за границей » KRIPER - Страшные истории
 
x

Четвёртый этаж

Источник: reddit.com

Перевод выполнен специально для kriper.ru.

То, что произошло тогда - всё ещё остается самой страшной вещью, которая когда-либо случалась со мной. 

Так получилось, что целый год я жил на Тайване. Часто приходилось ездить на оживленный ночной рынок (это популярные продуктовые / торговые палатки, которые обычно работают вечером). В один из таких вечеров я отправился в путь. На глаза попалось пяти- или шестиэтажное здание, в котором виднелась вывеска Нэткафе. Мне надо было списаться с друзьями, и я решил быстренько зайти и отправить пару сообщений. Здание было в плохом состоянии, но на Тайване это - обычное дело. 

Передо мной был тёмный коридор, который вёл к маленькому лифту. Я нажал кнопку вызова. Двери открылись и я вошёл. Лифт был нехарактерно новым по сравнению со зданием, но я недолго об этом думал. 

Как и во многих тайваньских зданиях четвертого этажа не было. Для тех, кто не в курсе -  4 этаж считают неудачным, поскольку «четыре» звучит как «смерть». Поэтому просто считается:  1-2-3-5-6. Нэткафе был на 6 этаже. Я нажал кнопку. Лифт тихо зашевелился. Когда он остановился, я подумал, что уже приехал и начал выходить. Однако перед моими глазами предстало то ещё зрелище: кругом темнота, лишь свет от лифта падал на небольшую территорию вокруг меня, мебель была накрыта белыми простынями или чем-то похожим. Казалось, что этот этаж не был занят десятилетие. 

Я проверил кнопки лифта, чтобы понять на каком  этаже нахожусь – ни один из дополнительных индикаторов не горел. Кнопка 6го этажа всё ещё сияла, было понятно, что я не добрался до него.

Всё это произошло за считанные секунды. Я повернул голову и заметил фигуру, одетую в светлое платье. Эта фигура медленно двигалась прямо в мою сторону. Я в дичайшем шоке судорожно стал нажимать на кнопку закрытия двери. Как только я нажал на неё, свет в лифте погас. Я остался в кромешной тьме, сводящей с ума. Менее чем через секунду лифт ожил и дверь закрылась. Фигура всё ещё двигалась в мою сторону, но я скрылся за дверьми лифта. Я выбежал на шестом этаже и сел за компьютер. Отдышавшись и собравшись с умом, я подошёл к столу кассира и рассказал увиденное. Работающая там девушка побелела на глазах. Она сказала, что не первый раз слышит о таком. Некоторые её коллеги или случайные посетители попадали на 4 этаж. Раньше там была парикмахерская, до того момента, как одна из работниц не покончила с собой прямо на рабочем месте. Эта площадь постоянно сдавалась в аренду, но никто не хотел её снимать, даже за мизерную цену. А те, кто всё-таки решались снять помещение вскоре закрывались: либо из-за несчастных случаев, либо из-за жалоб сотрудников на призраков и постоянно ломающиеся инструменты. После тщетных попыток арендодатель смирился и закрыл этаж. Более того, лифт заменили и сделали так, чтобы на тот злосчастный этаж он не поднимался. 

Повторюсь – лифт был запрограммирован на отсутствие четвёртого этажа! У него даже кнопки соответствующей не было. Но по какой-то причине иногда он открывается именно там, и некоторые видят фигуру в платье, идущую в темноте.

Вильям Вильсон

Автор: Эдгар Аллан По

«Что скажет совесть,
Злой призрак да моем пути?»
Чемберлен. Фаронида

   Позвольте мне на сей раз назваться Вильямом Вильсоном. Нет нужды пятнать своим настоящим именем чистый лист бумаги, что лежит сейчас передо мною. Имя это внушило людям слишком сильное презрение, ужас, ненависть. Ведь негодующие ветры уже разнесли по всему свету молву о неслыханном моем позоре. О, низкий из низких, всеми отринутый! Разве не потерян ты навек для всего сущего, для земных почестей, и цветов, и благородных стремлений? И разве не скрыты от тебя навек небеса бескрайней непроницаемой и мрачной завесой? Я предпочел бы, если можно, не рассказывать здесь сегодня о своей жизни в последние годы, о невыразимом моем несчастье и неслыханном злодеянии. В эту пору моей жизни, в последние эти годы я вдруг особенно преуспел в бесчестье, об истоках которого единственно и хотел здесь поведать. Негодяем человек обычно становится постепенно. С меня же вся добродетель спала в один миг, точно плащ. От сравнительно мелких прегрешений я гигантскими шагами перешел к злодействам, достойным Гелиогабала. Какой же случай, какое событие виной этому недоброму превращению? Вооружись терпеньем, читатель, я обо всем расскажу своим чередом.

   Приближается смерть, и тень ее, неизменная ее предвестница, уже пала на меня и смягчила мою душу. Переходя в долину теней, я жажду людского сочувствия, чуть было не сказал — жалости. О, если бы мне поверили, что в какой-то мере я был рабом обстоятельств, человеку не подвластных. Пусть бы в подробностях, которые я расскажу, в пустыне заблуждений они увидели крохотный оазис рока. Пусть бы они признали, — не могут они этого не признать, — что хотя соблазны, быть может, существовали и прежде, но никогда еще человека так не искушали и, конечно, никогда он не падал так низко. И уж не потому ли никогда он так тяжко не страдал? Разве я не жил как в дурном сне? И разве умираю я не жертвой ужаса, жертвой самого непостижимого, самого безумного из всех подлунных видений?

   Я принадлежу к роду, который во все времена отличался пылкостью нрава и силой воображения, и уже в раннем детстве доказал, что полностью унаследовал эти черты. С годами они проявлялись все определеннее, внушая, по многим причинам, серьезную тревогу моим друзьям и принося безусловный вред мне самому. Я рос своевольным сумасбродом, рабом самых диких прихотей, игрушкой необузданных страстей. Родители мои, люди недалекие и осаждаемые теми же наследственными недугами, что и я, не способны были пресечь мои дурные наклонности. Немногие робкие и неумелые их попытки окончились совершеннейшей неудачей и, разумеется, полным моим торжеством. С тех пор слово мое стало законом для всех в доме, и в том возрасте, когда ребенка обыкновенно еще водят на помочах, я был всецело предоставлен самому себе и всегда и во всем поступал как мне заблагорассудится.

   Самые ранние мои школьные воспоминания связаны с большим, несуразно построенным домом времен королевы Елизаветы, в туманном сельском уголке, где росло множество могучих шишковатых деревьев и все дома были очень старые. Почтенное и древнее селение это было местом поистине сказочно мирным и безмятежным. Вот я пишу сейчас о нем и вновь ощущаю свежесть и прохладу его тенистых аллей, вдыхаю аромат цветущего кустарника и вновь трепещу от неизъяснимого восторга, заслышав глухой в низкий звон церковного колокола, что каждый час нежданно и гулко будит тишину и сумрак погруженной в дрему готической резной колокольни.

   Я перебираю в памяти мельчайшие подробности школьной жизни, всего, что с ней связано, и воспоминания эти радуют меня, насколько я еще способен радоваться. Погруженному в пучину страдания, страдания, увы! слишком неподдельного, мне простятся поиски утешения, пусть слабого и мимолетного, в случайных беспорядочных подробностях. Подробности эти, хотя и весьма обыденные и даже смешные сами по себе, особенно для меня важны, ибо они связаны с той порою, когда я различил первые неясные предостережения судьбы, что позднее полностью мною завладела, с тем местом, где все это началось. Итак, позвольте мне перейти к воспоминаниям.

   Дом, как я уже сказал, был старый и нескладный. Двор — обширный, окруженный со всех сторон высокой и массивной кирпичной оградой, верх которой был утыкан битым стеклом.
   Эти, совсем тюремные, стены ограничивали наши владения, мы выходили за них всего трижды в неделю — по субботам после полудня, когда нам разрешали выйти всем вместе в сопровождении двух наставников на недолгую прогулку по соседним полям, и дважды по воскресеньям, когда нас, так же строем, водили к утренней и вечерней службе в сельскую церковь. Священником в этой церкви был директор нашего пансиона. В каком глубоком изумлении, в каком смущении пребывала моя душа, когда с нашей далекой скамьи на хорах я смотрел, как медленно и величественно он поднимается на церковную кафедру! Неужто этот почтенный проповедник, с лицом столь благолепно милостивым, в облачении столь пышном, столь торжественно ниспадающем до полу, — в парике, напудренном столь тщательно, таком большом и внушительном, — неужто это он, только что сердитый и угрюмый, в обсыпанном нюхательным табаком сюртуке, с линейкой в руках, творил суд и расправу по драконовским законам нашего заведения? О, безмерное противоречие, ужасное в своей непостижимости!

   Из угла массивной ограды, насупясь, глядели еще более массивные ворота. Они были усажены множеством железных болтов и увенчаны острыми железными зубьями. Какой глубокий благоговейный страх они внушали! Они всегда были на запоре, кроме тех трех наших выходов, о которых уже говорилось, и тогда в каждом скрипе их могучих петель нам чудились всевозможные тайны — мы находили великое множество поводов для сумрачных замечаний и еще более сумрачных раздумий.
   Владения наши имели неправильную форму, и там было много уединенных площадок. Три-четыре самые большие предназначались для игр. Они были ровные, посыпаны крупным песком и хорошо утрамбованы. Помню, там не было ни деревьев, ни скамеек, ничего. И располагались они, разумеется, за домом. А перед домом был разбит небольшой цветник, обсаженный вечнозеленым самшитом и другим кустарником, но по этой запретной земле мы проходили только в самых редких случаях — когда впервые приезжали в школу, или навсегда ее покидали, или, быть может, когда за нами заезжали родители или друзья и мы радостно отправлялись под отчий кров на рождество или на летние вакации.

   Но дом! Какое же это было причудливое старое здание! Мне он казался поистине заколдованным замком! Сколько там было всевозможных запутанных переходов, сколько самых неожиданных уголков и закоулков. Там никогда нельзя было сказать с уверенностью, на каком из двух этажей вы сейчас находитесь. Чтобы попасть из одной комнаты в другую, надо было непременно подняться или спуститься по двум или трем ступенькам. Коридоров там было великое множество, и они так разветвлялись и петляли, что, сколько ни пытались мы представить себе в точности расположение комнат в нашем доме, представление это получалось не отчетливей, чем наше понятие о бесконечности. За те пять лет, что я провел там, я так и не сумел точно определить, в каком именно отдаленном уголке расположен тесный дортуар, отведенный мне и еще восемнадцати или двадцати делившим его со мной ученикам.
   Классная комната была самая большая в здании и, как мне тогда казалось, во всем мире. Она была очень длинная, узкая, с гнетуще низким дубовым потолком и стрельчатыми готическими окнами. В дальнем, внушающем страх углу было отгорожено помещение футов в восемь — десять — кабинет нашего директора, преподобного доктора Брэнсби. И в отсутствие хозяина мы куда охотней погибли бы под самыми страшными пытками, чем переступили бы порог этой комнаты, отделенной от нас массивной дверью. Два другие угла были тоже отгорожены, и мы взирали на них с куда меньшим почтением, но, однако же, с благоговейным страхом. В одном пребывал наш преподаватель древних языков и литературы, в другом — учитель английского языка и математики. По всей комнате, вдоль и поперек, в беспорядке стояли многочисленные скамейки и парты — черные, ветхие, заваленные грудами захватанных книг и до того изуродованные инициалами, полными именами, нелепыми фигурами и множеством иных проб перочинного ножа, что они вовсе лишились своего первоначального, хоть сколько-нибудь пристойного вида. В одном конце комнаты стояло огромное ведро с водой, в другом весьма внушительных размеров часы.

   В массивных стенах этого почтенного заведения я провел '(притом без скуки и отвращения) третье пятилетие своей жизни. Голова ребенка всегда полна; чтобы занять его или развлечь, вовсе не требуются события внешнего мира, и унылое однообразие школьного бытия было насыщено для меня куда более напряженными волнениями, чем те, какие в юности я черпал из роскоши, а в зрелые годы — из преступления. Однако в моем духовном развитии ранней поры было, по-видимому, что-то необычное, что-то outre[1] События самых ранних лет жизни редко оставляют в нашей душе столь заметный след, чтобы он сохранился и в зрелые годы. Они превращаются обычно лишь в серую дымку, в неясное беспорядочное воспоминание — смутное скопище малых радостей и невообразимых страданий. У меня же все по-иному. Должно быть, в детстве мои чувства силою не уступали чувствам взрослого человека, и в памяти моей все события запечатлелись столь же отчетливо, глубоко и прочно, как надписи на карфагенских монетах.
   Однако же, с общепринятой точки зрения, как мало во всем этом такого, что стоит помнить! Утреннее пробуждение, ежевечерние призывы ко сну; зубрежка, ответы у доски; праздничные дни; прогулки; площадка для игр — стычки, забавы, обиды и козни; все это, по волшебной и давно уже забытой магии духа, в ту пору порождало множество чувств, богатый событиями мир, вселенную разнообразных переживаний, волнений самых пылких и будоражащих душу. «O le bon temps, quo се siecle de fer!»[2]

   И в самом деле, пылкость, восторженность и властность моей натуры вскоре выделили меня среди моих однокашников и неспешно, но с вполне естественной неуклонностью подчинили мне всех, кто был немногим старше меня летами — всех, за исключением одного. Исключением этим оказался ученик, который, хотя и не состоял со мною в родстве, звался, однако, так же, как и я, — обстоятельство само по себе мало примечательное, ибо, хотя я и происхожу из рода знатного, имя и фамилия у меня самые заурядные, каковые — так уж повелось с незапамятных времен — всегда были достоянием простонародья. Оттого в рассказе моем я назвался Вильямом Вильсоном, — вымышленное это имя очень схоже с моим настоящим. Среди тех, кто, выражаясь школьным языком, входил в «нашу компанию», единственно мой тезка позволял себе соперничать со мною в классе, в играх и стычках на площадке, позволял себе сомневаться в моих суждениях и не подчиняться моей воле — иными словами, во всем, в чем только мог, становился помехой моим деспотическим капризам. Если существует на свете крайняя, неограниченная власть, — это власть сильной личности над более податливыми натурами сверстников в годы отрочества.

   Бунтарство Вильсона было для меня источником величайших огорчений; в особенности же оттого, что, хотя на людях я взял себе за правило пренебрегать им и его притязаниями, втайне я его страшился, ибо не мог не думать, что легкость, с какою он оказывался со мною вровень, означала истинное его превосходство, ибо первенство давалось мне нелегко. И однако его превосходства или хотя бы равенства не замечал никто, кроме меня; товарищи наши по странной слепоте, казалось, об этом и не подозревали. Соперничество его, противодействие и в особенности дерзкое и упрямое стремление помешать были скрыты от всех глаз и явственны для меня лишь одного. По-видимому, он равно лишен был и честолюбия, которое побуждало меня к действию, и страстного нетерпения ума, которое помогало мне выделиться. Можно было предположить, что соперничество его вызывалось единственно прихотью, желанием перечить мне, поразить меня или уязвить; хотя, случалось, я замечал со смешанным чувством удивления, унижения и досады, что, когда он и прекословил мне, язвил и оскорблял меня, во всем этом сквозила некая совсем уж неуместная и непрошеная нежность. Странность эта проистекала, на мой взгляд, из редкостной самонадеянности, принявшей вид снисходительного покровительства и попечения.

   Быть может, именно эта черта в поведении Вильсона вместе с одинаковой фамилией и с простой случайностью, по которой оба мы появились в школе в один и тот же день, навела старший класс нашего заведения на мысль, будто мы братья. Старшие ведь обыкновенно не очень-то вникают в дела младших. Я уже сказал или должен был сказать, что Вильсон не состоял с моим семейством ни в каком родстве, даже самом отдаленном. Но будь мы братья, мы бы, несомненно, должны были быть близнецами; ибо уже после того, как я покинул заведение мистера Брэнсби, я случайно узнал, что тезка мой родился девятнадцатого января 1813 года, — весьма замечательное совпадение, ибо в этот самый день появился на свет и я.

   Может показаться странным, что, хотя соперничество Вильсона и присущий ему несносный дух противоречия постоянно мне досаждали, я не мог заставить себя окончательно его возненавидеть. Почти всякий день меж нами вспыхивали ссоры, и, публично вручая мне пальму первенства, он каким-то образом ухитрялся заставить меня почувствовать, что на самом деле она по праву принадлежит ему; но свойственная мне гордость и присущее ему подлинное чувство собственного достоинства способствовали тому, что мы, так сказать, «не раззнакомились», однако же нравом мы во многом были схожи, и это вызывало во мне чувство, которому, быть может, одно только необычное положение наше мешало обратиться в дружбу. Поистине нелегко определить или хотя бы описать чувства, которые я к нему питал. Они составляли пеструю и разнородную смесь: доля раздражительной враждебности, которая еще не стала ненавистью, доля уважения, большая доля почтения, немало страха и бездна тревожного любопытства. Знаток человеческой души и без дополнительных объяснений поймет, что мы с Вильсоном были поистине неразлучны.

   Без сомнения, как раз причудливость наших отношений направляла все мои нападки на него (а было их множество — и открытых и завуалированных) в русло подтрунивания или грубоватых шуток (которые разыгрывались словно бы ради забавы, однако все равно больно ранили) и не давала отношениям этим вылиться в открытую враждебность. Но усилия мои отнюдь не всегда увенчивались успехом, даже если и придумано все было наиостроумнейшим образом, ибо моему тезке присуща была та спокойная непритязательная сдержанность, у которой не сыщешь ахиллесовой пяты, и поэтому, радуясь остроте своих собственных шуток, он оставлял мои совершенно без внимания. Мне удалось обнаружить у него лишь одно уязвимое место, но то было особое его свойство, вызванное, вероятно, каким-то органическим заболеванием, и воспользоваться этим мог лишь такой зашедший в тупик противник, как я: у соперника моего были, видимо, слабые голосовые связки, и он не мог говорить громко, а только еле слышным шепотом. И уж я не упускал самого ничтожного случая отыграться на его недостатке.

   Вильсон находил множество случаев отплатить мне, но один из его остроумных способов досаждал мне всего более. Как ему удалось угадать, что такой пустяк может меня бесить, ума не приложу; но, однажды поняв это, он пользовался всякою возможностью мне досадить. Я всегда питал неприязнь к моей неизысканной фамилии и к чересчур заурядному, если не плебейскому имени. Они были ядом для моего слуха, и когда в день моего прибытия в пансион там появился второй Вильям Вильсон, я разозлился на него за то, что он носит это имя, и вдвойне вознегодовал на имя за то, что его носит кто-то еще, отчего его станут повторять вдвое чаще, а тот, кому оно принадлежит, постоянно будет у меня перед глазами, и поступки его, неизбежные и привычные в повседневной школьной жизни, из-за отвратительного этого совпадения будут часто путать с моими.

   Порожденная таким образом досада еще усиливалась всякий раз, когда случай явственно показывал внутреннее или внешнее сходство меж моим соперником и мною. В ту пору я еще не обнаружил того примечательного обстоятельства, что мы были с ним одних лет; но я видел, что мы одного роста, и замечал также, что мы на редкость схожи телосложением и чертами лица. К тому же я был уязвлен слухом, будто мы с ним в родстве, который распространился среди учеников старших классов. Коротко говоря, ничто не могло сильней меня задеть (хотя я тщательно это скрывал), нежели любое упоминание о сходстве наших душ, наружности или обстоятельств. Но сказать по правде, у меня не было причин думать, что сходство это обсуждали или хотя бы замечали мои товарищи; говорили только о нашем родстве. А вот Вильсон явно замечал это во всех проявлениях, и притом столь же ревниво, как я; к тому же он оказался на редкость изобретателен на колкости и насмешки — это свидетельствовало, как я уже говорил, об его удивительной проницательности.

   Его тактика состояла в том, чтобы возможно точнее подражать мне и в речах и в поступках; и здесь он достиг совершенства. Скопировать мое платье ничего не стоило; походку мою и манеру держать себя он усвоил без труда; и, несмотря на присущий ему органический недостаток, ему удавалось подражать даже моему голосу. Громко говорить он, разумеется, не мог, но интонация была та же; и сам его своеобразный шепот стал поистине моим эхом.

   Какие же муки причинял мне превосходный этот портрет (ибо по справедливости его никак нельзя было назвать карикатурой), мне даже сейчас не описать. Одно только меня утешало, — что подражание это замечал единственно я сам и терпеть мне приходилось многозначительные и странно язвительные улыбки одного только моего тезки. Удовлетворенный тем, что вызвал в душе моей те самые чувства, какие желал, он, казалось, втайне радовался, что причинил мне боль, и решительно не ждал бурных аплодисментов, какие с легкостью мог принести ему его остроумно достигнутый успех. Но долгие беспокойные месяцы для меня оставалось неразрешимой загадкой, как же случилось, что в пансионе никто не понял его намерений, не оценил действий, а стало быть, не глумился с ним вместе. Возможно, постепенность, с которой он подделывался под меня, мешала остальным заметить, что происходит, или — это более вероятно — своею безопасностью я был обязан искусству подражателя, который полностью пренебрег чисто внешним сходством (а только его и замечают в портретах люди туповатые), зато, к немалой моей досаде, мастерски воспроизводил дух оригинала, что видно было мне одному.

   Я уже не раз упоминал об отвратительном мне покровительственном тоне, который он взял в отношении меня, и о его частом назойливом вмешательстве в мои дела. Вмешательство его нередко выражалось в непрошеных советах; при этом он не советовал прямо и открыто, но говорил намеками, обиняками. Я выслушивал эти советы с отвращением, которое год от году росло. Однако ныне, в столь далекий от той поры день, я хотел бы отдать должное моему сопернику, признать хотя бы, что ни один его совет не мог бы привести меня к тем ошибкам и глупостям, какие столь свойственны людям молодым и, казалось бы, неопытным; что нравственным чутьем, если не талантливостью натуры и жизненной умудренностью, он во всяком случае намного меня превосходил и что, если бы я не так часто отвергал его советы, сообщаемые тем многозначительным шепотом, который тогда я слишком горячо ненавидел и слишком ожесточенно презирал, я, возможно, был бы сегодня лучше, а значит, и счастливей.
   Но при том, как все складывалось, под его постылым надзором я в конце концов дошел до крайней степени раздражения и день ото дня все более открыто возмущался его, как мне казалось, несносной самонадеянностью. Я уже говорил, что в первые годы в школе чувство мое к нему легко могло бы перерасти в дружбу; но в последние школьные месяцы, хотя навязчивость его, без сомнения, несколько уменьшилась, чувство мое почти в той же степени приблизилось к настоящей ненависти. Как-то раз он, мне кажется, это заметил и после того стал избегать меня или делал вид, что избегает.

   Если память мне не изменяет, примерно в это же самое время мы однажды крупно поспорили, и в пылу гнева он отбросил привычную осторожность и заговорил и повел себя с несвойственной ему прямотой — и тут я заметил (а может быть, мне почудилось) в его речи, выражении лица, во всем облике нечто такое, что сперва испугало меня, а потом живо заинтересовало, ибо в памяти моей всплыли картины младенчества, — беспорядочно теснящиеся смутные воспоминания той далекой поры, когда сама память еще не родилась. Лучше всего я передам чувство, которое угнетало меня в тот миг, если скажу, что не мог отделаться от ощущения, будто с человеком, который стоял сейчас передо мною, я был уже когда-то знаком, давным-давно, во времена бесконечно далекие. Иллюзия эта, однако, тотчас же рассеялась; и упоминаю я о ней единственно для того, чтобы обозначить день, когда я в последний раз беседовал со своим странным тезкой.

   В громадном старом доме, с его бесчисленными помещениями, было несколько смежных больших комнат, где спали почти все воспитанники. Было там, однако (это неизбежно в столь неудобно построенном здании), много каморок, образованных не слишком разумно возведенными стенами и перегородками; изобретательный директор доктор Брэнсби их тоже приспособил под дортуары, хотя первоначально они предназначались под чуланы и каждый мог вместить лишь одного человека. В такой вот спаленке помещался Вильсон.

   Однажды ночью, в конце пятого года пребывания в пансионе и сразу после только что описанной ссоры, я дождался, когда все погрузились в сон, встал и, с лампой в руке, узкими запутанными переходами прокрался из своей спальни в спальню соперника. Я уже давно замышлял сыграть с ним одну из тех злых и грубых шуток, какие до сих пор мне неизменно не удавались. И вот теперь я решил осуществить свой замысел и дать ему почувствовать всю меру переполнявшей меня злобы. Добравшись до его каморки, я оставил прикрытую колпаком лампу за дверью, а сам бесшумно переступил порог. Я шагнул вперед и прислушался к спокойному дыханию моего тезки. Уверившись, что он спит, я возвратился в коридор, взял лампу и с нею вновь приблизился к постели. Она была завешена плотным пологом, который, следуя своему плану, я потихоньку отодвинул, — лицо спящего залил яркий свет, и я впился в него взором. Я взглянул — и вдруг оцепенел, меня обдало холодом. Грудь моя тяжело вздымалась, колени задрожали, меня объял беспричинный и, однако, нестерпимый ужас. Я перевел дух и поднес лампу еще ближе к его лицу. Неужели это… это лицо Вильяма Вильсона? Я, конечно, видел, что это его лицо, и все же не мог этому поверить, и меня била лихорадочная дрожь. Что же в этом лице так меня поразило? Я смотрел, а в голове моей кружился вихрь беспорядочных мыслей. Когда он бодрствовал, в суете дня, он был не такой, как сейчас, нет, конечно, не такой. То же имя! Те же черты! Тот же день прибытия в пансион! Да еще упорное и бессмысленное подражание моей походке, голосу, моим привычкам и повадкам! Неужели то, что представилось моему взору, — всего лишь следствие привычных упражнений в язвительном подражании? Охваченный ужасом, я с трепетом погасил лампу, бесшумно выскользнул из каморки и в тот же час покинул стены старого пансиона, чтобы уже никогда туда не возвращаться.

