с настоящим...» А? Да за такой сигнал этого «сигналиста» самого увезут если не на губу, то уж точно в дурдом... — и он азартно блеснул глазами. — Воздушный десант так просто не возьмешь, не пугай ежа голой задницей...

В том, что он говорил, безусловно был резон, но Майор чувствовал себя прескверно после этакой встряски. Дальнейший разговор как-то не клеился, пилось плохо, и он распрощался при первой же возможности, сославшись на неотложные служебные обязанности.

Вскоре началось наступление, огромные массы войска пришли в движение, самым причудливым образом перемешиваясь и перемещаясь, и Майор уже больше никогда не встречал ни Комбата, ни его ординарца Бергенова. Но Верховного в блиндаже запомнил на всю жизнь — и голову готов был прозакладывать, что это наваждение однажды случилось с ним наяву...

Творец счастья

Автор: Михаил Кликин

Ранним солнечным утром, первого января 20... года на засыпанный искрящимся снегом балкон выскочил Абрам Петрович Полетаев и громко закричал:

— ЕСТЬ!!! Эврика!!!

Но заснеженный город спал. Лишь соседка Абрама Петровича из нижней квартиры приоткрыла один глаз и сказала храпящему под боком мужу:

— Дождались. Чокнулся.

После этого она снова заснула, подсвистывая носом в такт своему благоухающему перегаром супругу.

Мир не знал, что Абрам Петрович открыл формулу Счастья.

Началось вся эта история давно. В те времена, когда на голове Абрама Петровича еще кучерявилась пышная шевелюра, за горбатый нос не цеплялись дужки очков, да и самого его звали не полноценным уважительным именем, а, так, коротко и пренебрежительно — Абрашка.

Свежеиспеченный выпускник химико-технологического института после получения диплома решил не размениваться на мелочные промышленно-производственные вопросы, а разрешить сразу все проблемы человечества. Абрам Петрович решил создать Счастье. Ни много ни мало...

Никто не знал откуда такая бредовая идея проникла в лопоухую голову Абрашки, кто натолкнул его на эту безумную мысль, но сам он говорил, что озарение пришло к нему во сне, словно Менделееву — периодическая система, как Маккартни — «Йестердей».

И вот Абрам Петрович, единственный сын у влюбленной в него старушки матери, стал изучать Счастье. Свою комнату он завалил разного рода реактивами в пробирочках, колбочках и пузырьках, на полу стояли диковинного вида аппараты, а стенные полки были сплошь заставлены толстыми фолиантами непонятного обывателю содержания.

Заподозрив, что Абрам Петрович занимается вовсе не научными изысканиями, а тривиальным самогоноварением, если не чего похуже, к Полетаевым зачастил бдительный участковый. Но убедившись, что чудак полностью поглощен своей работой и никакой угрозы социуму его района не несет, участковый успокоился и стал заглядывать пореже, по привычке, заходя попить чаю с пряниками и послушать восторженного Абрашку.

— ...счастье — категория нематериальная, но зачастую связана с нашими насущными потребностями. Когда нищий находит сто рублей — он счастлив. Это показывает, как нечто материальное дает посыл для возникновения этого чувства. Но так же можно обрести нечто нематериальное, духовное, и это так же может породить ощущение счастья. Красивый закат, хорошая книга, беседа, наконец. Возможно, это разные категории счастья, но в данном случае счастье неразрывно связано с удовлетворением...

Участковый внимательно слушал, время от времени важно кивал в знак согласия, потом доедал последний пряник, запивал остатками чая, полоская рот, благодарил Марину Степановну, мать Абрашки, за гостеприимство и уходил, пожав на прощание шершавую, изъеденную реактивами руку молодого химика.

Шло время. Уходило безвозвратно...

Незаметно высохла и умерла Марина Степановна. Волосы на голове Абрашки поредели, сам он ссутулился и превратился в известного всему двору своей чудаковатостью Абрама Петровича.

Иногда, вечерами, он выходил во двор, подходил к столику, за которым мужики забивали бесконечного козла, аккуратно присаживался где-нибудь сбоку и рассказывал:

— ...накапливается ли счастье с жизнью индивида? И если да, то как? По экспоненте? Линейно? Не-е-т, друзья. Никакого интегрального прироста счастья не наблюдается, скорее даже наоборот. А если построить графическое отображение субъективных переживаний личности в течении некоторого промежутка времени, то можно заметить, что периоды ощущения счастья кратковременны и графически напоминают некие выбросы, импульсы, постепенно сходящие на нет к исходному, нормальному мироощущению. Купили мороженое — ребенок счастлив, но угощение кончается, кончается и приподнятое настроение, возвращаясь к норме. Выиграл в лотерею автомобиль — удача! Но месяц, два — и ты уже привыкаешь к машине, она становится обыденностью и хочется чего-то большего. Родился ребенок — счастливый миг, цветы, поцелуи, но проходит время и появляется куча проблем...

Мужики слушали, стуча костяшками домино, а потом кто-нибудь вскакивал и, хлопая ладонью по столешнице, кричал: «Рыба!».

Раз в неделю, обычно по средам, Абрам Петрович ходил в магазин. Он возвращался с тяжелыми сумками и перед тем, как подняться на четвертый этаж в свою квартиру, присаживался к бабулькам, окопавшимся перед подъездом и вслух излагал свои мысли, порой начиная говорить поэтическими штампами:

— ...наша беда в том, что мы не умеем быть счастливыми. Мы не можем увидеть счастье, когда вот оно, совсем рядом, и уж вовсе не ощущаем его когда оно у нас есть. Чтобы найти его, нам надо его лишиться. И только тогда мы осознаем, что же мы потеряли... Случается так, что в дверь нашей квартиры стучится счастье. «Есть здесь кто-нибудь?», — спрашивает оно. Но мы не знаем, что это оно, настоящее, реальное Счастье, нам лень встать с дивана, мы не можем оторваться от телевизора, мы заняты другим делом. И вот оно, не дождавшись ответа, понуро отходит от запертой двери и идет дальше. Дальше, к следующей глухонемой двери, за которой прячется от нее очередной Несчастливый Человек...

Бабушки на скамейке слушали, качая головами, а когда Абрам Петрович поднимался и уходил, они крутили крючковатыми морщинистыми пальцами у виска и наперебой обсуждали странного собеседника.

Единственным, с кем находил общий язык Абрам Петрович, был старый бездомный кобель Шарик. По вторникам и пятницам Шарик возникал под балконом квартиры Абрама Петровича и коротко тявкал. Через минуту из подъезда выходил, семеня, сам Абрам Петрович — в пижаме и домашних тапочках летом, в фуфайке и валенках зимой — и ставил перед псом гнутую алюминиевую миску с объедками. Пока Шарик поглощал еду, Абрам Петрович чесал его за ухом и размышлял:

— ...могут ли животные быть счастливыми? Не сытыми, здоровыми, довольными, нет. Именно счастливыми... — он задумчиво смотрел на собаку, и пес, чувствуя какую-то нерешительность в голосе старика, оборачивался и лизал Абрама Петровича в нос. Тот утирался и заключал: — Наверно, только вы по-настоящему счастливы, а нам, людям, этому еще предстоит научиться.

И поднявшись с колен, он забирал пустую миску, поправлял очки и шел назад, в квартиру к своим колбочкам, пробиркам и странным, неземного вида агрегатам...

И вот, первого января 20... года, Абрам Петрович вышел на заснеженный балкон своей квартиры и закричал «Эврика!». Он открыл формулу Счастья и, пожалуй, впервые за шестьдесят пять лет своей жизни он был по-настоящему счастлив.

Но люди спали.

— Вы скажете мне спасибо, люди! — закричал в гулкую клоаку двора Абрам Петрович.

— Эй! Иди проспись! — хлопнули форточкой где-то наверху.

Улыбаясь, Абрам Петрович удалился в квартиру, оставив на белоснежном балконе грязные следы тапок. Не закрывая балконную дверь, дыша бодрящим морозным воздухом, он стал готовить последний опыт, результат всей своей жизни — Эликсир Человеческого Счастья.

Несколько часов подряд радостно звенело блестящее стекло, живо булькали разноцветные жидкости, бойко гудели, шумели машины, дребезжали возбужденно.

Когда эликсир был готов, Абрам Петрович влил его в одну из своих странных установок и повернул рубильник.

Из раскрытых окон его квартиры, через распахнутую балконную дверь повалили наружу легкие клубы искристого пара. Они расцветали радугой в солнечных лучах, устремлялись к прозрачно-синему небу и терялись там, растворяясь в стратосфере и обволакивая Землю...

Через три дня Абрам Петрович умер от воспаления легких.

На похороны пришли шесть человек и осиротевший пес Шарик.

Через месяц в квартиру въехали новые жильцы, выкинули на свалку непонятное имущество бывшего хозяина, и всю зиму, всю весну — до самого лета — детишки таскали по двору стеклянные змеевики, обрывки проводов, латунные трубки, кидались колбами и ретортами, потрошили пластиковые мешочки с разноцветными порошками...

А люди? — спросите вы меня. — А Эликсир Счастья?

А что люди? Они стали счастливы. Счастливы по-настоящему.

Где-то на окраине города, на гниющей свалке, рылся среди мусора оборванный завшивленный бомж со счастливой улыбкой на лице. А дальше, за городом, в деревне Найденово валялся в канаве счастливый пьяница Степан Лисов, и бегала по деревне со скалкой в руке не менее счастливая жена его — Маруся. А за границей в одной из молодых африканских республик шла гражданская война, и десять сияющих солдат расстреливали радостного диверсанта. И в это же время в Азии, среди рисовых полей, счастливо улыбался изможденный, умирающий от голода девятилетний мальчуган, и мимо него шли милые, довольные жизнью люди...

Эликсир Счастья сделал свое дело.

Директор зоопарка

Источник: books.rusf.ru

Автор: Ольга Новикевич

Никогда не замечал, чтобы на этой станции кто-нибудь сходил. Сколько раз, проезжая здесь, я видел абсолютно пустой перрон, аккуратный свежевыкрашенный вокзал, дома, утопающие в зелени, и никакого намека на жителей. И, главное, никто этому не удивлялся. Я тоже. Поезд открывал на пару минут двери, затем, коротко свистнув, трогался. И опять ни одного любопытствующего — почему даже в летний зной никто не удостаивает вниманием этот провинциальный городок?

С самого утра начав делать все наоборот, я и тут, неожиданно для себя, подхватил багаж и выскочил в уже закрывающиеся двери. Мне показалось, или на самом деле в вагоне раздался дружный удивленный возглас.

