людоедство » KRIPER - Страшные истории
 
x

Мертвецки пьяный дед

Источник: www.proza.ru

Автор: Александр Науменко

Алексей много лет не был в родной деревне. Приближаясь к селению, он с ностальгией вспоминал, как бегал по этим местам сопливым мальчишкой. Ему вспомнились вкусные пироги, которые готовила бабушка. Но старушки уже давно не было. Она покинула этот мир почти десять лет назад, оставив своего мужа в одиночестве.

Оставив автомобиль на дороге, так как дальше было не проехать, Алексей двинулся на своих двоих, то и дело поправляя на плече тяжёлую спортивную сумку с гостинцами для деда. Молодой человек остановился на центральной и единственной улице, оглядывая убогий пейзаж. Дома казались опустевшими, словно в них никто давно не жил. Ставни были заколочены, из труб не поднимался дым. Селение вымирало. Молодёжь уехала в город, а старики доживали свой век.

Ещё два десятка лет назад здесь всё было иначе. Маленький Алёша играл со своими друзьями, жизнь бурлила. Но сейчас, по-видимому, из старых знакомых никого не осталось. Возможно, кто-то спился, а другие уехали, решив начать новую жизнь в большом городе.

Алексей с изумлением смотрел на покосившиеся от времени дома, что стояли на честном слове. Казалось, подует ветер, и эти строения рухнут, не выдержав напора. Огороды исчезли под густым сорняком. Не было слышно ни звука. Ни собак, ни птиц.

— Да что они здесь, вымерли, что ли? — пробормотал он себе под нос.

Переступая через неровности дороги, Алексей медленно приближался к такому знакомому дому. К его облегчению, ставни были открыты, как, впрочем, и входная дверь.

Сунувшись внутрь, молодой человек сразу ощутил неприятный сладковатый запах, который ударил в нос. Поморщившись от отвращения, Алексей громко окликнул деда, внимательно приглядываясь к обстановке. Вроде ничего не изменилась. Та же старая мебель, что и раньше. 

Наконец, послышались приближающиеся тяжёлые шаги. Из мрака комнаты появилась сухая фигура, в которой молодой человек узнал своего деда. Седая борода была всклокочена, как и редкие волосы на голове. Два злобных глаза уставились на Алексея из-под густых бровей. Старик что-то прошамкал, сплёвывая себе под ноги.

— Кто таков?

Алексей отпрянул, растерявшись. 

— Дед, ты меня не узнаёшь? Я внук твой.

Какое-то время ничего не происходило, а потом морщины на лице разгладились, на сухих губах появилась довольная улыбка.

— Алёшка! — закричал старик во всё своё мощное горло. — Ну, чертяка! Вымахал-то как!

Дед без усилий оторвал девяностокилограммового внука от пола, тряся его.

— А я думаю, кого это принесла нечистая? Уже обрадовался...

* * *

Они сидели возле окна за старым круглым столом. Перед Алексеем стояла тарелка с вареным мясом. В блюдце лежали вялые огурцы и помидоры и сыр, который успел покрыться плесенью. Внук рассказывал деду о жизни в городе, о родителях. Рассматривая фотографии, старик охал, сетуя на то, как изменился его сын с невесткой.

— Я тут тебе еще гостинцы из города привёз, — Алексей запустил руку в спортивную сумку.

Он извлёк и положил на стол пакет с конфетами, вафли, колбасу. А последней вытянул литровую бутылку водки, которую водрузил между блюдцами с едой.

— По маленькой? — поинтересовался внук.

— Можно и по маленькой, — не стал возражать старик, глядя на бутылку без особого интереса. — Вот только у меня от этой водички изжога.

— Хм, да? Ну, у меня есть ещё вино.

— Уф, — выдохнул дед. — Привыкли в своём городе пить всякую дрянь.

С этими словами он поднялся с лавки и направился в погреб, откуда вскоре появился с двухлитровой бутылью самогона.

— А куда делись все местные? — вспомнил внук.

— Ай! — отмахнулся старик, глядя с любовью на принесённую бутыль.

За окном уже смеркалось, когда бутылка с самогоном наполовину опустела. Было видно, что старик хорошо захмелел, так как его лицо покраснело, а речь стала невнятной. Да и сам Алексей, сидя на лавке, то и дело клевал носом — не привык пить такими ударными дозами ядреное пойло. 

Где-то на улице заухала сова, а вдалеке, в лесу, завыли волки. Луна поднялась из-за макушек деревьев, заглядывая единственным глазом в комнату, где пылала печь, разнося по помещению приятное тепло.

Выпив ещё стакан, старик подпёр щёку ладонью, а потом заунывно завыл, выводя какую-то грустную песню. Алексей слушал, про себя морщась от этих скрипучих звуков. Явно в детстве его старику наступил медведь на ухо.

— Дед, — перебил он старика, — а все-таки, куда делись все местные? Я же отлично помню, сколько раньше здесь жило народу.

Старик тяжко вздохнул, пытаясь сосредоточить взгляд на своём внуке.

— Да съел я их всех.

— Что значит «съел»? — не понял Алексей.

— А то и значит, что взял и съел, — хохотнул старик, громко щёлкая зубами и указывая на вареное мясо, что всё ещё лежало на тарелках.

— Дед, да ты нажрался, — тоже хохотнул Алексей.

— Нажрался? — переспросил тот, загадочно улыбаясь. — Ну-ну.

— Угу, нажрался.

— А что ты скажешь вот на это?

С этими словами старик задрал свою грязную рубаху, открывая уродливый рубец у себя на груди, который обычно остаётся после вскрытия тела в морге. В некоторых местах кожа разошлась, показывая бледную плоть, местами подгнившую и почерневшую.

Алексей понял, откуда исходил этот неприятный сладковатый запах. Он мигом протрезвел, не веря своим глазам.

— Чтобы жить, мне надо хорошо питаться, — проговорил старик. — Вот и пришлось пожертвовать соседями, благо, что их век подходил к концу. Но ты не беспокойся, тебя я не трону. Ты же мой внук.

Но Алексей его не услышал. В ужасе от увиденного он уже мчался прочь из дома, из деревни, желая одного — как можно дальше убраться от этого места. Он плюхнулся за руль, вдавливая педаль в пол и разгоняя свой автомобиль по лесной дороге.

Старик же, выйдя на порог, с сожалением проследил за тем, как удаляется свет от автомобильных фар, а потом вернулся обратно в дом, к недопитому самогону. Он-то хотел раскрыть своему внуку тайну вечной жизни, но теперь...

— Эх! — крякнул дед, мысленно махнув рукой, принимая вовнутрь новую порцию самогона. — На наш век ещё хватит.

Колодец

Кэлвин Спиндер допил кофе, утерся рукавом, не спеша набил трубку махоркой и, чиркнув спичкой по столу, принялся раскуривать, громко причмокивая.

Дора Спиндер едва притронулась к завтраку. С опаской взглянув на благоверного, она робко кашлянула и, поскольку тот не нахмурился в ответ, тихо спросила:

— Будешь сегодня копать колодец, Кэлвин?

Маленькие глазки с голыми красными веками уставились на нее. Словно не расслышав вопроса, муж произнес:

— Убери со стола и ступай за мной. Будешь вытаскивать землю наверх.

— Хорошо, Кэлвин, — прошептала Дора.

Прочищая горло, Кэлвин откашлялся: его острый кадык ходил словно поршень под красной шелушащейся кожей, дряблыми складками висящей на шее. Минуту спустя он вышел из кухни, озлобленно пнув рыжего кота, разлегшегося на пути.

Дора смотрела вслед мужу, в тысячный раз силясь понять, кого он ей напоминает. Нет, не соседей, а кого-то другого, но ужасно знакомого. Порой ей казалось, что разгадка совсем близко, — особенно остро она чувствовала это в те минуты, когда Кэлвин начинал откашливаться, дергая кадыком, — но каждый раз что-то мешало. Свою недогадливость она мучительно переживала. Впрочем, Дора почему-то была уверена, что рано или поздно ответ придет к ней. Очнувшись, она поспешно стала убирать со стола.

Посередине двора между домом и амбаром рыхлая горка земли окружала устье колодца. Кэлвин подошел к краю и с отвращением заглянул в яму. Лишь крайняя необходимость вынудила его заняться этой работой. Выбора не было: либо вырыть собственный колодец, либо возить воду тоннами с фермы Норда Фишера за полмили отсюда. С тех пор, как пару недель назад высох его старый колодец, Кэлвин не переставал изумляться жажде своего убогого стада. Овцы выпивали столько воды, что ему приходилось ежедневно ездить на поклон к Норду, — занятие малоприятное, ибо тот в последнее время стал грубо намекать, что вода, мол, тоже стоит денег. В нескольких футах от края колодца Кэлвин вкопал прочную железную стойку, к которой была привязана веревочная лестница. Она понадобилась, когда глубина колодца превысила длину всех деревянных лестниц, имевшихся в хозяйстве Кэлвина.

Сейчас, по его расчетам, глубина колодца достигала небывалых пятидесяти — шестидесяти футов. Кэлвин все-таки надеялся, что рыть осталось совсем немного. Больше всего он боялся наткнуться на скальный пласт — тогда придется раскошеливаться на бурильную установку. А таких расходов ни его заначка, ни его кредит не выдержат.

Кэлвин взял бадью с привязанной к ней веревкой и сбросил в колодец. Вытаскивать ее наверх с землей было обязанностью Доры.

Чертыхаясь, Кэлвин выколотил трубку и полез вниз по веревочной лестнице. К тому времени, когда он спускался на дно колодца и наполнял первую бадью землей, Дора уже должна была ждать сигнала, чтобы тащить землю наверх. Если же она опоздает, то может горько пожалеть об этом.

Некоторое время Дора наблюдала за приготовлениями хозяина, а потом засуетилась, замешкалась на кухне и едва успела к колодцу вовремя.

Напрягаясь изо всех сил, Дора вытянула груз наверх, опрокинула бадью и, опорожнив, вновь опустила в колодец. Ожидая вторую, она разворошила содержимое первой: земля влажная, как обычно на глубине, но не более того.

Дора была по-своему религиозна. Вытягивая каждую десятую бадью, она торопливо шептала молитву, чтобы хоть на этот раз появилась вода. Докучать Богу чаще она считала бестактным и даже изменяла слова в молитвах, чтобы не раздражать Всевышнего одной и той же просьбой.

Вот и теперь она прошептала:

— Пожалуйста, Господи, пусть на этот раз хоть что-нибудь произойдет... Ну, пожалуйста, сделай что угодно, только бы мне не таскать больше эти тяжести. Я не выдержу больше, Господи!

И в то же мгновение что-то случилось. Едва бадья достигла дна колодца и веревка в ее руках ослабла, как снизу донесся отчаянный вопль и веревочная лестница дернулась. Дора упала на колени и, вглядываясь в темноту колодца, крикнула:

— Кэлвин, что с тобой? Ты жив?

Внезапно из-под земли появился Кэлвин. Он вылетел, как пробка из бутылки, и упал на землю. В первый момент Дора не узнала мужа. Его обычно красное, словно обваренное, лицо сейчас было изжелта-зеленым. Он весь трясся и задыхался.

Должно быть, сердечный приступ, решила Дора, едва совладав с радостью, нахлынувшей на нее.

Кэлвин лежал на спине, тяжело дыша. Постепенно он начал приходить в себя. При обычных обстоятельствах он бы не удостоил жену и словечком, но сейчас ему, похоже, хотелось выговориться.

— Ты знаешь, что случилось там, внизу? — произнес он дрожащим голосом. — Знаешь? Земля у меня под ногами вдруг провалилась. Я остался стоять в воздухе, и если бы не успел схватиться за последнюю ступеньку лестницы... Да я бы летел тысячу футов без остановки!

Кэлвин продолжал что-то бормотать, но Дора не слышала его. Ее охватил благоговейный страх — вот, значит, как сбылась ее молитва: раз колодец стал бездонным, то и вытаскивать из него землю уже не нужно. Кэлвин, собравшись с духом, подполз к краю колодца и заглянул в него.

— Что ты собираешься делать, Кэлвин? — робко поинтересовалась Дора.

— Что собираюсь делать? Узнать, какой глубины теперь стала эта дыра. Притащи-ка фонарь из кухни.

Дора кинулась в дом. Когда она вернулась, Кэлвин уже распутывал огромный моток веревки.

Привязав фонарь, он включил его и стал опускать в колодец. Вытравив около ста футов веревки, Кэлвин остановился и посмотрел вниз. Тусклый далекий огонек, и ничего больше. Новые сто футов, потом еще и еще... Искорка в колодце давно погасла, а пухлый моток веревки похудел до тощего клубка.

— Почти тысяча футов, — прошептал Кэлвин озадаченно, — а дна не видать.

Он потянул веревку назад, но она натянулась и не шла вверх.

— Должно быть, зацепилась, — пробормотал Кэлвин и дернул ее. Ответом ему был такой резкий рывок из-под земли, что Кэлвин чуть не выпустил веревку из рук.

— Эй! — завопил он. — Веревка... того, сама дергается!

— Что ты, Кэлвин, — урезонила его Дора.

— Заткнись. Говорю тебе, там, внизу, кто-то есть.

Он снова потянул веревку на себя, и снова ответный рывок чуть не выдернул ее из рук. Кэлвин привязал конец к металлической стойке и сел рядом обдумать случившееся.

— Ничего не понимаю, — произнес он, обращаясь скорее к самому себе, а не к Доре. — Кто может быть там под землей, на глубине тысячи футов?

Спустя несколько минут он еще раз, но уже осторожно, потянул веревку. Неожиданно она подалась, и Кэлвин стал лихорадочно выбирать ее из колодца. Вот и конец появился, но без фонаря. Вместо него был привязан мешочек из материи, смахивающей на кожу.

Негнущимися пальцами он развязал мешочек и вытряхнул на ладонь слиток желтого металла и свернутый листок пергамента. Слиток был небольшой, но тяжелый. Кэлвин вытащил складной нож и поковырял металл острием лезвия. На слитке осталась глубокая царапина.

— Золото, — выдохнул Кэлвин. — Не меньше фунта золота... За ржавый фонарь. Они, наверное, сумасшедшие там, внизу!

Он сунул слиток в карман и развернул пергамент. С одной стороны лист был исписан мелкими непонятными значками. Кэлвин повертел его, ничего не понял и, скомкав, бросил на землю.

— Иностранцы, — заявил он. — Теперь я не удивляюсь, что они чокнутые. Зато главное мне ясно: им нужны фонари.

— Но, Кэлвин, — рискнула подать голос Дора, — как они оказались там, внизу? В наших краях сроду не было шахт.

— Ты что, ни разу не слыхала о секретных шахтах, что роет правительство? — презрительно бросил Кэлвин. — Должно быть, я наткнулся на одну из них. Сейчас же поеду в город и накуплю побольше фонарей, а ты хорошенько следи за колодцем, да смотри, никого не подпускай к нему.

С этими словами он направился к грузовичку, приткнувшемуся возле амбара, и через пару минут пикап уже дребезжал по шоссе.

Дора подобрала листок пергамента, расправила его. Ни один значок на бумаге ни о чем ей не говорил. Все это выглядело очень странно. Если правительство вело под землей какие-то секретные работы, то как там оказались иностранцы? И зачем им нужны фонари? Почему они готовы платить за старый фонарь целое состояние?

Внезапно Доре пришла мысль, что люди там, внизу, наверное, и не догадываются, что здесь, наверху, говорят по-английски. Она поспешила в дом и перерыла все ящики в старом расшатанном столе Кэлвина в поисках карандаша и бумаги. Попутно ей подвернулся маленький растрепанный словарик. Дора отправилась на кухню писать письмо иностранцам, прихватив с собою словарь, ибо правописание не входило в число ее добродетелей. Устроившись за кухонным столом, она составила перечень вопросов: кто там, внизу? зачем они там? почему они заплатили так дорого за старый фонарь?

На полдороги к колодцу Дора вдруг подумала, что подземные жители наверняка голодны. Она пошла на кухню и завернула в чистую салфетку каравай хлеба с изрядным куском ветчины, а в своей записке добавила, что извиняется за столь скромное угощение, но лучшего у нее нет. Тут ей пришло в голову, что иностранцы под землей наверняка плохо знают английский, и словарик будет им неплохим подспорьем, если они захотят ответить ей. Вместе с едой Дора завернула книгу и все уложила в бадью.