   После нескольких месяцев, проведенных дома в совершенной праздности, я был определен в Итон. Короткого этого времени оказалось довольно, чтобы память о событиях, происшедших в пансионе доктора Брэнсби, потускнела, по крайней мере, я вспоминал о них с совсем иными чувствами. Все это больше не казалось таким подлинным и таким трагичным. Я уже способен был усомниться в свидетельстве своих чувств, да и вспоминал все это не часто, и всякий раз удивлялся человеческому легковерию, и с улыбкой думал о том, сколь живое воображение я унаследовал от предков. Характер жизни, которую я вел в Итоне, нисколько не способствовал тому, чтобы у меня поубавилось подобного скептицизма. Водоворот безрассудств и легкомысленных развлечений, в который я кинулся так сразу очертя голову, мгновенно смыл все, кроме пены последних часов, поглотил все серьезные, устоявшиеся впечатления, оставил в памяти лишь пустые сумасбродства прежнего моего существования.

   Я не желаю, однако, описывать шаг за шагом прискорбное распутство, предаваясь которому мы бросали вызов всем законам и ускользали от строгого ока нашего колледжа. Три года безрассудств протекли без пользы, у меня лишь укоренились порочные привычки, да я еще как-то вдруг вырос и стал очень высок ростом; и вот однажды после недели бесшабашного разгула я пригласил к себе на тайную пирушку небольшую компанию самых беспутных своих приятелей. Мы собрались поздним вечером, ибо так уж у нас было заведено, чтобы попойки затягивались до утра. Вино лилось рекой, и в других, быть может более опасных, соблазнах тоже не было недостатка; так что, когда на востоке стал пробиваться хмурый рассвет, сумасбродная наша попойка была еще в самом разгаре. Отчаянно раскрасневшись от карт и вина, я упрямо провозглашал тост, более обыкновенного богохульный, как вдруг внимание мое отвлекла порывисто открывшаяся дверь и встревоженный голос моего слуги. Не входя в комнату, он доложил, что какой-то человек, который очень торопится, желает говорить со мною в прихожей.

   Крайне возбужденный выпитым вином, я скорее обрадовался, нежели удивился нежданному гостю. Нетвердыми шагами я тотчас вышел в прихожую. В этом тесном помещении с низким потолком не было лампы; и сейчас сюда не проникал никакой свет, лишь серый свет утра пробивался чрез полукруглое окно. Едва переступив порог, я увидел юношу примерно моего роста, в белом казимировом сюртуке такого же новомодного покроя, что и тот, какой был на мне. Только это я и заметил в полутьме, но лица гостя разглядеть не мог. Когда я вошел, он поспешно шагнул мне навстречу, порывисто и нетерпеливо схватил меня за руку и прошептал мне в самое ухо два слова: «Вильям Вильсон».

   Я мигом отрезвел.
   В повадке незнакомца, в том, как задрожал у меня перед глазами его поднятый палец, было что-то такое, что безмерно меня удивило, но не это взволновало меня до глубины души. Мрачное предостережение, что таилось в его своеобразном, тихом, шипящем шепоте, а более всего то, как он произнес эти несколько простых и знакомых слотов, его тон, самая интонация, всколыхнувшая в душе моей тысячи бессвязных воспоминаний из давнего прошлого, ударили меня, точно я коснулся гальванической батареи. И еще прежде, чем я пришел в себя, гостя и след простыл.
   Хотя случай этот сильно подействовал на мое расстроенное воображение, однако же впечатление от него быстро рассеялось. Правда, первые несколько недель я всерьез наводил справки либо предавался мрачным раздумьям. Я не пытался утаить от себя, что это все та же личность, которая столь упорно мешалась в мои дела и допекала меня своими вкрадчивыми советами. Но кто такой этот Вильсон? Откуда он взялся? Какую преследовал цель? Ни на один вопрос я ответа не нашел, узнал лишь, что в вечер того дня, когда я скрылся из заведения доктора Брэнсби, он тоже оттуда уехал, ибо дома у него случилось какое-то несчастье. А вскорости я совсем перестал о нем думать, ибо мое внимание поглотил предполагаемый отъезд в Оксфорд. Туда я скоро и в самом деле отправился, а нерасчетливое тщеславие моих родителей снабдило меня таким гардеробом и годовым содержанием, что я мог купаться в роскоши, столь уже дорогой моему сердцу, — соперничать в расточительстве с высокомернейшими наследниками самых богатых и знатных семейств Великобритании.

   Теперь я мог грешить, не зная удержу, необузданно предаваться пороку, и пылкий нрав мой взыграл с удвоенной силой, — с презрением отбросив все приличия, я кинулся в омут разгула. Но нелепо было бы рассказывать здесь в подробностях обо всех моих сумасбродствах. Довольно будет сказать, что я всех превзошел в мотовстве и изобрел множество новых безумств, которые составили немалое дополнение к длинному списку пороков, каковыми славились питомцы этого по всей Европе известного своей распущенностью университета.

   Вы с трудом поверите, что здесь я пал столь низко, что свел знакомство с профессиональными игроками, перенял у них самые наиподлейшие приемы и, преуспев в этой презренной науке, стал пользоваться ею как источником увеличения и без того огромного моего дохода за счет доверчивых собутыльников. И, однако же, это правда. Преступление мое против всего, что в человеке мужественно и благородно, было слишком чудовищно — и, может быть, лишь поэтому оставалось безнаказанным. Что и говорить, любой, самый распутный мой сотоварищ скорее усомнился бы в явственных свидетельствах своих чувств, нежели заподозрил в подобных действиях веселого, чистосердечного, щедрого Вильяма Вильсона — самого благородного и самого великодушного студента во всем Оксфорде, чьи безрассудства (как выражались мои прихлебатели) были единственно безрассудствами юности и необузданного воображения, чьи ошибки всего лишь неподражаемая прихоть, чьи самые непростимые пороки не более как беспечное и лихое сумасбродство.

   Уже два года я успешно следовал этим путем, когда в университете нашем появился молодой выскочка из новой знати, по имени Гленденнинг, — по слухам, богатый, как сам Ирод Аттик, и столь же легко получивший свое богатство. Скоро я понял, что он не блещет умом, и, разумеется, счел его подходящей для меня добычей. Я часто вовлекал его в игру и, подобно всем нечистым на руку игрокам, позволял ему выигрывать изрядные суммы, чтобы тем вернее заманить в мои сети. Основательно обдумав все до мелочей, я решил, что пора наконец привести в исполнение мой замысел, и мы встретились с ним на квартире нашего общего приятеля-студента (мистера Престона), который, надо признаться, даже и не подозревал о моем намерении. Я хотел придать всему вид самый естественный и потому заранее озаботился, чтобы предложение играть выглядело словно бы случайным и исходило от того самого человека, которого я замыслил обобрать. Не стану распространяться о мерзком этом предмете, скажу только, что в тот вечер не было упущено ни одно из гнусных ухищрений, ставших столь привычными в подобных случаях; право же, непостижимо, как еще находятся простаки, которые становятся их жертвами.

   Мы засиделись до глубокой ночи, и мне наконец удалось так все подстроить, что выскочка Гленденнинг оказался единственным моим противником. Притом игра шла моя излюбленная — экарте. Все прочие, заинтересовавшись размахом нашего поединка, побросали карты и столпились вокруг нас. Гленденнинг, который в начале вечера благодаря моим уловкам сильно выпил, теперь тасовал, сдавал и играл в таком неистовом волнении, что это лишь отчасти можно было объяснить воздействием вина. В самом непродолжительном времени он был уже моим должником на круглую сумму, и тут, отпив большой глоток портвейна, он сделал именно то, к чему я хладнокровно вел его весь вечер, — предложил удвоить наши и без того непомерные ставки. С хорошо разыгранной неохотой и только после того, как я дважды отказался и тем заставил его погорячиться, я наконец согласился, всем своим видом давая понять, что лишь уступаю его гневной настойчивости. Жертва моя повела себя в точности, как я предвидел: не прошло и часу, как долг Гленденнинга возрос вчетверо. Еще до того с лица его постепенно сходил румянец, сообщенный вином, но тут он, к моему удивлению, страшно побледнел. Я сказал: к моему удивлению. Ибо заранее с пристрастием расспросил всех, кого удалось, и все уверяли, что он безмерно богат, а проигрыш его, хоть и немалый сам по себе, не мог, на мой взгляд, серьезно его огорчить и уж того более — так потрясти. Сперва мне пришло в голову, что всему виною недавно выпитый портвейн. И скорее желая сохранить свое доброе имя, нежели из иных, менее корыстных видов, я уже хотел прекратить игру, как вдруг чьи-то слова за моею спиной и полный отчаяния возглас Гленденнинга дали мне понять, что я совершенно его разорил, да еще при обстоятельствах, которые, сделав его предметом всеобщего сочувствия, защитили бы и от самого отъявленного злодея.

   Как мне теперь следовало себя вести, сказать трудно. Жалкое положение моей жертвы привело всех в растерянность и уныние; на время в комнате установилась глубокая тишина, и я чувствовал, как под множеством горящих презрением и упреком взглядов моих менее испорченных товарищей щеки мои запылали. Признаюсь даже, что, когда эта гнетущая тишина была внезапно и странно нарушена, нестерпимая тяжесть на краткий миг упала с моей души. Массивные створчатые двери вдруг распахнулись с такой силой и так быстро, что все свечи в комнате, точно по волшебству, разом погасли. Но еще прежде, чем воцарилась тьма, мы успели заметить, что на пороге появился незнакомец примерно моего роста, окутанный плащом. Тьма, однако, стала такая густая, что мы лишь ощущали его присутствие среди нас. Мы еще не успели прийти в себя, ошеломленные грубым вторжением, как вдруг раздался голос незваного гостя.
   — Господа, — произнес он глухим, отчетливым и незабываемым шепотом, от которого дрожь пробрала меня до мозга костей, — господа, прошу извинить меня за бесцеремонность, но мною движет долг. Вы, без сомнения, не осведомлены об истинном лице человека, который выиграл нынче вечером в экарте крупную сумму у лорда Гленденнинга. А потому я позволю себе предложить вам скорый и убедительный способ получить эти весьма важные сведения. Благоволите осмотреть подкладку его левой манжеты и те пакетики, которые, надо полагать, вы обнаружите в довольно поместительных карманах его сюртука.
   Во время его речи стояла такая тишина, что, упади на пол булавка, и то было бы слышно.
   Сказав все это, он тотчас исчез — так же неожиданно, как и появился. Сумею ли я, дано ли мне передать обуявшие меня чувства? Надо ли говорить, что я испытал все муки грешника в аду? Уж конечно, у меня не было времени ни на какие размышления. Множество рук тут же грубо меня схватили, тотчас были зажжены свечи. Начался обыск. В подкладке моего рукава обнаружены были все фигурные карты, необходимые при игре в экарте, а в карманах сюртука несколько колод, точно таких, какие мы употребляли для игры, да только мои были так называемые arrondees: края старших карт были слегка выгнуты. При таком положении простофиля, который, как принято, снимает колоду в длину, неизбежно даст своему противнику старшую карту, тогда как шулер, снимающий колоду в ширину, наверняка не сдаст своей жертве ни одной карты, которая могла бы определить исход игры.

   Любой взрыв негодования не так оглушил бы меня, как то молчаливое презрение, то язвительное спокойствие, какое я читал во всех взглядах.
   — Мистер Вильсон, — произнес хозяин дома, наклонясь, чтобы поднять с полу роскошный плащ, подбитый редкостным мехом, — мистер Вильсон, вот ваша собственность. (Погода стояла холодная, и, выходя из дому, я накинул поверх сюртука плащ, по здесь, подойдя к карточному столу, сбросил его.) Я полагаю, нам нет надобности искать тут, — он с язвительной улыбкой указал глазами на складки плаща, — дальнейшие доказательства вашей ловкости. Право же, нам довольно и тех, что мы уже видели. Надеюсь, вы поймете, что вам следует покинуть Оксфорд и, уж во всяком случае, немедленно покинуть мой дом.
   Униженный, втоптанный в грязь, я, наверно, все-таки не оставил бы безнаказанными его оскорбительные речи, если бы меня в эту минуту не отвлекло одно ошеломляющее обстоятельство. Плащ, в котором я пришел сюда, был подбит редчайшим мехом; сколь редким и сколь дорогим, я даже не решаюсь сказать. Фасон его к тому же был плодом моей собственной фантазии, ибо в подобных пустяках я, как и положено щеголю, был до смешного привередлив. Поэтому, когда мистер Простои протянул мне плащ, что он поднял с полу у двери, я с удивлением, даже с ужасом, обнаружил, что мой плащ уже перекинут у меня через руку (без сомнения, я, сам того не заметив, схватил его), а тот, который мне протянули, в точности, до последней мельчайшей мелочи его повторяет.
   Странный посетитель, который столь гибельно меня разоблачил, был, помнится, закутан в плащ. Из всех собравшихся в тот вечер в плаще пришел только я. Сохраняя по возможности присутствие духа, я взял плащ, протянутый Престоном, незаметно кинул его поверх своего, с видом разгневанным и вызывающим вышел из комнаты, а на другое утро, еще до свету, в муках стыда и страха поспешно отбыл из Оксфорда на континент.
   Но бежал я напрасно! Мой злой гений, словно бы упиваясь своим торжеством, последовал за мной и явственно показал, что его таинственная власть надо мною только еще начала себя обнаруживать. Едва я оказался в Париже, как получил новое свидетельство бесившего меня интереса, который питал к моей судьбе этот Вильсон. Пролетали годы, а он все не оставлял меня в покое. Негодяй! В Риме — как не вовремя и притом с какой беззастенчивой наглостью — он встал между мною и моей целью! То же и в Вене… а потом и в Берлине… и в Москве! Найдется ли такое место на земле, где бы у меня не было причин в душе его проклинать? От его загадочного деспотизма я бежал в страхе, как от чумы, но и на край света я бежал напрасно!

   Опять и опять в тайниках своей души искал я ответа на вопросы: «Кто он?», «Откуда явился?», «Чего ему надобно?». Но ответа не было. Тогда я с величайшим тщанием проследил все формы, способы и главные особенности его неуместной опеки. Но и: тут мне почти не на чем было строить догадки. Можно лишь было сказать, что во всех тех многочисленных случаях, когда он в последнее время становился мне поперек дороги, од делал это, чтобы расстроить те планы и воспрепятствовать тем поступкам, которые, удайся они мне, принесли бы истинное зло. Какое жалкое оправдание для власти, присвоенной столь дерзко! Жалкая плата за столь упрямое, столь оскорбительное посягательство на право человека поступать по собственному усмотрению!

   Я вынужден был также заметить, что мучитель мой (по странной прихоти с тщанием и поразительной ловкостью совершенно уподобясь мне в одежде), постоянно разнообразными способами мешая мне действовать по собственной воле, очень долгое время ухитрялся ни разу не показать мне своего лица. Кем бы ни был Вильсон, уж это, во всяком случае, было с его стороны чистейшим актерством или же просто глупостью. Неужто он хоть на миг предположил, будто в моем советчике в Итоне, в погубителе моей чести в Оксфорде, в том, кто не дал осуществиться моим честолюбивым притязаниям в Риме, моей мести в Париже, моей страстной любви в Неаполе или тому, что он ложно назвал моей алчностью в Египте, — будто в этом моем архивраге и злом гении я мог не узнать Вильяма Вильсона моих школьных дней, моего тезку, однокашника и соперника, ненавистного и внушающего страх соперника из заведения доктора Брэнсби? Не может того быть! Но позвольте мне поспешить к последнему, богатому событиями действию сей драмы.

   До сих пор я безвольно покорялся этому властному господству. Благоговейный страх, с каким привык я относиться к этой возвышенной натуре, могучий ум, вездесущность и всесилье Вильсона вместе с вполне понятным ужасом, который внушали мне иные его черты и поступки, до сих пор заставляли меня полагать, будто я беспомощен и слаб, и приводили к тому, что я безоговорочно, хотя и с горькою неохотой подчинялся его деспотической воле. Но в последние дни я всецело предался вину; оно будоражило мой и без того беспокойный нрав, и я все нетерпеливей стремился вырваться из оков. Я стал роптать… колебаться… противиться. И неужто мне только чудилось, что чем тверже я держался, тем менее настойчив становился мой мучитель? Как бы там ни было, в груди моей загорелась надежда и вскормила в конце концов непреклонную и отчаянную решимость выйти из порабощения.

   В Риме во время карнавала 18… года я поехал на маскарад в палаццо неаполитанского герцога Ди Брольо. Я пил более обыкновенного; в переполненных залах стояла духота, и это безмерно меня раздражало. Притом было нелегко прокладывать себе путь в толпе гостей, и это еще усиливало мою досаду, ибо мне не терпелось отыскать (позволю себе не объяснять, какое недостойное побуждение двигало мною) молодую, веселую красавицу-жену одряхлевшего Ди Брольо. Забыв о скромности, она заранее сказала мне, какой на ней будет костюм, и, наконец заметив ее в толпе, я теперь спешил приблизиться к ней. В этот самый миг я ощутил легкое прикосновение руки к моему плечу и услышал проклятый незабываемый глухой шепот.

   Обезумев от гнева, я стремительно оборотился к тому, кто так некстати меня задержал, и яростно схватил его за воротник.
   Наряд его, как я и ожидал, в точности повторял мой: испанский плащ голубого бархата, стянутый у талии алым поясом, сбоку рапира. Лицо совершенно закрывала черная шелковая маска.
   — Негодяй! — произнес я хриплым от ярости голосом и от самого слова этого распалился еще более. — Негодяй! Самозванец! Проклятый злодей! Нет, довольно, ты больше не будешь преследовать меня! Следуй за мной, не то я заколю тебя на месте! — И я кинулся из бальной залы в смежную с ней маленькую прихожую, я увлекал его за собою — и он ничуть не сопротивлялся.
   Очутившись в прихожей, я в бешенстве оттолкнул его. Он пошатнулся и прислонился к стене, а я тем временем с проклятиями затворил дверь и приказал ему стать в позицию. Он заколебался было, но чрез мгновенье с легким вздохом молча вытащил рапиру и встал в позицию.

   Наш поединок длился недолго. Я был взбешен, разъярен, и рукою моей двигала энергия и сила, которой хватило бы на десятерых. В считанные секунды я прижал его к панели и, когда он таким образом оказался в полной моей власти, с кровожадной свирепостью несколько раз подряд пронзил его грудь рапирой.

   В этот миг кто-то дернул дверь, запертую на задвижку. Я поспешил получше ее запереть, чтобы никто не вошел, и тут же вернулся к моему умирающему противнику. Но какими словами передать то изумление, тот ужас, которые объяли меня перед тем, что предстало моему взору? Короткого мгновенья, когда я отвел глаза, оказалось довольно, чтобы в другом конце комнаты все переменилось. Там, где еще минуту назад я не видел ничего, стояло огромное зеркало — так, по крайней мере, мне почудилось в этот первый миг смятения; и когда я в неописуемом ужасе шагнул к нему, навстречу мне нетвердой походкой выступило мое собственное отражение, но с лицом бледным и обрызганным кровью.

   Я сказал — мое отражение, но нет. То был мой противник — предо мною в муках погибал Вильсон. Маска его и плащ валялись на полу, куда он их прежде бросил. И ни единой нити в его одежде, ни единой черточки в его приметном и своеобычном лице, которые не были бы в точности такими же, как у меня!

   То был Вильсон; но теперь говорил он не шепотом; можно было даже вообразить, будто слова, которые я услышал, произнес я сам:
   — Ты победил, и я покоряюсь. Однако отныне ты тоже мертв — ты погиб для мира, для небес, для надежды! Мною ты был жив, а убив меня, — взгляни на этот облик, ведь это ты, — ты бесповоротно погубил самого себя!
1 преувеличенное (франц.)
2  О дивная пора — железный этот век! (франц.)