Маленький чистый городок встречал чрезвычайно приветливо. Словно именно меня ждал в гости и теперь демонстрировал аккуратную зелень вдоль вымытых дождем дорожек, уютные скамейки-диванчики и витрины, выложенные сушеными сахарными дынями, жареными каштанами и всевозможными джемами. Вот уж город-сладкоежка.

Я вошел в первое попавшееся кафе и оказался единственным посетителем. Хозяин (наконец-то первый человек!) радушно улыбнулся и в мгновенье ока заставил мой маленький столик разной снедью. Улыбаясь, довольный произведенным впечатлением, уселся поодаль.

— Вы смеетесь? — спросил я, когда поел и увидел счет на мизерную сумму.

— Ничуть, — хозяин улыбнулся.

Я расплатился. Вроде бы надо уходить, но мной овладела какая-то сытая дремота.

— Ваш город такой милый, провинциальный, — попытался я завязать разговор.

— Ну отчего же? — медленно возразил хозяин кафе. — Не такая уж провинция... У нас нет ни театра, ни библиотеки, даже банального клуба любителей кошек или кактусов там... Но есть зоопарк!

— А гостиница у вас найдется?

Его улыбка сменилась задумчивым взглядом. Он, казалось, рассматривал на мне каждую пору, но с какой целью — я понять не мог.

— К сожалению, гостиницу сейчас ремонтируют.

На улице появились редкие прохожие, — кто с кошкою на руках, кто с белкою, сусликом, иные шествовали с собаками на поводках.

— Но вы можете снять превосходную комнату у директора зоопарка.

— В этом городе есть зоопарк?

Я подумал, что какой-нибудь местный житель завел зверинец и теперь на потеху публике именует себя директором зоопарка.

— К сожалению, есть, — тихо и грустно почему-то сказал хозяин. — Пройдете до конца этой улицы, свернете на следующую и там, около озера, увидите дом директора.

Высокий человек неопределенного возраста косил газон. На нем были мятые парусиновые брюки, широкая рубаха навыпуск. Солнечные очки то и дело съезжали на нос. Он снял их, как только я обратился к нему, и молча, с непонятым мне выражением, посмотрел на меня. Оказалось, что передо мною сам директор.

— Могу я снять у вас комнату на несколько дней?

— Да, конечно, — охотно ответил директор, вытер потные руки о штанины и повел меня к дому. — Наверху три комнаты, здесь — две. Есть еще холл, библиотека и веранда. Пожалуйста, решите, где вам будет уютнее — наверху или внизу.

На мой вопрос о цене директор назвал такую цифру, что даже из самой захудалой каморки меня бы выставили вон, предложи я такую плату.

— За такие деньги портье присматривает за собачкой, пока хозяин ее принимает ванну, — попытался я шуткой вернуть этого человека к реальности, но он, ничего не ответив, вышел в сад с явным намерением продолжать косить.

Выбрав самую маленькую комнату на втором этаже, я открыл окно. Перед домом с обратной стороны расстилался парк. Сквозь густую листву доносились крики животных, и я удивился, почему не услышал их раньше.

— Я так и думал, что вы выберете эту, — приветливо сказал директор, внося в комнату мои чемоданы. Не обращая внимания на неловкость, с которой я попытался перехватить свои вещи, он тут же предложил: — Если вы не устали, могу показать вам своих питомцев.

Директор открыл невысокую калитку, и мы вышли к аллее. Среди деревьев стояли клетки, причем весьма странные. Многие состояли всего из двух стенок.

Горный козел раздумывал — перепрыгнуть ему через невысокую ограду или обойти ее.

Сквозь ячейки кроличьих клеток мог пролезть не только кролик, но и зверь в четыре раза больше этого кроткого животного, и я просто удивлялся — что они забыли на своих обглоданных пятачках, когда совсем рядом росла сочная трава, и нужно было только к ней выйти?

Но апогеем всего был барс, сидящий на деревянном заборе, предназначенном ограничивать сферу деятельности этой дикой кошки. Признаюсь, на всякий случай я перешел на другую сторона аллеи и как можно спокойнее попытался спросить:

— Они все ручные?

В это время внушительных размеров бурый медведь лениво вышел из-за своей перегородки и лапой прихлопнул лягушку, прыгавшую нам навстречу. Довольно урча и не обращая на нас внимания, он размазал ее по пасти, а затем вернулся на место, не произведя никакого впечатления на моего спутника.

Директор не ответил на мой вопрос, будто его не было вовсе.

— Вон к той лисичке я подхожу в первую очередь, — весело сказал он. — Все-таки первый экземпляр.

Он протянул руку к пушистому существу с влажным, черным носиком. Янтарно-желтые глаза недобро блеснули, и лиса мгновенно вцепилась в кисть директора.

— Ну, ну, милая. Пора оставить эти замашки. Старая история, — обернулся он ко мне. — Как дома, так и здесь.

Я подумал о лисе и возразил:

— Но в природе ей же необходима жестокость... Лисы должны, чтобы выжить, ловить зайцев, воровать кур...

— Нет, курятину она не любила. А насчет воровства... Нелогично. Разве она была голодна или не обеспечена?

— Я вас не понимаю.

— Посмотрите, какой отличный кабан! — воскликнул директор и тут же потащил меня к столбикам, наспех переплетенным веревкою. За ними возвышался грязный, резко пахнущий холм величиной в три здоровых свиньи. Холм встрепенулся, захрюкал, обнажая серо-желтые клыки на красных, словно кровавых, деснах. Малюсенькие глазки злобно сверлили нас...

— А это верблюд. Там — обезьяны. Хотите посмотреть на аллигатора? Вы, вообще-то, кого-нибудь из животных любите?

— Я? Не знаю, — в замешательстве отозвался я.

— Глядите, какой отличный бегемот. Глаза настоящие бегемотьи.

— Какими же им еще быть? — удивился я.

— Нет, знаете, могла произойти ошибка. Вы же, наверное, встречали собак с совершенно человечьими глазами?

— Чья ошибка?

Но директор продолжал:

— Много ошибок. Мужчины со слабыми женскими характерами и наоборот...

— Ничего не понимаю, — неприятное раздражение шевельнулось во мне. — Уж не хотите ли вы сказать, что эти звери искусственные...

И тут я осекся. Прямо надо мной висел громаднейший удав. Теперь я понял, что такое быть загипнотизированным кроликом. Я запомнил все, даже сколько чешуек у него между глазами, даже обе дырочки носа, а глаза сравнил с металлическими шариками из детских мини-игр, покрытыми черным лаком, но вот сдвинуться с места — не мог.

— Почему вы остановились? — спросил директор, дотрагиваясь до моего локтя.

— Ааа!.. — завопил я и бросился по боковой тропинке к озеру.

— Осторожно, там утки! — крикнул вслед директор.

— Утренний чай и вечерний кофе. Если вас не устраивает, можем поменять их местами, — предложил директор, когда я спустился утром на веранду. Головная боль мешала вспомнить — происходило ли все наяву или мне приснился дурной сон, навеянный ночными голосами обитателей зверинца.

— Не стоит из-за меня менять привычки, — вежливо заметил я.

— Скоро принесут газеты, а пока не хотите ли прогуляться по зоопарку?

— Нет!!!

Кажется, я вскрикнул слишком громко. Пуговицы на манжетах моей рубашки мелко задрожали, и мне стало трудно попадать чашкой на блюдце.

Газеты с их привычно избитыми фразами и привычный сорт сигарет на удивление быстро успокоили меня, вернули в нормальное состояние.

— У вас есть жена? — спросил я, намекая на ухоженность дома.

— В принципе есть, — равнодушно ответил директор.

— Она сейчас где-нибудь отдыхает?

— Скорее всего, спит. Она любит днем поспать.

Я улыбнулся, но директор продолжил:

— А ночью тявкает, иногда скулит.

Он говорил это спокойно и внешне ничем не походил на сумасшедшего. Я невольно сжался.

— Видите, какие следы оставляет, — директор показал мне руку со следами вчерашнего лисьего укуса.

— Это... это... ваша жена? — недоуменно спросил я.

— Да, — ответил он. — Мне надоело, что она пыталась строить из себя человека. Боже мой, хоть и не молодым, а каким все же глупым я был. Влюбился без памяти в эту особу — симпатичную, игривую, мягкую. Кто же знал, что у нее такие повадки. Залезть в чужой дом ей было так же необходимо, как для нас с вами высморкаться во время гриппа.

— Как залезть в дом? Воровать? — не понял я.

— Да, самым настоящим образом. Где стянет доверие, где кусочек чести, а чаще всего хваталась за чужое счастье. Ловили, колотили. Клялась покончить, но не тут-то было. Хитрила, изворачивалась, так следы заметала, что только поражаешься. Но не зря сказано: все тайное становится явным. И люди, прознав о любом безымянном безобразии, стали на нее пальцем показывать.

— И вы превратили ее в лису? — осторожно спросил я, словно понял правила и включился в эту странную детскую игру.

— «Превратил» — сильно сказано. Я не умею ничего превращать. И вообще это невозможно. Вы сами прекрасно знаете.

— Да, конечно, — быстро согласился я.

Директор достал новую сигарету, закурил и продолжил:

— Я просто загнал ее в угол и привел все доказательства.

— Доказательства чего? — глупо спросил я.

— Объяснил, что ей нечего делать среди людей и пора возвращаться...

— Я кажется, брежу. Ваши истории так занятны, вот только бы понять их... — пробормотал я.

— Я тоже сначала удивился, — невозмутимо продолжал директор. — Все-таки любил ее. А тут передо мной оказался рыжий комок шерсти, норовящий цапнуть. Очень уж обиделась она за разоблачение.

— И чем все это кончилось?

— А ничем. И не кончалось вовсе. Когда соседи узнали о моей бедной жене, они, с одной стороны, обрадовались — изрядно она успела им насолить, а с другой стороны, задумались. Через неделю привели ко мне нашу местную достопримечательность — парикмахера и спросили — кто это? Я ответил, что не знаю, надо понаблюдать, присмотреться... Но парикмахер не выдержал, так испугался, что добровольно стал крысой... Все думали, что только у меня такая способность — заставлять людей признаваться, кто он есть, но потом в нашем городе вдруг стали появляться собаки странных расцветок, кошки, вытворяющие то, что и не снилось нормальным кошкам. Одна старушка, говорят, предложила мужу стать попугаем. Он стал, но успел до этого доказать, что она из семейства грызунов. Почти в каждой семье появились животные. Правда, такой зоопарк только у меня. Согласитесь, не всякий захочет держать диких зверей, ведь это большая ответственность...

Нервно допивая пятую чашку чая, я осторожно спросил:

— Кого же напоминаю вам я?

— А как вы думаете?.. — сказал он, пристально глядя мне в лицо.