Чтобы опустить ее на глубину в тысячу футов, потребовалось достаточно много времени, но наконец веревка ослабла. Она выждала несколько минут и легонько потянула конец. Веревка вверх не шла. Дора присела на кучу земли и стала ждать. Теплое солнышко грело ей спину, и Дора разомлела, наслаждаясь ничегонеделанием. Можно не волноваться, Кэлвин вернется не скоро. Уж она-то знала, что ничего на земле — и под землей тоже — не удержит Кэлвина от посещения всех городских кабаков, и от забегаловки к забегаловке категория времени будет становиться для него все менее значимой. Дора даже сомневалась, что муж вернется к завтрашнему утру.

Спустя полчаса она вопросительно подергала веревку, но та не подалась. Ну что ж, Дора не спешила. Так редко ей выпадали минуты безделья. Обычно, уезжая в город, Кэлвин наваливал на нее кучу дел, сопровождая каждое поручение угрозой разделаться с ней, если она что-то перепутает или не выполнит.

Выждав еще полчаса, Дора снова дернула за веревку. Снизу ответили резким рывком, и она стала выбирать ее. На этот раз бадья оказалась тяжелее обычного. Дора дважды отдыхала, прежде чем вытянула ее наверх.

— Боже милостивый! — ахнула она, заглянув внутрь. На дне лежало около дюжины желтых слитков и листок пергамента. — Кажется, они там умирают с голода.

Дора развернула послание, ожидая опять увидеть непонятные значки.

— Вот те раз! — воскликнула она, разглядев английский шрифт на бумаге печатные буквы, точь-в-точь, как в словаре.

Шевеля губами, Дора начала медленно читать:

«Ваш язык поистине варварский, но посланная вами кодовая книга помогла нашим ученым дешифровать его. Что вы делаете наверху? Как вам удалось решить проблему выживания под лучами смертоносного света? В наших преданиях сохранились сведения о расе, обитающей на поверхности, но до сих пор здравый смысл не позволял нам доверять этим легендам. Мы бы и до сих пор в этом сомневались, если бы наши приборы не зарегистрировали, что отверстие над нами ведет к смертоносному свету.

Примитивный источник лучей смерти, который вы послали нам, свидетельствует о низком уровне развития вашей науки. Ваш фонарь заинтересовал нас лишь как курьез примитивной расы. Мы послали вам золото не в обмен на него, а из чистой любезности.

Еда, которую вы называете «хлеб», непригодна для нашей пищеварительной системы, но «ветчина» поистине великолепна. По всей видимости, это — мясо какого-то существа. Мы готовы обменять на двойную массу золота все, что вы можете послать нам. Шлите немедленно. Также ждем от вас краткую историю вашей расы, и подготовьте ваших ученых, какие бы они ни были глупые, к контакту с нами. 

Глэр, Мастер». 

— Боже мой, — воскликнула Дора. — Ну и строгие же начальники там, внизу. Слава Богу, у меня хватит ума больше не связываться с ними. Если я пошлю им еще ветчины, Кэлвин обязательно заметит пропажу. 

Дора отнесла золотые слитки к клумбе петуний за домом и зарыла их в мягкий чернозем. Она не обращала внимания на шум машины, приближающейся по трассе на большой скорости, до тех пор, пока автомобиль не поравнялся с домом и пронзительное кудахтанье не перекрыло рев его двигателя. Дора поспешила к калитке, уже зная, что произошло. В смятении она смотрела на тушки четырех белых леггорнов, разбросанные вдоль дороги. Недосмотрела! Теперь Кэлвин рассвирепеет и изобьет ее до полусмерти.

Страх вывел Дору из оцепенения. Если спрятать тушки птиц, Кэлвин может подумать, что похозяйничала лиса. Дора поспешно подобрала мертвых цыплят и рассыпанные на асфальте перья. Теперь никто не догадается о случившемся.

Дора принесла цыплят во двор, раздумывая, куда бы их припрятать. Неожиданно ее взгляд упал на отверстие колодца, и решение пришло само собой.

Через час четыре цыпленка, ощипанные, выпотрошенные и аккуратно разделанные на куски, ушли под землю.

Опять Дора сидела на солнышке, наслаждаясь бездельем. Снова в ответ на ее сигнал веревка отозвалась подергиванием из-под земли. Но на этот раз бадья показалась ей тяжелой как никогда. Дора даже испугалась, что веревка не выдержит и лопнет. Из последних сил она вытянула бадью из колодца. В ней было с полсотни слитков золота и короткая записка:

«Наши ученые придерживаются мнения, что посланное вами мясо принадлежит существу, которое вы называете «цыпленок». Великолепная пища. Мы никогда не пробовали ничего более нежного. Выражая наше одобрение, посылаем вам премиальные. В вашей кодовой книге упоминается о существе, похожем на цыпленка, но большем по размерам. Его называют «индейка». Пришлите нам индейку незамедлительно. Повторяю, пришлите индейку незамедлительно.

Глэр, Мастер».

— Господи, — вздохнула Дора. — Они, кажется, съели цыплят сырыми. Где же я, будь им неладно, возьму индюшку?

Она зарыла золото с другой стороны клумбы с петуниями.

Кэлвин вернулся на следующий день около десяти утра. Его глазки были налиты кровью, а лицо покрыли красные пятна. Складки кожи под подбородком свисали еще ниже. Ну кого же он ей так напоминает? Но разгадка по-прежнему ускользала.

Кэлвин вылез из пикапа. Дора сжалась от страха, но хозяин слишком устал, чтобы ругаться с супругой. Он мрачно осмотрел дыру в земле, снова сел за руль и подогнал грузовик к колодцу. В кузове машины стояли лебедка и большой барабан со стальным тросом.

— Собери-ка чего-нибудь пожрать, — бросил он на ходу Доре.

Та поспешила на кухню готовить яичницу с ветчиной. Каждую секунду она ждала, что появится Кэлвин и с помощью тумака осведомится, почему до сих пор не готов завтрак. Но, похоже, Кэлвину было не до еды. Дора вышла позвать его к столу и удивилась, как много тот успел сделать. Над колодцем на стальном тросе висела бочка из-под бензина с обрезанным верхом. Трос был перекинут через железный брус, который опирался на крепкие металлические стойки, врытые по бокам колодца.

— Завтрак готов, Кэлвин, — позвала его Дора.

— Заткнись, — буркнул Кэлвин в ответ.

От лебедки с электромотором он протянул кабель к столбу электропередач во дворе. Затем он стал перекладывать из кузова машины в бочку какие-то коробки.

— Целая сотня фонарей, — хихикнул он. — Пятьдесят пять центов за штуку. А, ерунда... Один кусочек золота с лихвой окупит расход.

Кэлвин включил лебедку, и вдруг Дора поняла, что сейчас произойдет. Ведь там, под землей, фонари не были нужны.

Бочка пошла вниз, от трения о металлический брус трос пронзительно завизжал. Кэлвин достал из кузова банку масла и щедро полил им барабан.

Вскоре трос ослаб и провис. Кэлвин выключил лебедку.

— Даю им час, чтобы погрузить золото, — объявил он и пошел на кухню к остывшему завтраку.

Дора не могла справиться с оцепенением. Страшно даже представить, что будет, когда фонари вернутся назад вместе с оскорбительной запиской на английском языке. Кэлвин узнает о золоте и наверняка убьет ее. Кэлвин неторопливо ел, а Дора суетилась по дому, изо всех сил отгоняя мысль о том, что ей вскоре предстоит.

Наконец Кэлвин взглянул на стенные часы, широко зевнул и выбил трубку. Не обращая внимания на Дору, он направился к колодцу. Дора шла следом, несмотря на страх, ноги сами несли ее туда.

Лебедка уже наматывала трос, когда она подошла к колодцу. Ей показалось, что прошло всего несколько секунд, прежде чем из колодца появилась бочка. Широкая ухмылка на лице Кэлвина, поставившего бочку на краю колодца, в одно мгновение сменилась выражением крайнего недоумения. Его кадык завибрировал, и снова Дора попыталась вспомнить, кого же он ей напоминает.

Кэлвин начал глухо хрипеть, словно заблудившийся теленок. Он опрокинул бочку, вывалив ее содержимое. На земле бесформенной кучей лежали фонари, помятые, с разбитыми стеклами.

Чудовищным пинком Кэлвин разметал кучу по всему двору. Один из фонарей с привязанной к нему запиской приземлился у ног Доры. Либо Кэлвин совсем ослеп от ярости, либо решил, что там написана такая же абракадабра, как и в первый раз.

— Эй, вы, там, внизу! — заорал он в колодец. — Вы, грязные свиньи! Я порешу вас всех. Вы еще пожалеете о своих проделках. Да я вас... Я вас...

Он ринулся в дом, а Дора торопливо схватила записку.

«Вы еще глупее, чем мы думали, — читала Дора. — Ваши примитивные источники лучей смерти нам не нужны. Мы уже написали вам об этом. Мы хотим индейку. Немедленно пошлите нам индейку. 

Глэр, Мастер».

Дора смяла записку в кулаке, когда Кэлвин выскочил во двор с двустволкой в руке. В первый момент она решила, что муж обо всем догадался и решил застрелить ее.

— Пощади, Кэлвин, — взмолилась она.

— Да замолчи же, — гаркнул тот. — Ты видела, как я обращался с лебедкой? Сумеешь так же?

— Да, конечно, но что ты?..

— Слушай. Я собираюсь спуститься вниз и прикончить этих грязных иностранцев. Ты опустишь меня, а затем поднимешь, — он схватил Дору за плечо и тряхнул. — А если что-нибудь не так сделаешь, я и тебя прикончу. Слышишь?

Дора молча кивнула.

Кэлвин положил дробовик в бочку, сдвинул ее с края колодца и, повиснув на тросе, осторожно залез в нее.

— Дашь мне час погонять этих крыс там, внизу, а затем поднимешь наверх, — сказал он.

Дора включила лебедку, и бочка исчезла в колодце. Когда трос ослаб, она остановила мотор. Целый час Дора молилась, чтобы Кэлвин не нашел тех людей внизу и не стал убийцей.

Ровно через час она включила лебедку. Мотор отчаянно взревел, а трос так натянулся, что, казалось, вот-вот лопнет.

Дора изумленно раскрыла рот, когда бочка появилась на поверхности. Кэлвина в ней не было. Дора выключила мотор и кинулась к бочке, еще надеясь, что Кэлвин спрятался, присев на корточки. Но Кэлвина не было. Вместо него в бочке лежала горка золотых слитков, а поверх нее — листок знакомого белого пергамента.

— Боже милостивый! — вырвалось у Доры. Она не могла даже примерно оценить сокровище, но поняла, что оно огромно. Нагнувшись над бочкой, она осторожно взяла записку. Медленно, шевеля губами, она прочла: 

«Даже изысканный букет мяса цыпленка не может сравниться с ароматом и вкусом живого индюка, которого вы прислали нам. Должны признаться, что наше представление об индейках было несколько иным, но сейчас это неважно. В награду снова посылаем вам премиальные. Умоляем вас прислать еще индюка как можно скорее.

Глэр, Мастер».

Дора перечитала записку еще раз.

— Вот те раз! — воскликнула она наконец. — Вот те раз...

Демидушка

Автор: Николай Алексеевич Некрасов

Отрывок из поэмы Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»:

------

Носила я Демидушку
По поженкам... лелеяла...
Да взъелася свекровь,
Как зыкнула, как рыкнула:
«Оставь его у дедушки,
Не много с ним нажнешь!»
Запугана, заругана,
Перечить не посмела я,
Оставила дитя.

Такая рожь богатая
В тот год у нас родилася,
Мы землю не ленясь
Удобрили, ухолили, —
Трудненько было пахарю,
Да весело жнее!
Снопами нагружала я
Телегу со стропилами
И пела, молодцы,
(Телега нагружается
Всегда с веселой песнею,
А сани с горькой думою:
Телега хлеб домой везет,
А сани — на базар!)
Вдруг стоны я услышала:
Ползком ползет Савелий-дед,
Бледнешенек как смерть:
«Прости, прости, Матренушка! —
И повалился в ноженьки. —
Мой грех — недоглядел!..»

Ой, ласточка! ой, глупая!
Не вей гнезда под берегом,
Под берегом крутым!
Что день-то прибавляется
Вода в реке: зальет она
Детенышей твоих.
Ой, бедная молодушка!
Сноха в дому последняя,
Последняя раба!
Стерпи грозу великую,
Прими побои лишние,
А с глазу неразумного
Младенца не спускай!..

Заснул старик на солнышке,
Скормил свиньям Демидушку
Придурковатый дед!..
Я клубышком каталася,
Я червышком свивалася,
Звала, будила Демушку —
Да поздно было звать!..
Чу! конь стучит копытами,
Чу, сбруя золоченая
Звенит... еще беда!
Ребята испугалися,
По избам разбежалися,
У окон заметалися
Старухи, старики.
Бежит деревней староста,
Стучит в окошки палочкой.
Бежит в поля, луга.
Собрал народ: идут — кряхтят!
Беда! Господь прогневался,
Наслал гостей непрошеных,
Неправедных судей!
Знать, деньги издержалися,
Сапожки притопталися,
Знать, голод разобрал!..

Голод

Автор: Дмитрий Титов

Эту историю лет 20 назад незадолго до своей смерти рассказывал мне мой сосед. Дедушка в годах, весьма потрепанный жизнью. Наверное, чувствовал свою скорую кончину, отчего и решил мне все это рассказать.

Однажды я, еще тогда будучи школьником, возвращался домой после вечерних занятий. На улице было уже темно, и меня несколько удивило, что он преспокойно сидит возле подъезда, хотя обычно в это время все старички и старушки нашего дома уже давно заняли свои места у телевизоров.

— Здравствуйте, Иван Александрович! — поздоровался я, уже поднимаясь к двери дома.

Ответа никакого не последовало, и я, сославшись на старческий слабый слух, повторился.

— Здравствуй, Саш, здравствуй. Извини, я просто слегка задумался…

— Да ничего, Иван Александрович! О чем задумались? — настроение у меня было хорошее, я решил поддержать беседу.

— Да… вспомнились былые года. Когда я был еще совсем ребенок… вот такой, — старик вытянул дрожащую ладонь, показывая высоту относительно асфальта. — Саш, у тебя есть время? Я бы хотел тебе что-то рассказать.

Признаюсь, я слегка удивился. Нет, истории о прошлом в исполнении Ивана Александровича — это совсем не редкость, даже наоборот. Но раньше он никогда не спрашивал разрешения, чтобы начать говорить, так как считал, что человек его возраста имеет определенный статус и уважение, а стало быть, послушать его истории — честь для всех остальных. Но суть не в этом. Удивление быстро сменилось любопытством, и, усевшись рядом, я сказал, что готов выслушать его.

— Знай, эту историю я никогда и никому не рассказывал. Все, что ты сейчас услышишь — неоспоримая правда. Я своими глазами видел это. И до настоящего момента никому не рассказывал. Это были послереволюционные годы. На улице стояла зима, и, поскольку на нашу долю выпал неурожай, был страшный голод...

Иван Александрович нахмурил брови и укоризненно посмотрел на меня:

— Вряд ли ты знаешь, что такое голод. Я видел, как идущие по улице люди замертво падали лицом в снег, а остальные прохожие даже не замечали этого. Все вели себя, словно так и должно быть. Помочь-то никто не мог. Но наблюдать подобные картины из окна серой мрачной пятиэтажки, в которой мы жили с отцом, было жутко. Мой отец был служащим ЧК, поэтому еда в нашем доме была.

Отец часто пропадал на работе — то отъезжал в срочные командировки, то сутками караулил преступников. Мне было около десяти, и мое чрезмерное любопытство отцовским занятием, как и следовало полагать, никак не удовлетворялось. Но однажды, после долгих уговоров и просьб, отец все-таки решил взять меня с собой «на дело». Что там было, я уже не помню… Вроде анонимка на одного старика, который якобы занимался пропагандой контрреволюционной литературы. Следовало произвести обыск в его квартире. Дело казалось обыденным и угрозы не представляло. В общем, я уговорил отца взять меня с собой.