Дагон

Автор: Говард Лавкрафт

Я пишу в состоянии сильного душевного напряжения, поскольку сегодня ночью намереваюсь уйти в небытие. Я нищ, а снадобье, единственно благодаря которому течение моей жизни остается более или менее переносимым, уже на исходе, и я больше не могу терпеть эту пытку. Поэтому мне ничего не остается, кроме как выброситься вниз на грязную улицу из чердачного окна. Не думайте, что я слабовольный человек или дегенерат, коль скоро нахожусь в рабской зависимости от морфия. Когда вы прочтете эти написанные торопливой рукой страницы, вы сможете представить себе хотя вам не понять этого до конца, как я дошел до состояния, в котором смерть или забытье считаю лучшим для себя исходом.
Случилось так, что пакетбот, на котором я служил в качестве суперкарго, подвергся нападению немецкого рейдера в одной из наиболее пустынных и наименее посещаемых кораблями частей Тихого океана. Большая война в то время только начиналась, и океанская флотилия гуннов еще не погрязла окончательно в своих пороках, как это случилось немного погодя. Итак, наше судно стало законным военным трофеем, а с нами, членами экипажа, обращались со всей обходительностью и предупредительностью, как и подобает обращаться с захваченными в плен моряками. Наши враги охраняли нас не очень-то тщательно, благодаря чему уже на шестой со времени нашего пленения день мне удалось бежать на маленькой лодке, имея на борту запас воды и пищи, достаточный для того, чтобы выдержать довольно длительное путешествие.
Обретя наконец-то долгожданную свободу и бездумно положившись на волю волн, я имел весьма смутное представление о том, где нахожусь. Не будучи опытным навигатором, я смог только очень приблизительно определить по положению солнца и звезд, что нахожусь где-то южнее экватора. О долготе я не имел ни малейшего представления; тщетной оказалась и надежда на то, что вскоре удастся увидеть полоску берега или какой-нибудь островок. Стояла хорошая погода и в течение бессчетного количества дней я дрейфовал под палящим солнцем, ожидая, что появится какой-нибудь корабль или течение выбросит меня на берег обитаемой земли. Однако ни корабль, ни земля так и не появились, и постепенно меня охватило отчаяние от сознания своего полного одиночества посреди вздымающейся синей громады нескончаемого океана.
Изменения произошли во время сна. Я не могу припомнить в деталях, как все случилось, поскольку сон мой, будучи беспокойным и насыщенным различными видениями, оказался тем не менее довольно продолжительным. Проснувшись же, я обнаружил, что меня наполовину засосало в слизистую гладь отвратительной черной трясины, которая однообразными волнистостями простиралась вокруг меня настолько далеко, насколько хватало взора. Моя лодка лежала на поверхности этой трясины неподалеку от меня.
Хотя легче всего представить, что первым моим чувством было изумление от такой неожиданной и чудовищной трансформации пейзажа, на самом деле я скорее испугался, чем изумился, ибо воздух и гниющая почва произвели на меня столь жуткое впечатление, что я весь похолодел внутри. Почва издавала мерзкий запах, исходящий от скелетов гниющих рыб и других, с трудом поддающихся описанию объектов, которые, как я заметил, торчали из отвратительной грязи, образующей эту нескончаемую равнину. Скорее всего мне не удастся в простых словах передать картину этого неописуемого по своей мерзости пейзажа, который окружал меня со всех сторон. Я не слышал ни звука, не видел ничего, кроме необозримого пространства черной трясины, а сама абсолютность тишины и однородность ландшафта подавляли меня, вызывая поднимающийся к горлу ужас.
Солнце сияло с небес, которые показались мне почти черными в своей безоблачной наготе; казалось, они отражали это чернильное болото у меня под ногами. Когда я влез в лежащую на поверхности трясины лодку и немного пораскинул мозгами, я решил, что ситуации, в которой я оказался, может найтись только одно объяснение. Вследствие подводного извержения вулкана невиданной силы часть океанского дна оказалась выброшенной на поверхность, причем наверх были вынесены слои, которые в течение многих миллионов лет лежали скрытыми под необозримой толщей воды. Протяженность новой земли, поднявшейся подо мной была столь велика, что, как я ни напрягал свой слух, я не мог уловить ни малейшего шума океанской волны. Не было видно и никаких морских птиц, которые обычно в таких случаях слетаются в поисках добычи, каковую представляют из себя мертвые морские организмы.
В течение нескольких часов я сидел, предаваясь размышлениям, в лодке, которая лежала на боку и давала мне небольшую тень, в то время как солнце перемещалось по небу. На закате дня почва стала менее вязкой, и мне показалось, что она достаточно подсохла для того, чтобы в скором времени по ней можно было пройти пешком. В ту ночь я спал, но очень немного, а на следующий день занимался упаковкой вьюка с водой и пищей, готовясь к поискам исчезнувшего моря и возможного спасения.
На третье утро я обнаружил, что почва стала уже настолько сухой, что по ней можно было шагать без всяких усилий. Запах гниющей рыбы сводил с ума, но я был слишком озабочен более серьезными вещами, чтобы обращать внимание на такие незначительные неудобства, и бесстрашно продвигался к неведомой цели. Весь день я уверенно шел на запад, сверяя курс по отдаленному холму, вздымавшемуся посреди этой черной пустыни. В ту ночь я сделал привал под открытым небом, а наутро продолжил свое продвижение к холму, хотя моя цель, как мне показалось, почти не приблизилась ко мне по сравнению с днем, когда я впервые заметил ее. К вечеру четвертого дня я достиг подножия холма, который оказался гораздо выше, чем он виделся на расстоянии; из-за прилегающей долины он более резко выделялся на общем фоне. Я слишком устал, чтобы сразу начинать подъем, и прикорнул у окрашенного лучами заходящего солнца склона холма.
Я не знаю, почему мои сны были в ту ночь такими безумными, но еще до того, как убывающая, фантастически выпуклая луна взошла на востоке и стала высоко над равниной, я проснулся в холодном поту, решив больше не спать. Слишком ужасными были мои ночные видения, чтобы я мог и дальше выносить их. И тут-то, в холодном сиянии луны, я понял, как опрометчиво поступал, путешествуя днем. Пережидая дневные часы в каком-нибудь укрытии, куда не достигали слепящие лучи обжигающего солнца, я мог бы сберечь немало сил для ночных переходов; и в самом деле, сейчас я чувствовал себя вполне способным совершить восхождение, на которое я не решился во время заката солнца. Подхватив свой вьюк, я начал путь к гребню холма.
Я уже говорил, что монотонное однообразие холмистой равнины наполняло меня неясным страхом; но мне кажется, что страх этот был ничем по сравнению с тем ужасом, что я испытал, когда достиг вершины холма и глянул вниз на другую его сторону. Моему взору предстал бездонный карьер или, если угодно, каньон, черные глубины которого не трогал пока свет луны, взошедшей еще недостаточно высоко для того, чтобы пролить свои лучи за крутой скалистый гребень. У меня возникло чувство, что я стою на краю мира и заглядываю в бездонный хаос вечной ночи, начинающийся за этим краем. Меня охватил ужас, и перед моими глазами пронеслись реминисценции из Потерянного рая и страшное восхождение Сатаны из проклятого царства тьмы.
Когда луна поднялась выше, я стал замечать, что склоны долины были отнюдь не такими вертикальными, как я представлял себе вначале. Выступы и обнаженные слои породы образовывали хорошую опору для ног, благодаря чему можно было легко спуститься вниз, а через несколько сотен футов крутой обрыв и вовсе переходил в пологий спуск. Под влиянием импульса, который я и сейчас не могу до конца объяснить себе, я начал спускаться по почти отвесной стене, с трудом цепляясь за выступы скал, пока не остановился внизу, на пологом склоне, не отрывая взора от стигийских глубин, которых никогда еще не достигал ни единый луч света.
Почти сразу же мое внимание привлек огромных размеров странный предмет, расположенный на противоположном склоне, круто поднимавшемся примерно на сотню ярдов надо мной; обласканный лучами восходящей луны, которых он не знал, наверное, уже миллионы лет, предмет этот испускал белое мерцающее сияние. Вскоре я убедился, что это была всего лишь гигантская каменная глыба, однако все же не мог отделаться от впечатления, что ее контуры и положение не являлись результатом деятельности одной только природы. Когда мне удалось разглядеть предмет более подробно, меня охватили чувства, которые я не в силах выразить, ибо, несмотря на чудовищную величину глыбы и ее присутствие в бездне, разверзшейся на морском дне еще во времена, когда мир был слишком молод, чтобы его могли населять люди, несмотря на все это, я вдруг совершенно отчетливо понял, что этот странный предмет являлся тщательно оконтуренным монолитом, массивное тело которого несло на себе следы искусной обработки и, возможно, служило когда-то объектом поклонения живых и мыслящих существ.
Ошеломленный, испуганный, и тем не менее испытывающий нечто вроде невольной дрожи восхищения, присущей ученому или археологу, я внимательно осмотрел окружающую меня картину. Луна, находящаяся почти в зените, ярко и таинственно светила над отвесными кручами, окаймлявшими ущелье, и в этом почти дневном сиянии мне удалось различить, что на дно каньона стекает обширная река она извивается и исчезает в противоположных его концах, почти задевая мне ноги своими водами. Мелкие волны на другой стороне ущелья плясали у основания громадного монолита, на поверхности которого я мог сейчас ясно видеть как надписи, так и грубо высеченные фигурки. Надписи были выполнены в иероглифической системе, абсолютно мне незнакомой и состоящей по большей части из условных символов, связанных с водной средой. Среди знаков были рыбы, угри, осьминоги, ракообразные, моллюски, киты и им подобные существа. Все это было совершенно непохоже на то, что я когда-либо видел в ученых книгах. Некоторые символы представляли из себя изображения каких-то морских существ, очевидно, неизвестных современной науке, но чьи разложившиеся формы, мне довелось ранее наблюдать на поднявшейся из океана равнине.
Но более всего я был очарован живописной резьбой. По ту сторону текущего между мной и каменной глыбой потока воды находилось несколько барельефов, которые, благодаря их огромным размерам, можно было разглядеть, не напрягая зрения. Клянусь, их сюжеты могли бы вызвать зависть у самого Доре. Я думаю, что эти объекты, по замыслу, должны были изображать людей или, по крайней мере, определенный род людей, хотя существа эти изображались то резвящимися, как рыбы, в водах какого-то подводного грота, то отдающими почести монолитной святыне, которая также находилась под волнами. Я не отваживаюсь останавливаться подробно на их лицах и формах, ибо одно лишь воспоминание об этом может довести меня до обморока. Гротескные в такой степени, недоступной, пожалуй, даже воображению По или Булвера, они были дьявольски человекоподобными в своих общих очертаниях, несмотря на перепончатые руки и ноги, неестественно широкие и отвислые губы, стеклянные выпученные глаза и другие особенности, вспоминать о которых мне и вовсе неприятно. Довольно странно, но они, похоже, были высечены почти без учета пропорций их сценического фона. Например, одно из существ было изображено убивающим кита, который по величине едва превосходил китобоя. Как я уже говорил, я отметил про себя гротескность фигур и их странные размеры; однако мгновение спустя я решил, что это просто боги, выдуманные каким-нибудь первобытным племенем рыбаков или мореходов, чьи последние потомки вымерли за многие тысячелетия до появления первого родственника пилтдаунца или неандертальца. Охваченный благоговейным страхом, который вызвала во мне эта неожиданно представшая моим глазам картина прошлого, по дерзости своей превосходящая концепции наиболее смелых из антропологов, я стоял в глубоком раздумье, а луна отбрасывала причудливые блики на поверхность лежащего предо мною безмолвного канала.
Затем вдруг я увидел его. Поднявшись над темными водами и вызвав этим лишь легкое, почти беззвучное вспенивание, какой-то необычный предмет плавно вошел в поле моего зрения. Громадный, напоминающий Падифема и всем своим видом вызывающий чувство отвращения, он устремился, подобно являющемуся в кошмарных снах чудовищу, к монолиту, обхватил его гигантскими чешуйчатыми руками и склонил к постаменту свою отвратительную голову, издавая при этом какие-то неподдающиеся описанию ритмичные звуки. Наверное, в тот самый момент я и сошел с ума.
Я почти не помню своего сумасшедшего подъема на гребень скалы и возвращения к брошенной лодке, которые я совершил в каком-то исступленном бреду. Мне кажется, всю дорогу я не переставал петь, а когда у меня не оставалось сил петь, принимался бездумно смеяться. У меня остались смутные воспоминания о сильной буре, которая случилась через некоторое время после того, как я добрался до лодки; во всяком случае, я могу сказать, что слышал раскаты грома и другие звуки, которые природа издает только в состоянии величайшего неистовства.
Когда я вернулся из небытия, я обнаружил, что нахожусь в госпитале города Сан-Франциско, куда меня доставил капитан американского корабля, подобравшего мою лодку в открытом океане. Находясь в бреду, я очень многое рассказал, однако, насколько я понял, моим словам не было уделено какого-либо внимания. Мои спасители ничего не знали ни о каком смещении пластов суши в акватории Тихого океана; да и я решил, что не стоит убеждать их в том, во что они все равно не смогли бы поверить. Как-то раз я отыскал одного знаменитого этнолога и изумил его неожиданной дотошностью своих расспросов относительно древней палестинской легенды о Дагоне, Боге Рыб, но очень скоро понял, что мой собеседник безнадежно ограничен, и оставил свои попытки что-либо у него узнать.
Это случается ночью, особенно когда на небе стоит выпуклая, ущербная луна. Тогда я снова вижу этот предмет. Я пробовал принимать морфий, однако наркотик дал только временную передышку, а затем захватил меня в плен, сделав рабом безо всякой надежды на освобождение. И сейчас, после того, как я представил полный отчет, который станет источником информации или, скорее всего, предметом презрительного интереса окружающих, мне остается только покончить со всем этим. Я часто спрашиваю себя, не было ли все случившееся со мною чистой воды фантомом всего лишь причудливым результатом деятельности воспаленного мозга в то время, как после побега с немецкого военного корабля я лежал в бреду в открытой лодке под лучами палящего солнца. Я задаю себе этот вопрос, но в ответ мне тут же является омерзительное в своей одушевленности видение. Я не могу думать о морских глубинах без содрогания, которое вызывают у меня безымянные существа, в этот самый момент, быть может, ползущие и тяжело ступающие по скользкому морскому дну, поклоняющиеся своим древним каменным идолам и вырезающие собственные отвратительные образы на подводных гранитных обелисках. Я мечтаю о том времени, когда они поднимутся над морскими волнами, чтобы схватить своими зловонными когтями и увлечь на дно остатки хилого, истощенного войной человечества о времени, когда суша скроется под водой и темный океанский простор поднимется среди вселенского кромешного ада.
Конец близок. Я слышу шум у двери, как будто снаружи об нее бьется какое-то тяжелое скользкое тело. Оно не должно застать меня здесь. Боже, эта рука! Окно! Скорее к окну!

Проклятие Клана Мирольд

Источник: author.today

Автор: Nik Feral

ПРЕДИСЛОВИЕ


Данный дневник был куплен сотрудниками Университета на закрытом аукционе Мистрейда в 40х годах прошлого века. Его историческая ценность с самого начала подвергалась сомнению, так как не было найдено никаких прямых упоминаний как об Артуре Мирольде, якобы авторе дневника, так и о его клане. Однако некоторые косвенные доказательства существования семьи Мирольд все же были обнаружены в летописях нескольких старых кланов и документах времен до объединения, что не позволило назвать этот дневник целиком и полностью художественным вымыслом. Он был помещен в архив исторического факультета, с пометкой «неподтвержденное» и оставался там более полувека, пока однажды, молодой студент-историк по имени Мартин Крайтс, в поисках материала для своей дипломной работы не обнаружил данный текст. Маленькая книжечка, в кожаном переплете, привлекла внимание Мартина изображенным на ней гербом, в котором он различил невероятную схожесть со своей собственной семейной реликвией – перстнем-печаткой, доставшемся ему от некого далекого предка, имени и даже пола которого он не знал. Позже, привезя перстень в Университет, этот студент предоставил реликвию специально собранной для изучения данного вопросы комиссии, которая установила ее подлинность, а так же большую схожесть рисунков на перстне и обложке дневника, исходя из чего было заключено, что и перстень и дневник являются реликвиями одного и того же клана. После проведения тщательной работы с архивами было установлено, что герб не принадлежит ни одной из ныне существующих или же исчезнувших семей. Дневник снова привлек к себе внимание и в этот самый момент работы с ним кипят в стенах Университета. А тем временем наша редакция Научного Вестника не смогла обойти стороной данную историю, и с разрешения куратора исторического факультета а так же хранителя архива, приводит ниже текст самого дневника, в надежде, что вы, наш дорогой читатель, найдете его весьма увлекательным, пусть и пугающим. Помните, что до селе нет ровным счетом никаких доказательств того, что описанное в этом дневнике правда, но нет и никаких фактов, утверждающих обратное.

I


Семья – слово столь емкое и знакомое каждому, что значение его едва ли требуется раскрывать. Для меня, с того момента как я начал ходить, говорить и осознавать окружающий мир, семья стала занимать центральное и самое главное место в жизни, таково было воспитание.
- Семья дала тебе жизнь, Артур - говорил мне отец – Семья защитит тебя, не предаст и не отвернется. И ты, что бы там в жизни ни было, не предавай семью и не отворачивайся от своих. Ты часть семьи, часть этого дома, и пока он стоит, ты не одинок. Никогда не забывай об этом.
И я никогда не забывал.
Я был самым младшим в семье, когда началось все то, о чем теперь собираюсь поведать. Но, наверное, для начала, стоит назвать всех членов нашего клана по порядку на момент начала этой истории.
Главенствующим мужчиной в нашей семье тогда был Грегор Мирольд, и я очень мало что о нем могу сказать. Мне Грегор приходился дедом, однако, кажется, что за все время, что мы прожили с ним под одной крышей, он сказал мне лишь пару фраз. Все, что я о нем знаю, это образ сурового и властного мужчины, который был запечатлен на немногочисленных портретах в нашем особняке. Мой дед Грегор был из тех, кто скор на расправу и на любые решения, предпочитал не говорить а действовать, всегда и во всем выбирая схватку бегству или компромиссу, и чаще всего бил первым он. Грегор ненавидел пустой треп и порой отец по многу дней не слышал от него ни единого слова.
Мой отец, младший из трех сыновей Грегора. Старший сын, Тайриз, погиб в ходе своей экспансии на юг, с чего все и началось, однако не стану забегать вперед. Тайриз оставил дома безутешную супругу, которая вскоре последовала на тот свет вслед за мужем, и дочь Миру, чуть позже вышедшую замуж за Йоргана Фитса и покинувшую наше поместье, что, к сожалению, не спасло ее от страшной участи, постигшей всех нас.
Вторым сыном Грегора и моим дядей был Виктор Мирольд. Мужчина умный, начитанный, спокойный и властный, весь в отца. Пройдя трехлетнюю военную компанию в качестве командира нашей немногочисленной гвардии, направленной в поддержку лорда Нигилиса в его посягательствах на земли Ерингов, Виктор приобрел славу бесстрашного военачальника и хитроумного тактика, став гордостью нашего клана и своего отца в частности.
У Виктора было двое сыновей. Старший, Александр, пошел по стопам отца. Восторгаясь родителем, он не мог думать ни о чем другом, кроме своей будущей военной карьеры, мечтал о том, как будет вместе с отцом бросаться в бой, принося славу и новые земли нашему клану. Странный был ребенок, и как мне теперь ясно, не совсем здоровый умом, однако сейчас это уже не столь важно.
Второй сын Виктора был старше меня всего на год. Его звали Норман и он стал прямой противоположностью брату. Нормана не интересовала война, слава, убийства. Его интересовала наука и философия, история и геральдика, астрология и картография. Норман, пожалуй, по своей замкнутости и скрытности превзошел даже Грегора. Вот уж кому действительно не требовалось никакое общение в принципе. Я только и видел его, что с книгой в руках, где-нибудь на дереве, на темном чердаке нашего особняка, а в солнечные дни и вовсе на крыше, словом там, где его старший брат не смог бы достать Нормана своими насмешками, периодически переходящими в настоящее избиение. Александр ненавидел Нормана не только за его непохожесть, но и за то, что родившись Норман оборвал жизнь своей матери, став в глазах брата убийцей, которому нет прощения. Александр множество раз громко, обязательно так чтобы это слышал Норман, выражал свои сожаления о том, что отец принял решение спасти его брата, а не мать, за что часто получал от Виктора, однако стоял на своем. Но Норману, кажется, было все это не важно. Волновали его лишь строчки в книгах и ничего больше.
Что же касается моего отца, Говарда Мирольда, то он, в отличие от брата, был куда более миролюбив. Говард стал дипломатом, решал финансовые вопросы в семье, заведовал нашей казной и пусть и не принес той славы, что Виктор своими сражениям, однако он наладил торговлю, смог обеспечить семье выход в Северное Море и покупку двух рыбацких кораблей. И пусть Грегор больше уважал Виктора, он признавал и ценил заслуги моего отца. Лучшим подтверждением тому служило его разрешение на заключение брака между Говардом и моей матерью, Матильдой, безродной сельской девушкой, еще ребенком лишившейся всех родственников. О ней в округе ходили различные мрачные слуги, среди которых были и такие, согласно которым Матильда околдовала моего отца некими ведьмовскими чарами и зельями, заставив взять ее в жены. Но я убежден, что Грегор, не дал бы своего благословения на этот союз, будь хоть малейшее подтверждение подобным россказням. И все же, буду честен, полноценным членом семьи Мирольд моя мать так и не стала, все кроме отца относились к ней холодно и отстраненно. Однако открыто выражать свой протест никто не смел, так что мать жила в особняке, растила меня, и словно бы не замечала предвзятого к ней отношения.
Такой была наша семья. Такой я ее запомнил. Крепкая, сплоченная, пусть и не во всем дружная, и все же то был семья, в которой я чувствовал себя защищенным, которой я гордился и хотел посвятить свою жизнь.
Мне было одиннадцать лет, когда все изменилось, когда над нашим домом нависла та страшная черная туча. Как я уже упомянул, все началось с известия о смерти дяди Тайриза. Покинув наше поместье, он отправился на юг в поисках новых земель, иных знаний и, конечно же, сказочных богатств. Но нашел одну лишь смерть. Тайриз Мирольд погиб в чужой земле, на другом материке, и обстоятельства его смерти были весьма загадочными. В коротком письме от его спутника и друга Карла Фитса говорилось, что в одну из ночей они подверглись нападению некого местного племени чернокожих аборигенов. Не смотря на имеющиеся в распоряжении экспедиции пистоли и мушкеты, они сильно уступали туземцам в численности и потеряли более дюжины человек, прежде чем смогли отразить нападение.
«Они возникли из темноты ночи, внезапно, как стихийное бедствие» - говорилось в письме Карла – «До сих пор я сомневаюсь, что это было люди, а не какие-то демоны этих чуждых нам, проклятых земель. Крича и улюлюкая, воя так, что кровь в наших венах превращалась в лед, они набросились на наш лагерь. Несколько человек погибли сразу. Они бросалась в ближний бой как дикие звери, не имея при себе никакого оружия, даже ножей, они рвали нашу плоть голыми руками, вцеплялись в наши глотки зубами. У меня и самого остался след от укуса одного из этих демонов, и никогда мне не забыть уже этих глаз, сияющих неестественной, мистической белизной на фоне черного лица. Этот образ будет являться мне в кошмарах».
Карл рассказал, что нападение на их лагерь завершилось так же быстро, как и началось, все прекратилось, и ночь снова наполнилась тишиной. Выжившие собрались в круг у костра, сжимая в руках мушкеты и дрожа от ужаса, прислушивались к каждому шороху доносящемуся из тьмы. С рассветом страх понемногу отступил, и они стали исследовать место битвы. Оказалось, что нет ни одного трупа туземца, хотя Карл утверждал и мог голову дать на отсечение что пристрелил троих. О том же говорили и прочие участники ночной бойни. Они пришли к выводу, что туземцы забрали свои трупы. Но оказалось, что не только трупы они унесли с собой. Кроме тел убитых, обнаружилось, что Тайриз Мирольд пропал. Карл и Тайриз дружили с раннего детства, вместе они мечтали о далеких странах, путешествиях и открытиях. Вместе же они организовали и эту экспедицию. И Карл не мог оставить исчезновение своего друга, даже когда все остальные члены похода как один твердили, что Тайриз мертв. Карл убедил нескольких спутников отправиться с ним по следам аборигенов.
Долго идти не пришлось. Спустя примерно час группа вышла к месту, где туземцы, по-видимому, устроили стоянку и совершали жуткие религиозные обряды.
В окружении шести костров, от которых к приходу Карла остались только остывшие угли, располагалась некая конструкция из веток и камней. Она возвышалась на пять-шесть метров над землей и более всего походила на уродливое дерево с торчащими в разные стороны угловатыми ветвями. На самой вершине этой конструкции Карл увидел тело Тайриза. Оно было, словно вплетено ветвями в эту башню, став частью общего. И каждая ветвь, что вонзалась в тело моего дяди, имела свое положение отнюдь не просто так. Туземцы с хирургической точностью вплели ветви в тело Тайриза, так, чтобы кровь из его вен стекала вниз, по стволу этого собранного ими древа к самым его корням. Когда Карл обнаружил тело друга, оно уже было обескровлено, однако остается неясным, как долго он был жив и как многое вынес из причиненных ему зверств, прежде чем испустил дух.
Карл зарисовал все увиденное и приложил свои рисунки к письму, пометив, что их не стоит смотреть тем, кто не уверен в силе своей воли и крепости своего рассудка. Я увидел эти рисунки лишь много лет спустя и благодарю небеса за то, что не взглянул на них в том нежном возрасте, в котором они без сомнения причинили бы серьезный вред моему сознанию.
Что уж говорить про ребенка, когда супруга Тайриза, лишь взглянув на эти зарисовки, забилась в истерике, а двумя днями позже, покончила с собой не оставив никакого прощального письма для семьи или хотя бы дочери. Однако сейчас я склонен полагать, что Лора Мариольд выбрала лучшую участь, уйдя из жизни до того, как в наш домой явился истинный кошмар.
Этот кошмар прибыл с юга вместе с телом и вещами Тайриза. В ту, первую ночь его появления я не видел его, но слышал. Все в доме его слышали.
Гроб дяди Тайриза не открывали, по понятным причинам, ведь тело пробыло в пути более шестидесяти дней. Его спустили в семейный склеп, расположенный с восточной стороны нашего поместья.
Как только с небес спустилась ночь, и скрылось солнце, мы, все присутствующие в доме, услышали этот истошный, душераздирающий крик. Он прокатился по дому, промчалась по коридорам, ворвался в каждую комнату, заставив наши сердца сжаться в ужасе.
Лежа в своей постели и как раз собираясь погрузиться в теплый и уютный сон, я вдруг был подхвачен этим истошным, хриплым воем и увлечен в пучину ужаса. Я не помню как прекратился этот вопль, потому что кричал сам. Кричал и рыдал. И прекратил только когда в мою комнату вбежала мать. Ее кожа была белее мела, в глазах читался тот же неописуемый ужас. Однако он не парализовал мою мать, а наоборот, предал ей сил. И она бросилась к своему ребенку, стремясь защитить его от всех ужасов этого мира.
Она кинулась ко мне, обхватила руками и вместе мы упали в постель. Я рыдал, уткнувшись лицом в ее грудь, когда этот крик раздался снова. Сквозь свой собственный плачь, сквозь давящее покрывало ужаса, сквозь крепкие объятия матери, я слышал, как в доме что-то происходит, как бегают по коридорам люди, как кто-то громко переговаривается, обмениваясь короткими фразами.
Затем вопль прозвучал в третий раз, но теперь он стал более оформленным, ясным, в нем разлучились слова, и это напугало всех нас еще больше.
- Грегор! – завопил, срываясь на визг и какое-то полузвериное рычание голос – Грегор! Отец! Отец! Приди ко мне! Грегор! Отец! Приди ко мне! Спустись сюда, отец! Спустись ко мне!
Голос повторял эти слова снова и снова, словно некую жуткую, потустороннюю мантру. Мертвый сын, погибший вдали от дома, взывал к своему отцу, и этот зов наполнял наши сердца таким ледяным ужасом, что описать его я не смог бы подобрав и тысячу слов.
Не знаю, сколько это продолжалось, но знаю, что лишился чувств я уже в тишине. Зов прекратился, и только тогда я различил слова матери:
- Все хорошее, мой маленький. Я с тобой. Я с тобой, слышишь? Я с тобой. Я тебя не оставлю, никогда. Тише, мой хороший. Тише любимый.
Она говорила и говорила, шептала мне эти слова, сама преисполненная страхом, она все же не прекращала меня успокаивать все то время, пока этот голос взывал к Грегору. И даже сейчас, спустя столько лет, я так отчетливо слышу голос матери, и эти ее слова, словно она до сих пор, все эти годы, не прекращала произносить их. Я как будто все тот же перепуганный ребенок, рыдаю в ее объятиях, а она шепчет мне на ухо:
- Не бойся, мой любимый. Не бойся родной. Мама с тобой, слышишь? Мама с тобой.
И под этот шепот я провалился в темноту, и очнулся лишь когда на небе уже светило солнце, а ночной ужас, пробравшийся к нам в особняк, уполз в склеп. Однако он больше никуда не делся. С тех пор, с той самой ночи этот ужас преследовал нас, всю нашу семью.
Родители ничего не говорили по поводу случившегося и велели не задавать вопросов. Но старший брат, Александр, рассказал мне, что видел, как Грегор и наши отцы, вместе с несколькими гвардейцами покинули дом и спустились в склеп. Он сбежал их своей комнаты, и смог пробраться в библиотеку, окна которой как раз выходили на ту часть имения. И он видел, как темные фигуры пошли к склепу. Некоторое время они стояли там, в отделении, словно обсуждали что-то, а затем все, кроме двух гвардейцев, спустились вниз. Тогда и прекратился этот жуткий зов.
Александр рассказывал, что они появились через полчаса и прошли обратно к дому. Тогда он пробрался к кабинету Грегора, где собрались все трое и подслушал следующий разговор.
- Я найду этого критина Карла Фитса! – кричал Виктор – И заставлю его отправиться обратно!
- Это не имеет смысла – отвечал Говард – Или ты хочешь стать таким же как Тайриз?!
- Не бывать этому! – рявкнул Виктор – Меня им так просто не взять. Тайриз не знал на что идет.
- А ты знаешь?! Откуда ты знаешь, на что идешь?!
- Что же ты предлагаешь, брат мой?!
- А какие у нас варианты?
- Неужто ты предлагаешь подчиниться воле этого… - Виктор на мгновения запнулся – этой твари? Это ты предлагаешь? Поить его кровью нашей семьи?! Ну нет, я этого не позволю.
- Замолчите! – раздался усталый, хриплый голос Грегора – Замолчите оба. Говард, не смей даже думать о том, чтобы подчиниться воле этой мерзости. Но Виктор, и ты не смей действовать поспешно. Тайриз погиб и ты за ним не последуешь, понял меня?! У нас год. Один год, и за это время мы должны найти выход. Времени достаточно, дети мои. Времени более чем достаточно. Завтра же будем решать, что делать. Завтра, а сейчас, выпейте и возвращайтесь в постель. Успокойте детей и женщин, и сами не смейте поддаваться страху.
Таким был этот разговор, тогда еще мало что мне объяснивший. Но жизнь с тех пор в нашем поместье сильно изменилась.