На эту и на ту набью себе тату

Источник: pikabu.ru

Автор: bucovina

— Это точно не больно? — спросил у Олега клиент.

— Неприятно, скажем так, но терпимо. Но если хотите…

— Нет-нет, я потерплю.

Клиент сел в кресло.

— Поверните голову направо, пожалуйста. Мне так будет удобнее.

Клиентом на этот раз был блондин лет семнадцати. Он послушно повернул голову и замер в этой позе. Чувствовалась нервозность, которая бывает у тех, кто делает татуировку в первый раз.

Инструменты стерилизованы, машинка в руке. На шее блондина уже красуется пасть тигра, отпечатанная наклейкой. По контурам Олег обведет иглой рисунок, и спустя час парень выйдет отсюда с тюнингованным телом. Рисунок несложный, черно-белый, так что справится он быстро.

Мысли лениво текли в голове Олега, пока он набивал иголкой татуировку. Клиент сидел, сцепив зубы, но терпел.

В какой-то момент мастер поглядел на блондина и вздрогнул, отчего машинка в его руке немного накренилась, и иголка вошла в кожу не вертикально, а под небольшим углом.

— Ай! — вскрикнул клиент. — Почему так больно?

— Извините, больше такого не повторится, — выдавил из себя Олег. Привидится же такая чертовщина! Только что ему показалось, что у блондина лопнули глаза. Ну, или глазные яблоки, или что там может взорваться? Олег почти ощутил влажные брызги крови на своем лице. От того и вздрогнул.

Сглотнув вязкий комок, он продолжил работу, стараясь не глядеть на лицо клиента.

Тигр выходил замечательный, вернее, его голова с ощерившейся пастью. Агрессивная татуировка, но стоящая. Олег даже забыл про недавнее наваждение, залюбовавшись рисунком.

Подошло время вывести клыки. Они небольшого размера, тут нужна более тонкая работа. Приложив машинку аккурат к верху нарисованного резца, Олег принялся за работу, и тут блондин резко повернул к нему свою голову и оскалил клыки, размерами превосходящие тигриные. Олег соскочил с кресла, выронив машинку, и залепетал что-то неразборчивое.

— Да что с вами такое?! — воскликнул клиент. Никаких клыков у него и в помине не было. — Я, в конце концов, плачу вам деньги! Вы пьяны?

— Вы же только что…, — начал было Олег, но осекся. «Вы же только что оскалили клыки» — так, что ли, сказать? Его тут же упекут в больничку.

Но что это вообще такое? Он не пил, вообще. Выспался сегодня отлично. Может, на завтрак съел что-то с истекшим сроком годности, а теперь ему чудится всякая ерунда?

Олег честно напряг память и вспомнил, что завтрак его состоял из сваренного вкрутую яйца, куска хлеба и чашки кофе. И что из перечисленного могло довести его до такого состояния?

— Что я только что? — блондин, кажется, не собирался лезть в бутылку, говорил спокойным тоном.

— Мне нехорошо, простите. Давайте закончим рисунок завтра в любое удобное для вас время?

— Ну нет, так не пойдет. Я заплатил за то…

— Я верну вам деньги, — перебил его Олег и повернулся к портмоне, лежащему у зеркала.

— Нет, вы не понимаете. Я уже сказал друзьям и своей девушке, что сегодня у меня будет татуировка. И они засмеют меня, если я приду с недоделанным тигром.

Подростковые проблемы Олег не мог понять, но деваться было некуда.

— Давайте поступим так: после обеда придет другой мастер, он доделает вам татуировку.

— В обед я должен встретиться со своими друзьями, — упрямо проговорил блондин.

Олег помолчал и решился.

— Секунду.

Он вышел в туалетную комнату, плеснул в лицо холодной воды, пытаясь прийти в себя, и постоял некоторое время, опершись руками на раковину. Потом вернулся в зал и взял в руки машинку.

— Садитесь, я сейчас все сделаю, — Олег вытянул иглу подальше, закрутил держатель потуже и нажал пару раз на кнопку, проверяя работу. Иголка быстро-быстро застучала, словно сумасшедшая швейная машинка.

Блондин снова уселся в ту же позу, в которой был предыдущие двадцать минут. Вены на его шее вздулись.

«Видимо, от переживаний. Вдруг друзьям не понравится татушка. Вот проблемы у подростков — засмеют, поглядите только», — мысли все тем же ленивым киселем плавали в голове Олега, пока он выполнял свою работу.

Тигриная голова выглядела как живая, осталось немного подретушировать. Сейчас работа шла спокойно, хвала небесам.

«Нужно будет за кредит заплатить, — вспомнил вдруг Олег. — Как раз добью рисунок и схожу, заплачу, а то после работы забуду».

— Уже готово? — спросил блондин, когда почувствовал, что машинка не касается его кожи.

— Почти, — спокойно ответил мастер, взяв в руки другую машинку. У этой иголка была длиннее и толще. Такой было проще и быстрее нарисовать тени и большие участки черного цвета.

Олег нажал на кнопку, и игла вошла прямо в яремную вену блондина. Тот захлебнулся криком, задергался в кресле, разбрызгивая кровь на татуировщика, на кресло, на стены.

«Откуда в тебе столько крови?» — как-то отстраненно подумал Олег, продолжая нажимать на кнопку, приводящую в действие электрическое сверло.

Сверло? Все еще удерживая кнопку, он медленно перевел взгляд на машинку, которую держал в руках. Электрическая дрель.

Олег подскочил, выронил дрель и мелко задрожал, придя в себя.

— Господи, Господи, Господи, — как заведенный, принялся бормотать он.

Блондин полулежал в кресле, нелепо запрокинув голову, и не подавал признаков жизни.

На потолке быстро перебирал лопастями электрический вентилятор, разгоняя душный воздух, на улице сигналили друг другу машины, шли и смеялись люди.

***

— … а потом выяснилось, что власти еще в семьдесят шестом проводили в том месте эксперименты. Копнули глубже, причем в буквальном смысле, а там заброшенная лаборатория. И говорят, там не только белых мышек нашли, но и человеческие трупы. ПСИ-излучения, или что-то в этом роде.

— Да, я помню, в газетах такой шум подняли. Продавца того посадили.

— Какого продавца?

— Ну, который покупателя в витрину швырнул, а тот от порезов скончался. Это после тату-салона. Там еще неоновая вывеска была «Продукты», и буква «д» не горела почти никогда. Вспомнил?

— Точно, точно.

Двое пожилых мужчин сидели в машине, ждали, пока рассосется пробка, и обсуждали случившееся пятнадцать лет назад.

— А кто дело по продавцу расследовал?

— Да Шевцов. Его к нам в отдел только-только перевели, и на тебе — получите, распишитесь.

— Да уж. Он, небось, рад был до смерти.

— А то! — расхохотался водитель и проехал еще пару метров вперед.

— Здание снесли?

— Снесли, родимое, снесли.

— О, машины пошустрей поехали, — обрадовался пассажир, и беседа переключилась на тему дураков и дорог. Больше к разговору об убийствах на Садовом мужчины не возвращались.

Ночь на детской площадке

Автор: Екатерина Коныгина

В наушниках звучала песня-автограф группы «Вершина Ша»:

«...Может ли жить душа,
Подло и зло греша,
Злу себя разреша,
Верность и честь круша?..»

Дебильная композиция. И группа тоже дебильная. Я выключил плеер, вытащил наушники из ушей и прислушался.

До железной дороги оставалось метров двести. Обычно она издалека выдавала себя перестуком колёс и гудками электричек, но сейчас никаких подобных звуков ниоткуда не доносилось. Наверное, перерыв в расписании — должен же он когда-то быть?..

Ничего. Я подожду. А пройти к железнодорожному полотну смогу и без звуковых ориентиров, путь знаю хорошо. Да тут и при всём желании не заблудишься, даже в такое позднее время как сейчас.

Однако, на детской площадке скрипели качели. Их было слышно, но не видно.

Сначала увидеть мешали кусты — сентябрь только начался, погода всю первую неделю осени стоялся прекрасная, солнечная и тёплая. Листвы на кустах было ещё полно и они нисколечки не провечивали.

Затем я не смотрел на качели специально — брёл к скамейке, опустив глаза к земле, сузив поле зрения до минимума. Электрички от меня не убегут, а идея, пришедшая мне в голову, стоила того, чтобы её проверить.

Дошёл до скамейки и присел. Закинул ногу за ногу и принялся качать ногой в такт скрипу — всё так же не поднимая глаз.

На качелях оценили. Сначала скрип начал учащаться — моя нога не отставала. Затем резко прекратился — сразу, мгновенно. Ну и моя нога тут же замерла.

— Хочешь поиграть?

Я оторвался от созерцания замершей ноги и посмотрел вперёд.

Совсем близко от меня стояла девочка. На вид лет пять-семь, по голосу столько же. Белое платьице, белые гольфы, красные сандалии. Очень светлые волосы. И почти такие же белесые, блеклые глаза с чёрными точками зрачков и красными прожилками сосудов по краям. Не так, чтобы совсем уж невозможный вид для человеческих глаз — кажется, я даже читал про заболевание, которое приводит к похожим симптомам — но встретишь подобное нечасто. Я, например, первый раз такое вижу.

И, скорее всего, в последний. Потому что никакая это не девочка.

Дом, во дворе которого мы беседуем, расположен в микрорайоне, выселенном пару месяцев назад. Тут могут быть бомжи, наркоманы, одичавшие собаки или ещё кто похуже. Но здесь нет и не может быть никаких маленьких девочек. Тем более в чистеньких беленьких платьицах. Тем более, с такими редкими болезнями глаз. Тем более, в первом часу ночи.

И уж тем более у маленьких девочек сандалии не составляют единое целое с гольфами, а гольфы — с ногами. Да и отворот платья не переходит плавно в кожу шеи, а рукава — в кожу рук. Заметить было нелегко — подобие весьма совершенно, а площадка освещена единственным уцелевшим фонарём — но я наблюдателен и, к тому же, ожидал чего-то в этом роде.

— Поиграть?.. Конечно, хочу! За тем и шёл.

Девочка недобро усмехнулась.

— Может, просто сгрызть твоё лицо? — спросила она грубым мужским голосом, оскалившись частоколом игольчито-острых зубов. — Боишься?..

Этот образ понравился мне больше. Он был какой-то более логичный, более естественный. Мне показалось, что именно так ОНО и должно говорить — грубым, хриплым голосом, демонстрируя жуткий, совершенно нездешний оскал.

— Страх — естественное состояние человека, — ответил я, глядя девочке прямо в глаза. — Бояться — нормально и правильно. Кто не боится — тот сумасшедший. Кретин, тупой урод или упоротый наркоман, типа меня. Но ты даже меня пробираешь... Здорово!.. Давай поиграем?.. А потом ты меня располосуешь и съешь. Хочешь конфетку?..