Иван Александрович, закончив фразу, вдруг замер, уставившись в одну точку. Я попытался увидеть, на что он смотрит, но вскоре понял, что взгляд его уставлен в никуда.

— Да! Да! Он, конечно же, не хотел, но я все-таки смог уговорить его, — внезапно продолжил старик. — И вот, ровно в шесть утра он разбудил меня и велел одеваться. Я тогда думал, что это один из самых счастливых дней в моей жизни! Такой огромный интерес я испытывал к этой ответственной и серьезной работе.

И вот мы уселись в прибывший автомобиль. Отец поздоровался со своими сослуживцами. Они, пока мы ехали на место, бурно обсуждали что-то по предстоящему делу. Я уже мало что помню из того обсуждения.

Спустя полчаса мы были на месте. Отец велел мне держаться в стороне и ждать команды, чтобы мне можно было войти. Квартира, в которой жил этот человек, была на первом этаже.

Я помню, как стоял в самом низу, а отец с сотрудниками поднялись на площадку и позвонили в дверь. Им долго не хотели открывать. Кто-то громко кричал. Вскоре дверь распахнулась. На пороге стоял одетый в облезлый домашний халат пожилой мужчина очень худого телосложения. Ему предъявили документы, несколько сотрудников вошли в квартиру. Минут через пять появился отец и сказал, что я могу тоже пройти посмотреть.

Этот мужчина… его лицо показалось мне очень странным, с отрешенным взглядом. Его словно совершенно не волновало, что происходит вокруг. Он не произнес ни слова с того момента, как все началось. Но когда он увидел меня, он ожил. Все были так увлечены обыском квартиры, что никто и не заметил, что он откровенно разглядывает меня. Признаться, от этого становилось жутко.

Немногим ранее его усадили на кухне за стол, приковав к батарее. Кто-то хлопнул меня по плечу, сказал: «Присмотри за ним, Вань! Только близко не подходи!»

Я стоял у входа, пытаясь не смотреть на него, но ощущал бурлящий взгляд. Хотелось уйти… но я должен был слушаться отца. Было велено оставаться здесь, и я оставался.

Паника не хотела стихать, и я искоса взглянул на мужчину. Из его чуть приоткрытого рта до самого пола тянулась тоненькая струйка слюны, при этом он не отрывал от меня безумного взгляда.

Из соседней комнаты раздался скрип. Как я понял уже потом, это отец с ребятами открыли дверь в подвал. Затем, после непродолжительной тишины, я услышал, как отец спросил, где я сейчас нахожусь. Как только я ответил, мне было велено немедленно покинуть кухню.

Я снова посмотрел на живущего здесь старика и обомлел. Невообразимая гримаса, полное отсутствие рассудка, дикая ненависть и злость. К моему лицу тянулась искореженная рука, но не доставала нескольких сантиметров. Я ощутил зловонное дыхание, увидел сточенные, заостренные напильником зубы.

Из ступора меня вывел выстрел. Это отец зашел на кухню и застрелил задержанного.

Кто-то накрыл тело тряпкой, кто-то выбежал в подъезд. Я все также не понимал, что происходит вокруг, одно было ясно — отец спас меня. В этой суматохе я снова остался предоставлен самому себе. Вид растекающейся из-под тряпки крови был не из приятных, я поспешил покинуть кухню. Сердце все еще стучало как сумасшедшее. Я вышел в коридор и неспешно шел вдоль него, пока мой взгляд не привлекла открытая дверь подвала.

Иван Александрович замолчал, а его широко раскрытые глаза выглядели так, словно он заново переживал весь тот ужас из далекого детства.

— Втянул шею и заглянул туда. Вниз. В темноту. Потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли.

Там были конечности и разные части тела. Ноги… руки… головы… внутренности и кости. И, судя по размерам, принадлежало все это… детям. Детские части были навалены кучей… но это ничего. Ничего относительно маленькой девочки, лежавшей в углу. Все еще живой… но с отсутствующими ногами и руками. И криво зашитыми гноящимися и кровоточащими культями.

Если ты до сих пор не понял, то поясню. Тот, кто жил в этой квартире, был самый настоящий людоед. Спасаясь от голода, он воровал детей… чтобы съесть их. А мороженое мясо он не любил. От этого он и ел маленького ребенка, оставляя его живым… девочка, кстати, вскоре умерла.

— Но… но откуда вы знаете такие подробности? — чуть отойдя от шока, вызванного рассказом, заикающийся спросил я.

— Хех… когда приехали еще люди, отец сказал, что сейчас отвезет меня домой, но я успел «прикарманить» тетрадку, лежащую на столе в этой квартире. Мне хотелось оставить себе для… а впрочем, неважно. Я незаметно схватил ее и засунул под одежду, унося с собой. А после, когда наконец выдалось время посмотреть, что же это такое, я взял ее. Оказалось, что это дневник людоеда, в который он записывал все свои методы и приемы похищения детей, а также способы готовки и хранения мяса. Эта тетрадь… она и сейчас лежит у меня. Хочешь, покажу?

Я взглянул на Ивана Александровича и вздрогнул от удивления. Его глаза, блестящие, словно у ребенка, страстно желающего поделиться какой-то страшной тайной, были уставлены на меня. И, что удивительно даже для самого себя, я очень хотел посмотреть на эту тетрадь.

— Ну что же, пойдем, я покажу тебе, — сказал он, не дождавшись моего ответа и, кряхтя, стал подниматься.

— Саша! Домой! — раздалось с моего окна. Это кричала моя мама, которая уже заждалась меня после школы.

— Иван Александрович, извините, мама зовет. Вы мне завтра покажете? Покажете, да? — я сгорал от любопытства, жалея о том, что не получается увидеть это сейчас.

— Конечно, Саш, конечно, завтра заходи, — севши обратно, ответил он, и я побежал домой.

На следующий день я не мог дождаться долгожданного дополнения к услышанной мною истории и просто сгорал от любопытства. Быстрым шагом шел из школы домой. И вот, уже подходя к своему подъезду, сбавил скорость. У домофонной двери толпились люди, рядом стояла полицейская машина. В толпе я увидел людей с камерами и микрофонами.

— Саша! Саш! — раздался знакомый голос и я увидел свою маму. — Иди сюда!

— Что случилось? — спросил я, подойдя.

— Сегодня утром умер Иван Александрович, — ответила мама, но в ее голосе было что-то не так, она была чем-то крайне взволнована.

В этот момент прямо рядом с нами встала телеведущая, видимо, какой-то городской программы:

— … и прямо сейчас мы находимся рядом с домом, в котором сегодня утром в квартире умершего пенсионера было обнаружено множество людских остатков и конечностей. Экспертиза уже установила, что все части тел принадлежат детям от 5 до 12 лет. «Городской людоед» — именно так сейчас называют погибшего, хотя факт поедания человеческой плоти еще не установлен. В квартире был также обнаружен дневник, в котором пенсионер подробно записывал все свои действия. Подробнее об этом расскажет капитан полиции Кравченко Юрий.

Человек в форме подошел ближе и начал рассказывать:

— Сегодня в 9:30 было обнаружено тело Курбатова Ивана Александровича. По предварительным оценкам, смерть наступила в результате сердечного приступа. Выехавшие на место члены медицинской экспертизы почувствовали запах из подвала, в котором и были обнаружены отрезанные конечности и части человеческих тел. Также был обнаружен дневник, который вел подозреваемый. В нем он подробно расписывает, каким образом заманивает детей в свою квартиру для дальнейшей расправы. Рассказав жертве «интересную» историю про «людоеда», которого он якобы видел в детстве, он предлагал пройти в квартиру, чтобы показать якобы документальные записи происходившего. Заинтересованный ребенок соглашался и попадал в квартиру, после чего происходила расправа.

Снова заговорила ведущая:

— А мы напоминаем о мерах предосторожности и воспитательных работах, которые необходимо проводить со своими детьми, а именно…

Дальше слушать я не стал, а лишь снова поднял взгляд на маму. Она все так же смотрела на меня:

— Саш… ведь это я тело обнаружила. Я спустилась соли попросить. Постучала, а дверь открыта. Захожу, смотрю, а он на полу. Зубной протез рядом лежит, а у самого рот открыт. Я присмотрелась, а у зубы у него острые… словно он их напильником затачивал…

Карманные часы

Источник: new.vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

Своё детство я провёл в страшном голоде. Из пяти братьев и сестёр я был самым старшим, и потому не прикасался к еде, пока они не отобедают. Война приближалась к нам со стороны побережья, а наши урожаи неумолимо скудели. Вся съестная дичь либо покинула округу, либо уже была зарублена другими деревенскими семьями.

Мой отец был человеком весьма рациональным и предусмотрительным, поэтому мы держали двух наших последних кур в живых до самой осени, когда трава и древесная кора либо попросту иссякли, либо стали совсем несъедобными. Соседи знали, что у нас есть куры, и отец был вынужден целыми ночами их сторожить. Ему пришлось убить одного мальчишку из близлежащего городка, который сошёл с ума от голода и попытался сжечь наш домик.

Впоследствии от курочек остались лишь кости, а потом и они стали хрупкими и похожими на кашицу после бесконечных варок, и родители попросили меня вместе с двумя братьями отправиться на сбор жуков и мышей-полёвок. Мы хотели есть, но пока ещё не голодали. Так было до первого похолодания. В тот день мы проснулись с осознанием того, что ничего пригодного в пищу у нас не осталось. Родители начали обсуждать неотвратимое: отец должен был пойти к побережью и продать одному из, пусть и пьяных в стельку, зато высокооплачиваемых солдат дедушкины карманные часы. В нашем доме больше не было никаких ценностей — ничего, что сгодилось бы для дальнейшего семейного наследия.

Я не хотел, чтобы отец уходил: боялся, что без него нагрянет война, а я был слишком мал и слаб для того, чтобы защитить нашу семью. Я упрашивал его остаться, но он был неумолим и пообещал вернуться через пару недель. Мне было так страшно… и, пока мама паковала отца в дорогу, я умышленно наступил на часы и сломал их, а потом положил обратно в папин прогнивший стол.

Мама не прекращала плакать в течение нескольких дней. Отец всеми силами пытался её утешить. Они вместе отдирали слои кожи от отцовских ботинок, чтобы сварить их. На следующий вечер мама нашла мёртвую крысу и сварила её в талой воде, чтобы избавиться от заразы. А на ужин следующего дня мама накормила нас крысятиной.

Той ночью мой младший брат Альберт никому не давал уснуть, рыдая от голода. Он молил Бога вернуть наш былой сад и скот, вернуть рагу из говядины, пирожки и ягнятину. От его слов все наши желудки начали стонать, и он прекратил нас пытать, лишь когда я накричал на него с просьбой замолчать. Из соседней комнаты был слышен мамин плач.

Отец несколько часов подряд поглаживал безутешного Альберта по голове, а потом вернулся в комнату к маме, закрыв за собой дверь. Альберт не прекращал стонать до самого рассвета. Было слышно, как отец возился с часами, пытаясь их починить. Страх войны уже давно угас на фоне невыносимого голода, и я искренне надеялся, что у отца всё получится.

Он работал над часами весь день, с утра до вечера. Селия, одна из моих сестёр, нашла мёртвых сверчков в стенах заброшенной пекарни. Пока мы с хрустом их поедали, отец вышел из спальни вместе с мамой. Он улыбался, и такой улыбки я не видел на его лице с момента рождения моей самой младшей сестрёнки. Отец счастливым голосом объявил, что починил дедушкины часы, а также о том, что солдаты устроили лагерь неподалёку. Он пообещал, что уже через три дня будет дома, имея при себе морковку, ягнятину и пирожки, которых нам хватит на целый год вперёд!

Мы начали хлопать в ладоши, услышав радостную новость, которая тогда казалась чем-то чуждым и непривычным. Отец поручил нам подыскать для мамы какие-нибудь миловидные безделушки, чтобы она могла накрыть для нас праздничный стол. На следующее утро он дал нам пожевать кусок резины с маминой обуви, поцеловал каждого и поклялся вернуться так скоро, что мы не успели бы оглянуться.

Весь день мы собирали лошадиные подковы и осколки битого стекла, а затем надели подковы на обрубок бечёвки, чтобы подвесить их над столом в качестве украшения. Ещё мы к свободным кончикам бечёвки привязали осколки стекла, надеясь, что они будут сиять в бледном свете кухонной лампы. Домой мы двинулись к закату, довольные проделанной работой и находясь в предвкушении завтрашнего дня.

Дом ещё не показался в поле зрения, а я уже учуял целый букет из ароматов: лук, куриный бульон, ягнятина, даже конфеты! Я рванул вперёд, к еде, по пути роняя всё, что мы успели насобирать. Распахнув дверь, я увидел маму, стоящую перед печью — она готовила в тихом благоговении. Я крепко обнял её и спросил, не вернулся ли отец домой.

— Да, малыш. Ему повезло встретить богатого наёмника по пути, который без всякого торга купил часы твоего дедушки.

Я обнял её ещё крепче и уселся за стол, пока остальные дети, запыхавшись, заходили в дом. Они быстро расселись по местам, преисполненные нетерпения. Отец вышел из спальни и занял своё место. Мама уже подносила блюдо с варёной ягнятиной, посыпанной приправами и исходившей паром. Она одобрительно кивнула, и мы начали руками поедать сочное мясо, хватая его прямо из общей тарелки.

После ужина мы разлеглись по кроватям с животами, наполненными до отвала. Никто не сказал ни слова с начала трапезы. Мы досыта наелись и на следующий вечер, и после него, и после. Но постепенно вместе с запасами пищи начало иссякать и мамино здоровье. С каждым днём в ней оставалось всё меньше жизненных сил, и в конце концов дошло до того, что мы с братьями и сёстрами дрались друг с другом, стремясь урвать кусок сырого мяса, а наша обессиленная мать понуро лежала неподалёку.

Снова наступил голодный вечер. Счастье, одурманивавшее меня, стало угасать, и мои воспоминания о прошедших днях начали проясняться. Я вспомнил, что ягнятина, которую я так бешено поедал, была чересчур сладковатой, а слабые, практически неуловимые нотки в её запахе, которые я всё же приметил, были мне незнакомы.

Кажется, мама ничего не ела с того момента, как отец вернулся с провизией. Вместо этого она каждый раз неподвижно сидела за столом, молча глядя на мясо, которое мы потребляли с бешеным аппетитом.

А отец? Я не слышал его голоса с того утра, когда он ушёл из дому. Его стул был пустым. Моя память постепенно восстанавливалась, и вскоре ко мне пришло осознание того, что отца не было ни на одном из недавних ужинов. В последний раз он сидел за столом, когда срезал с маминой обуви резину.

Я долго не мог заснуть, пленённый голодом и страхом. На следующее утро я спросил у мамы, куда подевался отец, и она ответила, что он ушёл служить в армию, а затем отправила нас обдирать кору с кустов. Отец так и не вернулся.

Наверное, тогда я не догадался о произошедшем просто потому, что одна мысль о подобном казалось отвратительной и невозможной. А ещё я был чрезвычайно голоден. Но вскоре мама скончалась и перед смертью открыла мне всю правду. В своём скромном завещательном списке она упомянула маленькую коробку, в которой не оказалось ничего, кроме сломанных карманных часов.

Должно быть, мама хотела, чтобы я помнил. О том, как наш единственный шанс на выживание был мной же и уничтожен. О последнем любящем объятии отца перед тем, как он выслал нас на сбор украшений для стола. О вкусе слегка зачерствелого сероватого мяса. Гнилостный запах, которым веяло от маминой спальни и который с каждым днём становился всё сильнее.

Ради своей семьи мой отец пожертвовал всем, чем было возможно. На протяжении своей дальнейшей жизни я непрестанно сокрушался о том, что у меня не осталось ничего на память о нём. Никакого наследия, которое я мог бы передать будущим поколениям.

Зато теперь у меня есть эти часы. И я ни за что не отдам их своим детям. И не потому, что их стекло расколото. Не потому, что механизм раскрошен в прах.

А потому, что на этих часах лежит проклятье, которое я вынужден нести с собой до самой смерти… ведь сладковатый запах мяса так и не выветрился из их блестящего металла.