II


Виктор через несколько дней отправил Александра на обучение военному делу в клан наших верных союзников Нигилисов. Планировалось сделать это двумя годами позднее, когда Александру исполниться семнадцать, но Виктор резко переменил планы.
Сам же он покинул особняк в начала лета, собрав запланированную им экспедицию на юг, туда, где нашел свою жуткую смерть Тайриз. С ним отправился и Карл Фитс, что-то мне подсказывает, что против своей воли. С собой Виктор забрал добрую половину гвардейцев.
Грегор Мирольд стал появляться еще реже обычного, часто он дни напролет проводил в своих покоях, а бывало что на несколько недель и вовсе покидал поместье.
После той кошмарной ночи из нашего особняка сбежала почти половина прислуги. Найти замену им оказалось не так то просто, ведь беглецы стали распускать слухи, и уже совсем скоро по округе расползлась весь о том, что в поместье Мирольдов поселилось некое таинственное зло, ночами скитающееся по коридорам особняка в образе умершего Тайриза Мирольда и живьем пожирающее всех, кто его увидит.
Грегор даже приказал ловить распространителей этих мерзких слухов и вешать за клевету, однако даже после нескольких казней слухи не прекратились.
В особняке стало необыкновенно тихо, мне казалось, что все замерло в ожидании каких-то ужасных событий, как бывает, когда мир замирает перед грозой. Дни потянулись единой чередой, и я рад бы сказать, что все стало как прежде, но это вовсе не так. Перемены чувствовались во всем. В гнетущей тишине наполнившей особняк, в угрюмом взгляде отца и преисполненном ужаса взгляде кузины Миры, которая, как я много раз слышал, упрашивала моего отца, единственного, кто поддерживал общение с Грегором, отослать ее хоть куда-то, позволить сбежать из этого жуткого места.
Я часто слышал ее крики по ночам. Бедная девушка, лишившаяся в такой короткий срок и отца и матери, мучилась от изводивших ее ночных кошмаров. Мира чахла на глазах, я видел это. Некогда румяная, пышущая жизненной силой, в свои четырнадцать лет она превратилась в осунувшуюся тень девушки, с потускневшими, словно выцветшими зелеными глазами в которых читалась нервозность и бессонница, дрожащими руками и жидкими, утратившими свою пышность волосами. Подслушав ненароком разговор служанок, я узнал, что бедная девочка стала страдать недержанием, полностью утратила аппетит и похудела настолько, что ее кожа буквально обтягивает кости, на которых вовсе нет мышц, от чего все платья, которые Мира так любила и коих в ее гардеробе насчитывалось великое множество, ей стали непомерно велики.
В конце концов мой отец нашел решение и спас, как он тогда думал, свою племянницу, выдав ее замуж за Йоргана Фитса, старшего брата того самого Карла Фитса, с которым Тайриз отправился в свое путешествие. Йорган был старше Миры на тридцать два года, уже был женат, имел двоих дочерей, одна старше Миры, вторая на пару лет младше, овдовел и последние несколько лет находился в поисках новой жены, готовой родить ему желанного наследника. Это решение далось моему отцу нелегко, и принял его он только потому что понимал, если Мира останется в доме, она не доживет до конца года. Сама же Мира согласилась на этот с охотой. Ей было плевать куда ехать и за кого выходить замуж, лишь бы покинуть дом, по коридорам которого бродит не только тень неведомого зла с юга, но и призраки ее умерших родителей.
Я же стал больше времени проводить с матерью. От части потому, что мой учитель по истории а так же учитель верховой езды покинули особняк сразу после той ночи, первому повезло скрыться, а мистер Шеркли, заведовавший у нас конюшней и обучавший меня езде верхом, две недели болтался на виселице, в назидание другим любителям россказней и слухов.
Но это было не единственной причиной того, что мы с матерью стали чаще бывать вместе. С той ночи, она, как будто боялась отпускать меня от себя, боялась, что пришедшее в наш дом зло утащит меня в свой темный склеп. Она стала моим основным учителем, в то время как отца, на которого свалились все семейные дела, я видел крайне редко.
Мы с матерью бывало, на много часов уезжали в поля, катались на лошадях, купались в бурной речушке, берущей свое начало где-то в горах на севере и текущей через все наши земли и земли наших соседей куда-то далеко на запад, где она, как говорила мне мать, впадала в необъятный океан.
Мать многое рассказывала мне о том, что такое силы природы и узы любви.
- Это древние силы – говорила она – Древние как сам мир. Нет ничего могущественнее этих сил и этих связей. Любовь опутывает нас, крепко привязывает друг к другу, держит вместе. Так что люби, мой милый. Люби открыто и чисто, люби и ничего не проси взамен, отдавайся любви без остатка, ведь чем больше силы ты вложишь в свою любовь, тем сильнее и крепче она станет. Люби Артур, так же сильно как я тебя люблю, и найди человека, который подарит тебе такую-же любовь в ответ, и тогда ничего в целом мире тебе будет не страшно.
Мать учила меня слушать мир, внимать шепоту ветра в листве деревьев, журчанию воды в реке и треску костра и находить в них немые ответы на свои вопросы.
- Мир стар и очень мудр – рассказывала мне мать – Он знает ответы на все вопросы. А ты так молод и так мал в этом большом мире. Но ты его часть, значит и ты все знаешь. Большинство людей не понимают этого, замыкаясь на себе, оделяя себя от мира, они глохнут и слепнут. Но ты, Артур, не позволяй этому случиться. Держи сердце открытым, и если тебе что-то нужно узнать обратись к миру, спроси у него, а затем просто слушай, внимай и он даст тебе ответ на любой вопрос. Ты понял, сынок?
И я кивал в ответ. Тогда мне казалось, что я действительно понимаю о чем она говорит, что я и правда слышу голос мира вокруг себя. Чаще это было похоже на перешептывание, неразборчивое и невнятное. Но однажды я отчетливо услышал зов. Знаю, насколько странно это звучит, но я услышал плач, как будто детский, и когда бросился на него через поле, я обнаружил, что исходит он от деревца. На опушке леса я обнаружил маленькое, не больше десяти сантиметров в высоту, дерево. Оно была растоптано, вырвано из земли, оно погибало.
- Оно плачет – сказал я матери, чувствуя как и по моим щекам катятся горячие слезы – Ты слышишь? Ему так больно.
Мать опустилась рядом со мной и грустно сказала.
- Все в этом мире хотят жизнь. Любое живое существо хочет продолжать жить, радоваться солнцу на небе и звездам, радоваться тому, что оно существует.
- Можем ли мы помочь ему? – я взял деревце в свои ладони, бережно, как будто младенца, и мне показалось, что плачь его и мольба стали тише.
- Посмотрим – ответила мать – Не всякую жизнь можно спасти. Но, не попытавшись, мы не узнаем.
Мы вернулись домой и посадили его на самой окраине нашего сада, там, где ничто не загораживало бы дереву солнечный свет. Каждое утро, выходя из дома, я отправлялся проведать свое деревце. Поначалу она словно бы чахло, но в какой-то момент выпрямилось, маленькие листики на тонких веточках зазеленели, и скоро нам с матерью стало понятно, что оно выжило. И это принесло мне неописуемую радость. Я приходил к нему каждый день, навещал свое деревце. Садился рядом, жуя печенье и запивая стаканом молока, и просто смотрел на него, размышлял о всяком разном, и словно бы делился с растением своими мыслями. Так это спасенное мной дерево стало для меня кем-то вроде близкого друга, которому можно доверить абсолютно любую тайну.
Лето сменилось осенью, осень зимой, а та стала уступать весне. Прошел год, но дядя Виктор не вернулся с юга. Я слышал только обрывки из его писем пересказываемые моей матери отцом и друг другу слугами. Из этих обрывков я понял только, что Виктор продолжает свои поиски далеко на юге, на другом материке, в красной земле, и множество раз я слышал о том, что он напал на след, что уже в шаге от разгадки.
Но вот, год прошел, а он не вернулся. Я снова ощутил напряжение. В последние дни перед той ночью мой отец и мать стали часто ссориться, смотрели на меня очень странно, как на больного или раненого, словно вот-вот собирались со мной попрощаться. И страх вновь поселился в моей душе. Я не знал чего боюсь, но понимал, что грядет нечто ужасное.
На рассвете того самого дня, я проснулся от того, что на мою кровать кто-то опустился. Это был мой дед, Грегор Мирольд. Увидев его, я хотел тут же подняться, но он положил мне руку на плечо и тихо произнес:
- Лежи мой мальчик, спи. Я просто, зашел взглянуть на тебя. Это просто сон и не более. Ложись.
И я снова опустился на подушку.
- Артур, мальчик мой – сказал он – Я верю в то, что у тебя большое будущее, что ты способен на великие дела, что ты прославишь нашу семью. Ты вырастешь замечательным человеком Артур, я знаю это. Ты будешь смелым как твой дядя Виктор, умным как твой отец, красивым как твоя мать, у все что ты задумаешь тебе удастся. Ты только помни главное Артур, помни всегда. Семья, вот твоя опора, вот твоя сила. Один ты не сможешь выстоять против бури, но если рядом кто-то есть, если вы стоите бок о бок, вас ничто не сможет сбить с ног. Семья, вот что важно Артур, никогда этого не забывай. Кровь что течет в твоих венах течет и в моих, от нее тебе никак не избавиться, она делает нас родственниками, связывает сильнее чем что-либо другое. Ты понимаешь меня, Артур?
Я кивнул.
- Вот и хорошо – и я впервые увидел, как улыбается дедушка Грегор – Ты умный мальчик, Артур. Помни мои слова. И помни меня, пожалуйста. Помни все, что было здесь. И ничего не бойся.
И он ушел. Больше я никогда его не видел.
Его труп нашли на следующее утра в склепе. Отец этому как будто не удивился. Он знал, что Грегор поступит так, что он в ночь жатвы добровольно спустится в склеп и накормит тварь поселившуюся там. И сделав это, он спасет меня от страшной участи. Я узнал это лишь годами позже, но и тогда, в детстве понимал, что дед совершил нечто важное, нечто достойное настоящего мужчины и главы семейства, нечто, что касается всех нас, но в большей степени меня.
И снова начался отсчет. Пошел новый год.
В конце лета вернулся из своего путешествия Виктор Мирольд. Дядя был сам на себя не похож, изможденный, с отпечатком усталости на лице, он словно состарился на десяток лет.
И как когда-то Александр, я прокрался к кабинету деда, который теперь занял мой отец и подслушал их разговор. Только часть, потому что меня быстро обнаружила служанка и погнала в постель, пригрозив все рассказать родителям. Но до того я успел услышать весьма экспрессивную сцену.
- Я действительно пытался, Говард – говорил Грегор – Но ничего, за все это время. Никаких следов. Никаких слухов. Ничего.
- И почему ты не вернулся? – спросил отец мрачно.
- Что значит, почему я не вернулся? Я искал.
- Искал? Искал?! – вдруг вскричал отец – А знаешь, что я думаю, братец?! Ты прятался!
- Да как ты смеешь!
- Это как ты смел не явиться сюда в назначенный день?! Как ты смел?! Ты знал, что ничего не найдешь! Уже знал, ведь так?! Ты струсил, мой дорогой братец.
- Ты не имеешь права так говорить, Говард. Изо дня в день я блуждал по той проклятой земле, под палящим солнцем…
- Вдали от нашего дома! Вдали от той твари! Ты побоялся вернуться, зная, что ничего не нашел. Побоялся взглянуть в глаза нашему отцу и мне. Потому что знал, что твои дети в безопасности. Знал, что эта тварь явиться за моим мальчиком. За моим сыном! И ты испугался! Решил переждать это вдали от нас. В самый темный час ты оставил нашу семью.
- Еще одно слово, Говард, еще одно слово и я клянусь, я тебя ударю!
- Это ни к чему, брат. Я все тебе сказал.
- Твои слова меня ранили очень больно. Что может быть хуже чем сомнения собственного брата…
- Как угодно – в очередной раз не дал договорить Виктору мой отец – Мне все равно, что ты думаешь.
Больше я ничего не услышал, но еще долго вновь и вновь проигрывал этот диалог в своей голове.
Отец и Виктор почти не разговаривали с того дня. Отец продолжал вести дела семьи, в то время как Виктор часто отлучался, а когда возвращался, общался только с гвардейцами, даже Нормана, собственного сына, он будто бы не замечал.
Прошла очередная осень и зима, и к началу весны в нашем доме появились новые люди. Два десятка каких-то солдат поселились в казармах: угрюмые, суровые северяне с белыми как снег волосами, покрытые шрамами, вооруженные массивные топорами, молотами огромными мечами, они, пожалуй, могли в таком вот составе одолеть всю нашу гвардию, и при этом не исключено что обошлись бы малыми потерями.
Мне и Норману и прислуге тоже было запрещено с ними говорить и как-то взаимодействовать. С ними контактировал только Виктор и иногда мой отец.
Через некоторое время в доме поселились еще двое гостей, мать назвала их однажды охотниками за нечистью, добавив при том, что невозможно бороться с демонами самому не став бестией и потому строго настрого запретила меня находиться рядом, о чем-то разговаривать или даже смотреть в глаза кому-то из них.
И вот, наступил та сама ночь. Та самая, в которую двумя годами ранее прозвучал душераздирающий вопль, и годом ранее умер Грегор Мирольд. В эту ночь, казалось, что никто в особняке не спал. С улицы слышались голоса и я, выбравшись из постели, пробрался в библиотеку и увидел, как вся группа северян, возглавляемые Виктором и теми двумя охотниками, движется по направлению к фамильному склепу. Он находился довольно далеко от дома, а в ту ночь моросил мелкий дождик, и мне, сквозь движущиеся узоры воды на окне было плохо видно происходящее. Но я точно понял, что группа в полном составе спустилась в склеп.
На какое-то время воцарилась тишина. Только дождь барабанил по окну и крыше, и больше ничего. Затем я увидел вспышки, со стороны склепа и какие-то громовые раскаты. Они повторялись несколько раз. А потом появилась фигура человека. Это был один из гостивших у нас охотников. Всматриваясь сквозь пелену дождя, я вдруг отчетливо увидел, что его преследует кто-то. Или что-то. Вначале мне показалось, что это какое-то животное, но чем ближе они становились тем отчетливее я понимал, что это не зверь а человек, полностью обнаженный человек, которые припал к земле словно хищник и в такой, неудобной казалось бы позе, на четвереньках, с огромной скоростью догоняет беглеца.
Все похолодело у меня внутри, и я не мог оторвать глаз от окна. «Беги! Беги скорее! Он совсем близко! Беги же в дом!» - хотелось закричать мне.
Вот существо прыгнуло и сбило беглеца с ног. Он покатился по размокшей грязи. Все происходило уже совсем близко, практически под самыми окнами, но дождь и полумрак все равно мешали четко видеть.
Охотник, поднявшись на колени, достал из-за пояса мушкет, вскинул его в сторону твари, чья вытянутая фигура с синевато белой кожей четко выделялась на общем темном фоне. Существо рванулось вперед, и в последний момент схватив охотника за запястье отвела его руку в сторону и оглушительный выстрел прогремел отправляя пулю в воздух.
Затем тварь резко опустилась и впилась охотнику в горло. Не просто впилась, по тому как дергались их тела создавалось впечатление, что существо вгрызается в его плоть, все глубже и глубже.
Мне было очень страшно, хотелось закричать и броситься прочь, но я не мог пошевелиться. Мое тело словно онемело, и я продолжал смотреть.
Затем тварь резко выпрямилась и обернулась. Обернулась прямо на меня. Она словно знала куда смотреть. Я не мог различить сквозь струи дождя его лицо, но точно понял что во-первых оно вымазано в крови, а во вторых у него есть глаза, две светящиеся зеленоватые точки, и эти глаза смотрят прямо на меня. Тварь видела меня.
И вот тогда я закричал. Это был короткий вскрик, который на мгновение разорвал оковы страха и позволил мне, опустившись на колени, скрыться от взора существа снаружи. Прижавшись к стене под окном, я обхватил руками колени, зажмурился и дрожал все телом. Я больше ничего не мог, парализованный страхом.
А затем я услышал стук по стеклу у себя над головой. Не сильный но отличимый от мерного стука дождя. Кто-то, словно пальцами, постучал по стеклу. И я услышал его голос. Шипящий¸ хрипящий, надрывный, словно говорившему было сложно издавать звуки, но он все же пытался.
- Артур – назвал он меня по имени – Ты слышишь, Артур? Я здесь. Я пришел за тобой, Артур. Но сегодня уже погиб один Мирольд, забирать тебя было бы расточительством, ведь правда? О, Артур, ты так сладко пахнешь. Я обязательно вернусь за тобой, Артур. Вернусь за тобой, мальчик, в следующий раз.
И в этот момент дверь распахнулась, на пороге я увидел свою мать.
- Артут! Мой мальчик! – закричала она и бросилась ко мне.
И тут же с меня слетели оковы ужаса, и я кинулся ей на встречу. Мать схватила меня, заключила в объятия и потянула прочь из библиотеки. И когда мы уже оказались в коридоре, я мельком оглянулся на то самое окно. За ним никого не было. Только дождь. Только тьма. Но на самом стекле я заметил кровавые следы, какой-то отпечаток, быстро смываемый струями дождя. А может быть мне это только показалось.
На следующий день я узнал, что дяде Виктор погиб ночью, вместе с двумя десятками нанятых им северян и обоими охотниками за нечистью. Их всех убила тварь.

III


Снова пошел отсчет. И теперь я уже знал, понял, что существо охотится за мной, и это вселяло невероятный ужас. По ночам, лежа в темноте своей комнаты, я боялся услышать этот хрипящий голос из под своей кровати. Периодически он снился мне, тот высокий человек с бледной кожей и измазанным в крови лицом. Во снах он преследовал меня, как тогда, под дождем преследовал охотника, и как только настигал, я просыпался в поту и с криком.
С наступлением теплых солнечных дней мне стало конечно легче. Мы с матерью возобновили наши поездки. Она успокаивала меня своими рассказами о силе любви и могуществе матери природы.
- Я не дам тебя в обиду, родной – говорила она, и я верил. Я верил каждому ее слову.
Но когда становилось особенно страшно, когда я, после очередного кошмара, не мог сомкнуть глаз до рассвета, я, как только светало, бежал по покрытой травой росе, сквозь утренний туман к своему дереву. Там мне становилось спокойнее. Подле него, за два года достигшего уже высоты моего роста, обросшего десятками ветвей на которых зимой и летом красовались зеленые листочки, чем-то похожие на листья папоротника, я находил успокоение. Я прикасался к ветвям дерева, садился под ним, осторожная облокачиваясь на его ствол, и делился своими снами. И дерево забирало у меня тревоги, позволяло начать новый день без гнетущего меня чувства страха. Думаю, что возможно без этой помощи и без помощи своей матери, я бы стал таким же полуживым призраком, каким стала и Мира до своего отъезда. Но мне повезло, что было с кем разделить свои кошмары.
К середине лета кошмары практически пропали, к осени закончились совсем. Не то, чтобы я забыл об ужасной бестии в нашем склепе. Нет. Но все же моя мать действительно обладала некой особой, мистической силой, она заставила меня поверить в то, что зло не коснуться меня, пока ее любовь меня оберегает.
Когда срок стал подходить к концу, отец перестал со мной разговаривать. Он не смотрел мне в глаза, и кажется, вовсе избегал моего присутствия. Так же неожиданно куда-то пропал и мой брат. Все эти годы он был рядом. В своем отстраненном от реальности бытие, он пережил смерть отца так, словно и не заметил ее. В те недолгие моменты когда нам с ним удавалось поговорить, точнее когда он шел со мной на контакт и удостаивал ответом, он никак не комментировал все происходящее в нашем дома. Мне действительно стало казаться, что Норман всего это не замечает, просто игнорирует, как будто оно его не касается.
И вот он исчез, а я даже не сразу это заметил. В какой-то момент Нормана просто не стало, он пропал, и в тех местах где он обычно бывал с книгой, я перестал его находить. Когда я спросил об этом мать, она сказала, что отец отослал Нормана в соседний клан на обучение наукам, и это казалось правдой. Казалось до той роковой ночи. А потом мне все стало ясно. И не по тому, что в ту ночь что-то произошло. Нет, совсем наоборот. Ничего не произошло, и именно тогда я понял какое ужасное преступление совершили мои родители, на что они пошли, чтобы спасти меня, и никогда, ни разу с той ночи, с момента того пугающего осознания, у меня не хватало духу ни с кем об этом заговорить.
Той ночью, как я уже сказал, ничего не произошло, она просто прошла, и снова наступило утро. Вот только Нормана в доме уже не было. Он с самого начала был тенью, прячущейся за книгами, тенью презираемой собственным братом, тенью на которой лежал несправедливый и непосильный груз вины за смерть своей матери. И вот он исчез. Тень рассеялась, гонимая прочь лучами восходящего солнца. И никто больше не забирался в крону старого дуба или на чердак с масленой лампой в руках, чтобы почитать очередную книгу. И тогда это начал делать я. Однажды, набравшись смелости, я вошел в его комнату и взял с кровати книгу, открыл ее и начал читать. И так я провел целый день, до самого вечера, наедине с книгой, в комнате Нормана Мирольда, так никогда и не повзрослевшего, не ставшего знаменитым историком, философом или научным деятелем. И мало кто знал о том, что он жил, мало кто знал его самого. Но я его знал, и я буду помнить его до самого конца. Для меня он навсегда поселился в книгах, и все что я мог, это искать его там, между строк, находя в различных героях, чтобы в очередной раз попросить прощения.
В книгах я открыл для себя целый мир. Не то чтобы я не читал до этого, мне приходилось по ходу своего обучения читать книги по истории и философии, но литература художественная мне была мало знакома. А теперь, во мне проснулся к ней невероятный интерес, словно та самая книга, найденная в комнате Нормана, стала ключом, отпершим мне дверь в мир, и я стал выходить в нее снова и снова, все чаще и все больше своего свободного времени проводя там, снаружи, на незнакомых и удивительных землях. И погружался в чтение я, чаще всего удобно устроившись рядом с посаженным мной деревом. И в эти моменты мне казалось, что читаю не я один, что читаем мы вместе, отправляясь в очередное удивительное путешествие.
Снова весна сменилась летом, снова лето опало желтой осенней листвой, которую укрыло белое покрывало зимы.
В конце той зимы отец разбудил меня как-то утром и сообщил:
- Ты уезжаешь.
- Куда? – поразился я.
- Подальше отсюда – сказал он и в глазах Говарда я прочел отчаяние и боль, я прочел там беспомощность. За все эти годы, он так и не смог найти решения, только отсрочки. Одной из них стал Грегор, за ним Виктор, и затем Норман. Но больше некого было приносить в жертву твари, нечем отстрачивать мою смерть.
Я все это понял и только кивнул в ответ. Не думаю, что у нас был шанс сбежать от этого. Злу нет дела до расстояний, оно везде меня отыщет. Однако в тот раз его целью стал не я.
Отец не знал, что Мира, давно покинувшая родной дом, вдали от всего этого кошмара расцвела, превратилась в девушку и в тот год выносила своему мужу долгожданного сына. Она решила, что кошмар позади, что зло больше не коснется ее. Однако смена имени не помогла ей скрыться. В жилах ее младенца текла кровь Мирольдов, и одним только этим невинное дитя заслужило кару.
И пока мы с матерью скрывались от злой сущности далеко на берегу океана, в небольшом домике, окруженном сорока солдатами нашей доблестной гвардии, тварь выползла из своего склепа и направилась в другую сторону. Она почуяла кровь новорожденного дитя, кровь Мирольдов, и в полночь ворвалась в детскую, где мирно спал малыш. Никто не успел вовремя. Гвардейцы и Мира оказались в комнате почти одновременно, но обнаружили лишь разбитое окно, разломанную детскую кроватку, и кровавый след, тянущийся к окну. Могу предположить, что след этот тянулся от дома Фитсов до самого нашего фамильного склепа, где тварь, насытившись, уснула.
Я не был свидетелем того, как Мира приходила в наш дом, и узнал об этом визите позже, от нее самой. Она пришла к моему отцу, спустя несколько дней после похищения ее сына. Она ругала отца, кричала на него, осыпала проклятьями его и весь наш род, клялась сжечь весь дом дотла. Отец не ответил ей ни слова и ни разу не поднял на нее глаз, даже когда она плюнула ему в лицо. Он выдержал истерику Миры, даже не попытавшись оправдаться. Мне тяжело даже представить, какого было моему отцу в тот момент. Он потерял обоих братьев, отца, скормил чудовищу собственного племянника и был проклят племянницей, обвинившей его в смерти младенца. И все лишь ради того, чтобы спасти своего единственного сына. Стоил ли я всех этих жертв? Нет, конечно. Однако смерть моя ничего не изменила бы. Тварь вернулась бы через год, как возвращалась всегда, чтобы вкусить плоти самого младшего Мирольда и напиться его кровью. Мы были прокляты, и ничто, в целом мире уже не способно было нам помочь. Отец осознал это, а так же то, что для твари из склепа расстояние так же не преграда, и не родись у Миры ребенок, существо явилось бы за мной, достало бы там, на краю света и утащило бы в свою темную сырую обитель даже с другого конца мира. И данное осознание, понимание собственной беспомощности, сломило моего родителя, сделало его слабым.
Мы вернулись в родной дом к концу весны, а к середине лета отец заболел и слег. Из своей постели он больше не поднялся. К нам с разных концов материка съезжались различные доктора, среди которых были и мудрецы востока, и шаманы севера и чернокожие дикари юга. Они приезжали со своими снадобьями, маслами, травами, советами и рецептами диковинных зелий, однако не смогли помочь отцу встать на ноги. Я не знал, от какого именно недуга он страдает, все разговоры о его здоровье велись с матерью за закрытыми дверьми, и лишь однажды я услышал обрывок диалога, когда мать провожала очередного доктора до дверей.
- Поймите, дорогая моя – говорил старый врач своим скрипучим, старческим голосом – Если он сам не захочет подняться со своей постели, ни одно снадобье ему не предаст сил. Наш разум, вот главное лекарство. Я видел, как смертельно больные, те, на ком все доктора мира уже поставили крест, побеждали, казалось бы, непобедимый недуг. Потому что в них была воля к жизни, они хватались за жизнь, тянулись к ней. Случай же вашего мужа обратный. У него вовсе нет воли к жизни. Он не хочет жить. Мне очень жаль.
Слова доктора испугали меня. В тот раз, пожалуй, впервые за все время болезни отца, я вдруг осознал, что он действительно может умереть, что он стоит буквально на грани гибели. Я думал об этом много дней, не мог спать по ночам, зная, что где-то там, за несколькими стенами, в этом самом доме умирает, один из двух самых дорогих моему сердцу людей в этом мире.
И как-то ночью, в очередной раз не способный уснуть, я пробрался по коридору в комнату отца. Он лежал на постели, укрытый одеялом до самого горла. Его грудь высоко вздымалась и я слышал тяжелое, клокочущее дыхание.
Я подошел, стараясь не разбудить родителя, и опустился рядом с его пастелью, на стул, на котором обычно сидела мать. Он скрипнул, совсем слегка, но отец тут же захрипел, кашлянул и, не открывая глаз заговорил:
- Матильда. Родная.
Голос его звучал слабо, в нем слышались болезненные хрипы.
- Папа – решился подать голос я – Это я. Артур.
Тогда он открыл глаза, с таким трудом приподняв свои веки, словно они были тяжелее свинцовых ядер для корабельных пушек.
- Папа – вновь проговорил я, услышав, как предательски дрогнул мой голос.
- Артур. Артур – заговорил отец – Ты здесь мой мальчик.
- Я тут отец. Тебе что-нибудь нужно?
- Я так рад, что ты пришел – он попытался улыбнуться, но вышедшая гримаса слабо напоминала улыбку, как и человек, лежащий на кровати, слабо напоминал моего отца.
- Мне так жаль, Артур. Так жаль сынок, что я не могу уберечь тебя. Я бы отдал все…
Он закашлялся, но быстро нормализовал дыхание и продолжил:
- Все бы отдал, чтобы избавить тебя от этого кошмара. Но я не могу. Я просто не могу. Прости меня.
- Тебя не за что извиняться, отец.
Он медленно высвободил свою руку из-под одеяла, худую, иссушенную и протянул ее мне. Я схватился за нее, как утопающий хватается за спасательный круг.
- Папа, пожалуйста, я прошу тебя, не умирай. Доктор сказал, я слышал, как доктор сказал, что ты больше не хочешь жить – по моим щекам побежали слезы, брызнувшие из глаз – Почему ты не хочешь жить?
- Прости меня, Артур. Прости сынок.
- Мы совсем справимся вместе. Помнишь, как ты говорил, что семья защитит тебя. Мы с тобой семья. Мы справимся.
- Прости Артур – повторил отец.
Я почувствовал как ослабела его рука и увидел как сомкнулись веки.
- Я не могу… - проговорил он, еле ворочая сухими, потрескавшимися губами – Просто… нет больше сил. Я оказался слабее… чем думал. Прости.
Больше он ничего не сказал. Разум его провалился в сон, или в забвение. Но это был последний мой разговор с отцом. До самого рассвета я просидел возле его кровати, держа за руку и плача. Я покинул его комнату лишь с первыми лучами солнца.
Отец умер через пять или шесть дней после этого. Помню, как я читал, сидя возле своего дерева, в тот год оно уже достигло высота почти вдове превышающей мой рост, когда увидел мать. Она быстро шла ко мне от особняка. Порывы холодного, осеннего ветра трепали ее черные волосы и ее платье. На матери не было ни пальто ни даже сапог, только туфли, в которых она ходила по дому. Помню, как я подумал тогда: «Почему же она так легко одета?». Я испугался за ее здоровье.
Я быстро поднялся и, когда мать подошла ближе, я увидел в ее глазах черную как ночь тоску и острую боль утраты. И тогда я все понял. Не нужно было слов. Она их и не говорила, никто не говорил. Мать лишь подошла ко мне, обхватила руками, и зарыдала. И, кажется, я плакал тоже, уткнувшись лицом в ее волосы, пахнувшие весенними травами. Я должен был быть сильным, просил себя быть сильным для матери, но не мог. И я плакал, стоя там, под серым осенним небом, рядом со спасенным мной деревом и крепко обнимая мать.