С этими словами я достал из кармана пиджака садовый секатор и зажигалку. Девочка смотрела на меня с нетерпеливым любопытством.

Секатор был хороший, немецкий. Я собирался сделать им проход в заборе из рабицы, преграждавшем путь к железной дороге. Не самый подходящий инструмент для резки проволоки, но слесарных ножниц у меня не нашлось. Но я решил, что секатор сойдёт — он же острый и сделан из качественной стали. Должен справиться с какой-то там проволочной сеткой.

Секатором я срезал крайнюю фалангу мизинца на левой руке. Вышло неплохо — не намного хуже, чем у якудза. Подхватив упавший на колени обрезок, я бросил его девочке.

Монстр поймал его ртом — на мгновение опять показав свои страшные зубы-иглы. Я же принялся поспешно прижигать кровоточащую рану зажигалкой. Прижигание помогало не очень — кровь продолжала сочиться и сильно заляпала мне брюки. Всё же у якудза подобная операция как-то аккуратней получалась... По крайней мере, в кино.

— Тебе не больно, — констатировала девочка, облизнувшись. Язык у неё был нормальный, человеческий, только длинноват немного.

— Больно, — не согласился я, заклеивая обрубок пальца завалявшимся в кармане пластырем. — Но не очень. Кучу всякой химии сожрал, неужели в «конфетке» не чувствуется? Там целый коктейль. Без такого раскача я бы не к тебе на встречу пошёл, а тупо под поезд бы бросился. Зря пропало бы девяносто килограмм плоти... А ты красивая.

Девочка действительно смотрелась красиво — в призрачном свете фонаря её тело и платье казались безупречно выточенными из полупрозрачного мрамора. Красные сандалии и кровяные прожилки на глазах лишь подчёркивали эту совершенную белизну.

— Зубы не заговаривай, — улыбнулась девочка всё тем же чудовищным оскалом. — Ты зачем сюда пришёл? Вот и давай.

— Давай, — кивнул я. — Будем играть в прятки?

— Прячься, — тут же велела девочка. — Если найду, то съем.

— Мы ещё не договорились, — возразил я. — Если я тебя найду, то съем я тебя. Принимаешь такое условие?..

Монстр расхохотался — грубым мужским голосом. И им же ответил:

— Принимаю! Кто первый прячется?

— Ты, конечно. У тебя должно получиться лучше.

— Легко, — сказала девочка и исчезла.

— Если найду, то съем, — напомнил я пустой площадке и встал со скамейки. За спиной раздался негромкий смешок. Похоже, монстр не верил в серьёзность моих намерений. Зря, зря, очень зря...

Я осмотрелся. Неподалёку торчала большая бетонная тумба — навершие какой-то вентиляционной шахты, скорее всего, ведущей из старого бомбоубежища. В пятидесятых годах прошлого века такие появились во многих дворах. Я подошёл к тумбе поближе.

Квадратного сечения, метра этак два на два. И ещё примерно два с половиной в высоту. То, что нужно — четыре угла, несколько повыше моего роста. Лучше не придумаешь.

Я обошёл тумбу кругом. Затем ещё раз. Затем ещё раз — но уже в обратную сторону. Прижался спиной к её освещённой стороне. И громко сказал:

— Ты за углом или сидишь наверху. Можешь попробовать скрыться, но ты там.

И опять негромкий смешок — действительно, за углом. Ничего, время ещё есть, а терпения мне не занимать.

Я зашёл за угол — никого. Резко развернулся — никого. Сверху зашуршало и захихикало, кто-то лёгкий и очень ловкий соскочил вниз с противоположной стороны. А я наоборот, подпрыгнул и ухватился за верхний край тумбы. Искалеченный мизинец отозвался болью, но мне было плевать.

Подтянуться и залезть наверх особого труда бы не составило. Но это бы и ничего не дало. Поэтому я быстро спрыгнул на землю и резво заглянул за ближайший угол.

Пусто. И снова торжествующий смешок где-то позади.

Ну что ж. Значит, нужно действовать иначе.

Я вернулся к освещённой стороне тумбы. Сел на землю и привалился тумбе спиной. Прикрыл глаза и громко объявил:

— Мы, вообще-то, не в догонялки играем. В прятки. Я тебя нашёл. Ты сейчас стоишь напротив меня. Значит, победа за мной. И сейчас я тебя съем.

Поднял веки и увидел склонившегося надо мной монстра.

Девочка сильно изменилась. Теперь она была высотой метра три — в основном за счёт ног, которые стали намного длинней и приобрели пару дополнительных суставов. Голова тоже сильно вытянулась и сейчас исказившееся лицо девочки превосходило высотой всё остальное её туловище, которое выглядело каким-то рудиментом — как и жалкие ссохшиеся ручки, болтавшиеся на нём подобно передним лапам тираннозавра.

Собственно, именно на тираннозавра монстр сейчас и походил. Или на гигантского двуного паука. И, по всей видимости, собирался вести себя дальше так, как это положено тираннозавру или гигантскому пауку.

— Нарушаешь правила, — сказал я. Но монстр не стал со мной разговаривать. Он стремительно присел на своих суставчатых ногах (я успел заметить, что заканчиваются они всё теми же красными сандалиями) и распахнул зубастую пасть, которая стала намного шире. Вероятно, планировал сгрызть мне лицо или вообще скусить полчерепа.

Я ударил его левой рукой, целясь пальцами в глаза. Однако пасть монстра оказалась быстрее. И я остался без руки по запястье — страшные игольчатые зубы срезали её как бритвой.

Наверное, мне было больно. Я не успел этого осознать — бил монстра правой рукой с раскрытым в ней секатором в пах и низ живота. Бил сильно и быстро — а потом вогнал руку с секатором как можно глубже в тело чудовища и принялся яростно им орудовать, кромсая лезвиями всё, что под них попадалось.

Монстр визжал истошно, но приглушённо — видимо, мешала откушенная кисть, застрявшая в горле. А затем, когда я повалил его на землю и придавил коленом, умолк и обмяк, изображая смерть. Но я не поверил — выбил ему секатором глаза, основательно посёк толстую шею и только после этого туго перетянул брючным ремнём свою фонтанирующую кровью культю. Это было трудно; приходилось действовать одной рукой, вполглаза поглядывая на поверженного противника, от которого и в таком виде можно было ожидать чего угодно. Однако я справился. Ни нахлынувшая боль, ни подступившая слабость от кровопотери мне не помешали.

Прижигать культю я не стал, просто обмотал футболкой, которую разрезал секатором и снял прямо из под рубашки — сделать это иначе с одной рабочей рукой было затруднительно. Особого смысла перевязка не имела — ни заражения, ни косых взглядов я не боялся — но хотелось избежать лишней боли от неизбежного травмирования открытой раны. При этом выяснилось, что по ходу событий я перепачкался в пыли и вымазался кровью сверху донизу — и своей, и чужой. Кровь монстра мало отличалась от моей, разве что казалась немного темнее и более вязкой, липкой, почти как смола. Ну и пахла как-то не по кровиному (кровьему?..) — действительно, какой-то смолой. А, может быть, это у меня просто глюки обонятельные начались от всего сразу. Впрочем, мне было всё равно.

— Если ты можешь есть меня, то и я тебя могу, — сказал я издохшему чудищу, закончив возиться с изуродованной рукой. — Да и вообще, обещания нужно выполнять. К тому же и подкрепиться не помешает...

С этими словами я снова взялся за секатор. Отрезав монстру ухо я разжевал его и проглотил.

На вкус плоть чудовища оказалась так себе — и не похожей на сырое мясо, которое мне пару раз в жизни приходилось пробовать (один раз из любопытства, другой раз на спор). Но жевалась она нормально, даже лучше неудачно приготовленных кальмаров. Поэтому я без колебаний продолжил отрезать от побеждённого врага кусочки и класть себе в рот. На четвёртом куске я решил взрезать монстру грудную клетку и съесть его сердце.

Взрезать получилось легко, а вот с поисками нужного возникла проблема. Внутри у монстра было какое-то грязное месиво, разобрать, где там сердце и есть ли оно вообще оказалось решительно невозможно. Нащупав что-то более-менее похожее, я вытащил это наружу и укусил, как яблоко. Затем ещё раз и ещё раз, пока всё не слопал.

Больше всего я боялся, что меня вырвет. Но не вырвало. А потом я вырезал у чудовища глаза и... И ничего. Есть уже не хотелось — собственно, почти ничего не хотелось — зато сильно клонило в сон. Адреналин отпустил, пришла усталость. Всё, что я успел — сунуть глаза чудища в карман, достать флягу с безумным коктейлем собственного приготовления и полностью её осушить. Спать было нельзя — меня могли здесь найти. И кто бы ни нашёл — ничем хорошим это бы не закончилось. До железнодорожного полотна я бы в этом случае вряд ли бы добрался.

Увы, усталость победила. С огромным трудом дойдя до скамейки, я плюхнулся на неё и провалился в сон, уже ничего не чувствуя.

Проснулся я от того, что кто-то тянул меня за искалеченную руку. Это оказалась собака — а ещё несколько весьма крупных дворняг обнюхивали что-то похожее на усохшую человеческую кисть, валявшуюся около вентялиционной тумбы. Косые лучи восходящего солнца создавали длинные контрастные тени, которые вместе с мельтешащими собаками не давали возможности рассмотреть детали.

Собак я не люблю и боюсь, поэтому мгновенно пришёл в себя, подскочил и забрался на скамейку с ногами. Псина отбежала и залаяла; к ней тут же присоединились другие. Стая потеряла интерес к усохшей кисти и начала уверенно меня окружать.

Смерть от собачьих зубов меня не устраивала. Чтобы отогнать стаю, нужно было напугать вожака — его я определил сразу. Крупный лобастый пёс с мощными челюстями держался впереди, но пока что атаковать не спешил. Нападёт он — нападут все остальные; отступит — убежит вся стая. Нужно было что-то в него швырнуть, чтобы он хотя бы временно сдал назад.

Нащупав в кармане небольшой шарообразный предмет, я запустил им в пса, не задумываясь над тем, что именно бросаю. Шарик промелькнул в воздухе, влетел в солнечный луч и...

Вспышка мрака. Вот, бывает вспышка света — а тут произошло нечто противоположное.

Мрак быстро рассеялся, растворился в солнечном свете, подобно капле чернил в стакане воды. Но собаки убежали стремительно и молча. Вожак мчался первым, улепётывая во всю прыть.

А я спрыгнул со скамейки, встал в тень и достал из кармана второй глаз монстра, убитого мной ночью.