Труп

Как-то оно само собой вышло. Вот уж действительно, не было забот, так купила бабка порося. Хотя дело совсем не в поросях, да и не бабка я. Нормальный, здоровый мужик. В меру, но всё таки пьющий. Вот с пьянки-то всё и началось.

Где я этого пассажира подцепил, уже и не вспомню. Наверное, в пивнухе на вокзале. Помню, там бухал. Наверное, достало без закуси нормальной пить, ну и потащил его к себе на хату. Посидеть, типа, нормально.

Живу я один, но в холодильнике всегда чё-нить вкусненькое стоит. Хозяйственный я. Заранее наготовлю, нажарю, наварю, а потом уже преспокойненько бухаю. В общем, выставил на стол всё, что имелось, и первую бутылочку мы с ним быстренько приговорили. Под нормальную закусь она как бабочка упорхнула, только её и видели. Но я ж хозяйственный, я три взял. Открыли вторую, пьём потихоньку, общаемся. И тут эта падла закуривает. А мы в зале-то сидели. Я ему и говорю:

— Уважаемый, у нас в залах не курят.

А он мне:

— Пошёл нах.

Как-то оно само собой вышло. В общем, воткнул я ему нож в горло по самую рукоятку. Всё в крови, падла как хряк хрипит и в конвульсиях дергается, воздух руками хватает. Я отскочил, стою смотрю. А что ещё делать? Я ж не хирург, глотку ему зашивать. А факт, он и есть факт, ему нож по самую рукоятку не всадишь.

Когда болезный помер, я и бровью не повёл. А что тут такого? Я ж пьяный был вдрабодан, мне не просто море, мне море крови, блин, по колено было. Подошёл я к столу, стакан полный себе налил, хряпнул и спать завалился.

И снились мне бабочки, порхающие как бутылки, хирурги, шьющие костюм Юдашкину, ножи, дёргающиеся в конвульсиях. В общем, нормальный бред алкоголика. И так мне в этом бреду было сладко. 

Но всё сладкое, оно всегда тает, как леденец во рту. Растаял и мой бред. Я открыл глаза и увидел труп.

Никогда в жизни я так не боялся. Затрясло меня, как жигули на русских колдобинах. Мысли сжались, не разожмёшь, так, что и думать нечем. А что думать-то? Кое-как разжал я мысли, зашевелились они, ползать по голове начали. Стал я логически размышлять. Я его не знаю, он меня тоже, а значит, общих знакомых у нас нет. А стало быть «кани мордачи» из органов на меня не выйдут. И это меня ой как успокоило.

Однако проблема оставалась. Через какое-то время он же начнёт разлаживаться, а это запах. А оно мне надо? В общем, решение проблемы в голове мелькнуло.

А я ж хозяйственный. Ножовочку там по дереву, по металлу имею. Да и топорик есть, мало ли, порубить что-нибудь, и всё такое.

Голову быстро отпилил. Чтобы там не говорили, а отпилить голову — это не самое сложное в человеке. Сложнее это тело. И всё из-за чертова позвоночника. Я когда по нему ножовкой елозить стал, такой скрежет поднялся, что у меня зубы свело. Да и испугался я, соседи что заподозрят. Пришлось топориком надрубливать, примерно через каждые четыре позвонка. Вспотел невозможно. Шесть раз на кухню курить выходил. У нас в залах не курят. Голову в пакет, и в холодильник. Всё остальное туда же. На маленькие кусочки разделал, и кое-как запихнул. Слава богу, холодильник у меня большой, просторный. До сих пор, блин, кредит за него не выплатил. Ох уж мне эти кредиты. Хуже, чем порося. Сутки маялся, пока с болезным закончил.

Ну и решил всё это потихоньку выносить, по вечерам. Куда-нибудь за город, на пустырь. В первый вечер пакет с головой взял, и на тебе, «кани мордачи» из органов останавливают. Документы спрашивают.

У меня всё, что могло упасть, упало. Даже пакет. Стою, как в тумане, вспоминаю прогноз погоды. Сколько там, в Магадане, ниже нуля было? А тут драка метрах в тридцати завязалась. «Кани мордачи» на шум ломанулись, а я пакет схватил, и домой на крыльях страха. За пять минут долетел. Дверь захлопнул, на пол сел, сижу, трясусь.
Нет, думаю, вынести не получится. Поймают, в Магадан повезут. А я в Магадан не хочу. Мне юга ближе как-то. Задумался я. Что делать-то?

И тут решение проблемы в голове снова мелькнуло. Сперва конечно я поморщился, но морщись не морщись, а делать нечего. Да и Новый Год на носу.

В общем, котлет получилось, ешь, не хочу. Голова на холодец вся ушла. Не новый год, а прямо пир какой-то. Столько мясного я за всю свою жизнь не ел. Президент меня поздравляет, а я холодец наяриваю за обе щёки. И главное, затрат-то никаких. И кредит за холодильник можно побыстрее отдать, и опять-таки, улик не остаётся.

А тут на днях заглянул я в свой большой, просторный, смотрю, а мясо-то кончается. И вновь в голове мелькнуло. А что тут такого? Жизнь тяжелая, кризисы всякие буйствуют, кредиты висят, как ярмо на шее. Вот только теперь в другую пивную идти надо. Ну, чтобы… ну, вы понимаете…

Трапеза

Источник: darkermagazine.ru

Автор: Дмитрий Тихонов

Они настигли его почти у самой деревни. В просветы меж деревьями уже крыши видать. И пока заскорузлые пальцы пристраивали ему на шею жесткую, колючую петлю, Егор успел рассмотреть даже забор возле крайней избы. Совсем рядом. Рукой подать.

— Чего пялишься? — прошипел один из палачей, тощий и до черноты загорелый, с длинными, перехваченными сальной тесемкой, сивыми волосами. — Туда тебе не докричаться.

Половины зубов у него не хватало, звуки выходили уродливые, смятые, словно не человеком сказанные, а болотной змеей. Да и сам он походил на змею — такой же длинный, извивающийся, будто бескостный. Егор не имел привычки разговаривать с болотными гадами, поэтому молчал.

— Пора тебе, колдун, — не унимался беззубый. — Заждались на том свете.

Их было трое. Все в грязи, злые и суетливые. Пальцы у них дрожали, глаза бегали, а веревка не желала по-хорошему затягиваться. Даже со связанными за спиной руками он наводил на этих запуганных мужиков ужас. Знают, что ворожбу чистым днем творить несподручно, да все равно не могут унять в себе колючий озноб.

— Тебе ни последнего слова не полагается, ни попа, — проворчал еле слышно самый старший из всех, обладатель косматой и совершенно седой бороды. — По-собачьи сдохнешь.

Егор подумал, что помнит имя этого человека. Видел в полку и даже краем уха слышал его прозвание. Никанор, кажись. Дядька Никанор. Такой добродушный и мягкий, словно старый медведь из сказки. Куда же девался его постоянный лукавый прищур? Нет и в помине. Медведь превратился в старую, облезлую псину, тявкающую только на уже поваленного волка. Обычное дело.

— Не дергается даже, — сказал Никанор беззубому. — Спокойный слишком.

— А чего ему бояться! — усмехнулся тот. — У него же в пекле все друзья. Дожидаются его уже, на стол собирают. Да, колдун? Получили они твои заговорные письма? Дошли до них твои бумажки поганые? Готовят ли там тебе встречу, собачий ты сын?!

С этими словами беззубый с размаху ударил Егора по лицу. Не особенно больно — не хватало в тощих кулаках силы — но именно тогда, на короткий миг, когда в глазах слегка помутилось, Егор впервые увидел еще двоих присутствующих при казни.

Они стояли чуть поодаль, в просвете меж деревьев, закрывая собой вид на деревню. Оба высокие, безбородые, одеты в длинные выцветшие камзолы. Один внимательно разглядывал происходящее и слегка улыбался тонкими губами, второй смотрел в другую сторону — на избы, темнеющие среди зелени. А потом Егор моргнул, и двое исчезли, будто и не было их.

— Чего ему бояться! — вещал беззубый, потирая ушибленные костяшки пальцев. — Для него это самая лучшая смерть. Ни покаяния, ни отпевания. Он же там сразу своим станет. На костер бы его, чтоб душонку поганую как следует пропечь да очистить. А? Мерзота? Хочешь на костер?

Егор облизал окровавленные губы. Горячий, соленый привкус немного прояснил сознание, и где-то глубоко под ребрами впервые шевельнулся страх.

— А сам-то ты откуда так хорошо про преисподнюю толкуешь? — спросил он, стараясь улыбаться. — Своими глазами видал, небось?

— Что? — палач аж отступил на шаг. — Что ты мелешь?

— Не видал еще, значит, — кивнул Егор. — Ничего, придет время, увидишь…

И в этот момент показалось ему, что краем уха услышал он чей-то смех. Совсем рядом, почти за плечом. Тот же смех, что временами вспоминался по утрам, когда поднявшееся над горизонтом солнце еще могло приносить радость.

— Видит бог, я бы сжег тебя, погань, — прошептал беззубый. — И того, кто тебя удумал отпустить, тоже. Но Господь укрепляет нас, посылает тяжелые испытания на долю, и потому, видать, придется нам смириться с тем, что старикан ушел сам, а тебя мы можем только вздернуть, как последнего нехристя. Хотя, ты ведь и есть нехристь, так?

Выходит, помер генерал-профос. Егор вздохнул. Последний раз он ел двое суток назад, и сейчас в голове, усиленный ударом, сгустился непроглядный серый туман. В нем тонули мысли и воспоминания. Где-то в самой глубине бесформенным клубком свернулось отвратительное, мерзкое предчувствие. Еще не ясно было, начинает оно просыпаться, выпрастывая наружу уродливые свои лапы, или пока просто ворочается во сне, потревоженное грядущей казнью. Оно не имело отношения к смерти, и было много хуже ее, много страшнее и опаснее. Егор не имел права позволить этой твари поднять голову.

— Давайте заканчивайте уже, — проговорил он медленно. — Скучно.

— Торопишься, значит? — на беззубого стало страшно смотреть. Он весь трясся от возбуждения, конечности беспорядочно дергались, словно при виттовой пляске. — Спешишь, да? К ненаглядным своим, рогатым, в пекло? Отмучиться хочешь побыстрее…

— И то дело, давай кончать, — протянул дядька Никанор. — Нечего тянуть, право слово.

— Хорошо же, колдун, мы сжалимся над тобой. Митька, а ну…

Митька, третий, самый молодой и молчаливый из палачей, коренастый крепыш с мушкетом за спиной, все это время безучастно стоявший рядом, придерживая трухлявую колоду, служащую опорой для ступней Егора, спокойно кивнул и резким ударом ноги опрокинул эту самую колоду набок. Вот и все заботы. Проще, чем забить свинью.

Тело устремилось навстречу земле, но веревка, закрепленная на нижней ветке дуба, остановила падение, рванула за шею, раздирая кожу. Судорожный, испуганный выдох застыл под подбородком, уперся в кость нижней челюсти и сдавленным, звериным хрипом вырвался из растянувшегося рта. Закружились над головой кроны деревьев, заслонили собой лоскут свежего неба.

Тишина наступила внезапно. Ни скрипа веревки, ни оглушительного стука крови в висках, ни подбадривающих криков беззубого. Это было как нагретая солнцем озерная вода после целого дня тяжелой работы в поле. Давно позабытое ощущение истинного счастья.

— А он неплох, — прозвучал безжалостный, пропитанный ядом, голос. — Держится.

— Да, — согласился второй, тяжелый и черный, как грозовая туча. — Хотя, деваться-то ему некуда, вот и держится.

— Эй! — позвал первый. — Егорка?

Егор оторвал взгляд от распахнувшегося перед ним небытия. Вокруг снова стояло пятеро. Трое палачей застыли нелепыми изваяниями посреди разговора: на искаженной ненавистью морде беззубого очевидно читалось разочарование происходящим, дядька Никанор виновато отвел глаза в сторону, а Митяй смотрел повешенному прямо в лицо — смотрел с легким, невинным, детским почти любопытством, будто надеялся заметить нечто потаенное, в самом конце жизни способное обозначиться в глазах, нечто заповедное, неземное.

А вот двое других — ничуть не застыли. Те самые, что примерещились ему пару минут назад, меж деревьями. В старых, но чистых камзолах странного покроя, высоких охотничьих сапогах. Тщательно расчесанные волосы лежат на плечах аккуратными прядями. На пальцах с ровно постриженными ногтями — кольца да печатки со странными символами. Серебро, золото. В любой другой ситуации он точно принял бы их за барьев или заморских купцов каких. Но сейчас, из петли, ему было хорошо видно, что невыразительные, гладко выбритые лица напялены для отвода глаз, что под ними копошится что-то нечеловеческое, запредельное — то самое, что разворачивало свое черное тело посреди остатков его души. И когда они говорили или улыбались, это становилось особенно хорошо заметно.

— Слушай, Егорка, — начал один. — У нас к тебе дело. Давай по-хорошему, услуга за услугу? Мы, видишь ли, собрались вот в эту деревеньку, на праздник к одному мужичку. Ничего особенного, посидеть, закусить, языки почесать. Но нам страсть как нужен кто-то вроде тебя с собой. Ждали вроде паренька, да сорвался он. Мы уж отчаялись было, думали, не состоится трапеза, а тут ты. Ну! Давай начистоту. Мы сейчас тебя оттуда вытащим, этих ребятушек к рукам приберем, а ты с нами пойдешь? Годится?

Егор не спешил с ответом. Боль в шее поутихла, словно растворившись в окружающей тишине. Слова о трапезе колыхнули внутри обрывки человеческого. Но ведь он знал, кто эти двое. Уж ему ли не знать. По именам, конечно, не сумел бы назвать, но ведь они и сами не всегда смогли бы — даже от Христа отделались всего одним словом.

— Долго думает, — сказал тот, что стоял справа.

— А куда ему спешить, — усмехнулся второй. — К нам не опоздаешь.

На себя Егору давно уже было наплевать, да и понимал он, что такое согласие лишит его последних шансов на спасение. Если они еще оставались, эти последние шансы. Пропадать, так пропадать, без всплесков, без метаний. Ступил когда-то на тропу — так изволь пройти по ней до конца и честно посмотреть в глаза тому, кто ждет у обрыва.

Однако обещание «прибрать к рукам» сломило его.

— Согласен, — прохрипел Егор так тихо, что и сам едва услышал.

Но тем, что ждали его ответа, этого хватило.

— Молодец! — воскликнул первый и звонко ударил в ладоши.

Тотчас петля разжала хватку. Он повалился в мятую траву, истошно хватая ртом воздух. Прохлада обожгла окровавленные легкие, и Егор, начавший было подниматься, вновь рухнул наземь, скорчился от мук. Вокруг творилось что-то, шуршала трава и раздавались испуганные крики, но боль мешала понять суть происходящего. Торопливые шаги, вопль:

— Митька, едрить твою!..

Выстрел. Чье-то тело тяжело упало рядом, а через мгновение в ноздри ударил едкий запах порохового дыма. Визг, удар, угрюмая, безжалостная возня. Придушенный рев:

— Митька, отпустиии…

Влажный удар — и тишина. Потом еще один. Еще. Капли по траве. Кто-то темный переступил через Егора и встал рядом. Он разлепил веки и попытался рассмотреть стоящего, но получилось не сразу. Слишком много дыма, слишком сильно слезятся глаза. Закашлявшись, Егор откатился в сторону и, когда все, наконец, смолкло, медленно, опираясь руками о ствол дерева, поднялся на ноги. Колени дрожали, сердце ходило ходуном, боль в шее угасала, но неспешно, рывками.

Дядька Никанор лежал навзничь с простреленным, еще дымящимся лбом. Ружье, из которого его убили, валялось у него на животе. Мертвые глаза равнодушно рассматривали Митьку, что качался в не ему предназначавшейся петле, слабо подергивая ногами. На лице молодого палача растягивалась гримаса боли. По синему сукну шаровар стремительно расползалось темное пятно. Внизу, в аршине от рваных сапожных подошв, еще кровоточила отрезанная голова беззубого.