IV


Мать приняла на себя дела семьи, но совсем ненадолго. К концу зимы явился мой брат Александр. Он должен был возвратиться на год позже, но был отпущен домой по тому случаю, что стал главой семейства.
Александр покинул наш дом жестоким избалованным мальчишкой, мечтающим о славе, а вернулся мужчиной, статным, горделивым - такое создавалось впечатление. Однако только лишь взглянув ему в глаза, я понял, что в действительности ничего не изменилось. Никуда не делаясь тяга к жестокости и желание славы. Его лишь научили умело скрывать свои чувства, но они продолжали бурлить внутри Александра. Поняв это, я испугался за будущее нашего дома, не зная, что будущего у него никакого и нет.
В тот же вечер как он вернулся, Александр вызвал меня к себе на разговор. Я явился все в тот же кабинет, который когда-то занимал мой дед а следом отец. С удивлением я обнаружил, что нахожусь с Александром наедине. Он не пригласил никого из слуг, не позвал даже мою мать, исполняющую обязанности главы семейства до его возвращения.
- А ты возмужал, братец – сказал Александр, сидя за столом и держа в руках бокал наполненный красным как кровь вином – Прошу, присядь.
Я сел.
- Тяжело вам тут пришлось, без меня.
Эти слова меня поразили до глубины души. Прозвучали они так, словно его присутствие в доме что-то бы изменило. Мой отец, его отец, наш дед, никто не смог ничего не изменить, а он непременно смог бы. Однако я постарался не выдавать удивление на своем лице, а про себя подумал о том, что должно быть неправильно понял слова своего брата.
- Приношу тебе свои соболезнования в связи с гибелью родителя – сказал Александр.
- Я так же не имел возможности выразить тебе…
- Не стоит – перебил меня брат и сделал глоток вина из своего бокала – Мой отец погиб давно. Да и к тому же погиб он в бою. Здесь не о чем сожалеть. Хотя нет, постой, все же есть кое-что, о чем я сожалею. Что моему отцу не удалось убить ту тварь, которая терроризирует этот дом и нашу семью.
- Он сделал все возможное – уверил его я.
- С чего ты это взял? Ты видел битву?
- Нет, почти ничего не удалось увидеть.
- Оно и понятно, ведь в противном случае ты был бы мертв. Однако не стоит утверждать, что мой отец сделал все возможное, если ты сам этого не видел. Может быть, узрев перед собой чудовище, он отдался во власть ужаса, может быть он умер на коленях, моля чтобы ему сохранили жизнь.
Меня поразили эти слова. Александр всегда так восхищался своим отцом, как же мог он теперь высказывать о его смерти подобные предположения.
- Зная твоего родителя, думаю, что он встретил свою смерть достойно.
- Хочется в это верить – Александр вновь отпил вина.
- Ну а что же ты, брат мой? – спросил он неожиданно – Что намерен делать?
- О чем ты?
- О самом ближайшем будущем конечно. Ведь приближается роковой день. Тварь выползет из своего склепа и откроет охоту – при этих словах его глаза хищно заблестели, тонкие губы расплылись в какой-то дикой ухмылке – Охоту на тебя.
- Я не знаю, если честно.
- Да, конечно, так я и думал.
- А что ты можешь предложить?
- Дать бой, разумеется.
- Твой отец уже пытался.
- Да, он пытался. И ему не удалось. Но знаешь, что я думаю? Он был не достаточно хорошо подготовлен.
Мне хотелось возразить, сказать, что в бою принимали участие северяне и охотники на нечисть, и даже вместе им не удалось одолеть демона, однако Александр не дал мне вставить и слова.
- Мы не полезем в этот чертов склеп – продолжал Александр и голос его становился все громче, он распалялся предвкушая битву и, по-видимому, страстно желая ее – Мы сразимся с ним здесь, на нашей территории, в стенах этого самого дома.
- Кто мы? Сколько людей ты собираешься привлечь?
- Ни одного. Только мы с тобой.
- Вдвоем?! – поразился я – Боюсь мой брат, что ты не представляешь с чем имеешь дело. Мне кажется, что для того, чтобы одолеть этого монстра не хватит и всей нашей гвардии.
- Не смей сомневаться во мне! – неожиданно рявкнул он, при этом не изменив своей позы, не дрогнув ни единым мускулом, что подтверждало вино в бокале, которое даже не колыхнулось.
- Я всегда знаю, что говорю, ясно тебе, братец?! – глаза Алексанрда пылали яростью и азартом. Он был безумен, теперь у меня в этом не оставалось сомнения.
- И я отлично представляю с чем имею дело. Мой отец, незадолго до своей кончины, написал мне письмо, в котором разъяснил все. Он рассказал мне то, что смог узнать об этой твари в своем путешествии на южный материк. Он рассказал, что это существо, нечто вроде паразита. Некоторые аборигены на юге поклоняются этим древним как мир созданиям, жившим еще во время наших великих предков, коим служили для войны. Теперь, тут и там, их еще можно встретить в мире. Такая тварь присасывается к человеку, вселяется в его тело и начинает питаться жизненной силой его семьи. Страшное наказание, проклятие далекого прошлого, вот что постигло нас. И это ты, я уверен, брат мой, не имеешь понятия, с какой тварью живешь бок о бок. Ты не знаешь, что случилось той злополучной ночью, когда монстр воззвал к нам, ты помнишь? Отец рассказал мне о том, что случилось, когда они спустились в склеп. Он рассказал, как тварь, поселившаяся в теле нашего дяди Тайриза, изуродовала его. И как она потребовала, чтобы каждый год, в назначенный день, ей приносили в жертву одного Мирольда. Одного. Каждый год. И если это требование не будет исполнено, тварь придет за самым молодым из семьи. Вот почему она охотится за тобой, бедняга Артур. Если никто не принесет себя или другого члена семьи в жертву, ты станешь жертвой. Так что не смей говорить мне, что я не знаю, с чем имею дело. Это ты живешь в неведении, оберегаемый своим отцом, обезумившим от любви к тебе. Мои же глаза широко открыты.
Ненадолго воцарилось тяжелое, густое молчание. Александр застыл, глядя в пламя камина, отражение которого плясало в его глазах, и иногда отпивал понемногу вина из бокала. Я же сидел тихо, как мышонок, осмысливая все сказанное братом. Он не открыл мне ничего нового, об этом я догадывался и сам, и все же знать и предполагать совершенно разные вещи.
Наконец Александр будто снова ожил, обернулся ко мне и заговорил:
- Мы превратим этот дом в одну огромную ловушку. Ничто живое или мертвое, из этого мира или из какого-то другого, не сможет обойти капкан. А в самом центре будем стоять мы, два брата, плечом к плечу. И когда тварь явиться, мы уничтожим ее. В этот раз не она будет охотиться на нас. Я изменю правила этой игры. Теперь мы станем охотниками.
- Это не волк и не медведь, чтобы его остановили ловушки.
- Я и не сказал, что ловушки его остановят. Просто замедлят, ранят, если нам повезет. А довершит дело этот клинок – и Александр, быстрым движением обнажил свою шпагу, наполнив комнату металлическим звоном.
Он направил оружие острием к потолку и торжественно произнес:
- Пусть глаза не обманывают тебя, братец. Это совсем не обычная шпага. Это артефакт глубокой древности, лишь принявший привычный для нас образ. В этом клинке заключена огромная сила. Сила, способная поразить ту умертвию, что поселилась в нашем склепе.
Сталь отражала дрожащее пламя свечей словно зеркало. Клинок действительно почти ничем не отличался от обычной шпаги, но я заметил едва различимую гравировку на самом его лезвии. Какие-то незнакомые мне символы тянулись от гарды до самого острия.
- Этим, я отрублю той твари голову, вот увидишь – с уверенностью пообещал мне Александр и убрал шпагу обратно в ножны.
- Как скажешь, брат – ответил я, не желая ему перечить.
- Ну а ты, брат, каков в бою? Умеешь стрелять? Орудовать шпагой?
- Да, стрельбе и фехтованию меня учил мистер Бейтс…
- Этот старик?! – Александр скривился – Чему он мог тебя научить? Нет, брат, теперь с тобой буду заниматься я. У нас мало времени, так что начнем завтра же. За оставшиеся тридцать дней мы сможем сделать из тебя бойца. Иначе никак. Я должен быть уверен в том, кто будет прикрывать мне спину.
Перспектива меня не обрадовала, но перечить я не стал.
- Как скажешь брат.
- И еще, прежде чем ты уйдешь. Я распоряжусь, чтобы завтра же слуги начали строительства домика на окраине имения. Наймем рабочих из близлежащих деревень. Думаю, что построим дом дней за десять, а ты, сообщи своей матери, чтобы она подготовила все к переезду. Как только дом будет готов, я хочу чтобы она немедленно перебралась в него жить, и больше не появлялась в этих стенах.
- Ты хочешь выгнать мою мать из дома?
- Из нашего дома, да. Пусть живет на территории, пусть даже заберет с собой пару служанок, однако здесь я ее не потерплю.
- Почему? – поразился я.
- Ты еще спрашиваешь – Александр сделал еще один внушительный глоток вина – Потому что твоя мать грязная ведьма, и место ей, если быть честным, на виселице или на костре, но никак не в нашем доме. Тем, что я не выдворил ее прочь и не распорядился казнить, я проявляю глубочайшее уважение к тебе и твоему отцу, она же не заслужила и капли этого уважения.
- Моя мать не…
- Ты смеешь перечить мне брат?! – в нем снова начал пробуждаться зверь. Александр стал похож на пороховой бочонок, которому достаточно лишь искры чтобы взорваться самому и разметать на куски все вокруг себя.
- Теперь я глава этой семьи. Я должен принимать решения. И если ты смеешь противиться им, то в первую очередь помни, что мне ничего не стоит одним коротким приказом оборвать и твою жизнь и жизнь твоей матери. Да что там приказ, я сам, не шибко утруждаясь, сделаю это.
Его слова заставили меня задрожать. Не столько их жуткий смысл, сколько холод, с которыми они были сказаны, напугал меня. Я верил ему, каждой угрозе Александра я верил. Он действительно был способен убить и меня и мою мать собственноручно. Это читалось в его глаза преисполненных холодной злобы. Александр был болен. Заражен безумием, пропитан ядом зла, семя которого он взращивал в себе с самого детства, а за годы, проведенные вдали от дома, за обучением военному мастерству и искусству убивать, оно расцвело.
- Я понял тебя брат. Но если ты выгонишь мою мать, то и я покину этот дом. Это не угроза и не ультиматум. Однако я не оставлю ее даже в изгнании.
- Я понимаю тебя, Артур – сказал Александр уже совершенно спокойно, словно и не взрывался только что лютым гневом – Однако вынужден ответить отказом. Видишь ли, ты нужен мне, брат. Ведь именно за тобой охотится чудище. А это наш козырь. Мы используем тебя, ты станешь приманкой, куском сыра в мышеловке. И до тех пор, пока заветная ночь не наступит, я не спущу с тебя глаз.
- Значит ли это, что я не могу покинуть особняк? – нахмурился я.
- Да, именно то и значит. Покидать его ты будешь только в моем обществе, брат. Я лично стану присматривать за тобой. А когда все закончится, отпущу, обещаю. Сможешь идти куда вздумается вместе со своей матерью, я не стану тебя задерживать.
Александр залпом осушил остатки вина в бокале.
- Только когда все кончится – повторил он задумчиво – И не днем ранее, ты меня понял?
- Вполне ясно.
- Отлично. Тогда на этом все. Если у тебя нет больше вопросов, я прошу оставить меня.
Вопросы были, да еще как много. Но я не задал ни одного из них. Я просто встал, и пошел прочь из кабинета, не желая больше ни секунды оставаться в обществе своего безумного брата.
Мать восприняла весть о переезде спокойно, так, словно ожидала этого. А когда я начал говорить ей, что обязательно изменю решение брата со временем или покину особняк сам, она ответила, что никогда не чувствовала себя своей в этом доме, и жила здесь только ради меня, чтобы быть рядом и днем и ночью. Теперь же, когда я вырос, она с радостью покинет эти стены и станет жить в собственном доме, где ей будет дышаться намного легче.
Александр действительно взялся обучать меня, и занятия эти проходили каждый день и были весьма изнурительными. Александр был хорошим стрелком и мастером фехтования, но крайне плохим учителем. Он не умел объяснять, постоянно выходил из себя, требовал от меня того, чего я не мог дать в принципе в виду своей неопытности. И все же в стрельбе я смог добиться определенных успехов. С каждым днем я стрелял все лучше, быстрее перезаряжал мушкеты и пистоли, бил собственные рекорды меткости. Все было куда печальнее с фехтованием. Даже с моим старым снисходительным учителем мистером Бейтсом у меня получалось довольно плохо. Александр же приходил в ярость от моей «беспомощности» как он сам выражался. Каждый урок сопровождался грубыми оскорблениями, порезами и синяками, полученными в ходе спаррингов, и уязвленной, нет, вдавленной в грязь и растоптанной там гордости. Каждый вечер после этих занятий, лежа в своей постели, и сжимая зубы чтобы не стонать от боли, я молился чтобы роковая ночь наступила как можно быстрее и все это закончилось. Как-нибудь, как угодно, но закончилось.
В особняк привозили различное вооружение, припасы и какие-то материалы почти каждый день. Александр привез с собой домой шестерых слуг, так же, насколько я понял, обученных бойцов и телохранителей, и только им он доверял разгрузку, только с ними он поддерживал сколько ни будь долгое общение, остальных же гнал прочь, даже наших гвардейцев. Я же обратился к нему лишь раз, когда увидел, что к нашему дому подкатили три повозки груженные бочками с порохом, как стало понятно из маркировки.
Он стоял, поглаживая рукой рукоять своей шпаги, с которой не расставался никогда, возможно даже спал с клинком в одной пастели, и наблюдал за погрузкой, время от времени выкрикивая указания.
- Александр – сказал я, встав рядом – Не опасно ли это? Так можно и весь дом подорвать.
- Не суйся в мои дела, Артур – резко ответил он – И не смей мне говорить об осторожности. Я знаю, что делаю, и когда придет время, расскажу тебе ровно столько, сколько сочту нужным. Но до тех пор происходящее тебя не касается, займись своими делами и не мешайся.
В подобной резкой манере Александр говорил со мной всегда. Со мной и со всеми остальными. Он был груб, высокомерен и холоден. Единственный раз, за все эти дни я увидел его снисхождение. И проявил его Александр к нашей сестре.
Мира явилась в особняк за три дня до роковой даты. Она хотела поговорить с братом, но тот пожелал, чтобы и я присутствовал. Однако разговор был весьма краток.
- Я знаю, чем вы тут занимаетесь, братья – сказала Мира. По ее внешнему виду, черным одеждам и тоске в глазах я понял, что сестра моя все еще скорбит. Тьма нашей семьи настигла ее даже там, в другом доме, пусть для того и потребовались годы.
- Вы хотите раз и навсегда покончить с той мерзкой тварью, которую принес мой отец. И я хочу биться вместе с вами.
- Хочешь с нами? – брат ухмыльнулся – Прости, дорогая сестрица. Я очень сочувствую твоему горю, но женщинам не место в этой битве.
- Сплюнь в сторону свое сочувствие брат – проговорила Мира с такой спокойной но обжигающей яростью, что мне стало не по себе – Мне оно не нужно. Мне нужна месть.
- И мы отомстим – уверенно пообещал ей Александр – Твое присутствие не требуется.
- Но я хочу быть здесь. И я имею на это полное право! Я ваша сестра!
- Однако фамилию теперь ты носишь совсем другую – заметил Александр.
- Тварь это не остановило. Она пришла за моим малышом. За моим мальчиком – бледные губы Мира задрожали, глаза, все еще пылающие застарелой ледяной яростью наполнились слезами - Он тоже носил иную фамилию. Носил ее от рождения. Но твари нет до этого дела. Кровь Мирольдов, вот что ей нужно. В моих венах течет эта кровь, как течет и в ваших. Так что брат, я имею право присутствовать здесь, и ты не смеешь меня останавливать. Это мое право по крови.
Ненадолго воцарилось молчание. Александр и Мира смотрели друг другу в глаза, словно играли в эту детскую игру, ожидая, кто же первой моргнет. И к моему удивлению, взгляд отвел Александр а не Мира.
- Что же, сестра – улыбнулся он – В твоих словах есть смысл, а в глазах твоих я вижу решимость. Ты не испугаешь, не отступишь, ты будешь драться яростно как львица и в этом ты сильнее многих наших гвардейцев. Оставайся, коль решила свести счеты. Добро пожаловать домой. Твоя бывшая комната свободна.
Мира присоединилась к нам на следующий день в занятиях по стрельбе, и оказалось, что в этом деле она совсем не дурна. Пистолем девушка не пользовалась, но из мушкета стреляла отлично, особенно для женщины.
- Супруг берет меня иногда с собой на охоту – пояснила Мира.
Лицо Александра лишь на мгновение смягчилось, выразив одобрение и уважение, однако даже подобного короткого мига я не был удостоен ни разу. Но вместо зависти я испытал гордость за сестру. Не так-то просто было доказать такому человеку как наш брат, что ты силен, что достоин биться рядом с ним, а Мире эту удалось. Похвально, пусть и очень печально то, в каких обстоятельствах ей пришлось проявить свой волевой характер.