Ничего интересного — обычный глаз, тусклый и немного липкий. Типа, человеческий — но на самом деле ни хрена. И на свету превращается в тьму. Ненадолго.

Фактически, я держал в руках чудо. Грязное, отвратительное, противоестественное чудо. По всей видимости, нарушающее все законы всех наук разом. Ещё несколько месяцев назад я бы что только ни отдал бы за возможность прикосновения к чему-то подобному. А сейчас, катая в ладони этот мёртвый глаз, я радовался лишь тому, что случившееся ночью всё же не оказалось сном или моей длительной галлюцинацией, вызванной той химией, которой я наглотался.

Ну, или эта галлюцинация продолжается и сейчас. Впрочем, плевать.

А глаз ещё может пригодиться — тех же собак отогнать, если опять сунутся. Поэтому я убрал глаз обратно в карман, справил под деревом малую нужду (очень неудобно без одной руки) и пошёл к железной дороге, дрожа от утренней прохлады. Пока спал и разбирался с дворнягами, холода не чувствовал, а тут вдруг прихватило.

По пути хорошенько рассмотрел усохшую человеческую кисть, что валялась на площадке.

Несомненно, кисть была моя — та самая, откушенная монстром. Вряд ли в окрестностях нашлась бы ещё одна такая — левая, без фаланги мизинца, зато с характерным обрывком рукава. Но, действительно, она сильно усохла, практически мумифицировалась. Понятно, почему собаки не стали её грызть, только обнюхивали. Съедобной она не выглядела совершенно — кости, обтянутые сухой и грязной кожей, вот и всё. Вероятно, организм убитого мной монстра всё же начал её переваривать. Но тут подоспел рассвет и дохлый монстр попал под солнышко, которое хорошенько ему засветило. Он развеялся, недопереваренная кисть осталась. Всё просто.

На мгновение я, кажется, пришёл в себя, осознал что происходит.

Ранее утро. Я стою во дворе выселенного дома, на детской площадке, где и провёл эту ночь.

У меня нет левой руки по запястье. Моя мумифицированная кисть валяется на земле в метре от меня.

Кисть откусил мне какой-то потусторонний монстр, которого я убил несколько часов назад.

Монстра я не только убил, но ещё и частично съел. И вырвал ему глаза, один из которых лежит у меня в кармане.

Попав на солнечный свет, плоть монстра расплывается тьмой и быстро рассеивается, нарушая все законы физики.

А сейчас я иду туда же, куда и шёл вчера вечером — к железнодорожному полотну, чтобы броситься там под электричку.

И всё это на самом деле происходит со мной. Вот здесь, сейчас. Всё это реальность, всё это правда.

Я посмотрел вверх, на пустые окна выселенного дома, на его облезлые стены, на ржавую крышу и яркое голубое небо над ней.

Реальность, да. Ну и что?.. Неудачная жизнь, но случаются и похуже. Зато хоть перед смертью с каким-то демоном схватился. И даже победил его зачем-то.

Говорят, что если есть демоны, то должны быть и ангелы. Но, во-первых, совсем не факт, одно из другого никак не следует, если подумать. Во-вторых, самоубийцам рай всё равно не положен.

Ну и плевать.

Хотелось пить, но пить было нечего. И ещё побаливала искалеченная рука. Ничего, это всё ненадолго. Но надо торопиться — похоже, наркота меня отпускает. Не критично, но неприятно. Действительно, следует поспешить.

Я проверил, не потерял ли секатор. Не потерял. Ну и прекрасно.

Кое-как вставил в уши наушники (как же всё-таки неудобно без одной руки!..), включил плеер.

«...Может ли жить душа,
Ложью себя душа,
Бесов в аду смеша,
К бесам в аду спеша?..»

— Может, может, — проворчал я, щупая кнопки плеера. — Ещё как может, ещё и поживее всех нас... Дебильная у вас получилась композиция, ребята. И группа ваша тоже дебильная...

«...Может ли жить душа,
За полтора гроша,
Совесть свою глуша?..
Думайте, кореша!..»

— Нечего тут думать, — сказал я и нажал на кнопку, чтобы перейти к следующей песне.

«...Пропал навеки,
Анализ кала —
Забыт в аптеке.
Его не стало.

А ты страдала,
Ты тёрла веки —
Анализ кала,
Для ипотеки!..»

— Вот это по-нашему!.. — Я засмеялся и ускорил шаги, покачивая головой в такт шутовской мелодии. Через пять минут я буду у сетчатого забора — там, где даже в середине дня никто не ходит. Ещё примерно столько же уйдёт на прорезание в нём лаза секатором. Ну, может, провожусь минут десять, не принципиально. А дальше останется только дождаться поезда. На этом участке они разгоняются мама не горюй, так что всё получится.

Вообще-то, вечером я хотел улечься под колёса вдоль — так, чтобы меня развалило от паха до ключиц. Но ведь я подъел немало плоти монстра, а в желудке у меня темно. Значит, с ней, скорее всего, ещё ничего не случилось. Было бы обидно не оставить такой сюрпризик паталогоанатому. Ну, или собачкам, если они распотрошат меня первые. Так что пусть будет классически — шею на рельс, вот и все дела.

И, словно отвечая моим мыслям, сквозь песню в наушниках прорвался близкий гудок электрички.

Всё-таки, вчерашний день удался, хотя всё и пошло не по плану. А сегодня хороший день, чтобы умереть.

У меня всё получится. Всё обязательно получится.

Хороший день, чтобы умереть.

Ну, мне пора. Прощайте.

Белый лыжник

Источник: darkermagazine.ru

Автор: Артем Тихомиров

Рома сел прямо в сугроб и начал поправлять ремни мини-лыж. Дима стоял рядом. Покрытая снегом шапка съехала набекрень.

— Хочешь, кое-что расскажу? — спросил Рома.

— А? — Мыслями Дима был не здесь. В это время он думал о крепости из пластилина, которую уже давно собирался соорудить. Только что пришло решение: возводить ее надо из кирпичиков, а не из раскатанных и обрезанных по форме пластилиновых заготовок. Это дольше, но зато куда интересней.

— Про Белого лыжника слышал когда-нибудь? — спросил Рома.

— Нет, а это кто?

Рома улыбнулся, кивнул с таким видом, будто знает все на свете и готов рассказать об этом, если его хорошенько попросят.

С ответом он не спешил, ждал, когда друг потребует продолжения сам.

Дима с полминуты пытался вспомнить все страшные истории, которые ему доводилось слышать в школе. Он мог сказать точно, что про Белого лыжника нет ни одной.

Рома подтянул ремни, сковырнул с лыж липкий снег и встал. В сугробе от его задницы осталась вмятина.

Не обращая внимания на Диму, он побежал вверх по склону.

Место, где они проводили время, называлось Собачьи Горки. Мальчики не знали, откуда пошло это название, и им не были интересны такие подробности. На многочисленных скатах и возвышенностях Рома и Дима оттачивали свое мастерство в умении маневрировать и прыгать с трамплинов. Любому новичку после упражнений здесь можно было смело переходить на крутые склоны возле самих Каменных Палаток. Вот там лыжник, достигший определенных умений, мог оторваться на полную катушку. Риск набить шишек или сломать ногу с лихвой окупался целым букетом острых ощущений.

Сегодня, в пятницу, уроки у Димы и Ромы закончились около полудня. Приятели решили не сидеть дома, созвонились и отправились в Шарташский лесопарк погулять. Температура и состояние снега позволяли кататься в любых местах, но их потянуло именно сюда.

Дима посмотрел Роме вслед, не очень понимая, зачем он завел этот разговор.

— А что за лыжник-то?

— Никто не знает, — отозвался Рома. Он остановился, надвинул на лоб вязаную шапку. — Может быть… я даже думаю, что он не человек. Да, не человек.

— И что он делает? — спросил Дима.

— А вот ездит по лесу, по проложенной лыжне и хватает людей, которые с ним оказались где-нибудь в глухомани. Где свидетелей поменьше. А потом от этих людей остается только кровавое пятно на снегу. Вот поэтому нельзя отрываться от группы, если на физре на лыжах гоняешь… — сказал Рома.

— А кто-нибудь его видел?

— Ну, видели, ясное дело. Лыжник вдалеке проезжал. Едет вот, например… его видно между деревьями, быстро чешет. Сначала есть, а потом нет его. Он умеет исчезать, растворяться в воздухе как бы. Он во все белое одет, трико обтягивающее, белая шапочка вязаная, все, короче, как положено. Правда, палки и лыжи у него черные.

— Да ну, фигня это. Не бывает таких! — сказал Дима, улыбаясь.

— Бывает! У нас в школе парня одного так сожрал…

Дима рассмеялся, а в это время его сердце подобралось к самому горлу.

— Не в моем классе, а в параллельном два года назад. Нам его одноклассники рассказывали. Прикинь. Пошел парень на лыжах кататься, на больших, с двумя приятелями. Они ехали вон там, за железкой…

Дима повернул голову. В нескольких десятках метров от них проходили железнодорожные пути.

Еще дальше пролегала лыжня для взрослых спортсменов. Малышня за дорогой почти и не бывала, разве что когда урок физкультуры.

— Ну, они, короче, ехали, ехали, а этот парняга оторвался от других и давай вперед шпарить… да, круто он катался. И пропал из вида. Потом вроде друзья его говорили, кто-то быстро свернул на лыжню и тоже побежал вперед. Знаешь, почему они не разглядели его толком? Потому что этот… был в белом, почти сливался со снегом. Того парнишку больше не видели — и он сам пропал, и лыжи. А мать с ума сошла — и повесилась. Все обыскивали, милиции куча была, собак привозили. Нашли только на стволе сосны кровавое пятно. Оно где-то до сих пор там, между прочим…

— Ничего себе. — Дима почесал нос.

Он вообразил себе, что влез в шкуру того парня. Он едет быстро и радуется тому, что обогнал приятелей. И вдруг чувствует, что его кто-то нагоняет. Один взгляд назад…

— Ты чего? — спросил Рома, трогая друга за предплечье.

Дима кашлянул и поглядел в сторону. Улыбнулся.

Стало тихо, ветер замер, небо заволокло тучами. Если смотреть вдаль, в пространство между деревьями, то кажется, что оттуда наползает мрак. На Собачьих Горках никого больше нет, потому что у взрослых еще не закончился рабочий день. Он и Рома здесь одни.

У Димы сковало спину.

Взмах палками, толчок. Одна нога вперед, потом другая. Лыжник близко.

И о чем таком мог думать тот парнишка перед смертью?

Нет, ничего этого быть не может. Конечно, не может — ни в коем случае не может…

Где-то на пустынном участке лесопарка мчится Белый лыжник, он набирает скорость, он приближается к Собачьим Горкам, его глаза дико вытаращены. Лыжник остервенело вонзает палки в снег.