***

На подходе к деревне Егор вдруг испугался, что ее жители сразу раскусят его. Отчетливо представилось, как первый же встречный, кто бы он ни был, укажет на него пальцем и скажет мрачно:

— А я знаю тебя. Ты — Егорка, Иванов сын, бывший бригадирский писарь Никитского полка. В середине весны уличили тебя в ведьмовском деле, в наложении чар на солдатские ружья и сабли, в изготовлении заговорных писем. Просидел месяц в остроге, ожидая костра, как полагается по Воинскому Уставу. Да только генерал-профос, который когда-то сам к тебе за помощью обращался, оказался добр и позволил отделаться битьем батогами, после чего выгнал из полка взашей. С тех пор шел ты через всю страну, где побираясь, где батрача по мелочи, где воровством промышляя. Надеялся в родное село вернуться, застать брательника своего — да только Господь иначе рассудил: нагнали палачи, специально за тобой посланные после смерти старого генерал-профоса, и повесили на окраине нашей деревни. Чертова сила вступилась за тебя, и потому идешь ты сейчас по нашей улице, не живой и не мертвый, съедаемый изнутри адской проказой. Не человек ты больше, Егорка, и не Иванов сын. Ничей ты теперь, никто и звать никак. А потому нет тебе места здесь, нелюдь. Не оскверняй наши дома, шагай обратно к дереву, на котором до сих пор болтается твоя петля. Исправь ошибку.

Он настолько отчетливо представил себе эти слова — каждое из них — что даже удивился, когда первая живая душа, попавшаяся на улице, попросту не заметила его. Сухая, худощавая старуха с траурно поджатыми губами медленно брела к колодцу, держа в корявых, словно сосновые корни, руках большую деревянную бадью. Опухшие ступни в стоптанных лаптях несли ее прямо навстречу Егору. Подняв голову, она скользнула по нему взглядом, недоуменно повела носом, а потом снова опустила глаза. Чужак, похоже, совсем не интересовал ее. Они едва не столкнулись: Егор в самый последний момент отшатнулся в сторону, и старуха равнодушно проплелась мимо, слегка задев его бадьей.

Никто и звать никак. Да. Видно, неспроста выпал из петли. Чужой он здесь, среди этих приземистых курных изб и ухоженных огородов. Потому так и щипало глаза и гудело в голове, когда проходил возле чуть покосившегося деревянного креста, вкопанного на околице. Потому никто из живых и не мог увидеть его.

Мужиков в деревне было мало, как и положено посредь августовского дня. Двое стояли у ворот большого, недавно подновленного дома с резными наличниками, толковали о чем-то гулкими голосами и даже не повернули голов посмотреть на пришельца. А так — бабы да детишки. Мелочь носилась вокруг, заливисто смеясь и перекрикиваясь.

Егор не знал, куда ему идти, но был уверен, что сам найдет место. Чертятники не живут среди людей. Им тошно в окружении чистых душ.

Один из мальчишек, игравших на улице в догонялки, вдруг подбежал к нему, схватил за рукав, спросил, заглядывая в глаза:

— А ты куда, дядька? К Хромычу?

— К Хромычу?

— Да. Он однажды сидел на завалинке, да заметил двух братьев, да сказал им, мол, бодайтесь, как козлы. Ну, они на четвереньки встали — и давай друг друга бодать. А он ржет. Я сам видал. А теперича помирает лежит.

— К нему, значит, — Егор попытался улыбнуться мальцу, но не вышло. — А что, не туда иду?

— Туда, — кивнул мальчишка. — Он на окраине живет. Там увидишь. Скажи ему, что это я, Андрюшка Васильев, прошлым летом хотел его избу пожечь. Потом-то понял, что так не можно делать, да только…

— Но я-то тут при чем? Сам скажи.

— Боюсь, — серьезно ответил мальчишка. — А тебе, дядя, бояться нечего.

Андрюшка отпустил рукав и побежал прочь, к игре, которая сейчас была важнее всего остального. Егор кивнул ему вслед и заковылял дальше. Его не провожали взглядами, его не окрикивали, не пытались остановить. Будь он живым, разве сунулся бы к нему, лохматому, грязному чужаку, ребенок? Да и сунься — разве местные позволили бы им поговорить? Налетели бы, мальчишку отвели подальше, а непрошеному гостю намяли бы бока да вытолкали прочь из деревни — моргнуть не успеешь. Но на то и живой, чтобы с тебя спрос был. С нечистой силой иначе.

Он продолжал идти, шаг за шагом приближаясь к цели. Уже и изба чертятника виднелась впереди — скрюченная, угрюмая, отделенная от остальных домов пустым, заросшим бурьяном участком. На самом краю селения, почти в овраге. Можно было не ковылять через всю деревню, а обойти лесом, избежав ненужных встреч. Не подумал сперва, а сейчас уж поздно скрываться.

Откуда-то сбоку вывернула ему навстречу деваха. Простоволосая, растрепанная, на красивом молодом лице блестят слезы. Егор поначалу решил, что она сейчас мимо промчится, не обратив на него внимания, но не тут-то было.

— Мамка моя просила передать, — пробормотала баба, пряча заплаканные глаза. — Говорит, до меня у нее была еще дочка. Так в голодный год Хромыч привел откуда-то двоих черных стариков, и они девочку купили…

Егор усмехнулся. На этот раз удалось без проблем, хотя в шее шевельнулась острая, горячая боль.

— Это не они купили, — сказал он, не прекращая улыбаться. — Это мать продала. Ее грех. Не вешай на старика лишнего.

Баба закрыла лицо ладонями и отвернулась. Егор поднял руку, чтобы коснуться ее плеча — сам не знал, зачем — но потом повернулся и зашагал к избе чертятника. Быстрее, быстрее, чтобы никто больше не успел возникнуть на пути. Широкая улыбка так и кривилась на его лице, а жгучая боль в шее становилась с каждым движением все сильнее.

Калитка была распахнута, дверь висела на одной насквозь проржавевшей петле. На завалинке сидел дед, плечистый и могучий, как медведь. Недобро оглядев приблизившегося Егора из-под косматых бровей, он буркнул:

— В бане!

— Что?

— В бане помирает дружок твой. В избе нельзя ему.

— Лады, — пожал плечами Егор. — А ты, дедушка, зачем тут?

— Бабу свою жду, — невозмутимо ответил тот. — У нее есть, что сказать гаду на прощанье.

Егор кивнул и шагнул в калитку. Дед скрипуче крикнул ему в спину:

— Не вздумай ее коснуться! Слышь!

Путь к бане был выстлан трухлявыми черными досками. Они огибали дом и, пропетляв среди бурьяна, приводили к маленькому замшелому срубу. Крохотное окошко оказалось забито изнутри. Пришлось согнуться почти вдвое, чтобы протиснуться в дверь.

Мрак внутри царил особенный, вдвое гуще обычного отсутствия света. Несмотря на то, что помещение было не больше пяти шагов в длину и ширину, открытой двери не хватало, чтобы вытащить из темноты противоположную стену. А именно у нее и находилась широкая лавка, на которой стоял грубо сколоченный деревянный гроб.

В нем лежал до середины груди укрытый льняной простыней сухонький мужичок с острым кривым носом и перекошенным ртом. Он был еще жив: взгляд налитых кровью, выкаченных глаз метнулся к вошедшему, замер на секунду, потом вернулся назад, заскользил по закопченному потолку. Руки его, кажущиеся совершенно черными в этой тьме, беспрерывно шарили по простыне, кадык ходил вверх-вниз, но из чудовищно изогнутого рта не вылетало ни звука.

Над умирающим стояла старуха, опиравшаяся на сучковатую палку. Она неотрывно смотрела в его страшное лицо — так же, как Митька вглядывался в лицо Егора несколькими часами ранее. Она впитывала, запоминала, забирала с собой страдания еще дышащего мертвеца, чтобы потом, когда его тело станет просто мясом и погрузится в землю, иметь возможность снова и снова переживать их, разглядывать, как драгоценные бусы или детские рисунки.

Хромыч внезапно вздрогнул всем телом, слабо застонал, протянул руку к старухе. Та отшатнулась, как от огня, испуганно зашипела. Колдунов нельзя касаться, пока они помирают, это каждый знает. Дотронешься, и все его грехи мгновенно на тебя переползут, а он мирно отойдет, погубив напоследок еще одну душу.

Рука бессильно опустилась на покрывало, впилась пальцами в чистую ткань.

— Погань, — процедила старуха. — Чтоб ты так тыщу лет подыхал! На том свете для тебя уже костры разожжены. Чуешь вонь? Это котел с серой, в которой тебя варить будут, сучье отродье. Котел с серой!

Она плюнула Хромычу на лоб и, резко повернувшись, вышла из бани, не коснувшись и не заметив Егора. А тот кое-кого заметил. Двое бесов уже были здесь, застыли возле умирающего: один в изголовье гроба, второй — в ногах. На головах громоздкие маски невиданных зверей: рогатый волк и корова с кабаньими клыками. Такова сущность всякой нечисти: личина под личиной, без собственного «я», без истины. Что напялят на себя, то за лицо и сойдет. Даже та пакость, копошившаяся раньше под их человеческими чертами, тоже подделка. По-другому не бывает.

Когда шаги старухи стихли за калиткой, бесы зашевелились и стащили маски.

— Фу, стерва! — проворчал один. — Ноги затекли.

— Утомила, — согласился второй, потом наклонился над Хромычем. — Глянь, раб божий-то, кажись, того… преставился.

И оба дружно расхохотались.

Егор прошел в угол, опустился на пахнущие капустой доски. Отсмеявшись, бесы повернулись к нему:

— Слушай, мы сейчас по делам, а ты тут оставайся.

— Хорошо.

— Сторожи нашего ненаглядного. Если что, с тебя спросим. Такое угощенье…

Егор кивнул.

***

Время шло, а он так и сидел в углу, глядя на гроб. Чертятник умер, и тьма, клубившаяся над его телом, рассеялась. Теперь все вокруг выглядело обычным: бревна стен, копоть на потолке, жиденький березовый веник и прокисшие, разъехавшиеся доски, устилающие пол — заурядная бобыльская банька. Даже гроб на лавке казался предметом привычным и подходящим, а тот, кто лежал в нем — просто несчастным покойником, предоставленным самому себе. Ночь он должен простоять здесь, а с утра придут мужики, похмельные и злые, заколотят крышку да быстро снесут до кладбища. Похоронят за оградой, как нечистого или нехристя, креста не поставят, холмик утопчут. Следующей весной ни один из них уже не сможет показать, где находится могила. Так и память о колдуне-чернокнижнике Хромыче исчезнет, смоется дождями да порастет травой.

А ведь был человек. Бегал когда-то, давным-давно, босиком по избе, заливисто смеялся сам и заставлял смеяться мамку. Солнечный божий свет сверкал в его смехе, разбивался о волосы и отражался в глазах. Пил он взахлеб парное козье молоко, оставляя над верхней губой белую полоску, ходил помогать бате в поле… а потом, спустя всего несколько коротких лет, что-то вдруг поменялось в нем. Развернулось в душе то самое, беспросветно-черное, протянуло в разные стороны свои тонкие лапы, заползло ими в каждый уголок, каждую извилинку сердца. И отыскал он других таких же, выспросил у них секрет. Пошел в глухую полночь на поляну, зарубил там черного кота, выпил горячей крови и сказал слова нужные, последние свои слова человеческие, обратясь лицом к чаще. И его услышали.

Сила чертятника — ему же проклятье. Повелевает он бесами, может заставить их что угодно вытворить. Да только бесы не сидят без дела, им подавай работу. А ежели заскучают, начинают хозяина мучить. Мучают ужасно, так что ни сна, ни отдыха, ни забвения колдуну до тех пор, пока он им снова задачу не подкинет. Вот чертятники и маются, вершат злодеяние за злодеянием. Некоторым из них поначалу мешают ошметки совести, но это не длится долго. В конце концов, бесы всегда побеждают: человек, сам пустивший их к себе, в себя, не может долго сопротивляться.

Интересно, насколько хватило Хромыча? Как много лет прошло, прежде чем он превратился в зловещего нелюдя, ради забавы заставляющего своих соседей бодаться по-козлиному? Пытался ли остановить это? Испытал ли в самый последний миг, когда плоть выпустила душу, наслаждение от того, что больше никому из живущих не причинит вреда? Вряд ли. Он наверняка не испытывал ничего, кроме страха, страха за свое будущее, в которое все еще верил, на которое все еще надеялся. Человек слаб.

День клонился к вечеру. Свет, льющийся через дверной проем, сначала пожелтел, потом окрасился багровым. По улице пастух, сопровождаемый мальчишками, прогнал стадо: насытившиеся за день коровы шли молча, тяжело, неспешно. Егор, неподвижно сидевший в углу, прекрасно представлял себе их: размеренно вздымающиеся бока, покачивающиеся хвосты, задние ноги, покрытые засохшей грязно-зеленой коркой.

Он ведь и сам когда-то бегал помогать пастухам. В те времена отчаянно хотелось попасть в солдаты. В те времена березовый сок был лучшим напитком на свете, а роща неподалеку от дома прятала в себе секретов больше, чем все заморские страны. В те времена на закате бабушка открывала калитку и звала его домой — пить молоко и ложиться спать. Он до сих пор прекрасно помнил ее грузный силуэт на фоне чистого алого неба.

Вздрогнув от стука захлопнувшейся двери, Егор понял, что наступила ночь. Свет больше не сочился через щели, а звуки снаружи угасли. Двое бесов вновь стояли над гробом, пристально разглядывая усопшего. Несмотря на кромешный мрак, их было отлично видно: и камзолы небывалого покроя, и худые бритые лица. Они сдернули с покойника покрывало, отбросили в угол, длинные узловатые пальцы принялись ощупывать тело.

— Эй, — не оборачиваясь, окликнул один из них Егора. — Чего сидишь? Иди наружу, гостей встречай. Да поучтивее с ними! Дверь открывай, каждого привечай добрым словом…

Егор вышел из бани. В теле появилась странная легкость, словно оно вот-вот готово было оторваться от земли и взмыть к высыпавшим на небе звездам. Наверное, оттого, что так и не поел до сих пор. Голод уже не докучал, отступил.

Здесь, на свежем воздухе, он видел немногое: чернела рядом громада дома, за ней можно было различить все еще открытую калитку. Деревня терялась во мраке. Доносились отзвуки чьих-то голосов и блеянье коз. Шепотом пел в кронах деревьев ветер, да в тон ему стрекотали кузнечики. Собака в чьем-то дворе рявкнула внезапно и близко. Егор аж вздрогнул от неожиданности — и тотчас увидел в калитке массивную темную фигуру.

— Милости просим, — сказал он, делая несколько шагов навстречу. — Пожалуйте к столу…

Фигура безмолвно проплыла мимо. Она оказалась огромной, почти вдвое выше Егора, с ветвистыми оленьими рогами на круглой голове. Собака продолжала лаять. Спустя пару мгновений к ней присоединилась другая, потом третья — и вот уже по всей деревне надрывались псы, беснуясь на цепях. Егору хотелось зажать уши, но он не мог себе этого позволить. В калитке показался новый гость.

— Добро жаловать, — как можно громче проговорил Егор, но не услышал сам себя за какофонией собачьего хора, а потому продолжать приветствие не стал, просто указал в сторону бани.

Они прибывали и прибывали, мрачные высокие господа в камзолах и кафтанах необычного покроя, поодиночке и в компании таких же молчаливых девиц. Егор кланялся, делал руками приглашающие жесты, направлял их по выложенной досками тропке. Собаки не унимались, от их нескончаемого лая рвалось на части сознание, в голове все смешивалось. Казалось уже, что среди гостей тоже идут, поднявшись на задние лапы, огромные черные псы, скалящие острые клыки. Или то были люди с собачьими головами? Круглые желтые глаза, острые уши, когтистые лапы, кривые усмешки, черные, как смоль, бороды, длинные раздвоенные языки, липкая и холодная жабья кожа — он уже не мог сказать, что из этого действительно проскользнуло мимо него, а что причудилось, приморочилось с голодухи и усталости. Вереница все тянулась из калитки, послушно следуя поясняющим жестам, сопровождаемая пронзительным грохотом собачьего лая. Целую жизнь, целую смерть, целую вечность.