V


Последние дни пролетели очень быстро, и вот наступило роковое число. День схватки, которая должна была стать последней. При любом исходе последней – так я решил. Я устал бояться, устал жить в ожидании смерти, под гнетом этой черной темноты. Я устал от смертей, от потерь. И я решил, что если не погибнет тварь, то пусть погибну я, погибнем мы все, Мирольды, последние представители своего клана, и пусть на этом все закончится. И это решение не было свидетельством того, что я перестал бояться. Конечно, мне было страшно. Но за прошедшие годы я привык к страху, встречал его как старого друга, страх больше не имел надо мной власти, он просто был, присутствовал, стоял рядом и шептал мне на ухо всякое, а я лишь кивал в ответ и безрадостно ухмылялся.
Брат собрал нас в общем зале во время обеда. Я заметил, что слуг в доме, как и гвардейцев практически нет. Еду подавали двое из тех шестерых, которые приехали с Александром.
Закончив обед и терпеливо дождавшись, когда закончим трапезу, Александр распорядился чтобы принесли карту дома. В тот день я весь был как на иголках вздрагивал от каждого шороха, меня переполняли эмоции. А вот брат наоборот, казался спокойным и довольным как сытый кот. Я подивился этой перемене. В ожидании сего дня Александр не находил себе места, слонялся по дому, орал на слуг, с каждым днем становился все жестче и яростнее во время наших занятий, однако в намеченный день он вдруг успокоился, преисполнился некой уверенности, и выглядел так, словно уже победил.
Разложив чертеж нашего особняка на столе, он подробно пояснил, в какой комнате какие ловушки располагаются, а затем повел нас и наглядно показал каждую, на что ушло не менее двух часов.
Александр начинил ловушками и оружием весь дом, превратив его в поле боя. Спрятанная взрывчатка, капканы, арбалеты и ружья стреляющие при открытии двери или прикосновении к еле заметной веревке натянутой над полом. Я боялся, что не смогу запомнить всего, что сам попадусь в одну из этих ловушек. Александр тоже этого опасался, потому требовал от нас с сестрой, чтобы мы запомнили каждую и показали ему, где что находится. Совещание, начавшееся за обедом, закончилось на закате, почти шесть часов спустя.
- А теперь, может отужинаем перед предстоящей битвой? – спросил брат, сияя улыбкой, открытой, искренней, какую я видел на его лице впервые.
- Я зверски проголодался, а вы?
Мира отказалась, да и я тоже. В горле стоял тяжелый ком, и он не пропустил бы ни единой крошки.
- Можете заниматься своими делами – сказал брат – Но когда пробьет десять, вы должны быть здесь, в этом зале. Мои слуги приведут все ловушки в боевую готовность, и мы станем ждать дорогого гостя.
- Могу я навестить мать? – спросил я.
- Изволь – кивнул брат – Но помни, Артур. В десять. Не придешь сам, тебя притащат силком.
- Оставь эти угрозы, брат – ответил я резко – Мы оба знаем, что бежать нет смысла. Я буду здесь в десять.
- Осталось немного! – проговорил он величественно – Уже к завтрашнему утру, дорогие мои брат и сестра, мы освободимся. Осталось совсем немного.
Я отправился к матери. Оказалось, что она ждала меня, сидя в большом кресле на крыльце своего дома, укрыв ноги шерстяным одеялом, на котором разложила какие-то высушенные цветы, травы и веточки в, казалось бы, хаотичном порядке.
Мы почти ни о чем не говорили. Просто сидели, глядя на то как оранжевый диск солнца опускается за горизонт, как темнеют небеса и на них зажигаются ранние звезды.
- Хорошая будет ночь – сказала мать – Ясная. Ни туч, ни облаков. Ничто не помешает звездам увидеть то, что будет происходить сегодня здесь.
- Скажи мне, мама, есть ли у нас хоть малейший шанс одолеть эту бестию?
- У меня нет ответа. Прости, сынок. Не справедливо, что эта ноша легла на твои плечи так рано, ты еще очень молод, но собираешься взглянуть в глаза самой смерти. Не справедливо и все же выбирать нам не приходится. Но помни, что я буду с тобой там, в этой битве. Я буду рядом. Не оставлю тебя ни на секунду. Мама будет защищать тебя до самого конца.
Я покинул дом матери, когда сумерки сгустились настолько, что вот-вот должны были обратиться в ночную тьму. Идя к особняку, я остановил свой взгляд на моем деревце, и немного замедлил свой шаг. С ним мне тоже стоило попрощаться, ведь мы провели столько времени вместе.
«Прощай мой друг» - проговорил я ему мысленно – «Так велика вероятность, что завтра мы уже не встретимся, что я должен сказать тебе прощай. Надеюсь, если я погибну, найдется тот, кто будет ухаживать за тобой. Ты был мне добрым другом, и я делился с тобой всем, пусть мы и не обмолвились ни словом. Я знаю, что ты меня слышал, знаю, что ты меня понимал. Столько жизней оборвалось чтобы спасти мою, и теперь, стоя на пороге финала, мне греет душу мысль, что хоть одну жизнь смог спасти и я. Расти высоко, мой друг, тянись к солнцу, и рассказывай ветру нашу историю. Пусть он разнесет ее по миру, и может быть так, клан Мирольд обретет бессмертие».
Мне показалось, да, определенно только показалось, ведь в царящем вокруг полумраке я видел лишь неясные очертания своего дерева и полную картину дорисовывал мой разум, и все же мне показалось, что оно слегка качнуло ветвями в ответ на мои мысли. Качнуло ветвями, не смотря на то, что не было ветра. Словно попрощалось. Я вздохнул и продолжил свой путь.
И я и Мира прибыли в главный зал вовремя. Александр ожидал нас там, словно и не покидал этой комнаты. Оба окна здесь были заколочены и снаружи закрыты чугунными плитами. Из зала оставалось всего два выхода: в главный коридор особняка, ведущий напрямик к холлу и парадному входу, и маленькая дверь для прислуги, ведущая к кухням, откуда и подавалась еда. Александр неспроста выбрал это помещение, оно располагалось почти в центре особняка и со стратегической точки зрения, хоть и я мало в этом смыслил, было самым удобным местом, чтобы держать оборону.
Как только часы в доме пробили десять, разнося свои удары по опустевшим коридорам и комнатам старинного особняка, слуги Александра покинули нас, закрыв двери в зал. Еще некоторое время было слышно их присутствие в доме, они подготавливали ловушки. А затем воцарилась тишина. В особняке остались только мы трое. Только мы и больше никого. Последние из Мирольдов в самом сердце своего фамильного гнезда, в окружении кромешного мрака ночи.
- Выпьете со мной? – предложил брат, выставляя на стол красивую бутылку из черного стекла – Перед боем нам не повредит. К тому же это очень хорошее вино. Его подарил мне сам Генрих Нигилис, когда я собирался в путь домой. Жаль – сказал он мне – что ты Александр покидаешь меня. Пожалуй, что лучшего война мне больше никогда не встретить. Клянусь вам, так он и сказал. И вручил мне эту бутылку. Вино из солнечного Фейриса. Бьюсь об заклад, что напитка изысканней вам в жизни пробовать не доводилось. В нем заключена сама сила солнечного света, как заверял меня сэр Генрих, и сомневаться в его словах у меня нет никаких оснований. Что может быть лучше для нас этой ночью, чем сила солнца?
Ни я, ни Мира не стали отказываться, и Александр разлил вино по трем бокалам.
- Ну что же, брат мой и сестра моя – он поднял свой бокал – Я рад что мы с вами здесь сегодня. Не бежим, не прячемся, собираемся дать отпор злу. За наших родителей, за братьев и детей, которых мы потеряли. Я пью за них, и пусть никогда не исчезнет память о них, и о нас и об этой ночи. До дна!
И Александр осушил свой бокал. Мы с Мирой последовали его примеру. Перед тем как выпить пахнущего ароматными пряностями вина, я вспомнил лицо отца и деда, а затем и Нормана, и мысленно проговорил: «За вас. За семью!».
Мира тоже на мгновение замерла, должно быть, она вспоминала своего ребенка, и мать, ушедшую из жизни незадолго до начала этого кошмара, и отца, который принес в своем мертвом теле это зло и навлек проклятие на весь наш род.
Вино из Фейриса прокатилась теплом по моему горлу, наполнило рот вкусом винограда и спелых южных ягод, принесло с собой воспоминания о солнце и полузабытые грезы о тех краях, где никогда не наступает зима.
Затем мы стали ждать, каждый погрузившись в свои мысли, не говоря ни слова. В камине потрескивал огонь, да тикали старинные часы и больше ни звука. Тишина, наполненная нашими думами.
Зло явило себя после полуночи. Прежде чем услышать его, мы его почувствовали. Часы пробили двенадцать раз и замолчали, а спустя минуту или две в комнате стало холодно. Огонь в камине больше не способен был согреть нас, ибо холод тот был неестественный, не зимний. Это был холод могилы, сырой холод темного подземелья, пробирающий до самый костей даже если снаружи летнее солнце сияет ярко и дарит миру тепло. Этот холод проносила с собой смерть и все те существа, что смертью питаются.
- Дождались – проговорил брат, не сдвинувшись со своего кресла и не изменившись в лице.
И словно в ответ на его слова раздался этот вопль, тот самый вопль, который мы слышали пять лет назад, когда тварь впервые явила себя нам. Он снова прокатился по коридорам особняка, и я опять стал одиннадцатилетним мальчиком, готовым кричать от ужаса и рыдать, уткнувшись в плечо матери. Но я не закричал, лишь крепче сжал в своей руке пистоль. Я больше не был ребенком и не имел права поддаться этому страху, я должен был сразиться с ним.
- Мирольды! – прохрипела тварь, и голос ее раздавался со всех сторон, словно с нами говорил сам дом – Мирольды! Вы предали наш договор снова!
- Иди к черту ты и твой проклятый договор! – провозгласил Александр, резко поднявшись со своего кресла.
- Самонадеянно, Александр! Ты всегда был слишком самонадеянным! Точно как твой отец! Его волю я переломил как сухую ветку, без труда! Это было так просто! С тобой, Александр, все будет даже проще!
- Иди сюда тварь! Сразись со мной, и я покажу тебе, кто из нас слишком самонадеян!
- О, я приду! Не сомневайтесь! Приду и заберу самого младшего из вас, как было обещано! И вам никак не удастся это предотвратить! Ты слышишь Артур?! Слышишь мальчик мой?! Я обещал тебе, что мы встретимся, помнишь?! Напуганный маленький мальчик, я помню как ты дрожал от страха! Ничего не изменилось, Артур, не лги себе! Ты все тот же трусишка! И сегодня я тебе это докажу!
После этих слов все свечи в помещении разом потухли, словно от дуновения ветра, однако никакого ветра не было. Дрогнул и огонь в камине на мгновение став тусклым и алым как закат, однако через несколько секунд разгорелся снова. Его света не хватало, чтобы озарить все помещение, однако было достаточно, чтобы мы видел друг друга. Этот свет, подрагивая, играл на наших лицах с тенью, обступившей со всех сторон.
- Сейчас он явится – проговорил брат – Идите сюда. Встанем в круг. Не смейте поддаваться панике, ясно? Она не спасет вас, лишь сделает более уязвимыми. Страх ваш смертный приговор, отриньте его. Держимся спина к спине и бьемся до конца!
Мы встали вкруг, прижавшись спинами друг к другу. В руках Миры был мушкет, у меня и у Александра по два пистоля.
Скоро появился отвратительный запах. Запах плесени, сырости и гниения, от которого ком тошноты подступал к горлу. С каждой минутой он все усиливался, заполняя собой помещение.
Тянулись долгие секунды, но ничего не происходило. Если тварь и двигалась к нам по дому, то она не задевала ни одной ловушки.
Наконец послышался скрип двери, и все мы повернулись на звук. Медленно приоткрылась одна из створок двери, ведшей из зала в коридор.
- Не стреляйте, пока не увидите его – проговорил тихо Александр – Не тратьте попусту патроны.
- Он очень быстр – сказал я, вспомнив тот единственный раз, когда видел эту тварь, три года назад, дождливой ночью.
- Не быстрее пули – уверенно сказал Александр – Главное не промахнитесь.
Дверь отворялась медленно, демонстрируя нам пустой коридор, погруженный в полумрак. За ней никого не было. Я видел натянутые тонкие веревки у пола – ловушки, ни одна из которых не была тронута.
Затем тварь появилась. Она вползла в комнату, двигаясь по потолку. Вот почему не было задето ни единой ловушки. И двигалась она быстро, ворвалась в комнату и помчалась, расставив все четыре конечности, как какая-нибудь ящерица, прямиком к массивной люстре.
- Огонь! - завопил Александр и все мы выстрелили.
Прозвучало пять выстрелов, но ни одна пуля не попала в цель. Тварь действительно двигалась очень быстро. От двери до люстры она доползла всего за пару секунд.
Я бросил пистоли и достал два запасных из-за пояса. Александр же сорвал с пояса гранату, одну из тех, которые начинил собственноручно и запрещал нам с Мирой к ним прикасаться, и кинулся к камину. Тварь качнулась на люстре, зашипела и бросилась вниз. Я и Мира отпрыгнули в разные стороны. Она перекатилась через стол, а я отскочил к стене. Тварь приземлилось прямо между нами, и смотрела она в мою сторону. Впервые мне удалось разглядеть это существо во всем его демоническом великолепии. Оно вселяло истинный ужас. Высокая фигура все еще напоминала человеческую, худую, с вытянутыми конечностями, обнаженную. Кожа твари, обтягивающая кости была синевато-белой, местами покрытой гноящимися черными струпьями, незаживающими ранами из которых сочилась прозрачная вязкая слизь. Но лицо, о всемогущий создатель, в лице существа все еще угадывались черты знакомые всем нам. То был дядя Тайриз. Кожа сморщилась на его лице и свисла с подбородка, от губ почти ничего не осталось, их словно обладали какие-то дикие звери, и ничто не скрывало огромных зубов, поломанных, обточенных до остроты. Волос на голове не осталось, а глаза впали в череп, и светились из темноты глазниц двумя зеленоватыми точками. Но все же это было тело дяди Тайриза. Тело, которое использовала тварь, поселившаяся в его разлагающейся плоти.
Две точки взирали на меня, нижняя челюсть монстра отвисла и изо рта по подбородку побежала вязка бурая слюна. И я выстрелил разом из обоих пистолей. Тварь даже не попыталась уйти от выстрелов. Обе пули угодили ей в грудь, но тело лишь слегка покачнулось, однако осталось стоять. Остатки губ стали растягиваться в жуткой гротескной ухмылке, из открытого рта показался черный язык, покрытый застарелыми язвами и словно пожеванный, надкусанный. Существо облизнулось и из его глотки раздался тот самый хрипящий голос:
- Артур! – проговорила тварь.
Увиденное парализовало меня. В одно мгновение я понял, что все тщетно, у нас нет, и никогда не было шансов на победу. Нам просто нечего противопоставить этому исчадию бездны.
Из ступора меня вывел боевой клич Алесандра, с которым тот, держа в левой руке бомбу с зажженным фитилем, а в правой шпагу, бросился на тварь. Он нанес удар шпагой, намереваясь отсечь созданию голову, но тварь дернулась, резко, неестественно и невероятно быстро, при том не сведя с меня своего взгляда. Она дернулась, и шпага Александра лишь коснулась правого уха существа, разрезав его пополам.
В следующий миг тварь, как бы невзначай, словно отгоняя от себя назойливую муху, махнула правой рукой, и Александр отлетел к камину.
Тут же прогремел выстрел, и в голове твари образовалась дыра, на месте ее левого глаза. Это Мира успела перезарядить мушкет и выстрелила снова в затылок существа. Тварь взревела, но не от боли, от бешенства, от негодования, и тут же к ее ногам прикатился брошенный Александром шарик гранаты, фитиль которой почти догорел.
- В укрытие! – крикнул Александр, прыгая в сторону. Я последовал его примеру, бросившись в другой конец комнаты.
Прогремел оглушительный взрыв. Комната наполнилась едким дымом. Стекла в старом серванте осыпались на пол, зазвенела посуда и старинные украшения, вазы и урны, разбившиеся вдребезги. В довершении всего со стены над камином рухнула картина, на которой был изображен наш прадед, отец Грегора Мирольда.
Я обернулся, щуря глаза, слезящиеся от едкого дыма. В ушах словно набилась вата. Однако я как мог, старался не терять бдительности.
Дым понемногу рассеивался, и я услышал голос Александра.
- Сюда, скорее! – кричал он – В круг! Ко мне!
Его клич долетал до моего слуха, словно сквозь толщу воды, однако я бросился на него, и очень скоро наткнулся на брата.
- Ты видел, где оно?! – закричал Александр мне на ухо.
- Нет!
Я обернулся на то место, где стояла тварь, но там остались только куски плитки пола развороченного взрывом. Чудовищу удалось уйти.
- Мира! – крикнул Александр.
Я стал озираться по сторонам и скоро увидел сестру, бегущую к нам сквозь дым. Она была совсем близко, когда сзади вдруг появилась жуткая тварь и, обхватив ее за шею правой рукой, подняла в воздух. Мира повисла над полом, глядя на нас широко открытыми слезящимися глазами, а из-за ее правого плеча сияли две яркие точки.
Александр вскинул пистоль, но стрелять не стал.
- Чего ты ждешь?! – завопил я.
- Он только этого и хочет. Если выстрелю, я убью ее.
- Дочь моя! – зашипела тварь на ухо Мире – Моя любимая дочь! Как долго мы не виделись!
По щеке Миры покатился слеза. Тварь высунула свой уродливый язык и слизала эту слезу, оставив на щеке миры вязкую как желе зеленую слизь.
- Вкусная! Такая же вкусная, как и твой ребенок! О, каким же он был сладким! Каким аппетитным он был!
Я не мог смотреть на то, как ее убивают, не хотел на этот смотреть. И пусть мы с сестрой никогда не были дружны, да я никогда и не знал ее толком. И все же это была моя сестра, Мира Мирольд, мой ближайший родственник. Я не мог позволить твари убить ее.
- Отпусти ее! – завопил я – Отпусти! Ты не за ней пришел! Я младший! Ты пришел за мной! Отпусти ее!
Тварь взглянула на меня, пронзила взглядом двух светящихся точек.
Мира же посмотрел на Александра. В ее глазах читалась боль, отчаяние, ненависть. Но в них не было страха. И девушка протянула ему руку, но не для того чтобы он помог ей и вытащил из лап твари. Нет, совсем не для этого. Александр понял ее жест раньше чем я.
Шагнув вперед, он быстро вложил в ее руку пистоль. Мира прижала его дулом к груди, зажмурилась и выстрелила. Я не успел ничего понять, не успел никак остановить это, не уверен, что и смог это сделать. Мира выстрелила себе в сердце. Пуля прошла сквозь ее тело и ворвалась в тело твари, которая хрипло взвыла, отпуская нашу сестру. Бездыханная, она рухнула на пол.
Тварь, схватившись за сердце, ревела и вот в этом реве уже была различима боль. Мире, первой из всех нас, удалось ранить тварь. И дело тут, как мне кажется, было не в пуле поразившей его сердце. Мира ранила его скверный дух своей жертвой, своей волей. Вот что может ранить тварь, вот в чем должна быть наша сила. В нашей воле, в нашей смелости, в готовности пойти на жертву.
Александр, словно только этого и ждал, ринулся вперед и вонзил свою шпагу в грудь твари по самую рукоять. Монстр взвыл и оттолкнул Александра, который угодил спиной на стол, сбивая с него остатки бокалов, из которых мы пили вино. Затем существо опустилось на колени, утробно хрипя.
Александр вновь вскочил на ноги, на его лице сияла победная улыбка.
- Это конец для тебя, уродливое исчадие! Ты поражен не простым клинком, пожалуй, это ты уже понял!
Тварь схватилась за рукоять шпаги Александра и я увидел как от ее ладоней идет дым. Существо взвыло от боли.
- Это оружия пришло из тех же далекий времен что ты, исчадие! Оно пропитано силой, которая сокрушает таких как ты! Мой дед искал такое оружие, мой отец искал его, но отыскать суждено было мне! И мне суждено покончить с тобой!
- Ты дурак, Александр Мирольд! – захрипела тварь и на ее губах запенилась темная слюна – Ты ничего не знаешь о том времени, из которого я явился! Ты ничего не знаешь обо мне, как не знал и твой отец! И об этом клинке ты тоже ничего не знаешь!
И тут к моему ужасу тварь потянула рукоять. Видно было, что это причиняет ей дикую боль, но тварь вытягивал лезвие из своего тела и зал наполнился клокочущих, громогласным хохотом.
- Это оружие, Александр, опасно мне только в руках настоящего охотника! А ты лишь мальчишка, играющий в войну! Ты мне не опасен, а значит и этот клинок тоже!
Я взглянул на брата, надеясь, что он подготовился к чему-то подобному, но на его лице я увидел лишь смятение и тень страха. Да, впервые Александр испугался. Он был так самоуверен, так ждал этой битвы, вселял в нас смелость и веру в победу. Но клинок, его главный козырь, оказался бесполезен и теперь он не знал, что делать дальше. И все же Александр был воином и не собирался отступать, не дал себе поддаться страху.
Мой брат снова ринулся на тварь, уперся обеими руками в рукоять и стал давать, не позволяя монстру вынуть из своей груди лезвие.
- Ты сдохнешь! – закричал он – Я убью тебя! За отца! За брата! За сестру! Я тебя уничтожу!
В одно мгновение тварь отпустила рукоять, позволив Александру продавить шпагу снова до конца, и схватив его за запястья.
- Я сожрал твоего отца! – тварь развела руки Александра стороны – Я сожрал твоего брата! Сожру и тебя, Александр!
И тварь вывернула руки моего брата. Я услышал отвратительный хруст костей, увидел как неестественно вывернулись его кисти и как показались из под кожи белые кости, переломанные пополам словно тонкие веточки.
Александр истошно завопил.
Достав из ножен свою шпагу, я перепрыгнул через стол и нанес удар. Лезвие вонзилось твари в голову в районе левого виска. Монстр отпустил моего брата, выбил оружие у меня из рук и ринулся в сторону. Шпага Александра мешала ему двигаться быстро, но тварь все же очень проворно доползла до стены и, взобравшись на нее, с такой же легкостью как это делает паук или муха, скорчилась в углу, снова пытаясь достать из своей груди причиняющее боль лезвие.
Я опустился рядом с братом. Александр взглянул на меня. По его лицу я понял, что он испытывает страшную боль, но в глазах осталась присутствие разума, он не затуманился болью. Вот что значит быть настоящим воином. Он не позволит ни боли, ни страху затмить свой рассудок, даже если победа вдруг стала так же далека как звезды, а смерть готова нанести решающий удар.
- Взрывчатка – проговорил мой брат сквозь стиснутые зубы, превозмогая боль – Возьми у меня. Ловушка под лестницей. Последний шанс.
Последним шансом Александр назвал нам с Мирой бочку с каким-то горючим веществом, добавив, что вряд ли ей придется воспользоваться, но если дело пойдет совсем плохо, нужно взорвать ее и пламя в считанные секунды доберется до каждой пороховой бочки в здании.
Я снял с его пояса гранату и, подбежав к камину, зажег фитиль от пламени. Развернувшись, я хотел было снова бросится к Александру, но тот крикнул:
- Нет, беги! Времени мало, беги! Я останусь тут – и он взглянул на тварь на потолке.
Существо, изрыгая потоки слизи изо рта, корчась и утробно хрипя, продолжало вытягивать клинок из своей груди.
- Я постараюсь дать тебе время! Беги же! И умоляю, не споткнись о ловушки, мой непутевый братец!
В его глазах и голосе было столько решительности, что я не посмел возражать. Я бросился прочь по коридору, из главного зала. Перепрыгивая через натянутые веревки ловушек, я бежал в холл, неся в руках как факел гранату с быстро сгорающим фитилем.
Когда я был уже в конце коридора, раздался вопль – Александр встретил свою смерть.
Я добрался до холла и обернулся. Тварь уже стояла в дверях зала, из которого я только что сбежал. Теперь в особняке остались только мы с ней, и даже с такого расстояния через мрак коридора я видел ее голодную ухмылку.
- Пришло время, Артур! Пришло твое время!
И тварь пошла на меня. Просто пошла вперед. Задела ногой веревку, с двух сторон, из комнат прозвучали выстрелы мушкетов, обе пули попали в цель, но тварь словно и не заметила этого. Пошла дальше и задела следующую веревку. Один арбалетный болт вонзился монстру в правое плечо, другой угодил в челюсть. Тварь шла дальше, продолжая ухмыляться.
Я взглянул на гранату в своей руке. Фитиль почти догорел.
- Сгори, урод! – закричал я и швырнул гранату на бочку, а затем развернулся и бросился прочь.
Я выбежал из дверей особняка, слетел по ступеням, но не пробежал и двадцать шагов как раздался взрыв, мою спину опалило пламенем, и я упал лицом вперед. Но это был только первый взрыв. Через секунду, как и обещал Александр, стали взрываться бочки с порохом, одна за одной, и весь наш особняк стало разрывать на куски. Грохот не стихал с минуту. Осыпались стекла, трещали балки. Под конец с грохотом провалилась крыша. Наш дом, родовое гнездо, я, последний живой Мирольд, предал огню.
Когда я, наконец, отнял руки от головы и обернулся, я увидел объятый пламенем особняк. Все сгорало в нем, все воспоминания, ценности, картины, вся память предков сгорала на моих глазах вместе с телами моей сестры и моего брата. Все сгорало, но только не тварь. Она появилась в дверях.
Тело исчадия было объято пламенем, правую ногу оно волокло за собой, правой руки не было вовсе, как и правой стороны лица, и все же горящие точки глаз взирали на меня.
Тварь стала быстро спускаться по ступенькам, и как только покинула зону пожара, тут же пламя на ней потухло. Теперь ее кожа стала черной как уголь, там где она осталась, так как в некоторых местах виднелись обугленные кости. Теперь тварь полностью лишилась сходства с человеком. Огонь обнажил ее демоническую натуру.
- Артур! – хрипела она – Артур! У тебя никогда не было шанса убить меня! Ни у кого из вас не было шанса! Ни единого шанса!
Тварь наступала, а я не шевелился. Лежал на спине и ждал, когда она будет достаточно близко, чтобы вонзить в нее свой нож и умереть. Все что мне теперь хотелось, это нанести еще один удар, последний удар. Все остальное стало незначительным.
- Оставь моего сына! – раздался голос моей матери – Оставь, или ты пожалеешь!
Она стояла позади меня, и пламя от пылающего особняка придавало ей воинственности. Впервые я взглянул на мать не только как на добрую и горячо любимою мной женщину, полную нежности и тепла, но и как на воительницу, львицу защищающую свое дитя.
- Ты не сможешь помешать мне, ведьма! – сказал демон, но все же остановился – У тебя не хватит сил!
- Я не смогу, ты прав. Но у него есть куда более сильный защитник!
- О чем ты говоришь, ведьма?!
Мать опустила на меня глаза.
- Позови его сынок. Позови, и он откликнется.
- Мама – я смотрел на нее с удивлением – Мама, я не понимаю.
- Не только силы зла царствуют в нашем мире. Не только боль и жестокость находят в нем отклик. Добро тоже. Вспомни, чему я тебя учила, сынок. Вспомни добро, которое ты совершал. В нем сила.
- Хватит! – зашипела тварь – Тебе не спасти сына, ведьма!
- Он сам себя спасет!
- Посмотрим – тварь снова направилась в мою сторону, волоча за собой правую ногу.
Но я уже понял, что хотела сказать мне мать. Закрыв глаза, я прошептал, лишь мыслями: «Мой друг. Если ты можешь, если это тебе под силу, я прошу, помоги мне».
Я почувствовал, как на плечо легла костлявая рука. Острые пальцы твари сжались, впившись в плоть так сильно, что по спине побежали струйки крови. От боли я стиснул зубы и, открыв глаза, увидел перед собой лицо монстра. На почерневшем от пламени черепе дымились остатки горелой плоти. Он источал невероятное зловоние, пасть была открыта, а две горящие зеленые точки, святящие там, где уже не было и не могло быть глаз, лишь чернота глазниц, взирали на меня.
- Артур – раздался хрип из пасти существа – Ты должен был умереть первым. Самым первым из Мирльдов должен был быть ты. Но ты стал последним. Какая ирония.
И тварь хрипло засмеялась. Однако этот хрип быстро стих, когда мы оба ощутили как земля под нами пришла в движение, задрожала, словно под ней зашевелились десятки, сотни мышей или крыс до того спящие в своих норах. Существо опустило глаза вниз. Мой взгляд проследовал туда же, и я увидел, как из земли, под ногами твари стремительно вырастают корни. Они поднимались из почвы, подобно червям или змеям, тянулись вверх, их становилось все больше.
Монстр хотел было отпрянуть назад, но ступни его, с невероятной скоростью обхватили эти корни, сдавили так, что я услышал, как ломаются кости, и потянулись выше, к коленям. Тварь попыталась высвободиться, используя единственную оставшуюся свою руку, но тут же один из корней метнулся от земли, обвил запястье существа и потянул его вниз с такой силой, что монстра пригвоздило к земле, мешая пошевелиться.
- Нет! – завизжала тварь – Что это такое?!
Из земли вырастали все новые и новые корни, оплетая тело существа, прорастая сквозь него, и мне вспомнилась зарисовка Карла Фитса, присланная нам домой с письмом, в котором сообщалось о гибели Тайриза. Я увидел этот рисунок только после смерти отца, когда вместе с матерью разбирался в его кабинете, и потому помнил его очень хорошо. Аборигены вплели различные ветви в тело Тайриза, делая его частью импровизированного древа. Так он превратился в монстра, так в его теле появилась эта тварь. Теперь же вновь происходило нечто подобное, только теперь живые ветви сами вплетались в мертвое тело. Может ли это означить, что все предопределено в нашем мире, и что рождение существа было так же неизбежно, как и его гибель?
Тварь больше не могла пошевелиться, пригвожденная к земле, оплетенная корнями, она лишь хрипела, шипела, давясь собственной вязкой слюной, и две зеленые точки ее глаз взирали на меня.
Тогда я обнажил свой нож и стал наносить удар за ударом по шее твари, перерубая ей позвоночник, отсекая голову от тела. Кажется, войдя в раж, я закричал, завопил, выпуская из себя весь страх, причиненный этим существом, всю боль, от гибели близких. Я кричал и наносил все новые удары, и остановился, лишь когда рядом со мной опустилась мать. Она схватила меня за руку, сдерживая очередной удар, затем обняла и прижала к себе, как когда-то в спальне, когда я впервые услышал крик этой жуткой твари.
- Все кончено милый – зашептала она – Все кончено. Остановись.
Все действительно было кончено. Голова твари отделилась от тела, которая стало стремительно утопать в земле, словно в болоте, утягиваемое в почву корнями. Но зеленые точки в глазницах не погасли, они продолжали взирать на меня.
Заметив это, я мягко отстранил мать и, протянув руки, поднял с земли эту мерзкую голову. Изо рта и шеи текла гнусно-пахнущая зеленая слизь.
Я поднялся, держа голову на вытянутых руках, и глядя ей в глаза пошел к своему дереву. Оно стояло там же где всегда и, кажется, за те дни, что мы не виделись, стало еще немного выше. Дерево слегка покачивалось, словно прямо под ним происходило какое-то движение, но в остальном выглядело совсем спокойно, обыденно, как самое просто растение.
- Друг мой – проговорил я, и дерево качнулось, как бы в ответ на мои слова – Спасибо.
Я коснулся одной из ветвей и ощутил тепло. Почти человеческое тепло, какое я мог ощущать от прикосновений матери или отца. Затем опустил глаза и снова встретился со взглядом твари.
- Оно повержено, но не убито – проговорил я – И я не знаю, как его убить. Но может быть, тебе это удастся. Со временем.
Я положил голову у самого подножия дерева, и тут же она стала врастать в его кору, словно втягиваясь туда с невероятно силой. Процесс был быстрым, всего за минуту голова исчезла не оставив на стволе никаких отметин, кроме следа быстро высыхающей зеленой слизи. Но до последнего мгновения, до самого последнего мига глаза твари взирали на меня с лютой злобой, с обжигающей ненавистью, немым обещанием вернуться и завершить свое дело, и этот взгляд мне никогда не позабыть. До самой смерти он станет преследовать меня, мерещится во мраке и являться в ночных кошмарах.
Так и кончилась та ночь. Так закончился тот бой.