— Боишься? — Рома захохотал.

Дима злобно поглядел на него.

— Ничего я не боюсь, сам боишься!..

— Можно пойти посмотреть на то пятно…

— Иди сам.

Дима повернулся и стал забираться на вершину холма. Он думал только о доме. Его глаза рыскали по сторонам. Пустота пугала больше всего.

— А таких случаев много было, — сказал Рома сзади. — Милиция лыжника искала, ничего не нашла… И не найдет. Потому что он вообще не отсюда, а никто и не знает, откуда… Он только зимой появляется, но не каждый раз, а через два года…

Хоть бы поезд по дороге проехал, подумал Дима. Было бы не так тихо.

— Да погоди ты, чего несешься?

Рома остановился, огляделся по сторонам. Дима почувствовал, как мурашки ползут по его спине. Он резко обернулся. Рома не улыбался.

— Говорят, он высокий, немного горбится. У него лицо белое как снег, глаза выпученные, красные, а губы багровые, на них кровь засохла… Он ест человеческое мясо. Говорят, так…

— Перестань чушь всякую нести. Нет никакого лыжника, не бывает такого. У нас в школе никогда про него не говорили! Если бы был, то сказали бы.

— Дураки они в вашей школе, — сказал Рома.

— Чего это дураки-то?

— Ничего! Дураки — и все! Лыжник приходит каждые два года и ловит трех детей, ясно?! Я слышал, что в эту зиму уже двое пропали. Значит, ему третий нужен.

Если бы Дима не боялся, что друг посчитает его размазней, трусом и соплей, то сейчас же побежал бы домой. Ничего нельзя было поделать с той паникой, что нарастала в нем.

— Ладно, пошли, — сказал Дима. — Долго уже гуляем.

— Долго? Всего часа полтора.

— Пошли домой!

— Иди, если хочешь, — заявил Рома и помчался вниз. Поднялся на естественном покатом выступе, спустился в низину и снова был наверху. Дима тоскливо посмотрел ему вслед. У него дрожали руки, хотя он изо всех сил сжимал их в кулаки.

В свои одиннадцать лет он считал, что приобрел достаточно того, что у взрослых называется «жизненным опытом». Эти байки о призраках и мертвецах, конечно, чушь на постном масле… Черная перчатка. Кровавое пятно на стене. Диван, перемалывающий в фарш неосторожных детей. Пирожки, где попадаются человеческие ногти… Сказки. Но ведь есть и нечто страшное, по-настоящему. Оно молчаливо и является не всегда, когда ты хочешь на него посмотреть и посмеяться. Когда видишь что-то страшное по-взрослому, смех пропадает.

Но вот Ромка посмеялся. Странный типчик. Две минуты назад его лицо было испуганным, бледным, а теперь он спокойно катит по склону, расставив руки, словно взлететь пробует. Если Белому лыжнику нужен третий ребенок, то кто-то из них двоих может стать им… если они немедленно не уйдут домой, конечно.

И Дима бы ушел, если бы не боялся возвращаться в одиночестве.

Иногда лес ни с того ни с сего жутко пугал его. В любое время года. Приветливым он был только днем, особенно, если вокруг гуляет много народа. С наступлением сумерек, когда между деревьями начинала сгущаться тьма, лес менял выражение лица. Дневные звуки растворялись в тишине, замирала листва. Вплотную подступал ночной мир. Дима часто представлял себе лесную чащу в два часа ночи. Самое ужасное при этом — бешеный предгрозовой ветер, шумящий в кронах сосен, движущийся кустарник, хруст веток, будто нечто идет по тропинке. Рядом, за спиной. Постоянное присутствие чего-то или кого-то. Лес населен невидимками, и хорошо, если они только наблюдают.

Диме представился Белый лыжник, бегущий на своих лыжах через плотный сумрак. Влажный кроваво-красный рот разинут, а в нем огромные конические зубы. Глаза похожи на кусочки сырого мяса. Он этой картины душа уходила в пятки.

Настроение испорчено на весь день, подумал Дима. Он пару раз скатился с горки, но это не принесло ему удовольствия. Еще слишком рано для вечера, а сумрак гуще и гуще. Необычно даже для января.

В какой-то миг Дима почувствовал, что именно сейчас надо уходить. Момент настал, тянуть больше нельзя. Рома, извалявшийся в сугробе, куда въехал со всего разгона, крикнул ему вслед:

— Да ты чего? Уже пошел?

— Я же сказал, что пошел… Погнали давай домой, хватит!

— Я еще хочу покататься. Еще полчаса!

— Нет. — Дима на этот раз решил твердо. Если еще остаться здесь, то… словом, лучше не надо. — Пошли!

— Нет, — крикнул Рома, разгоняясь и слегка взлетая на естественном трамплине.

Дима разозлился и топнул ногой с досады. Он повернулся, намереваясь немедленно двинуться в путь, как вдруг увидел что-то между деревьями метрах в пятидесяти от себя, за низким голым кустарником. Какая-то фигура шла медленно, наклонив корпус вперед. Дима смотрел на нее, понимая, что Белый лыжник уже здесь и бежать поздно… Он едва раскрыл рот, и до него дошло: это не лыжник. Не Белый. И вообще не лыжник. Там бредет случайная женщина, на ней синяя куртка, совсем не похожая на обтягивающий костюм. Потом Дима увидел, что на носу у нее очки в толстой оправе.

Он вздохнул, чувствуя себя полным дураком, и еще долго не мог унять колотящееся сердце. Дима поглядел на фигурку Ромы внизу, а потом повернулся и поехал прочь. Рома махал ему рукой, зачем — неизвестно.

Дима старался как можно быстрее преодолеть путь от Собачьих Горок до выхода из лесопарка, но по прямой идти не всегда получалось. Множество дорожек пересекались, расходясь в разные стороны. В любой другой день, если наблюдать с вершины холма, это было бы красиво. Сегодня казалось, что за каждым поворотом пряталось нечто омерзительное. Даже близко от выхода в нормальный мир Дима не встретил ни одного гуляющего. Вдалеке раздавался собачий лай, но он не видел ни пса, ни его хозяина. Тем не менее этот звук придал чуть-чуть уверенности.

Граница лесопарка — теперь можно считать, что все обошлось. Перейдя проезжую часть, Дима обернулся. С его места казалось, что в глубине леса наступила ночь. Дима подумал о друге. Рома просто псих. Завтра будет суббота, послезавтра — воскресенье. Можно пойти кататься рано утром, зато кругом будут взрослые, старики, дети, собаки. Тогда бояться совершенно нечего. Нет, ему приспичило сегодня.

Дима пришел домой, пообедал и сел смотреть телевизор, лишь изредка вспоминая о своем страхе.

Вечером он задремал в кресле, ему приснился чей-то жалобный плач и отдаленные крики. Открыв глаза, Дима посчитал, что они доносились из телевизора.

В половине двенадцатого Диминой матери позвонила мать Ромы и спросила, нет ли у них ее сына.

Он откликается на предложение Ромы погулять еще немного и тоже катит вниз. Зимний ветерок покусывает кожу на скулах. В конце спуска мальчики падают, зацепившись друг за друга, и хохочут до боли в животе. Потом начинают швыряться снежками. Спустя час Дима и Рома возвращаются домой, давно позабыв о той идиотской истории про Белого лыжника. Разве способна какая-то бредовая выдумка встать между друзьями? Никогда!

Попрощавшись и назначив встречу на завтра — в десять утра, — Дима и Рома расходятся по домам.

Никакого истеричного телефонного звонка не было.

Дима никогда не слышал рвущие нервы крикливые нотки в голосе Ромкиной матери, когда она повторяла один и тот же вопрос.

Дима просыпается и чувствует тяжелый камень, который давит ему на грудь. Долгое время не удается сделать нормальный вдох. В районе сердца гнездится боль. Дима переворачивается на бок, выпученными глазами глядя в утренние сумерки. Шторы в комнате задернуты. Тикают часы. Бежит время.

Рома стоит возле кровати. Смотрит.

— Что, опять то же самое? — спрашивает он.

— Да, — шепчет Дима.

Закрывает глаза, и Рома больше не появляется. Друг ждет подходящего момента — еще год, всего лишь год, двенадцать месяцев тревожного томления. Дружба между ними не пропала, не завяла, не скисла. Это невозможно. Никогда!.. Рома навещает своего приятеля довольно часто. Он убеждается, что в том не ослабло принятое однажды январской ночью решение. Больше ничего Роме и не нужно.

Дима идет в школу, Рома какое-то время шагает рядом, улыбается. Зимнее солнце светит ярко, и от него поднимается настроение. Дима чувствует себя спокойно, в его душе царит мир, пусть он и непрочный. Сегодня в школе, скорее всего, будет то же самое, что всегда. Это придется пережить, как переживаешь сильную грозу, заставшую тебя где-нибудь в поле. Надеешься, что молния ударит не в тебя.

— Так ты не передумал? — спрашивает Рома, когда они подходят к крыльцу Диминой школы.

— Не передумал, — отвечает друг.

Рома кивает и уходит по своим делам. Неизвестно, когда он вновь появится. На уроках, как всегда, Дима сидит с отсутствующим видом и смотрит в окно, на снег. Ему представляется лыжня, бегущая сквозь лес.

Еще какой-то дурацкий год.

Когда Диму спрашивают, он молчит, не понимая, где находится.

Солнце скрылось за темно-серыми облаками, начался снегопад, свет померк.

Один и тот же вопрос… «Так ты не передумал?» — спросил Рома вчера. Дима ответил утвердительно. Нет, нет, конечно. Зачем же было ждать так долго, если в последний момент изменить свое решение? С друзьями так поступать нельзя, нечестно.

Дима закурил сигарету, сворованную у матери из пачки, лежавшей в кармане пальто. Курить он начал недавно, решил, что пора бы уже попробовать, каково это. Оказалось, неплохо. Первые разы кружилась голова, потом привык. В любом случае надо успокоить нервы, руки дрожат чересчур сильно. Рома с ним не пошел, хотя показал, где самое подходящее место и попросил встать именно здесь, за корявой, похожей на рогатку сосной. Со стороны лыжни его не будет видно, а добежать до нее можно секунды за три.

Дима ждал и курил. Спокойно падающий снег, кажется, согревал воздух. Пришлось расстегнуть молнию куртки донизу, шея стала мокрой. С ближайшей сосны на снег спрыгнула белка. Дима замер, чтобы не спугнуть зверька, белка поглядела на него, понюхала воздух и затрусила к другому дереву. Вскочила на ствол, остановилась, побежала наверх.

Дима вздрогнул и выбросил окурок на снег.