А потом кто-то схватил его за шиворот, потянул за собой к бане — и только оказавшись внутри, Егор понял, что больше гостей нынче не будет. Собрались все.

Их было огромное количество. Внутренность деревянного сруба расширилась, превратившись в просторную залу, способную вместить бесчисленное множество существ, притворяющихся людьми. Гроб с мертвым чертятником теперь стоял не у стены, а точно в середине комнаты, а прямо над ним возвышались двое знакомых Егору бесов. Его хозяева.

— Итак! — выкрикнул один из них, призывая собравшихся к молчанию. — Раб божий Архип преставился. И мы собрались здесь сегодня, дабы пожрать его бессмертную душу!

Кто-то взвизгнул, по залу пронесся легкий смешок.

— Законы нашего собрания таковы, — продолжал бес, с легкостью перекрикивая все еще шумящих снаружи псов. — Что каждый, кто вкусит бессмертной души раба божьего, должен будет участвовать в жребии! Одному из нас ныне выпадет занять место усопшего! Кто имеет слово против, пусть скажет сейчас или оставит его при себе до Страшного Суда!

Наступила тишина. Только тявкала где-то далеко за стеной не в меру ретивая собачонка. Мгновения текли одно за другим, и Егор, стоявший у самой стены, вдруг в этой тишине поймал себя на мысли о том, какую именно часть раба божьего Архипа хотел бы съесть первой. Он сглотнул слюну и, подавив рвотный позыв, зажмурился.

— Что ж, братья и сестры! — вскричал бес. — Начнем трапезу!

Тотчас зазвенело железо, волной нахлынул слитный ропот возбужденных голосов. Егор открыл глаза. Мертвеца резали на части широким, слегка тронутым ржавчиной ножом. Скрипели под тяжелым лезвием кости, влажно, мягко поддавалось мясо.

Длинные когтистые пальцы тянулись со всех сторон, спешно хватали отрезанные кусочки плоти, тянули их к жадным пастям.

— Тише, тише! — прикрикивал демон, орудующий ножом. — На всех хватит!

И толпа вокруг заливалась радостным смехом. И хватала брошенные им куски мяса. И пожирала мертвое тело человека, а вместе с ним его бессмертную душу. Зубы впивались в нее, раздирали на части, перемалывали. Языки облизывали перепачканные кровью губы, ладони размазывали красное по сюртукам и тянулись за новой порцией.

Громкое чавканье заглушило все остальные звуки: разговоры, пение и хмельные выкрики. Бесы трапезничали.

Кто-то протянул бесформенный кровавый кусок Егору:

— Угощайся!

Он мотнул головой, но мясо уже ткнулось ему в подбородок, ударило в ноздри сладковатым ароматом тления. Тошнота поднялась из горла, а вслед за ней появился голод. Звериный, беспощадный, непобедимый. Он не ел уже так давно…

Егор вцепился в кусок, вырвал его из чертовых рук, затолкал в рот, принялся быстро жевать. Слезы текли по щекам, но он не мог остановиться и глотал чужую бессмертную душу. Жевал. Глотал.

Ведь в этой плоти, в этом начавшем уже пованивать мясе еще сохранились отголоски божественного света. В нем еще можно было ощутить запах свежескошенной травы и нагретых солнцем досок, по которым, весело смеясь, бегал лохматый мальчишка, едва научившийся говорить. В нем еще чувствовался чистый, праведный страх перед содеянным, перед выморочной чащей, из которой пришел ответ на его зов. В нем еще оставался человек, каким он когда-то был, мог быть и не сумел стать…

Последний глоток застрял поперек горла, Егор дернулся и, опершись о стену, согнулся пополам. Его шумно и обильно вырвало. Вокруг захохотали. Егора трясло. Он сполз на пол, опустившись лицом прямо в вонючую лужу коричнево-розовой блевотины. Самой обыкновенной, уже не имеющей ничего общего с божественным светом или бессмертной душой.

Бесы вокруг плясали и пели что-то бессвязное. Личины и маски сменяли одна другую с безумной скоростью. Сверкали клыки и вытаращенные глаза, взметались к потолку косматые руки. Огромный рогатый демон бил в невесть откуда взявшийся барабан, другие оглушительно визжали, посреди зала один завалил тощую и бледную, словно труп, девку на перевернутый гроб и возил окровавленной елдой по ее впалому животу. Мяса больше не осталось, и те, кто еще не насытился, принялись за скелет — с урчанием и визгом разгрызали они кости, высасывали сочную внутренность, закатывали в блаженстве глаза.

Егор поднялся на четвереньки и пополз к двери. Никто ему не препятствовал, только один бес выругался, споткнувшись об него. В общем гвалте слов было не разобрать. Он добрался до порога, толкнул ладонью дверь, но та не поддалась. И тут же стало тихо.

— Жребий! — прошептал кто-то позади.

Егор обернулся. Все собравшиеся смотрели на него. Звериными, птичьими, человечьими глазами. Они подались в стороны, оставив пустое пространство между ним и тем, кто сидел в центре комнаты, на столе, рядом с пустым гробом, вновь поставленным, как подобает. Митька тоже смотрел на Егора. Пристально, внимательно. В одной руке он держал отрезанную голову беззубого, а во второй, в крепко стиснутом кулаке, находилось несколько соломинок.

— Жребий! — повторила голова. Она была отсечена походным, не очень острым ножом, и потому остатки шеи свисали уродливыми лохмотьями. — Ты тянешь первым. Если короткая, значит, не повезло.

Егор поднялся. Вот и конец. Он шагнул к существу, которое теперь выглядело, как дядька Никанор — здоровенная дыра в его лбу все еще дымилась, а глаза были абсолютно черными от запекшейся в них крови. Егор знал, что там, в кулаке, все соломинки — короткие. У нечистой силы иначе не бывает. Он знал, что пришедшие утром мужики обнаружат в гробу совсем другое тело. Хромыч навсегда исчезнет, а похоронят они за оградой кладбища неизвестного чужака со сломанной шеей. Он уже давно догадался. Дышал лишь по привычке. Просто не умел по-другому.

Но это уже не могло напугать его. Потому что есть вещи страшнее.

— Благодарю за угощение! — сказал Егор, протянул руку и вытащил соломинку.

В горах Памира

Автор: Олег Блоцкий

«Драма эта разыгралась в горах Памира, на высоте 4400 метров, в условиях, которые с трудом выдержал бы физически крепкий мужчина: разреженный воздух – порой из носа и ушей идет кровь, учащается сердцебиение, одышка, организм обезвоживается, резкий перепад дневных и ночных температур, морозы до -30, снегопады. Участников драмы, прямых и косвенных, давно нет в живых, а не канула она в Лету лишь благодаря двум обстоятельствам: уголовному делу, возбужденному НКВД Горно-Бадахшанской автономной области Таджикистана, и дневнику пассажирки разбившегося самолета Р-5 Анны Гуреевой, который был приобщен к делу. 

Дневник Анны

(орфография и пунктуация сохранены)

1. 16 февраля 1942 года в 13-00 вылет со Сталинабада в Хорог самолетом Л-3316 пилот Княжниченко Василий Васильевич. Пассажиры:

1) Начальник Памирского погранотряда майор Масловский Андрей Евдокимович.

2) Вихров Михаил – работник Наркомата НКВД отряда – капитан.

3) Жуковский – работник Наркомата НКВД Таджикской ССР.

4) Гуреева Анна А. – с 2-мя детьми с Сашей (сын мужа от первого брака, 10 лет. – О.Б.) и Валерием (грудной ребенок до года. – О.Б.) – жена хорогского начальника аэропорта.

Всего 7 человек.

II. Около 14-00 в районе Файзабада Орджоникидзеабадской области не выпускалась левая шасси (лыжа). Княжниченко решил вести машину на Сталинабадский аэродром. Но пройдя около 15 км. сигнализация загорелась и решил продолжать рейс.

III. Около 15-00 пройдя р. Язгулем в ворота на Кала-й-Вамар ворота (горы настолько высоки, что самолеты идут между ними. Подобные проходы между скалами и называются «воротами». – О.Б.) оказались закрытыми (туман, пурга, тучи, вьюга – все что угодно. – О.Б.). Княжниченко решил пройти правее ворот где ниже горы с набором большой высоты 3900–4000 м., подойдя к одному из проходов ущелья, в это время машину бросило вниз, в результате чего машина зацепилась шасси, машина осталась управляемой, но тут же произошел второй бросок, мотор глохнет и самолет врезается в снежный сугроб, машина полностью разбилась остались целыми фюзеляж и левая верхняя плоскость. Пилот и пассажиры живые имея легкие ушибы.

IV. Около 17-00 ч. Княжниченко и Вихров пошли искать прохода из гор к р. Пянджу, но через час вернулись не найдя прохода.

17 февраля 
I. Около 14-00 ч. Хорог-Сталинабад прошел самолет по Пянджу левее нас около 10 км. Нас видимо не заметил, кругов не делал.

2. Княжниченко, Вихров, чувствуя себя лучше других (постоянные здоровые) повторили поход с целью обнаружения выхода из гор к р. Пяндж. Натолкнулись на глубокое ущелье и вернулись обратно. (Самолет упал на край ледника, который действительно «стекал» в глубочайшую пропасть. – О.Б.)

С начала посадки имелось:

Сливочного масла – 600 гр.

Колбасы – 1000 гр. Сыра – 1200 гр. 1 банка крабов. Водка «Арак» – 3 поллитра.

Питались один раз в день по несколько граммов разных продуктов. Вода совершенно отсутствовала питались снегом до 19 февраля. (Снег и лед в горах жажду не утоляют. Есть снег и пить воду в горах – совершенно не одно и то же. – О.Б.)

19 февраля
1. После скромного завтрака не смотря на плохую погоду Княжниченко и Вихров проходят км. 6 до ущелья проход оказался невозможным. Возвращаются обратно, крайне усталыми, глубокий снег по грудь, высота 3.900 м. (Здесь Анна, а соответственно и пилот, ошибаются. Высота была на 500 метров значительнее. – О.Б.) Остальные находились в самолете.

20 февраля
Княжниченко, Жуковский и Вихров с утра в 8-30 ушли искать проход к Пянджу и при приодолении перевала вблизи места аварии Жуковский упал вместе со снежным и частично каменным обвалом вниз около 1000 м. Сильно ушиб правое колено, до самолета прибыл самостоятельно где сделана была перевязка.

Княжниченко и Вихров также возвратились к самолету, попили понемного воды, сыграли в детское Сашино домино и начали проводить пятую мучительную ночь без сна и отдыха, не говоря о пище и воде, сидели друг у друга на коленях в 4-х местном купе, пытались каждую ночь выходить в фейзюляж самолета, но немедленно замерзали и уходили оттуда в тесную кабину пассажиров, временами выходили за снегом и ели его.

21 февраля
Княжниченко и Вихров пытались искать путь выхода к Пянджу, но пройдя на подъем около 150 м. вернулись к самолету. Гуреева согрела воды стакана по 1,5 на человека. Сыграли в домино и начали греть воду к ужину, другой пищи нет, силы всех начинают покидать, в 19 часов залезли в кабину на длительную мучительную ночь...

22 февраля
Весь день сидели в кабине нельзя было вылезти бушевала пурга, раза два откапывали вход в кабину, воды из-за плохой погоды не делали, съели по маленькому кусочку снега на том и успокоились.

В 20-21 выбегали по тревоге на улицу, комуто послышались 3 выстрела. Я сделал 3 ответных, но ничего не было слышно. (Эту запись сделал Княжниченко. В принципе идею бортового журнала подсказал он. Журнал вела Анна. Впоследствии он стал ее дневником. – О.Б.)

23 февраля
1. С утра хорошая погода, к... в надежде, что нас обнаружат и подбросят... теплых вещей.

2. В 7-00 умер самый малый из нашего коллектива Валерий Гуреев.

3. 24 годовщину РККА отмечаем стрельбой из ТТ я и Вихров начертили мишень № 5 по габариту 6, дист. 25 м. патрон 3.

Результаты я дал – 21 очко

Вихров – 23 очка

4. Завтракаем съели последние 150 гр. сыра и гр. 20 масла, продукты совсем кончились.

5. В 9-00 и в десятом часу слышали 2 коротких пуль. очереди винтовочные выстрелы. Я решил что стреляет застава в честь праздника, стало всем очень обидно, что рядом у дома – застава каких-нибудь 12–13 км. максимум приходится погибать нелепой смертью. Вспомнили про то, что нас или плохо разыскивают, или совершенно не разыскивают.

6. На коротком совещании решили способным 24 идти последний раз найти выход к Пянджу или умереть в пути по наметки так и (решили согласились 24 с утра должны идти с очень неуверенными силами Вихров, Княжниченко и Жуковский).
ПИСЬМА ИЗ АДА

18 марта 1942 года

* * *

Здравствай папа и Вова шлю я горячий привет Гуреев Папа мы с мама уже голодуем целый месяц и сели Валерия

Папа чивожа ты даже не мох оставить самолет и нас искать.

* * *

Здравтвати Коля и Витя и теть Варя шлю я вам горячий привет жилаю всива харашава. Бабушка намали нам богу чтобы нас из этой бирлоги вытощили.

* * *

Здравствут тет Паша, Леня и Нюра и Шурина шлюу вам горячий привет жилаю всива харашава.

Писать больше нечива Дасвидания.

* * *

Мой супруги Гуреевой

Прощай мой друг мы с тобой больше уже не стретимся ...ла и рук не пожмем твое сердце на воле, но счастья не сыщешь такой.

Ваня: милый, сидим уже целый месяц и ни с какой стороны и не летят и не идут, Валерий у нас скончался 24 февраля в 7 часов утра.

28 февраля Масловский, Княжниченко, Вихров и Жуковский ушли от нас искать кишлаки, у нас надежда была на них, они нам сказали как доберемся, так за вами пошлем. Ваня если они выбрались, то скажи от моего имени сволочи, они не могли послать за нами, я еще ни говорила, что вы доберетесь, а про нас забудите.

Ваня проводили мы их, кушать очень хочется нам с Сашей, решили кушать Валерия... 17 марта мы его уже кончаем... мозги бережом будем понемножечку есть, может быть до конца месяца протянем, может даже спасут, а жить так хочется.

* * *

Справка: Подлинники писем взяты работником ДТО НКВД тов. Петровым у Гуреева для приобщения к следственному делу.

Верно: Зам. нач. НКВД ГБАО Таджикской ССР мл. лейтенант госбезопасности Рыжонков

25 февраля 
... исключительно холодная... ничегне ели.

3. Жуковский, Вихров, Княжниченко... Пяньджу в северо-западном направлении... го перевала возвратились обратно ввиду сильного ветра. Я Вихрову оттирала ноги, а Жуковскому руки.

5. На коротком совещании решили ввиду иссякания последних сил отсутствия питания, воды, курева и спичек, наличия плохой-нелетной погоды, ждать самолета десятые и одиннадцатые сутки нет никакой надежды, когда чувствуешь что жить осталось два, три дня.

Масловский, Жуковский, Вихров, Княжниченко уходим 26/11 на в. к Пянджу не зависимо от погоды отдадим последние силы, но выйти в район Шипад, Вознауд.

Остается в самолете Гуреева с ребенком живым Сашей и мертвым Валерием.

26 февраля 
Проводив их мы с Сашей стали отеплять кабину спичек у нас осталось три штуки, натопили воды попили и стали собираться на тяжелую мучительную ночь.

27 февраля 
Утром чуть свет проснулись и целый день ждали за нами экспедицию, чуть какой шорох мы думаем за нами идут. Даже воды не грели все ждали, во рту ничего не было.

28 февраля 
Так же ждем экспедиции целый день, спичек у нас уже нет, набираем снегу в банки и ставим в кабине под окном, снег...

Дни холодные с ветром, даже снегопад, никуда из кабины не выходили покушать сильно хочется, мы тогда придумываем, что нам покушать и придумали взять отрезать по кусочку от Валерия, отрезали с большим трудом но в горло не лезет, как это своего сына и брата кушать, но кушать хочется и так с этого дня мы стали отрезать по кусочку и кушать.