VI


К утру от нашего фамильного особняки остались лишь обугленные, почерневшие стены. Блуждая по развалинам, нам с матерью и слугам, согласившимся помочь, удалось отыскать несколько нетронутых пламенем или не сильно пострадавших от него вещей. Все они поместились в небольшой сундук. Сундук, хранящий в себе все, что осталось от клана Мирольд. Среди прочего мне удалось найти и шпагу Александра, которую пламя не тронуло вовсе. Я нашел ее в том же виде, в котором она была у моего брата и забрал себе.
Мы так же отыскали обугленные останки Миры и Александра, и я распорядился, чтобы их похоронили в нашем фамильном склепе, там, где лежат и все остальные члены клана Мирольд, все кроме меня.
- Кто же это такой, мама? – спросил я, когда мы, проведя весь день в руинах особняка, сели отдохнуть на крыльце ее домика – Кто спас меня?
- А разве ты не понял? Ты же сам его когда-то спас. Дал ему возможность выжить. И теперь он отплатил тебе тем же.
- Да, но я никак не могу понять, как такое возможно. Ведь это же дерево. Просто дерево, какие растут в нашем саду, как вон тот дуб или как прочие деревья в лесу.
- По чем тебе знать, что это просто дерево? – мать снисходительно улыбнулась – Наш мир населяют очень разные существа, и то что какие-то из них стараются не попадаться людям, притворяясь вполне привычными нам образами, такими как деревья, например, вполне понятно. С людьми мало кто хочет иметь дело. Посмотри, какие ужасы мы творим. Та тварь ведь тоже некогда было создана людьми. Мы усердно ненавидим друг друга и мир вокруг. Нет, не вижу ничего удивительного в том, что некоторые создания обходят нас стороной. И все же иногда, как в твоем случае, когда мы обретаем способность видеть и слышать не только друг друга, но и природу, мы можем заметить этих созданий. Одного такого ты нашел и спас и это, как видишь, определило твое будущее.
- Да, но, не обрек ли я его на смерть, дав охранять останки бестии?
- Это его выбор. Он пришел на твой зов и принял на себя это бремя добровольно.
- Но не погубит ли оно его?
- Я не знаю, Артур. Как и ты, я лишь житель этого мира, не способный приникнуть во все его тайны. Но может быть, тебе удастся когда-нибудь узнать больше. Главное оставаться зрячим.
И я пообещал себе, что непременно таковым останусь. И никогда, ни за что не забуду всего, что довелось мне пережить.
Я последний Мирольд, клана больше нет, да и не очень мне хочется его возрождать. Пусть канет в лету наше имя. К моменту, когда я дописываю эти строки, наша земля уже продана Фитсам, с двумя обязательными условиями: они должны засыпать старый склеп нашей семьи, и никогда, ни при каких условиях не срубать диковинное дерево. Я сам прослежу за выполнениями обоих обязательств, время от времени я стану наведываться сюда, навещать старого друга и придаваться воспоминаниям.
Слуги распущенны, все кроме двух служанок, которые пожелали остаться с матерью. При себе у меня остался только сундук, а в нем напоминание о каждом погибшем члене моей семьи. Однако мне не нужны все эти напоминания, я и так их буду помнить, потому что каждый из них оставил часть себя во мне. Ум моего деда Грегора Мирольда, бесстрашие моего дяди Тайриза Мирольда, решительность моего второго дяди Виктора Мирольда, доброта моего отца Говарда Мирольда, воля морей сестры Миры Мирольд, частичка безумия от моего брала Александра Мирольда и любознательность Нормана Мирольда. Все эти качества я пронесу в себе и очень надеюсь, что смогу передать своим детям, вмести с этим дневником, в котором я описал все, что произошло с нашей семьей. Эта история не должна исчезнуть в веках, не должна пропасть вместе с нашей фамилией. Я запру ее в сундуке, под замком, вместе с прочими обломками своего прошлого, и когда придет время, передам потомку.
Теперь же мы с матерью отправляемся на запад, к океану. Она, пожалуй, сможет там осесть. Денег ей хватит на безбедную жизнь. Ну а я, я не смогу сидеть на месте. Пока не смогу. Возможно, когда-нибудь я отыщу свое место, где захочу остаться, и женщину, с которой захочу связать жизнь. Да, думаю, что так оно и будет. Однажды. Но до тех пор мне хотелось бы идти по дороге и смотреть на мир широко открытыми глазами, ка научила меня мать. Я буду слушать мир, буду внимать ему, и кто знает, какие еще диковины смогу в нем отыскать.
Такова печальная история семьи Мирольд. И страшно то, что это зло может постигнуть каждого. Никто не в безопасности. Возможно, прямо сейчас, где-то там, на другом конце мира, кто-то еще борется с этим кошмаром, теряя одного близкого человека за другим. И возможно этому кому-то сейчас очень нужна помощь, у него, быть может, не осталось сил бороться, ужас сковал его мысли, обездвижил, парализовал, дал поверить в безысходность будущего. И если это так, мир, я прошу тебя, пусть твои дороги приведут меня к этому несчастному, пока еще не поздно.

ПОСЛЕСЛОВИЕ


Пока эта история публиковалась по частям в нашем журнале, события вокруг дневника не стояли на месте. Появились два новых интересных факта, которыми мы спешим с вами поделиться. Первый поступил из архива клана Цингулат. Не найдя никаких упоминаний о семье Мирольд в собственных архивах, Университет отправил прошение о помощи в поисках прочим кланам. Из Цингулата пришла информация подтверждающая существование небольшой семьи Фитс, которая упоминалась в дневнике. Фитсы выступали против объединения кланов и в итоге были уничтожены, а позже их земли были отданы клану Цингулат. Однако в найденных, немногочисленных дошедших до наших дней бумагах Фитсов говориться, что примерно за тридцать лет до войны за объединение, они купили все земли своих соседей у последнего оставшегося в живых члена семьи. Вероятно, что речь идет как раз о клана Мирольд и последнем его представителе Артуре Мирольде. Все факты сходятся, и все же этих бумаг недостаточно, чтобы с точностью утверждать что все описанное в дневнике правда.
Довольно интересен и второй факт, который сумел откопать сам Мартин Крайтс, отыскав своего дальнего родственника, девяностолетнюю старуху Рину Лерон, сестру своего прадеда. Она узнала перстень, сообщив, что тот перешел по наследству ее брату от отца, а тому от его отца. Кому изначально принадлежал перстень Рина не знала, но сказала, что он долгое время хранился в закрытом сундуке с другими драгоценностями и какими-то старинными документами. Все содержимое сундука было распродано ее племянницей, следовательно бабкой Мартина, в тяжелое для семьи время, и только этот перстень брат Рины попросил сохранить для своего сына, как семейную реликвию своих предков. Упомянутая старушкой продажа содержимого таинственного сундука, на котором, по ее словам, так же присутствовал этот герб, совпала с датой покупки дневника Университетом, и даже сама книжица старухе показалась знакомой, однако полагаться на это не стоит, ведь в виду своего почтенного возраста Рина Лерон уже не может похвастаться отменной памятью. И все же факты понемногу складываются в единую цельную картину. Артур Мирольд продал свои земли, оставив себе лишь сундук с фамильными, дорогими его сердцу ценностями, в который он положил и свой дневник, где описал всю постигшую его семью беду. А после, спустя сто с лишним лет, его потомки, не ведая на сколько важны эти вещи для истории, распродали их, спасая себя из бедственного финансового положения.
В завершении стоит упомянуть, что клан Цингулат дал свое согласие Университету на проведение раскопок в области предположительно принадлежавшей семье Мирольд и позже выкупленной Фитсами. Сам Мартин Крайтс готовится принять участие в этой экспедиции. Приготовления идут полным ходом, и не знаю как вас, дорогие читатели, но нашу редакцию будоражит сама мысль о том, какие тайны они могут раскрыть. И главные интересующие нас вопрос заключаются в следующем: если Мартин Крайтс является потомком канувшей в лету семьи Мирольдов, то не опасно ли ему присутствовать на этих раскопках? Ели действительно археологи Университета отыщут старый склеп Мирольдов, не пробудит ли это злобного демона, некогда поселившегося там? Ведь дерево Артура давно уже могли срубить новые хозяева этих земель, наведавшие о его мистическом значении. Кто может с точностью сказать, что все описанное в дневнике было лишь плодом воображения Артура Мирольда? А если зло действительно существовало, то почило ли навеки? Возможно, и одной капли крови, даже разбавленной и все же принадлежащей Мирольду, той жуткой твари хватит, чтобы вновь вернуться в наш мир. Так не лучше ли, чтобы все продолжалось как есть, и склеп, если он существует, оставался не найденным, храня в своих стенах ужасное древнее зло? Так или иначе, наша газета обещает вам и дальше освещать эту историю и весь ход раскопок.
А верите ли вы в правдивость всего описанного в дневнике? Пишите нам, дорогие читатели, и возможно вместе мы сумеет приоткрыть завесу тайны над этой пугающей историей и узнать, существовало ли в действительности ужасающее проклятие клана Мирольд.

Одой хүн

Источник: 4stor.ru

Автор: В. В. Пукин

Этот случай произошёл давно. Я тогда учился в четвёртом «А» классе школы № 2 г. Улан-Батора. Несмотря, что много воды утекло с той поры, многие детали событий память сохранила в мельчайших подробностях. Да и было, что запомнить…

Русское средне-образовательное учреждение, в котором я учился, находилось в центре монгольской столицы. А я с родителями и младшим братом жил километрах в трёх от школы. Добирались на занятия пешком путём, полным приключений. Тут тебе и переход через речку-вонючку, и путешествие по территории кожевенной фабрики, и посещение какого-то заброшенного депо со старинными паровозиками, и много ещё чего интересного встречалось по дороге.

В нынешнее время здесь в России родители своих учащихся чад даже через дорогу скрепя сердце отправляют, а там нам приходилось безо всякого сопровождения наматывать шесть километров туда-обратно по натуральным пампасам. Причём практически безлюдным.

И вот раз, возвращаясь весенним днём из школы и машинально глядя под ноги (часто на некоторых участках пути попадались знатные кварцевые обломки), я вдруг неожиданно встал, как вкопанный. На земле, между кругляшами крупной гальки лежала человеческая кисть руки кверху ладонью! Но поразила меня не столько сама кисть, сколько её размер. Была она меньше моей, пацана-четвероклашки, раза в два-три! Но эта кисть принадлежала ранее явно взрослому хозяину, морщинистая такая. В месте отчленения розовел сустав и торчали сухожилия.

Прикасаться к находке, а тем более, брать её в руки я поостерёгся. Перевернул странную лилипутскую руку несколько раз палочкой, чтобы рассмотреть со всех сторон, а потом привалил сверху большим круглым булыжником, чтобы не утащили бродячие собачеки или птицы. Да и пацаны любопытные другие нам тоже ни к чему. Пометил место воткнутой хворостиной и побежал делиться новостью с братом и друзьями. Но круг посвящённых в тайну был строго ограничен: брат Шурка и два дружбана-одноклассника Сэргэлэн и Энхболт.
Вообще-то в нашей русской школе учеников-монголов было немного, только дети больших шишек (дарга, как их в Монголии называли). Учился с нами монголёнок — сын министра, отпрыски других крупных вельмож. А у моего корефана Энхболта папаня оказался вообще чуть ли не первым милицейским чином Улан-Батора. Но об этом я узнал гораздо позже…

Короче, крутились мы вокруг этой странной маленькой руки с неделю. Каждый раз, проходя мимо, заглядывали под камень и рассматривали необычную и страшную находку. День ото дня карликовая кисть темнела, и вскоре из розово-жёлтой превратилась в серую. Но форму свою не потеряла и выглядела ещё более зловещей.

А потом вдруг пропала! И главное, никто из посвящённых не признавался, что проболтался кому-то или сам эту тайную реликвию упёр. Так и забылось всё постепенно…

Но не с концом. Когда через год у отца закончился срок рабочей командировки, и мы собирались покидать, ставшие родными, горы и степи Монголии, при расставании друг Энхболт не сдержался и проговорился:

— Помнишь про руку?

— Конечно, помню! А что ты про неё сейчас вдруг решил поговорить?!

— Да тогда из-за меня её забрали!

— Кто забрал?!

— Папка!.. Я случайно дома проговорился. Маме и сёстрам с братьями разболтал. Только никто не поверил. Но папка, когда узнал уже от них про мой рассказ, не на шутку взволновался и тут же заставил меня отвести его на то место. Оторванную руку он сразу забрал, положив в полиэтиленовый пакет. А утром увёз к себе на службу. Помнишь, потом с неделю мильтоны везде по подвалам и пустырям шныряли?

— Помню, конечно! Тогда говорили, что какую-то тётеньку или даже двух в нашем микрорайоне убили…

— Никого тогда не убивали! А искали Одой хүн! Папка сначала долго ничего не объяснял, только недавно немного рассказал, что рука оказалась настоящей. Только не обычной человеческой, а представителя маленького народа, который по некоторым источникам, скрывается под землёй. Я так и не знаю, нашли эти мильтоны кого-нибудь, потому что папаня ничего не говорит. Да и о руке Одой хүн запретил болтать. Вот тебе по секрету рассказываю. Всё равно ты уезжаешь навсегда.

— Да может, я вернусь ещё в Монголию, когда вырасту! Встретимся с тобой!..

В Монголии я действительно, спустя многие годы, побывал. И не раз. Но школьного друга Энхболта, к сожалению, не нашёл.

Да и про маленький подземный народ Одой хүн тоже ни от кого ничего больше не слышал…

22.12.2016

Боль и наслаждение

Источник: yun.complife.info

Автор: Джордж Райт

"Протяжный скрип двери вывел Лолу из забытья. Девушка испуганно открыла глаза и инстинктивно рванулась, разглядев вошедшего. Но путы держали крепко. Лола могла лишь беспомощно наблюдать, как приближается ее мучитель.

— Боишься, — констатировал он, останавливаясь в паре футов от распятой жертвы. — Это правильно. Ты должна меня бояться. Но сейчас можешь немного расслабиться. Я не трону тебя, во всяком случае, пока. Я зашел просто поговорить.

— По... поговорить? — прошептала девушка. Она уже убедилась, что находится в лапах маньяка, взывать к которому бесполезно, но тут у нее вновь зажглась надежда.

— Пожалуйста, мистер, отпустите меня! Клянусь, я не стану заявлять в полицию. Я никому не...

— Если ты, сука, еще раз откроешь рот без позволения, я его тебе зашью, — ответил похититель спокойным тоном учителя, объясняющего многократно пройденный с предыдущими классами материал. — Так вот. Я хочу рассказать тебе о сущности садизма. Видишь ли, я пересмотрел немало фильмов и перечитал немало книг на эту тему — в том числе и серьезных, а не только дешевых триллеров — и нигде автор даже не приблизился к пониманию явления. В этой области царят крайне примитивные стереотипы, и меня это, по правде говоря, немного раздражает. Я даже хотел написать статью в какой-нибудь психологический журнал, но, боюсь, меня не напечатают. Они ведь публикуют только своих, с докторскими степенями. Может быть, со временем я наведаюсь к кому-нибудь из этих докторов и прочитаю ему лекцию. А чтобы он лучше усвоил, проведу с ним несколько практических семинаров. Вот как сейчас с тобой. Но это потом. Пока что у меня есть ты. Тем более что тебе тоже будет полезно избавиться от некоторых иллюзий.

Итак, наиболее распространенная теория увязывает садизм с некоторой травмой или ущербностью. Человек подвергся в детстве сексуальному насилию, или его порола мать, или дразнили одноклассники, или над ним посмеялась девочка, в которую он был влюблен в старших классах, или он сумел-таки ее уломать, но облажался в постели — и вот теперь он хочет доказать, какой он крутой, своей покойной матери, или мстит всем женщинам, или человечеству в целом. Не буду утверждать, что таких случаев не бывает. Но, видишь ли, они не имеют отношения к настоящему садизму. По сути, в действиях таких людей садизма не больше, чем у боксера на ринге или у полицейского, стреляющего в вооруженного преступника. Это так называемая инструментальная агрессия. Насилие здесь лишь инструмент, а не цель. Если бы такой человек мог добиться своей цели — своей истинной цели, то есть любви, признания, уважения и т.п. — не прибегая к насилию, он бы с радостью без него обошелся. Месть — сугубо рутинная, рациональная процедура, столь же рациональная, как торговая сделка. Простая плата по счетам. Пусть в сознании такого псевдо-садиста все смешалось, и он мстит и доказывает вовсе не тем, кто реально когда-то нанес ему обиду — неважно, ведь с его точки зрения, даже если он не осознает этого, он мстит именно тем.

Итак, это не настоящий садизм. Настоящий садист не мстит и не наказывает. То есть он может это делать, но, опять-таки, в сугубо инструментальных целях, а не удовольствия ради. Все эти садомазохистские сцены в духе «я была плохой девочкой, накажи меня» — сущая чепуха. Нет никакого садизма в том, чтобы наказывать виновного, это, опять-таки, рутинная процедура, не более возбуждающая, чем выгул собаки или уборка квартиры. Настоящему садисту, для которого насилие и страдания жертвы самоценны, не только не нужен формальный повод, но, напротив, такой повод будет только мешать. Жертва должна быть невинной. Чем невиннее, чем лучше. Если угодно, она должна даже вызывать сочувствие. Да, представь себе, в глубине души я сочувствую тебе, и не будь этого, я не смог бы в полной мере насладиться твоими страданиями. Ведь не сочувствовать жертве — значит, считать ее заслуживающей такой участи, то есть виновной, а этот аспект мы уже разобрали. Самое изысканное удовольствие в том, чтобы вообще наблюдать мучения со стороны. Мучающий сам так или иначе, пусть даже подсознательно, оправдывает собственные действия, а значит, не может считать жертву абсолютно невинной; но наблюдатель избавлен от этого противоречия. Увы, привлекать напарника мне было бы слишком опасно. Ну да ничего, может быть, я теряю самое тонкое наслаждение, но мне хватает и того, которое я получаю.

Тебе, может быть, интересно, какой все-таки в этом смысл. А никакого, в том-то все и дело. Истинный садизм есть наслаждение страданиями жертвы в чистом виде, без всякого рационального или даже иррационального обоснования. Я не пытаюсь что-то доказать, отплатить или самоутвердиться. И дело вовсе не в том, что я не могу иным способом добиться женщины. Могу, просто это не доставит мне удовольствия. Да и вообще, сексуальные мотивы тут далеко не главные. Просто, когда человек садист, это затрагивает все стороны его натуры, в том числе и сексуальную — но не наоборот, и сводить садизм к сексу совершенно не верно. Как видишь, пока что мы с тобой обходились вообще без этого... но, разумеется, я не дам тебе никаких гарантий на будущее. Теперь у тебя нет вообще никаких гарантий. Если ты будешь вести себя плохо, ты будешь наказана, поскольку я не заинтересован, чтобы мне чинили помехи, но если ты будешь вести себя хорошо, ты все равно не сможешь заслужить никаких поблажек. В любую минуту я могу сделать с тобой все, что захочу, и сделаю, как только захочу. Ты должна всегда помнить об этом, — он отошел куда-то в сторону, но Лола, привязанная собственными волосами, не могла повернуть голову. Она лишь слышала, как он звякает какими-то инструментами, и эти звуки наполняли ее ужасом. — Вот, например, сейчас у меня возникло такое желание, — заключил он и вновь появился в поле зрения девушки. Увидев, что он держит в руке, она закричала...«

Кевин Стюарт нажал Ctrl-S, записывая текст, и откинулся на спинку кресла. Можно сделать перерыв перед описанием следующей сцены. Ему бы, конечно, хотелось продолжить эту, но издатель советовал избегать слишком натуралистичных эпизодов, и был, черт побери, прав. Скандальная популярность хороша для начинающих, а признанному мэтру негоже балансировать на грани садомазохистской порнографии. В былые времена сходило и не такое, но в нынешнюю политкорректную эпоху лучше играть по правилам. Стало быть, героиню в конце концов спасут, а маньяка застрелят. Он, кстати, ее так и не изнасилует. Жертва должна оставаться невинной, чем невинней, тем лучше. И спасет ее не бойфренд, как обычно бывает в подобных сюжетах, а женщина-полицейский. Сделаем приятное феминисткам. Хотя, конечно, истинная причина в другом. У Лолы нет бойфренда, потому что жертва должна быть невинна...

Стюарт подозревал, что истинная причина, побуждающая его из книги в книгу выводить образы маньяков и садистов и их беспомощных жертв, является истинной не только для него. Что как минимум половина его читателей — а если говорить о мужчинах, то и больше — чувствуют то же, что и он, и с наибольшим удовольствием прочитали бы именно те страницы, которые он, как правило, вынужден вымарывать еще в голове, даже не перенося на экран компьютера. И сексуальные мотивы тут не главные, как совершенно справедливо отмечал его герой. Садизм, на самом деле, не столь уж иррационален. Он идет из первобытных лесов, где дикие предки современного человека вели беспощадную борьбу за выживание. Со стихией, с хищниками, с себе подобными. Пассивная оборона была проигрышной стратегией. Выживал тот, кто умел нанести упреждающий удар, сломать, подчинить. Унизить, чтобы подчинение было вернее, чтобы вчерашний соперник в критический момент не посмел нанести удар в спину. Феминистки в ту эпоху, если и находились, не оставляли потомства. Самцы-победители предпочитали покорных самок — укрощение строптивых отнимает силы и время, которые можно потратить на борьбу с более серьезными врагами. И уже в те времена моральное подавление было важнее физического. Самый сильный вожак не устоял бы, если бы на него набросилось все стадо...

Стюарт чувствовал в себе кровь этих древних предков, пусть и процеженную через фильтры цивилизации. Любовь к физическому насилию осталась осадком на этих фильтрах; он признавал таковое разве что как средство унизить, а не само по себе. Этим он отличался от злодеев из своих романов, которые нередко находили удовольствие в причинении физической боли как таковой. Никогда не следует давать персонажам слишком много своих черт, особенно если эти персонажи отрицательные...

В то же время, вкладывая в уста персонажа слова о том, что детские травмы здесь ни при чем, Стюарт знал, о чем пишет. В его жизни не было детских травм, равно как и прочих событий, только что перечисленных им в очередной главе. Он был садистом, сколько себя помнил, и не сомневался, что это — врожденное. Осознание этого не внушало ему ни стыда, ни гордости; он не считал себя избранным, имеющим право властвовать над другими, он просто принимал себя, как есть. Он не собирался уподобляться своим героям и нарушать закон, а что до фантазий, роящихся в темных закоулках его мозга, то это его личное дело. Если эти фантазии и вырывались наружу, то исключительно в виде триллеров, на протяжении последних лет неизменно попадавших в верхнюю десятку бестселлеров. Его, разумеется, не раз обвиняли в пропаганде насилия, на что он с неизменной улыбкой отвечал, что в конце каждой его книги порок наказан, а добродетель торжествует — и это была правда, хотя самому ему хотелось других финалов. Некоторые из них даже существовали — в единственном экземпляре на его компьютере. Он скрывал их настолько тщательно, что даже не делал резервных копий. Пропадут — ну что ж, напишет еще что-нибудь.

Теперь, однако, предстояло писать о действиях Коры, той самой женщины-полицейской. Это было не так приятно, как описывать страдания Лолы. Но по опыту он знал, что главное — одолеть несколько первых абзацев, а дальше новая сюжетная линия увлечет его, пусть даже в ней и не будет никаких униженных жертв. В конце концов, он не маньяк, его интересуют не только садистские мотивы...

Он уже занес руки над клавиатурой, как вдруг тишину нарушил мелодичный звук звонка. Стюарт покосился в угол монитора. 10:36 вечера, кого еще несет в такое время? Он и днем-то никого не принимал вот так, с бухты-барахты, без предварительного согласования по телефону...

Стюарт вывел на монитор изображение с видеокамеры охранной системы. У двери стоял мужчина в черном плаще с капюшоном, высокий, худощавый, должно быть, лет сорока, как и сам Стюарт, хотя точно сказать было трудно — лоб и глаза оставались в тени капюшона. Плащ мокро блестел, значит, нудный октябрьский дождь, начавшийся утром, все еще идет (за шторами и двойными рамами Стюарт мог определить это только по картинке с камеры).

Кто бы это мог быть? Стюарт жил уединенно и соседей не жаловал. Из журналистской братии вряд ли кто-то окажется так глуп, чтобы заявляться столь бесцеремонно чуть ли не посреди ночи. Для студента, пишущего работу по его книгам (несколько раз Стюарту доводилось принимать и таких посетителей) парень, пожалуй, староват. »Кто бы он ни был, пусть убирается«, — решил автор бестселлеров и попытался вновь сосредоточиться на работе. Значит, Кора сидит за столом и раскладывает пасьянс из газетных вырезок о преступлениях Калифорнийского маньяка...

Но тут неизвестный снова поднял руку и позвонил, на сей раз более протяжно. Стюарт с неудовольствием заметил, что сердце его заколотилось куда быстрее. Может быть, потому, что он как раз писал о маньяке, но в голову полезли разные нехорошие мысли. Сейчас фактически ночь, и он один в загородном доме, стоящем на отшибе. Дом, конечно, оборудован охранной системой, но она служит скорее против воришек, чем против кого-то более серьезного. На окнах первого этажа, выходящих на задний двор, нет решеток, высадить их ничего не стоит... И случись что — никто не хватится его еще очень долго. Разве что издатель, когда не получит рукопись в срок; остальные из периодически досаждающих ему людей будут, конечно, ворчать, регулярно натыкаясь на автоответчик, но не отважатся беспокоить его лично. У Стюарта никогда не было ни жены, ни любовницы; секс он называл суррогатом мастурбации для людей без воображения. На свое воображение он не жаловался — как-никак, оно принесло ему шесть миллионов долларов. Наверное, нашлось бы немало мазохисток, которые согласились бы воплотить на практике даже самые жестокие из его тайных фантазий — пару раз он даже получал практически открытые предложения от поклонниц, разглядевших его истинную суть за образами книжных маньяков — но добровольное согласие »жертвы« свело бы на нет все удовольствие...

А может быть, у этого типа просто сломалась машина, и он ищет телефон? Эта мысль, однако, не успокаивала. Именно так начинался его роман »Полуночный гость«, разве что в доме там был не преуспевающий писатель, а молодая художница... В мистические совпадения Стюарт не верил, но что, если какой-то псих, начитавшись его книг, решил реализовать его собственный сюжет? Кстати, те, кто яростно критиковал его романы за »культ насилия«, как раз любили упирать на то, что такое возможно...