Кажется, начинается.

Белый лыжник уже рядом, слышен скрип снега под его лыжами, в тишине этот звук разносится далеко, может быть, на сотни метров. Узнаваемые ритмичные взмахи лыжных палок. Тяжелое дыхание, наполненное зловонием гнилого мяса. Остатки чьей-то плоти застряли между зубами и разлагаются. Белый лыжник опять вышел на охоту, Рома был прав, говоря, что он появится именно в этом месте. Пора приступить к делу, для которого Дима и пришел. Кем бы тварь там ни была, для нее этот путь станет самым коротким.

Никого ты не сожрешь, не вывернешь кишки, ничьей крови не напьешься, гад, подумал Дима. Он полностью расстегнул куртку и сунул под нее руку. Пора выходить из засады. Вздохнув, Дима обогнул сосну и в два прыжка оказался на трассе. Белый лыжник ехал прямо на него, он был именно таким, как в рассказе Ромы, как себе его представлял сам Дима. Высокий, сутулый, с белоснежной кожей, ртом-щелью, красными глазами, похожими на кусочки окровавленного мяса. Он делал энергичные движения, стремился вперед, поглощенный какими-то мыслями. Может быть, его одолевал голод.

Диму замутило от отвращения, он почувствовал вонь. Потом его захватил истерический ужас.

Вмиг стало жутко холодно. Лыжник, кажется, еще не заметил его, и Дима вытащил из-под куртки самый внушительный кухонный нож, который сумел найти дома. Широкий, пригодный для разделки больших кусков мяса.

— Стой! — сказал Дима. — Дальше ты не поедешь…

Он поглядел в сторону. Рома стоял шагах в пятнадцати в стороне и делал знаки руками, как бы одобряя действия друга. Дима ступил вперед неуверенно, преодолевая омерзение. Вблизи тварь вообще не походила ни на что знакомое. Ее белый костюм не был костюмом, а покрытой чешуйками кожей. Вместо шапки на черепе колыхалась странная коническая складка.

Увидев, что он приближается, Белый лыжник вскинул отвратительные тощие когтистые конечности и потряс палками. На пальцах засохла кровь детей, убитых им два года назад, кровь Ромы, кровь тех, кого он, может быть, пожирал на протяжении тысяч или миллионов лет. Лыжник засвистел. Свист перешел в шипение, между острыми зубами просунулся змеиный язык. Диму передернуло, захотелось бежать, однако он устоял.

Белый лыжник бросил палки и протянул к Диме обе руки. Казалось, они удлинились на несколько метров. Рот чудовища распахнулся, из него ручьем потекла кровь, черно-красная, вонючая, полная сгустков и ниточек гноя. Дима закричал.

Размахивая ножом, он двинулся вперед, едва превозмогая подступающее безумие. Тьма охватывала его сознание. Лезвие попало по одной из конечностей лыжника. Белая кожа разъехалась, но под ней было только такое же белое гнусное мясо, воняющее тухлятиной.

Лыжник завопил, застрекотал, точно какая-то птица, и попробовал свернуться в комок, защититься. Он стал неуклюже отступать. Дима замешкался.

— Ты же обещал! — крикнул Рома высоким голосом, который никогда не сломается.

Да, обещание надо выполнять.

Дима перехватил нож лезвием вниз и начал кромсать тело лыжника, вонзая сталь в шею, спину, череп с кожной складкой. Тварь визжала, извиваясь у его ног. Снег превратился в ноздреватую кровяную кашу. Кровь забрызгала Диме джинсы и ботинки. Когда чудовище подняло голову, Дима со всего маху воткнул нож ему в лицо. Острие попало в левую глазницу, проскользнуло по кости. Фонтан крови угодил Диме в глаза, он отпрянул от неожиданности, сделал пару шагов, наступил каблуком на лыжную палку и бухнулся на спину…

Медленно в неподвижном воздухе падали снежинки. Ничего в мире не было, кроме этих сгустков мерзлой воды. Дима стер с глаз кровь и приподнялся на локтях. Страх вернулся, когда он увидел агонизирующее чудовище. На снегу корчилось то, что нельзя было определить никакими словами. Дима завопил и кинулся добить лыжника.

Только произошло нечто странное. Чудовище неожиданно стало менять форму. Дима попятился. В его мозгу вспыхнула догадка. И каким же он был дураком! Все ясно — пришелец, откуда бы он ни был, бессмертен, его убить невозможно. Этот мир для него просто охотничьи угодья, место, куда он заглядывает перекусить. Незначительная остановка на пути.

На месте Белого лыжника лежал высокий мужчина в спортивном костюме. Его голову, шею, плечи обезобразил мясницкий нож. Лицо повернулось к пасмурному январскому небу. Кровь сочилась из дыры на месте левого глаза. Белые снежинки таяли в красном.

Дима бросил нож. Ноги сами несли его прочь. Скоро тварь очнется. Надо было понять с самого начала, что какой-то дурацкий нож не сможет убить ее навсегда. Рома обманул своего друга, все два года обманывал.

Дима бежал, выдергивая ноги из снега, проваливаясь в некоторых местах до пояса. За ним гнался призрак Белого лыжника. Дима кричал, вопил во все горло, несмотря на увещевания друга, который пытался его успокоить.

Через сорок минут Диму схватили зеваки, прогуливающиеся возле Каменных Палаток. Они же вызвали милицию. Одежда подростка и лицо были в крови.

Примерно в это же время на трассе лыжники нашли труп мужчины с многочисленными ножевыми ранениями. Огромный кухонный нож валялся неподалеку в снегу. Позже, благодаря отпечаткам пальцев и следам ботинок следователи убедительно доказали, кто напал на ничего не подозревавшего спортсмена-любителя. Мотивы убийства были неясны, но, учитывая помешательство, вызванное травматическими событиями двухгодичной давности, сомнений в его авторстве не возникало.

Подростка поместили в лечебницу.

В разговорах с врачами Дима по-прежнему придерживается двух тем: предательства своего друга и бессмертия Белого лыжника.

После двух лет терапии подросток-убийца пребывает в том же состоянии. Не идет на контакт и разговаривает с мальчиком по имени Рома. Мать навещает его изредка, но визиты, как правило, непродолжительны.

Белый лыжник не умер. Он все еще там и приходит каждые два года. В школах ученики шепчутся, что в Шарташском лесопарке пропали еще три ребенка. Поиски похитителя пока ни к чему не привели.

Дима лежит и смотрит в потолок. Он долго ждет наступления сна. За стенами лечебницы идет снег, дует ветер, бродят неясные тени. Рома появляется в дверном проеме, подходит к кровати и садится на край.

Дима закрывает глаза, отворачивается к стене. Сон успокаивает.

Вакансия

Источник: pikabu.ru

Автор: Ottlouis

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

-------— 

Полтора года назад пропал без вести мой двоюродный брат. Честно признаться, это не стало шоком для нашей семьи. Как часто говорила моя мама, Егор ведет неправильный образ жизни. Но, разумеется, его исчезновение никого не обрадовало. Почти в каждой семье есть в общем-то положительный человек, который выбрал не тот путь. Егор — один из таких. С самого детства он был головной болью своих родителей: драки, побеги из дома, раннее знакомство с алкоголем… Удивительно, что к своим 29 годам он не оказался за решеткой. Впрочем, сейчас трудно сказать, хорошо ли это. Как минимум, в тюрьме человек находится под присмотром, а что с братом сейчас, не знает ни один городской инспектор.

Полиция добросовестно и безуспешно пыталась отыскать Егора спустя пару недель после его пропажи. Наша вина — мы промедлили с заявлением, так как его исчезновение было делом привычным. Брат мог долго не выходить на связь, находясь в очередном запое или работая вахтовым методом неизвестно где. Но он всегда объявлялся — и не только из любви к семье. Дело в том, что Егор вечно нуждался в деньгах вне зависимости от его доходов. Однажды он нашабашил почти 100 000 рублей, для нашего небольшого города это приличные деньги, для Егора — колоссальное состояние. Каково же было мое удивление, когда спустя три дня он позвонил мне с просьбой одолжить 800 рублей!

Совпадение или нет, но наш последний разговор состоялся как раз на почве очередного займа. Причина была уважительной: Егору не хватало денег на билет до райцентра, где он должен был пройти собеседование на какую-то должность. Он и сам не знал, на какую. Единственное, что он мне рассказал — трудиться предстояло на территории работодателя, а оплата — «АХУЕННАЯ!»

Вчера мне пришло письмо от бывшего однокурсника Стаса. Он предлагал мне подписаться на ряд блогов живого журнала — я заядлый блогер, и Стас это знает. В целом, рекомендации были ни о чем, в одном из блогов были только баяны, другой был посвящен русскому рэпу, еще один — модным течениям. Но был блог, который меня очень заинтересовал. В нем безымянный автор рассказывал об участии в неком научном эксперименте. Пройдясь по нескольким записям, я понял, что анонимный автор — мой брат Егор. Манера письма, фирменные выражения, воспоминания — все в этом чтиве дышало им. Я выкладываю его записи как есть, без смысловых и орфографических исправлений.

«Обязательные записки. 
День 1

Меня заставили записывать все, что со мной происходит. Типа это часть их исследования. Я не люблю писать, не люблю читать, но за те бабки, что они мне предлагают, я готов выучить все стихи Пуаро. Тем более, как они сказали, это и читать-то никто не будет.

Сегодня я не работал. Меня поселили в мелкую комнату, где уже живет еще один участник эксперимента, Витя, типичный грач из райцентра. Не знаю, как его вообще взяли, дурак дураком. Весь вечер играли в козла. Он проиграл, да еще и с яйцами. Он тут уже третий день, но чем занимается, не говорит. Это типа правило такое.

День 2

Кормят странно, весь день давали какую-то херню. То бутер с сыром, то салат без мяса. Но зато вечером, почти перед отбоем, устроили праздник живота. Жранины было как на новогоднем столе. Витя не ел. Весь день молча пролежал на кровати, иногда глядя в окно. Странный. Я набил пузо, как черт. Завтра должны рассказать, че тут нужно делать. Пора бы уже, а то я себя турецкой проституткой чувствую.

День 3

Моя работа — не ссать, только не в прямом смысле этого слова. Короче, на протяжении двух недель меня будут пугать, а я должен не бояться. Чем дольше смогу не очковать, тем больше выплатят в итоге. Один мужик продержался все 14 дней и теперь живет в собственной двушке… В двушке! За такие бабки я не то, что не испугаюсь, я даже не перну. Правда, обсуждать работу ни с кем нельзя. Все свои эмоции я должен оставлять на этом ноутбуке, который, кстати, мне потом подарят. Витя сегодня плакал. В карты играть не хочет. Не ест. Мне всю ночь снились идиотские сны.