3–4 марта 
Опять все ждем за нами экспедицию, воды опять добыли таким же способом по поллитру по кусочку мяса съели, но за нами так и нет никого, надежда уже вся отпала на экспедицию, стали опять ждать самолет, но самолета тоже нет, хотели задушиться, но боимся и говорим, не столько мучились давай до последней капли крови терпеть может быть спасут...

5–6 марта 
Был целый день снегопад просидели два дня в своей кабине опять отрезали по кусочку мяса съели и стали искать может быть под сиденьем ни попадется ли кусочка сырка, а я вспомнила Масловский и Вихров обрезали кусочки от сыра и стали искать нашли кусочка три...

11 марта 
Утром встали из кабины не вылезали был немного туман, но погода была летная, взяли в окно разбитое снегу набрали в чашки разные и стали таять воду натаяли 2 поллитра съели по кусочку мяса попили, погода очень хорошая, но почемуто ни самолета, ни экспедиции не ждем, уже все жданки... поели сели и разговорились стали, как нам добраться до Хорога думали, думали, но ничего не придумали, потому что мы такие беспомощьные и бессильные...

13 марта 
Погода опять таки хорошая, но самолета и экспедиции нет, покушали набрали воды 2 поллитра под окном растопили снег и сидели, ждем самолета, но ничего опять не дождались, поплакали вспомнили про Ваню, Вовочку, маму, сестру, Варю, Колю, Витю, сестру Полю, Нюсю, Лению и дочку Шураню и опять стали готовиться на холодную ночь.

14 марта 
С утра погода хорошая встали вытащили из фейзюляжа Валерия обрезали с него мясо и сало и покушали поставили набирать воды погода стала портиться, горы все облаками стало закрывать. Воды набрали поллитра, попили, поиграли в домино, но экспедицию все ждем, так и смотрим в окно то Саша, то я, но ее все нет и нет мяса стали беречь, чтобы нам прожить как бы побольше времени.

16 марта 
Погода хорошая покушали утром набрали воды, попили сидим ждем с 2-х сторон самолета или экспедицию из кабины не выходим, как только услышали гул мотора, так выскочили, но ни мотора ни экспедиции ничего нет.

Валерий уже кончается, остается покушать на несколько раз, одни почти головные мозги остались, да 4 кусочка сала с мясом и дальше не знаем; чем нам жить наверное придется умирать, потому что надежды на спасение никакой нет, уже сидим целый месяц и ничего ни с какой стороны нет.

18 марта 
Погода плохая, снегопад с ветром сильным видимости нет... взяли Валерия кишки, дерьмо повыбросили кишки поели, воды совсем не было, вечером поплакали и приготовились на тяжелую ночь... Ночь была исключительно холодная даже глаз не сомкнули, дожидались быстрее бы утро.

Утром часов до 10 не могли даже нос показать сели в крючок и ждали пока окна оттаят, погода исключительно хорошая, ждем самолет, двери кабины еле открыли вылезли, самолет очистили хотя он был и мало занесен, легли на плоскость было очень тепло мы хоть с Сашей вытянулись и часов до 3 дня могли отдохнуть, потом подул ветерок мы кое как залезли в кабину и стали утеплять и собирать воды набрали поллитра наложили в чашечку маленькую мозгов и полили мазью от обжога поели и запили водой солнце взошло и стали готовиться на такую холодную ночь.

20 марта 
Утром встали погода исключительная хорошая вышли наружу хотели достать корзину поднизом, в ней есть головок 30 чесноку, снегом все засыпало начали выбрасывать снег но ничего не вышло сидим смотрим, гул мотора самолета, он опять пролетел на Хорог по над Пянджем и обратно часа через два так же послушали гул и все...

21 марта 
Утром встали погода очень плохая снегопад, видимости нет с сильным ветром, встали сели наложили последние мозги полили последней мазью от ожога покушали, но Саша почему то плохо кушал мама со мной что то плохо и на том закончилась наша пища. Я решила дать ему своей крови, проткнула иголкой в руке вену набрала полстакана и дала ему он выпил и попросил воды я еле отдула (Анна своим теплом согревала снег в банке, дыша на него. – О.Б.) ему он попил и заснул, встал через час плохо себя чувствует, бросается бежать, шумит, папа иди сюда и принеси Вовку я его посмотрю, и опять настала холодная ночь я всю ночь не спала держала Сашу и так до утра то заснет, то опять бросается в окна бежать.

ИЗ АДА С НАПУТСТВИЕМ

Прощай, мой совет тебе, дорогой Ваня.

1. Вовочку отдай маме и общем к Вере пусть они его воспитывают только под твоим наблюдением, ты ему высылай из продуктов все, а с неродной мачехой я не хочу, чтобы он жил об этом я тебя очень прошу так и сделай.

2. При мне находятся денег 2150 рублей дветысячи сто пятьдесят рублей. 1950 – одна тысяча девятьсот пятьдесят зашитые в моей фуфайке, а остальные в радикуле 200 руб. Это Ваня мамины, она продала своих два платка бумажные и хотела, чтобы я ей купила три шелковых платка красный, зеленый и белый для девочек хотела, ты это сделай, купи ей, я тебя прошу и вышли ей.

Сапоги ко... выслала дамские, что Варины, я хоте... там кому... дать и выслать ей из продуктов кое-что это сделай.

4. У меня сдесь на мне два платья, новые шерстяные в сум... платье шелк маркизет, черное, платье, черный жакетик... ки... Вовки, туфли двое один внизу под самолетом, пальто платок пуховый, валенки Сашины боты, на Саше пальто, Са... три рубашки.

Красное платье шел маркизет это Варино, я у нее взяла... а он... хотела такой материал прислать, а ты ей обратно вышли ее платье мои все отдай ей, пальто платок пуховый, валенки, сапоги мои туфли – все отдай, она будет за Вовочкой ухаживать.

Костюм был еще не готовый в мастерской, ордер у меня ради... ты напиши доверенность от меня и заверь и вышли Варю, там еще денег причитается рублей 60 или 80 она его выку... и пусть возьмет себе.

Ваня, ты с ними дружбе не теряй, помгай им, а том они погибнут я тебя прошу вышли им картошки, риску, мучки, ман...

Ваня если не хочешь Вовку отдать, то возьми к себе маму, пусть она у тебя будет за твою мать и пусть будет ухаживать за Вовкой...

Переписывайся с Полей, может когда чего и вышли ей.

Справка: Подлинники писем взяты работником ДТО НКВД тов. Петровым для приобщения к следственному делу.

Верно: Зам. нач. НКВД ГБАО Таджикской ССР мл. лейтенант госбезопасности Рыжонков.

22 марта 
С Сашей опять плохо, бредит, шумит плачет погода очень плохая как и 21-го. Саша часам к 2-м дня пришел в себя и стал мне приказывать Мамочка у меня состояние плохое, мне бы теперь со стакан горячего сладкого чаю. Мама наверное я папу и Вовочку не увижу, мама спасибо за твой уход ко мне, если доберешься до Хорога закажи кишмишу тете Варе, напеките разных пышек и помяните меня. Витуля и Колян не будут знать меня и опять сознание потерял, мне так дико стало опять начало темнеть погода все бушует и опять холодная ночь.

23 марта 
Встали чуть свет, погода опять плохая как и 22-го и часов в 10 утра скончался мой любимый мальчик Александр Иванович Гуреев, только сказал прощай моя дорогая мамочка умирать мне не охото я поплакала, вытащила его в фюзеляж записала села в дневник, погода бушует, почти засыпало снегом весь самолет и я осталась как зверь в берлоге одна, не с кем мне поговорить настает ночь я ложусь одна боюсь, хотела задушиться, но руки не налегают очень боюсь буду терпеть до конца, а пить как хочется и ложусь спать на холодную мучительную ночь.

24–25 марта
Погода все бушует сильный снегопад большой ураган, пить сильно хочется во рту все посмякло, снег ела, ела ничего не помогает а кушать нисколько не охота сильно боюсь, ночью 25 слышала кричали какие-то звери. Сынок Саша был мы с ним пели песни, играли в домино, рассказывали сказки, кинокартины, а теперь мне одной очень плохо...

26 марта
Ночь исключительно была холодная, я даже глаз не сомкнула... Обморозила себе конечности пальцев ног.

27–28 марта
Погода хорошая, на 28-е особенно ни одного облачка, черепная коробка от Валерия валялась на фюзеляже я ее все жевала, уже сил моих нет, но Сашу трогать не охота, может думала меня обнаружат, но нет сил моих и 28 марта отрезала половину руки, порезала на маленькие кусочки, положила на подоконники на солнце оно подсохло немного, набрала воды поллитра, покушала и водичкой запила.

28 слышала утром гул мотора самолета на Хорог, но обратно не слышала, но не знаю объяснить почему не пролетел и опять настала вечная наверно холодная ночь.

6 апреля 
Погода очень плохая, снегопад с сильным ветром так простояло целый день, я даже воды не набрала нисколько утром съела кусочек мяса и села переписывать чернилами дневник и как раз солнце село погода стихла я весь дневник переписала и стала готовиться на мучительную ночь.

11 апреля 
Сильный буран целый день до поздней ночи, почти самолет весь занесло никогда такой метели еще не было. Я целый день просидела даже в окно ничего не видно было.

13–14 апреля
...Два дня я сидела без воды, 13 были три волка сильно выли возле самолета лезли в окна, я влезла в фюзеляж там очень холодно, я всю ночь продрогла ели дождалась утра и куда-то утром они скрылись и больше не приходили какие я муки здесь переношу теперь заделываю окна, чтобы никто не залез в них.

18–19–20 апреля
18-го погода очень хорошая сижу утром рано еще окна не оттаяли смотрю самолет прямо надо мной пролетел я даже не успела повернуться, это наверняка с Хорога сидел из-за плохой погоды, не может быть, чтобы со Сталинабада. Я вылезла из кабине легла на плоскость так жарко было и я целый день проспала.

20-го ночью был сильный буран утром встала хотела посмотреть какая погода открыла окно, но меня так занесло снегом весь самолет выше окон и так не знаю хорошая погода или нет сижу заваленная снегом так плохо, то в окно хоть смотрела на горы, а сейчас сижу и наплакалась вдоволь уже больше двух месяцев сижу и за мной никого нет. Саша у меня кончается остались одни мозги он же такой худой в нем почти одни кости и стала готовиться на холодную ночь.

21 апреля 
Встала хотела откапаться, но никак нельзя, снегу сильно много, как-будто погода хорошая, пить сильно хочется, думаю, что дня через два снег сядет и откапаться, не знаю до конца месяца мне хватит Сашиных мозгов, а потом не знаю придется умирать, я решила резать себя и кушать все равно умирать, уже через день стала кушать уже вечер, стала готовиться на ночь.

24 апреля 
Ночь была исключительно холодная, утром встала погода очень хорошая даже на небе ни одного облачка нет, солнце встало я наложила прямо со льдом мозгов, покушала и вылезла ожидать самолет или экспедицию, легла я на плоскость и почти целый день пролежала, немного заснула, было сильно жарко, на горах появились какие-то птицы уже второй день я их вижу и они кричат, сегодня даже мухи летали так было тепло и не выдержала я жары ушла в кабину, потому что уже самолета, я знала, не будет... никого и ничего нет как обидно, ведь уже третий месяц сижу разве так отыскивают, теперь бы уже давно спасли...

26 апреля 
Всю ночь шел снег ночь была очень хорошая, т.е. теплая встала утром снегопад прекратился было, стала погода проясняться но опять подул ветерок, пошли облака и пошел снег, да такой крупный даже кабина вся трещала, это прошло до самого вечера и наверное всю ночь, кушать остается мозгов совсем мало, не знаю придется наверное умирать, а жить как хочется, уже 70 суток сегодня я сижу и жду, но никого за мной нет хоть бы... знать теперь что творится на фронте...

ИЗ АДА ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ

Прощайте мои родные и дорогие Ваня, Вовочка, мама, сестра Варя, Дмитрий Никитович, Никита Иванович, сестра Поля, племянники Коля, Женя, Нюся и дочка Шураня, прощайте навсегда мы с вами больше не увидимся, смотрите за Вовочкой он ведь у меня остался один, с Сашей сыночком и с Валерием мы сдесь погибли, голодали целый месяц, ждали, думали, что нас может быть спасут, но нет, кусочка хлеба даже не ждали. Ваня за Журавлевым – пилотом 50 рублей денег, а я у него брала кг. 10 картошки, ты ему отдай.

Прощай мой милый друг Ваня, целую крепко с Сашей вас с Вовочкой.

Я больше не должна ни кому, две кепки тебе здесь и три пары тапочек, вышли их ребятам.

Прощай, что писала все сделай, пожалуйста вышли картошки Варе.

Верно: Зам. нач. НКВД ГБАО Таджикской ССР мл. лейтенант госбезопасности Рыжонков.

30 апреля 
Конец месяца, встала утром погода очень хорошая, вылезла из самолета и жду самолет, не проходит и полчаса, слышу летит, но опять пролетел, где-то подал голосочек мне и все, я опять жду обратно его может быть заметит меня, потому что мой самолет весь открытый, его легко обнаружить, но почему то обратного самолета я не слышала. Жду каждый день экспедицию потому что горы почти все открытые, появилось на горах много птиц, кричат днями и ночами на разные голоса, мух тожу много наверное будет скоро много зверей. Тетрадь моя кончилась и наверное подошел день моего спасения. Ведь завтра 1-е мая должны или с самолетом меня обнаружить или прийти экспедиция и так продукты у меня тоже дня на 2 осталось, если не обнаружат и не сбросят, мне придется умирать, проживя в самолете 75 дней, как обидно.

1 мая 
Погода с утра очень плохая, снегопад с сильным ветром, часам к 12-ти дня все прекратилось, вышло солнце и погода стала хорошая, но ни самолета ни экспедиции никого нет, я немного поплакала, как обидно люди справляют 1-ое Мая, а я сижу почти голодная, все у меня кончается, мозгов осталось покушать раза на три и все.

7–8 мая
Погода очень хорошая 7-го самолета нет, но а 8-го пролетел в одну сторону, а во-вторую я не слышала может быть они проходят в ворота и у меня их не слышно, но не может быть кушать уже нечего сижу жду может быть придет экспедиция или быстрей обнаружили самолет или уже умирай себе думаю если до 15-го не обнаружат отрежу у ног два пальца, а дальше видно будет.

Все для фронта, все для победы

Самолетов Р-5 конструктора Поликарпова было произведено до войны 7 тысяч штук. Шесть попали в ВВС, а оставшиеся в Аэрофлот.

В начале мая 1942 года в Душанбинское управление гражданской авиации пришла шифротелеграмма за подписью Вячеслава Молотова, которая предписывала найти все разбившиеся до этого времени Р-5, снять с них двигатели и направить в ВВС.

Масловский, Вихров и Княжниченко находились в Хороге. За несколько дней они все-таки дошли до кишлака Матраун, где их подобрали местные жители и переправили в Хорог. Там Масловскому и Вихрову ампутировали отмороженные ноги. Княжниченко повезло. Он был пилотом, и ему полагались унты.

В кишлаке никто из троих даже не вспомнил о Гуреевой с детьми. Местные жители утверждали потом, что если бы узнали об этом сразу, то Анну с Сашей они могли бы спасти. Лишь в Хороге летчик и чекисты вспомнили о брошенной ими женщине, прибавив, что она, скорее всего, уже умерла вместе с сыном от голода и морозов.

Прилетевшей поисковой экспедиции Княжниченко сообщил примерные координаты падения самолета, и та отправилась на поиски. К ней присоединился и Иван Гуреев.

Идя по следам троицы, поисковики наткнулись на тело Жуковского, который по пути к кишлаку сорвался в пропасть. Чекист лежал у реки, а вокруг россыпью пистолетные гильзы. В обойме «ТТ» не было ни одного патрона. Троица бросила товарища, а тот стрелял, зовя их на помощь, но так никого и не дождался.

На третьи сутки экспедиция достигла места, описанного Княжниченко. Однако там самолета не было. И только перевалив через хребет, два десятка мужиков остолбенели. Метрах в тридцати от них на самолете сидела Анна.

Женщина повернула голову, и оцепеневшие мужчины в мертвенной тишине ясно услышали ее вопрос: «Ваня, а ты уже, наверное, женился?!» Мужики заледенели еще больше, ибо Гуреев месяц назад и в самом деле женился.