День 4

Эксперимент начался. Первая попытка меня напугать провалилась с треском в жопе. Среди ночи я проснулся от того, что кто-то разговаривает. Наверное, это Витька, подумал я, но нет, его кровать была пуста. Голоса стихли, однако стоило мне снова закрыть глаза, как в дверь постучали. И опять это был не Витя. За дверью вообще никого не оказалось. И вот тут было неплохо. Короче, я развернулся, направился было к кровати и тут же замер. За занавеской кто-то стоял. Женщина, кажется. Она была в халате и смотрела пустыми глазами сквозь меня. Недолго думая, я пошел к ней. Бабой меня не напугать. Когда я почти дотопал до занавески, дамочка истошно заверещала. На секунду я потерял ее из вида, а как снова глянул в сторону окна, ее уже не было. Хороши, черти… На компьютере, наверное, ее как-то сделали, что ли… Больше ничего дрыщевого не происходило. Интересно, где Витя?

День 5

Пугалочки продолжаются. Только теперь они совсем никудышные. В общем, сегодня меня кормили типа человечиной. Да, притащили контейнер с едой, а на крышке написано «Станислав Георгиев, 20.10.1987». Сначала я подумал, что просто хавку перепутали, но, как оказалось, это не контейнер предназначался Станиславу, а Станислав предназначался мне. Ну и жру я его, а на вкус галимая говядина. И, главное, то мне кусок пальца попадется, то хрень какая-то нежующаяся... Ну какой нафиг Станислав?! На понт меня берут. Кароч, съел я Станислава-говядину и в хуй не дунул. После обеда пришел Витя. Более-менее вменяемый. Играли в карты. У него руки как у закоренелого алкаша трясутся. Я снова выиграл.

Пишу ночью. Сейчас в моей комнате стоит три человека. Проснулся, а они уже тут. Стремновато… Рты у моих гостей вытянуты, глаза завязаны. Разговаривать со мной не хотят. Один из них иногда пошатывается. Не, ну чтобы напугать, они же должны хоть что-то сделать... А то стоят как истуканы, че очковать-то? Витя спит, лягу и я».

Тут я прерву цитирование дневника Егора. Помните, я писал, что ссылку на блог мне прислал однокурсник Стас? Если быть точнее — Станислав Георгиев. Именно его якобы съел Егор. Стасик прекрасно знал о трагедии в нашей семье. Я заподозрил, что это розыгрыш. Не знаю, зачем ему было нужно писать все это... Я позвонил Стасу — его телефон не отвечал. Впрочем, последний раз мы общались очень давно, и он мог просто сменить номер. Я перезвонил на домашний. Его мама, Вероника Михайловна, с болью в голосе сказала, что Стас пропал. Пропал больше года назад.


«День 6

Сука, когда они успели? Проснулся весь в крови. Ну, якобы в крови. Так-то понятно, что это краситель. Это не страшно, это не кайфово. Пришлось отмываться и менять постельное белье. Сегодня кормили не Станиславом. Снова овощи. Станислав был гораздо вкуснее. Среди дня пришел Витя. Принес три бутылки водки. Весь день бухали. Витя косячит. Сильно косячит. Заговорил о проекте. Мол, тяжело ему, боится не продержаться. Он так добазарится, выпрут его отсюда без выплат и ноутбука. 

Лег спать, слишком ужрался. Проснулся от чавканья. Это пиздец. Я понял, че Витя мутный такой, он просто засланный казачок оказался. Его едят! На соседней кровати лежит Витя с пробитой грудиной и в ней ковыряется ребенок. Голый и покрытый пятнами. Что за больные ублюдки? Детей-то зачем к такому привлекать? Тем более голых… Подошел поближе. Мальчик зашипел на меня. У него лицо взрослой женщины. Близко не подпускает. После водки тошнит, вырвало. Существо съело мою блевотину… Снова вырвало. Спать не могу. Смотрю, как потрошат Витю.

День 7

Не помню, как уснул. Проснулся в ужасном состоянии. Не могу понять почему, но на улице ночь. Остатки Вити лежат на кровати, никто не убирает. Жрачку не несут. С момента пробуждения прошло 7 часов. На часах 16.23… почему темно? 

Я задремал. Пока я спал, принесли ужин. Снова дурачатся: теперь мне надо съесть человеческую руку. Поел. Уснул… 

Они умеют пугать. Я пришел в себя посреди ночи. Витя смеялся. Его куски на кровати уже начинают попахивать, но верхняя часть тела была почти не тронута. Вот она и нашла в данной ситуации что-то смешное. Ржет и смотрит на меня. Рот весь в крови. Это, видимо, робот какой-то… Как в фильмах. Завели его, и он ржет, больше ничего не может. Это мешает спать. Но я попытаюсь. 

Сука… Снова проснулся от Витиного смеха, но ржал он уже на моей кровати. Открываю глаза, а его дикая морда смотрит прямо на меня и ржет. Упал с кровати, отошел к окну. Витя кричит: «Не уходи. Давай играть в карты?!». В дверь застучали, очень сильно. Я не хочу никому открывать. За окном танцует женщина. Похожа на ту, которая стояла за занавеской. Да, мне страшно… Но осталась всего неделя. Отступать я не буду.
А еще я понял, что понятия не имею, на кого работаю и где нахожусь…

День 8

Мне страшно за свое здоровье. Меня не пугают их дебильные голограммы и актеры, я больше боюсь за свой рассудок. Вторые сутки за окном темень. Это не нормально. Вечные визитеры в моей комнате меня раздражают. Кстати, по поводу рукоприкладства, мне же никто это не запрещал. Следующих гостей я буду пиздить.

Весь день никого нет. Не кормят, не пугают. Кусочки Вити снова молча красуются на его кровати. Лягу спать.

По ощущениям проспал часа 3, но судя по часам, прошло 12 минут. Да, от безделья время течет чертовски медленно.

Не понимаю, я смотрю на часы, они идут как обычно, но время… время тянется дольше… Я ебанулся, это, наверное, с голодухи.

«Дом, который построил Джек». Я помню этот стих наизусть, он единственный, который я знал без запинки в детстве. Я прочел его 15 раз подряд, пробубнил себе под нос. Каждая зачитка занимает от 2 до 3 минут. То есть, на все 15 попыток должно было потребоваться около получаса. Хуй! Часы показали две минуты, ДВЕ МИНУТЫ!!! Мне надо пожрать, иначе забирать деньги через 6 дней будет просто некому.

Витя ведь не настоящий… Это муляж. А вдруг он съедобный? Из чего они делают свои макеты? Попробую…

Сосед напоминает курицу. Очень хитро. Заставили меня включить свой инстинкт самосохранения. Иду спать.

День 9?

Я не знаю, сколько времени длится эксперимент. Часы исчезли, ноутбук не включается. Пишу на бумаге, она появляется на столе. Как они так незаметно проникают в комнату?

Сука! Пропала кровать! Я писал эту ебалу за столом, спиной к койке, поворачиваюсь, а ее нет! Сколько мне заплатят за 9 дней? Я хочу выйти из проекта.

В дверь стучит нечто. Голос как у моей мамы. Стучит и воет: «Егор, сыночек, открой, у меня очень болит живот». Это не моя мама. Дверь заперта. Кричу, что с меня хватит, пусть придут и выпустят. Бесполезно, воет и снова просит впустить.

Дверь открыл мужик в халате врача. Молча вошел внутрь…

Я не думал, что придется писать что-то еще, но видимо, меня не хотят выпускать. Врач молча смотрел на меня и улыбался. Я распинаюсь, мол, спасибо, но я хочу домой, а он лыбится, кивает, и продолжает молчать. Я подумал, что чувак глухонемой, написал: «Я отказываюсь продолжать эксперимент», тычу бумажкой в лицо… «Егор, сыночек, открой, у меня очень болит живот»… Это сказал врач голосом моей матери… Это он был за дверью… Через несколько секунд его брюхо разошлось в разные стороны, будто кто-то порвал его изнутри. Из нутра их очередной ебаной куклы показался ребенок с лицом, испачканном в крови. Лицо, оно мне сразу показалось знакомым. Это мама… Лицо моей мамы. Существо начинает жрать врача, врач говорит голосом матери… Это безумие…

Я убил пиздюка. Захерачил стулом. Я в эти игры больше не играю. Дверь открыта, кукла-врач не запер ее. Ничего больше не буду писать. Выхожу из проекта, выхожу из комнаты. Идите нахуй с такими экспериментами! Найду их офис, пусть заплатят то, что заработал. Ноутбук засуньте себе в жопу.

День 94

Идет дождь.

День 139

Я их видел.

День 195

Завтра будем пробовать новеньких.

День 204.

Иррационально, но кто? Дядя Игорь? Едва ли я снова уеду в Ростов...»

Это была последняя запись. С тех пор как у автора перестал работать ноутбук, посты представляли из себя фото рукописей. Не знаю, кто писал эти короткие бредовые фразы с 94 дня, но точно не Егор. Почерк кардинально отличался. К тому же, он никогда не был в Ростове и никогда не пользовался словами типа «иррационально». Нет смысла нести это в полицию. Это не улика, не зацепка, не доказательство. Для общественности блог — вымысел, весьма посредственная страшилка, рассказанная наспех и не раскрывающая деталей или общего смысла. Однако для меня этот блог — луч надежды. Кто на самом деле прислал мне на него ссылку? Стас тоже был в проекте? Жив ли Егор? Если верить записям, брат покинул комнату почти 500 дней назад… Или не покинул.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 12
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Новые комментарии

Nemoff

Nemoff

А разве ваша жизнь вас не поучает? Что же, на этом основании можно...

Полностью
ChaosMP

ChaosMP

Вполне возможноо, что кто-то возился со старым передатчиком и в конце...

Полностью
proton-87

proton-87

Эх ты, "спиздив". Пиздят - пиздуны, а воры - воруют!...

Полностью
proton-87

proton-87

Это нормально, все так делали....

Полностью
proton-87

proton-87

Автор соврал мягко скажем - налицо "поучающая" история, запрещающая...

Полностью

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    1 607    23

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 556    6

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    441    6

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    685    5

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    903    4

Новое на форуме

{login}

ChaosMP

Обсуждение - У меня нет брата

14-10-2019, 15:37

Читать
{login}

Raskita76

Обсуждение - Упырь

10-10-2019, 01:43

Читать
{login}

Darkiya

Поиск историй

10-10-2019, 00:37

Читать
{login}

proton-87

Обсуждение - Погреб

7-10-2019, 00:09

Читать
{login}

Hellschweiger

Обсуждение - Призрачная электричка

6-10-2019, 14:30

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.