– Где сын? – спросил Гуреев. – Саша где?!

– А вон он, – ответила Анна и указала на лежащий рядом череп.

Эпилог

Уголовное дело было возбуждено по факту оставления женщины с детьми в безвыходной ситуации. Все трое – Княжниченко, Вихров, Масловский – получили разные сроки наказания. Пилот был направлен на фронт в штрафной батальон.

Анна Гуреева больше года лечилась в Душанбинской психиатрической больнице. Судьбы ее мужа и сына Владимира неизвестны. Сама же Анна вторично вышла замуж. Родила детей. Затем появились внуки.

Анна Гуреева скончалась пять лет назад в Душанбе. До последних дней жизни говорила она, что те три месяца вспоминать не хочет. Но и забыть их тоже не могла.»

Хижина в лесу

У всех у нас есть хобби. Есть то, что чем мы занимаемся за деньги, а есть то, что действительно нам нравится. Кто-то делает потрясающей красоты фотографии, кто-то пропадает ночами в онлайн-играх, кто-то в свободное от работы время сочиняет музыку.

Одно из моих хобби — коллекционирование страшилок. То есть, не совсем страшилок — скорее интересных и хорошо поданных историй. Просто среди страшилок таких больше всего. Я в восторге от постановки и формы подачи сюжета в Black Ops, меня восхищает, с каким мастерством дурит зрителя «Иллюзия обмана», но возглавляют мой персональный топ-10 неизменно рассказы о пугающем, неизвестном и зачастую необъяснимом. Почему? Я и сам не знаю. Может, потому что зачастую рассказчик не дает однозначного ответа на главную интригу в своей истории. Может, потому что последними словами он порой разносит в клочья четвертую стену, выворачивая историю так, что от банального, казалось бы, рассказа становится действительно страшно.

Для более полного погружения в историю можно подобрать подходящую обстановку: читать ночью, с выключенным светом, в одиночестве. Что ни говори, а с ходу сложно поверить в то, что после прохождения ужастика герою рассказа вдруг стали названивать с номера, который был в игре, или что он видел нечто действительно странное, скучая на ночной смене.

Совсем другое дело, когда слышишь историю лично, от человека, который сидит перед тобой.

Года два назад я нанялся программистом-фрилансером к одному человеку. Мы общались исключительно по телефону и в аське, но вскоре вопросов по проекту накопилось столько, что пришлось договориться о личной встрече. Работодатель (назову его Михаил) оказался из тех людей, кто очень хочет показаться суровым на первый взгляд, но быстро снимает эту маску, стоит только произвести на него хорошее впечатление. Сидя в кафешке в центре города, мы обсудили его проект, поговорили о жизни, о людях, о том, как сейчас мало честных работников. Между делом я неосторожно упомянул о своем хобби. На секунду он изменился в лице — сейчас я понимаю, почему — но виду не подал и продолжил разговор в шутливой дружеской манере. Только время от времени он нервно покусывал губу, рассеянно глядя в свою чашку с чаем. И, наконец, решился.

— Значит, ты коллекционируешь истории?

— Ага, — кивнул я, удивленный таким поворотом разговора.

Михаил достал сигарету, но тут же спрятал ее обратно, поймав косой взгляд продавца из-за стойки.

— Это произошло семнадцать лет назад, — начал он. — Когда у меня еще был лучший друг.

Во многом мы с Андреем были полными противоположностями. Мне школьная наука давалась легко, в его же дневнике преобладали тройки и иногда четверки. На фоне сверстников я казался хилым ребенком, он же играл в баскетбольной команде и подтягивался больше раз, чем кто-либо еще в классе. Я человек замкнутый, он же всегда был душой компании. Объединяла нас одна общая страсть — мы обожали искать приключения на свои пятые точки. Началось это еще в детстве, когда мы открыли дверь в подвал нашего дома и были там первыми посетителями лет за пятьдесят, если не считать крыс и тараканов. Годы шли, мы взрослели, но что оставалось в нас без изменения, так это тяга ко всяким авантюрам.

Когда мы увидели едва заметную тропу в лесу, который подступал к городу вплотную на севере, мы просто не могли оставить ее без внимания. Полуденное солнце палило сквозь листву деревьев, пока мы топали по тропинке, то и дело теряя ее из виду. В засохшей грязи отпечатались следы ботинок. Дождь был здесь дня три назад, и, похоже, следы оставили именно тогда.

Минут через двадцать тропинка вывела нас на опушку. В центре небольшой полянки стоял старый деревенский дом. Впрочем, «стоял» — сильно сказано: избушка скосилась набок, стекла в окнах были разбиты все до единого. Дом, в котором когда-то жил лесник или какой-нибудь местный отшельник, превратился в еще одно напоминание о том, что время не жалеет ничего на этом свете.

Изнутри избушка выглядела не лучше. В пустых оконных рамах тихонько завывал ветер, пол был усыпан осколками стекла, по углам копошились пауки. У стен доживали свой век горы полусгнившего хлама, накрытые изъеденной до дыр тканью. Пахло гнилым деревом и, несмотря на сквозняки, было довольно душно. По полу протянулась цепочка тех же грязных следов от ботинок — мы были здесь не первыми любопытствующими. Обстановка внутри создавала такой резкий контраст с залитой солнцем поляной, что мне стало не по себе.

Мы разбрелись по комнатам. Шаркая ногами по обвалившейся штукатурке, я рассматривал продавленный диван с торчащими из него пружинами, пытаясь представить, кто и сколько лет назад сидел на нем в последний раз. Старые заброшенные здания вообще интересны тем, что дают невиданный простор для воображения.

— Ну нихрена себе! — услышал я удивленный возглас друга. — Мих, иди посмотри!

Андрей сидел на корточках, разглядывая что-то на полу.

— Тут дверка в погреб. И следы ведут туда.

Он нащупал на полу ручку и дернул дверку на себя. Та охотно поддалась. Андрей заглянул вниз.

— Ничего не вижу. Темно как у негра в…

Фонариков при нас не было, поэтому какое-то время мы колебались. Ну, молодые, жажда приключений и все такое… в общем, первым спустился я. Лестница скрипела так, что слышно было, наверное, по всему лесу.

— Ну что там? — крикнул Андрей сверху.

— Черт его знает, — отозвался я, выжидая, пока глаза привыкнут к темноте.

И тут я услышал звук, от которого волосы встали дыбом. В темном углу кто-то зашебуршал. Можно было подумать, что какой-нибудь бомж решил выспаться в темном и тихом месте, но кровь застыла в жилах совсем не от этого.

Вместе со звуками тихой возни я услышал звон металлической цепи. Где-то на границе видимости обозначились нечеткие контуры фигуры, похожей на человеческую, и… блин, мне надо было убегать сразу, а не пялиться на него.

— То есть, это был не человек?

Михаил теребил в руках зажигалку и нервно кусал губы. Верилось в такое с трудом, но он, видимо, и не думал приукрашивать.

— Анатомически это был человек — две руки, две ноги, голова. Но когда он вышел на светлый участок, мне было сложно представить, что где-то на свете живут такие люди.

Существо было абсолютно голым, с ног до головы заляпанным грязью. Оно напоминало... нет, это и был обтянутый кожей скелет. Длинные спутанные волосы тянулись вниз. К лодыжке была прицеплена массивная цепь, которой он гремел при каждом шаге.

Прежде чем рвануть наверх, я невольно взглянул в его глаза. Что я там увидел? Страх. Животный страх вперемешку с агрессией и чем-то еще. Этот взгляд... теперь он будет являться мне в кошмарах до конца жизни. Мы пулей вылетели из дома, а в спину нам несся нечеловеческий крик, переходящий в визг.

Не обращая внимания на продавца, Михаил достал сигарету и закурил. Я заметил, как дрожали его руки, когда он подносил зажигалку к лицу.

— Что было дальше, помню смутно. Как-то мы оказались у меня дома. По пути я рассказал Андрею, что именно видел. Он работал в милиции, и ему не впервой было попадать в экстремальные ситуации, соображал он быстрее меня. Цепь на ноге говорила о том, что несчастного держали в плену. Из-за выкупа или забавы ради — мало ли, извращенцев в то время хватало.

Тогда я понял, что увидел в том взгляде помимо страха. Это было отчаяние и едва заметный проблеск угасающей надежды. Надежды на то, что кто-нибудь вытащит его из этого ада. Последний раз я видел такое в глазах умирающих раненых, когда работал врачом в горячей точке. Жуть.

К ночи Андрей решился выйти из дома — собрать опергруппу и снова наведаться в избушку. Заснуть я, понятное дело, не мог. Он пообещал рассказать обо всем сразу, как только закончится спецоперация.

Докурив, Михаил на автомате достал из коробки вторую сигарету и снова затянулся.

Я звонил ему на следующее утро, телефон не отвечал. Не дождавшись ответа и днем, я поднял на уши весь его участок. На вопросы там отвечали неохотно, и не будь я другом Андрея, которого знали все, меня просто послали бы на три буквы. К вечеру, когда рабочий день закончился, и появилась возможность поговорить в неформальной обстановке, следователь со звучным именем Илларион, тысячу раз взяв с меня обещание молчать при его начальстве, рассказал, что знал сам. Стало ли мне известно больше? Да. Стало ли от этого хоть немного спокойнее? Ничуть.

Первая группа держала радиосвязь с милицейским участком из машины. В лес, понятное дело, на ней не проберешься, поэтому до дома группа шла пешком. В машине остался связист, принимавший сигналы от раций. По мере приближения к избушке связь ухудшалась. Оперативники сообщили, что входят в избушку, но после этого разобрать что-то среди шумов и помех не представлялось возможным.

Примерно через две минуты связист передал, что слышит стрельбу. На фоне при этом раздаются клацающие звуки, будто он заряжает свой пистолет. Еще через пару минут он сказал, что видит что-то вдалеке между деревьями. Даже помехи при передаче не могли скрыть волнения в его голосе. Когда где-то вдалеке раздалось едва слышное шуршание, голос сорвался на крик. Речь стала невнятной, среди общего словесного потока можно было расслышать слова из молитвы. Что бы он там ни увидел, его это повергло в панику — человека, которого не один год учили сохранять хладнокровие в любой ситуации. Он даже не пытался завести машину или выйти из салона. Только повторял раз за разом, что мы разбудили дьявола.

Вскоре раздался одиночный выстрел и связь прервалась.

Вторая группа прибыла ранним утром. У въезда в лес они нашли милицейскую легковушку — ту самую, на которой приехала группа номер один. В салоне было абсолютно пусто — ни следов от пуль в кабине, ни крови, ни связиста. Будто ночью в участке слышали не выстрел, а хлопок, с которым он унесся в другое измерение.

В самой избушке творился полный хаос. Старую мебель расшвыряли по всему дому, пол был пропитан кровью и усеян гильзами, стены — следами от пуль. С чем таким группа встретилась в избушке, что превратило четырех вооруженных мужчин в кровавое месиво? Этого никто не знает до сих пор.

Но вот что действительно повергло группу в шок, так это обстановка в подвале. В центре темного помещения они нашли две аккуратно сложенных кучки: в одной лежали части тел убитых милиционеров, во второй — обглоданные кости. Тварь не только убила всех до единого, но и закусила ими.

Пленник исчез. В подвале нашли только цепь, на которой его держали, и старый вонючий матрац, на котором он спал. В луже крови рядом с матрацем оперативники нашли человеческую ступню. Раны на ней были рваные, словно от укусов, но несколько… странные. Будто ногу отгрыз сам пленник, спасаясь из своего заточения. Кровавый след тянулся до лестницы, но отследить его дальше было попросту невозможно.

Дело это не раскрыто до сих пор. Одно время о нем кричали все газеты, но случай быстро замяли. Сейчас папка с этим делом наверняка зарыта так глубоко в полицейских архивах, что ее не найти даже при большом желании.

Мы вышли из кафешки. Я поблагодарил Михаила за интересный рассказ, стараясь придать голосу бодрости. Шутка ли: час назад мы еще говорили о работе, а я был уверен, что поеду домой, размышляя о том, как быстрее и проще написать то, о чем он меня просил. Сейчас мой мозг не был способен обрабатывать информацию, не связанную с этой странной историей.

— Мне вот что до сих пор не дает покоя, — сказал Михаил, когда мы уже собрались расходиться. — Те грязные следы, которые видели мы с Андреем, вели в подвал, но следов в обратную сторону я не видел. Существо на цепи их оставить не могло, у него не было обуви. Выходит, когда я спустился в подвал, там был кто-то еще. Возможно, именно тот, кто потом устроил теплый прием опергруппе. Кто-то, кто забрал Андрея.

Михаил сделал глубокий вдох и с шумом выдохнул.

— И он знает меня в лицо.

Сверхъестественная способность

Я живу в Питере и регулярно пользуюсь метро, чтобы доехать до места работы. Однажды, пока я ждал задерживающийся поезд, я заметил бомжа, стоявшего в углу станции и бормотавшего что-то под нос, когда рядом с ним проходили люди. Он держал в трясущихся руках кружку и явно клянчил мелочь.

Мимо бомжа прошла жирная женщина, и я ясно услышал, как он сказал: «Свинья». Ого, этот парень оскорбляет людей и все равно ждет, что они будут давать ему деньги?..

Затем мимо прошел высокий бизнесмен, и мужик пробормотал: «Человек». Человек? Не могу с этим поспорить — очевидно, что он был человеком.

На следующий день я приехал на станцию раньше обычного, поэтому у меня было немного свободного времени. Я решил стоять поближе к бомжу и слушать его странное бормотание. Мимо него прошел худой, как палка, мужчина и я услышал, как бомж сказал: «Корова». Корова? Этот человек был слишком худым, чтобы быть коровой. Мне он напоминал скорее индюка или курицу.

На работе я не мог перестать думать об этом бомже и его странном поведении. Я пытался найти какую-то логику или схему в том, что он бормотал. Может быть, он экстрасенс? Множество людей верят в реинкарнацию, так что, может быть, он знает, кем эти люди были в прошлой жизни. Я с тех пор много раз наблюдал за этим человеком и начал считать, что моя теория верна. Я часто слышал, как он называл людей кроликами, овцами или вовсе какими-нибудь артишоками.

Однажды моё любопытство победило, и я решил спросить бомжа, что происходит. Когда я подошел к нему, он поднял взгляд на меня и сказал: «Хлеб». Я кинул ему немного денег в кружку и спросил, нет ли у него каких-либо сверхъестественных способностей. Он безразлично ответил:

— Да, есть. Эту способность я обрел много лет назад, но она не совсем обычная. Я не могу видеть будущее, или читать мысли, или что-нибудь подобное.

— Так какая же у тебя способность? — спросил я.

— Я всего лишь знаю последнюю вещь, которую кто-то ел.

Я засмеялся. Да, он был прав — последним, что я ел сегодня на завтрак, был тост. Потеряв интерес к бомжу, я сел в прибывший поезд. Из всех сверхъестественных способностей, которые можно получить, эта, должно быть, самая бесполезная.

1 2 3 4
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Новые комментарии

Nemoff

Nemoff

А разве ваша жизнь вас не поучает? Что же, на этом основании можно...

Полностью
ChaosMP

ChaosMP

Вполне возможноо, что кто-то возился со старым передатчиком и в конце...

Полностью
proton-87

proton-87

Эх ты, "спиздив". Пиздят - пиздуны, а воры - воруют!...

Полностью
proton-87

proton-87

Это нормально, все так делали....

Полностью
proton-87

proton-87

Автор соврал мягко скажем - налицо "поучающая" история, запрещающая...

Полностью

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    1 607    23

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 556    6

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    441    6

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    685    5

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    904    4

Новое на форуме

{login}

ChaosMP

Обсуждение - У меня нет брата

14-10-2019, 15:37

Читать
{login}

Raskita76

Обсуждение - Упырь

10-10-2019, 01:43

Читать
{login}

Darkiya

Поиск историй

10-10-2019, 00:37

Читать
{login}

proton-87

Обсуждение - Погреб

7-10-2019, 00:09

Читать
{login}

Hellschweiger

Обсуждение - Призрачная электричка

6-10-2019, 14:30

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.