Пришелец позвонил снова. Уходить он явно не собирался. Стюарт вспомнил, что в спальне в тумбочке лежит пистолет, но, кажется, коробка с патронами к нему где-то на чердаке...

Он вздохнул и решительно снял трубку переговорного устройства. Сейчас он велит этому типу убираться, и, если тот не послушает, немедленно звонит в полицию.

— Кто вы такой и что вам нужно на ночь глядя? — рявкнул писатель самым недружелюбным тоном.

— ФБР, мистер Стюарт. Агент Брэдли. Прошу прощения, сэр, что потревожил вас в такое время, но дело не терпит отлагательств. Вы позволите мне войти? — говоря все это, гость поднес к объективу камеры свой значок. Похоже, совершенно настоящий. Стюарт знал, как выглядит значок федерального агента; в своих книгах он всегда уделял внимание точности деталей, придающей повествованию достоверность.

— Что случилось? — осведомился он, сбавляя тон.

— Мы разыскиваем серийного убийцу, сэр.

— Надеюсь, вы не думаете, что он скрывается у меня в доме?

— О, разумеется, нет, но вы можете располагать важной информацией по этому делу. Вы знали жертв, и, возможно, убийца также входит в число ваших знакомых. Не исключено, что вы тоже в опасности, поэтому я не стал дожидаться утра.

Жертв? Он сказал жертв, не жертву? Убито сразу несколько знакомых?

— Сэр, будет лучше, если мы продолжим этот разговор в доме, — продолжал настаивать Брэдли.

— Дда-да, конечно. Сейчас я спущусь.

Стюарт вышел из кабинета и направился к лестнице, подавив желание завернуть в спальню. Все равно пистолет не заряжен, да и не стоит впадать в паранойю. Если опасность и есть, лучше довериться профессионалу.

Отключив сигнализацию, Стюарт отпер дверь. Брэдли шагнул внутрь и остановился, словно боясь перепачкать пол. Его ботинки и впрямь оставляли грязные лужи, с плаща текло.

— Его последней жертвой стал Питер Бертел, — сообщил агент.

— Но я не знаю никакого... Хотя погодите. В школе я учился с одним Питером Бертелом. Но вы же не хотите сказать...

— Перед этим он убил Энтони Хиллза. До того — Лео Джелена и Алекса Лобстермэна. Все это ваши одноклассники, не так ли?

Стюарт почувствовал, как его живот наполняется колючими ледяными кристалликами. Это были не просто его одноклассники. Это была его компания, они были приятелями на протяжении всей учебы. И он, Стюарт, был заводилой. Тот нечастый случай, когда главным в подростковой компании становится самый умный, а не самый сильный или богатый — впрочем, совсем уж хлюпиком Кевин не был и постоять за себя мог. Но против того же Лобстермэна в честной драке бы не выстоял — однако Лобстремэн ходил у него в шестерках... После школы они разъехались, кто-то поступил в университет, кто-то устроился работать в автомастерской, кто-то подался в армию — словом, дружба сама собой сошла на нет, и Стюарт не вспоминал этих имен, наверное, лет двадцать. Да и не жалел об этом. Пожалуй, Бертел был единственным, равным ему по интеллекту. Остальные годились разве что для дурацких мальчишеских шалостей да для защиты при конфликтах с другими компаниями...

Теперь никого из них нет. И неизвестный псих подбирается к последнему из компании.

— Вы уверены, что дело именно в этом? — Стюарту очень хотелось найти другое объяснение. — Может, их связывало что-то еще... Совместный бизнес или... (да какой, к черту, совместный бизнес мог быть у тех же Бертела и Джелена?)

— Нет, сэр. Мы проверили. Они жили в разных концах страны и давно не поддерживали связей между собой. Никаких общих дел, никаких общих знакомых. Кроме друг друга и вас, разумеется.

— Погодите, вы что же, хотите сказать, что подозреваете меня?

— Нет, мистер Стюарт. Конечно, сперва у нас мелькнуло такое подозрение, но у вас железное алиби. Когда убили Хиллза, вы были на презентации вашей книги, раздавали автографы чуть ли не тысяче свидетелей. В день смерти Джелена вы присутствовали на заседании Пенклуба, в тысяче миль к востоку от места преступления...

— Тогда, я полагаю, у вас уже должны быть зацепки? С вашими возможностями не так сложно взять список нашего класса и проверить, у кого нет алиби ни по одному случаю.

— Совершенно верно, мы так и делаем. Хотя проследить путь каждого из ваших одноклассников не так-то просто. Мы живем в свободной стране, не забывайте. К тому же, преступник мог учиться и в другом классе вашей школы. Однако еще до окончания этой проверки нам удалось задержать подозреваемого.

— Удалось? — Стюарт почувствовал безмерное облегчение.

— Да, сегодня вечером. Его взяли, когда он что-то вынюхивал возле вашего дома. Но мы не знаем, кто он. Точнее, у него документы на имя другого человека, не из вашей школы, но это еще ничего не значит. Поэтому я прошу вас проехать со мной, тут недалеко. Возможно, вам удастся его опознать.

— Хмм... Я не уверен... Видите ли, прошло двадцать пять лет, да и у меня не очень хорошая память на лица...

— Я понимаю. Но дело в том, что формально нам нечего ему предъявить. Он не занимался ничем противозаконным, у него не было при себе оружия, и мы обязаны его отпустить, иначе его адвокат съест нас на завтрак. Другое дело, если вы его опознаете... или вам хотя бы покажется, что вы его узнали...

— Ясно, — кивнул Стюарт. — Подождите, я только оденусь.

Три минуты спустя, не забыв поставить дом на сигнализацию, он уже шагал, кутаясь в кожаное пальто, следом за Брэдли по мокрым плиткам садовой дорожки. Автомобиль агента (в темноте Стюарт не разобрал марку) мигнул подфарниками, узнавая хозяина. Брэдли обошел его кругом, забрался на водительское сиденье и открыл дверцу пассажиру. Писатель утонул в удобном мягком кресле. В салоне было темно, лишь янтарно светилась приборная панель.

— Пристегивайтесь, — сказал Брэдли, щелкая своим ремнем. Стюарт потянулся рукой вправо, нащупывая замок, но пальцы скользнули лишь по мягкой обивке. Он недоуменно двинул рукой вниз, вверх, назад, пытаясь понять, где здесь этот чертов ремень, затем, убедившись, что наощупь это не определить, повернул голову вправо.

В тот же момент в шею ему вонзилась игла.

Боль. Боль жгла запястья, раздирала руки, выламывала плечи. Боль не давала соскользнуть обратно в спасительный сумрак небытия. Стон вырвался изо рта, вернув к жизни язык. Красные пятна напомнили о существовании глаз. Стюарт разлепил дрожащие веки, несколько секунд тупо пялился на бетонную, в серых подтеках, стену, затем начал осторожно поворачивать голову.

Это был какой-то подвал. Тусклый свет одинокой лампочки без абажура, у стены — железный шкаф, рядом верстак, на нем — ящик с какими-то инструментами. У другой стены почему-то жаровня, на каких обычно готовят барбекю. Сейчас там рдели угли.

Все это открылось Стюарту с несколько необычного ракурса, поскольку он висел под потолком, не доставая ногами до пола. Но не слишком высоко — подвал вообще был низкий. Попробовав все-таки дотянуться ногами до пола, он понял, что они связаны, а руки... Боже милосердный! Он был подвешен за скованные за спиной запястья, и руки, конечно, уже вывернуло из суставов. Это была самая натуральная дыба, как во времена инквизиции.

Стюарту было не только больно, но и холодно, несмотря на близость тлеющей жаровни, и внезапно он понял, почему. Он висел совершенно голый.

Он снова застонал, сдерживая рвущийся крик. Кричать в голос было страшно, он боялся, что это привлечет того, кто сделал с ним все это.

Но тот и так не заставил себя ждать, появившись откуда-то из-за спины. На нем был все тот же плащ, однако уже высохший — значит, прошло не так уж мало времени.

— Это все ерунда, — проинформировал тот, кто называл себя Брэдли. — Ты еще не отошел от действия наркотика. Вот когда оно закончится полностью, ты узнаешь, что такое настоящая боль. Хотя это тоже будет лишь первой сценой нашего представления.

— Кто ты? — прохрипел Стюарт.

Человек в плаще откинул капюшон и застыл с довольной улыбкой на лице.

— Ну? Ты не узнаешь меня, Стюарт? У тебя и впрямь плохая память на лица. Или, может быть, тебя смущает выражение? Если бы я размазывал по лицу слезы и сопли, ты бы узнал меня сразу?

— Джон Кандлевски...

— Ну наконец-то. Ты, кажется, не рад меня видеть? Что так? Ты даже не хочешь крикнуть: »Ну че, пацаны, сегодня опять доводим Джонни Глисту«? Ах да, кричать-то некому. Все твои пацаны мертвы. И прежде, чем умереть, они долго просили меня, чтобы я их убил. Долго, очень долго. И ты тоже будешь. По крайней мере, до тех пор, пока я не отрежу тебе язык. Твой длинный язык, с которого слетали такие замечательные дразнилки.

Кандлевски... Излюбленная жертва их компании. Да и не только их, хотя именно они всегда выступали заводилами... Длинный, нескладный парень в очках, совсем не умевший драться, но легко приходивший в ярость. Идеальная мишень для издевательств. А он был не дурак, Кандлевски. Уж по крайней мере учился лучше них всех, даже Стюарта с Бертелом, не говоря уж о прочих оболтусах. Хрестоматийный образ отличника-очкарика. Хотя, кажется, в старших классах он уже не носил очков. После восьмого класса он ушел. Перевелся в другую школу. С тех пор о нем не вспоминали. Им уже не нужна была любимая игрушка, их тогда больше занимали девочки...

— Тебе это так не пройдет, — скрипнул зубами Стюарт. — Твой визит ко мне записан...

— Ты имеешь в виду эту запись? — Кандлевски вытащил из кармана плаща кассету, затем бросил ее на жаровню. — Я ценю твою заботу о моей безопасности, но я прекрасно знаю эту охранную систему. И я видел, как ты отключал сигнализацию. Прозрачные двери — не самая умная идея... Впрочем, даже если бы я вдруг и не видел, ты бы сам мне все рассказал. Можешь не сомневаться, рассказал бы. Бертел тоже поначалу хорохорился...

— Все равно. Тебя вычислят. Мы ведь уже обсуждали, как тебя вычислить...

— Ты не учитываешь только одного. Никто не ищет серийного убийцу. ФБР не занимается этим делом. Никому не приходит в голову связать вместе несколько исчезновений совершенно разных людей, пропавших без вести в разных штатах. Даже не убитых, заметь, просто пропавших без вести. Что в огромном числе случаев означает, что человек просто решил начать новую жизнь на новом месте. Тел не нашли и не найдут.

— Но уж исчезновением ФБРовца точно занимаются! Это ведь подлинное удостоверение. Ты убил федерального агента, чтобы завладеть им!

Кандлевски весело рассмеялся.

— ФБРовец не умирал и не исчезал, Стюарт. Я действительно Джон Брэдли, агент Федерального бюро расследований. Фамилию я сменил в юности, еще перед поступлением в академию. В настоящее время я в краткосрочном отпуске. Через пару дней, когда мы тут закончим (»господи Иисусе сладчайший, он собирается пытать меня два дня!!!«), я вернусь к своим обязанностям. Как это было уже не раз на протяжении последних восьми лет. А ты думал, я разделался с вами всеми за месяц? Нет, Стюарт, восемь лет! Никому не придет в голову объединить эти случаи.

— Неужели ты пошел в ФБР... только чтобы отомстить нам?

— Да, пошел я туда именно за этим. Но в процессе эта работа увлекла меня и сама по себе. Вот почему вы прожили столько лишних лет — у меня хватало и других дел. Ну и, разумеется, я должен был все подготовить так, чтобы исключить малейшую вероятность прокола. Мне нравится моя работа. Я помогаю этой стране очиститься от ублюдков. В том числе и от таких ублюдков, как вы.

— Послушай, Джон... (о боже, как больно, господи дорогой Иисус, сделай так, чтобы он меня послушал!) Мы ведь, на самом деле, не хотели тебе зла. Мы, ну, просто развлекались. Дурацкие шутки, конечно. Ты не представляешь, как я сожалею...

— Восемь лет, Стюарт. Столько я провел в вашей гребаной школе. Восемь лет страха и ненависти. И теперь ты хочешь сказать »извини, Джонни, мы пошутили«? Нет, Стюарт. К сожалению, у меня нет возможности растянуть твои мучения на восемь лет. Я думал над этим, но это слишком затратно и рискованно. Зато в моей власти сделать так, что твои последние дни покажутся тебе годами.

— Джон, черт побери! Мы же были детьми! Просто глупыми детьми!

— Не пудри мне мозги, Стюарт. Я тоже был ребенком. И я знаю, что на самом деле с возрастом человек не меняется. Меняется внешняя шелуха, но не суть. Я прочел все твои книги. И я знаю, что тебе всегда нравилось мучить других. И нравится до сих пор. Но, как говорят в разных глупых фильмах, в эту игру можно играть вдвоем, — отвернувшись от своего пленника, Джон некоторое время рылся в ящике с инструментами, пока не выбрал нужный. Увидев, что он держит в руке, Стюарт закричал...

--------------------------------------

Примечание автора. Когда я писал этот рассказ, то, несмотря на использование некоторых реальных прототипов, развязку полагал исключительно плодом собственного воображения. Однако вот какая заметка попапась мне в интернете несколько лет спустя:

»В нашем тихом городке на западе США пару лет назад была шумная история: одноклассники собирались на реюнион (юбилей выпуска). Во время пьянки в баре и лёгкой потасовки один застрелил другого на глазах у всего класса. За что?

Нарисовалась хитрая история. В школе убитый был «булли», т.е. любил наезжать на одноклассников по поводу и без повода, пользуясь физическими преимуществами: рост, сила, вес. А тот, кто стрелял, был самым хилым очкариком в классе. После школы вместо Гарварда или Йелля ботаник выбрал полицейскую академию. За 9 лет поднялся до начальника полицейского участка.

Придя на встречу класса, бывший «ботаник» целенаправленно подпоил бывшего обидчика, затем обозвал нехорошим словом — тот полез в драку, размахивая подвернувшимся ножиком. Тут полицейский его и уложил. А что? Имел право. Полицейским разрешено скрытно носить оружие во внерабочее время. Судья убийцу оправдал, как необходимую самооборону. Репортёры попервоначалу раскопали дело, по шагам проследив как всё происходило в баре, и как складывались взаимоотношения в классе. Однако мэр и самый главный полицейский в городе на пресс-конференции заявили что была просто драка, полицейский действовал на разумных пределах. Тем всё и кончилось."

Это не мой труп

Автор: Иван Андрощук

Комиссар Дежá устроился в кресле, прикурил от догорающей сигары новую, окурок затушил в пепельнице и развернул верхнюю из лежавших перед ним газет. Первое, на что упал взгляд комиссара, был его собственный портрет, размещённый в центре полосы и занимавший добрую четверть площади. Под портретом, соединённое с ним траурной рамкой, размещалось крохотное сообщение, набранное крупным шрифтом: «ЧУДОВИЩНОЕ УБИЙСТВО! Сегодня около четырёх утра в северных кварталах города, на улице Птижан, был убит комиссар уголовной полиции Омар Дежа. Преступники пожелали остаться неизвестными. Расследование поручено инспектору полиции Тристану Милорду. «В лице комиссара общество понесло невосполнимую утрату, но возмездие неизбежно. Убийцы господина Дежа жестоко пожалеют о содеянном», — сказал инспектор нашему корреспонденту. Следите за нашими сообщениями». Дежа встал, машинально заглянул в зеркало, через которое в обычное время наблюдал реакцию подозреваемых, затем заглянул в комнату инспекторов. Несколько раз глубоко затянулся, набрал номер служебной машины. Инспектор подошёл через минуту. — Милорд? Это Дежа. Что там стряслось? Ответ последовал ещё через четверть минуты — знакомый голос был окаймлен трауром: — Перестаньте паясничать. Дежа мёртв, — сказал Милорд и положил трубку. Дело принимало серьезный оборот. Милорд просто так не ошибается. Продолжая глубоко затягиваться, комиссар набрал номер домашнего телефона. — Эржбет? Это Омар. Милорд ещё не звонил? Значит, позвонит. Если он скажет, что я мертв, не верь ему. Со мной всё в порядке. Нет, не розыгрыш. Скорее всего двойник. Так что можешь гордиться твоим мужем: если у меня появились двойники, это кое-что значит. Неслыханное происшествие! Комиссар полиции делает заявление для прессы! Дежа ищет убийц Дежа! — кричали вечерние газеты. Комиссар просматривал их одну за одной, но не находил ничего нового. Газеты сообщали только то, что он сам сообщил им, выехав утром на место происшествия. Таинственного трупа на Птижан уже не было, зато зевак, репортёров и собственно полицейских было более чем достаточно. Появление комиссара произвело на них впечатление разорвавшейся бомбы. Воспользовавшись замешательством, Дежа бегло осмотрел место трагедии и подошёл к Милорду: — Надеюсь, вы не забыли снять отпечатки пальцев? — а то от Милорда можно было ждать и такого, тем более, если речь идет о трупе самого Дежа. Инспектор, пытаясь унять нервную дрожь, долго рылся в бумагах, наконец, протянул комиссару незапечатанный конверт. Дежа вынул из конверта пачку листов плотной бумаги. С каждым новым листом он становился всё мрачнее: крестообразный шрамик на указательном правой отчетливо напомнил ему… — Сует куда не просят, — пробормотал недовольно и потянулся за сигарой, чтобы выиграть ещё несколько секунд. Но было поздно: репортёры уж опомнились и ринулись в наступление: — Господин комиссар, что вы думаете об этом деле? — Кто был убит? — Чем вы объясняете поразительное сходство убитого с некоторыми присутствующими здесь людьми? Вопросы сыпались, как выстрелы из рогатки. Комиссару пришлось поднять руки: — Господа! Прошу внимания, господа! Нацелясь остриём на девственность блокнотных листов, застыли карандаши; замерли диковинные змеиные головы микрофонов; точно вампиры, защёлкали фотокамеры. — Мне это дело не представляется сложным, — Дежа, не торопясь, раскуривал сигару. — Все вы знаете, что в последние годы среди молодежи широко распространена мода на идолов. Обезьянничанье, проще говоря. Молодые люди часто прибегают к пластическим операциям, чтобы придать себе внешность любимой кинозвезды или любимого спортсмена. Присмотритесь внимательней, господа, и вы обнаружите на улицах нашего города сотни Чунга Чангов, тысячи Эвелин Тудой, десятки тысяч Кинг Конгов. Однако не только желание уподобиться кумиру движет прибегающими к пластическим операциям. Подделывают чужие лица зачастую и с иной целью. Как правило, это делают преступники: одни из них стремятся уйти от возмездия за уже совершенное преступление, другие, наоборот — совершить злодеяние под чужой внешностью. Как правило, для этой цели выбирают внешность какого-нибудь известного человека — используя всё ту же моду на кумиров. Мне уже доводилось расследовать подобные преступления: в следствие были втянуты и только благодаря нам не попали на скамью подсудимых министр, настоятельница монастыря, политический лидер, известный экстрасенс. Моё лицо не столь популярно и личность моя гораздо скромнее, но всё же, благодаря главным образом вам, господа, знают в городе и меня. Поэтому вполне возможно, что некто в определённых целях решил подделать и мою внешность. Так что не удивляйтесь, если в ближайшее время станет известно о каком-либо чудовищном злодеянии, совершённом вашим покорным слугой. Первое, чем мы займёмся, — выяснение личности убитого. Все, в том числе и практикующие в обход закона, пластические хирурги у нас на учёте, так что это не столь сложно, как вы можете предположить. А потом уже будем искать и цели перевоплощения, и мотивы, руководившие убийцами, и самих убийц… Комиссар поднял глаза и уставился на дверь. За долгие годы, проведённые в кресле комиссара полиции, у него это стало почти инстинктом — смотреть на дверь за миг до того, как в неё постучат, позвонят или войдут без стука. — Здравствуйте, господин Дежа. Господин де Коньяк просит вас зайти к нему, — прощебетала возникшая на пороге мадмуазель Кокур, секретарь начальника полиции. Дежа облегчённо вздохнул. Он опасался, что шеф пришлёт за ним конвоиров. — Господин комиссар! Откуда у вас шрам на внешней стороне левой икры? — торжественно поинтересовался шеф. — Это было очень давно. Это была злая собака. — А шрам на внутренней стороне правой икры? Тоже собака? И такая же злая? — О нет, шеф. Это — дело зубов женщины, и она была сущий ангел. — А теперь, господин «комиссар», — ликование шефа достигло верхнего предела: он брал в кавычки одним прононсом. — Потрудитесь продемонстрировать вышеупомянутые шрамы! По мере того, как Дежа закатывал штанины, лицо шефа теряло торжественность и обретало выражение человека, с которым рассчитываются из его собственного кошелька. — Вас, очевидно, интересует и вот этот крестик на пальце: это память о том, как я семи лет от роду полез чинить неисправную электропроводку. Но и это не всё: если преступник имеет достаточно серьёзные намерения, он может подделать и внешность, и отпечатки пальцев, и даже родимые пятна. Приехав с улицы Птижан, я сделал анализы и на их основе взял медицинское заключение. Думаю, вам будет любопытно сверить его с имеющимся у вас заключением судмедэкспертизы. С медицинской картой из моего личного дела вы, насколько я понял, уже сверились. — Поразительно, — растерянно пробормотал шеф, сверяя карты. — Я поражён не меньше вашего. Убитый на Птижан и пребывающий в добром здравии комиссар полиции Омар Дежа — одно и то же лицо! Такого ещё не было в мировой практике. Вы позволите закурить? — де Коньяк не переносил табачного дыма, однако на этот раз только рассеянно кивнул. — Почему вы так много курите? — поморщился он, когда Дежа выпустил мощный клуб дыма. — Видите ли, шеф, — комиссар сделал глубокую затяжку. — Сыщику приходится много думать. А табак — в моём случае сигара — лучшее средство сосредоточиться. Де Коньяк намёк понял, однако расследование поручил всё-таки комиссару. Потому что дело было той степени сложности, с которой мог работать только Дежа. Трудно представить себе человека, менее склонного к утопиям, чем Омар Дежа. Но здесь дрогнул даже он. Ситуация не поддавалась никакому рациональному объяснению. Речь шла не о двойниках и даже не о близнецах, а о двух проявлениях одного и того же человека. И размышления над этим сверхзапутанным делом толкнули комиссара на путь, по которому до него ходили только персонажи фантастических произведений. Дежа рассудил так: если он и убитый — одно лицо, значит, он убит. Но поскольку он всё-таки жив, значит, убит не теперь, а в будущем. А труп с помощью машины времени подброшен в сегодняшнее утро. Ведь это так элементарно, дорогой Ватсон! Дежа тут же позвонил в институт темпоральной физики. Справка, которую предоставил комиссару профессор Цурюк, немного охладила его пыл: построение машины времени останется невозможным ещё по меньшей мере пятьсот лет. Дежа призадумался: полтысячи лет ему, конечно, не протянуть, даже ради подтверждения столь оригинальной версии. Однако, едва в дыхательные пути Омара вошёл дым от новой сигары, он демонстративно хлопнул себя по лбу и пододвинул аппарат внутренней связи. — Жак? Это Омар. Установите, пожалуйста, физический возраст убитого. Да, на Птижан. Как можно точнее. Жду. Только идиот может полагаться на прогнозы, тем более в наше время. Прогнозы для того и существуют, чтобы оправдывать существование их составителей. Ещё полста лет назад учёные столь же категорически отрицали возможность межпланетных полетов, уверяли в абсурдности самой идеи создания машин мыслящих. А в это время на секретных полигонах уже сооружались космические корабли, велись работы по созданию не только автоматических систем, но и «живых роботов». Это значит — если сегодня темпофизики уверяют в невозможности построения машины времени, то завтра она точно будет построена. А может быть, уже построена? В каком-либо оборонном учреждении, и, следовательно, является строго засекреченной? По спине комиссара пробежал нервный холодок. Если это действительно так, то всё становится на свои места. Комиссар Дежа расследует убийство комиссара Дежа и выходит на учреждение, которому принадлежит машина времени: охрана машины убивает слишком любопытного полисмена и, дабы замести следы, подбрасывает его в прошлое… Комиссар Дежа обнаруживает собственный труп и снова выходит на владельцев машины времени, которые снова его убивают и снова подбрасывают. Из временной петли комиссара вывел звонок: — Омар? Это я, Жак. Итак, записывай: возраст погибшего сорок пять лет три месяца плюс-минус десять дней. Убитый был не старше, а, наоборот, на целых полтора года моложе комиссара. Насколько Дежа было доподлинно известно, полтора года назад его никто не убивал. — Омар, ты слушаешь? Тут у нас одна дама. Она требует опознания: говорит, что убитый приходился ей мужем! — Надеюсь, это не Эржбет? — Дежа находил в себе силы шутить даже в такие минуты. — Можешь не беспокоиться. Мадам Дежа мы отправили бы к тебе. — Направьте и эту. Если, конечно, опознает, — сказал Дежа и положил трубку. Дело принимало неожиданный оборот. — Эржбет? Ну, конечно, в порядке. Я же тебя предупреждал: не беспокойся. Ничего не случилось, просто у меня очень много работы. Приду, но поздно. Конечно, гуся. За мной не остынет. Пока, — Дежа положил трубку. — Присаживайтесь, мадам… — Леблан, — всхлипнула вошедшая. — Мадам Леблан. Примите наши искренние соболезнования… Мы бы не стали вас беспокоить, но… — женские слёзы были ахиллесовой пятой комиссара: особенно непереносимы они были теперь, когда у Дежа возникло чувство, что плачут не о ком-то другом, а о нём самом. Дежа засуетился, налил женщине воды, помог успокоиться. Однако он ясно осознавал, что эту убитую горем женщину успокоили не его слова, а само его присутствие, его поразительное сходство с покойным мужем. — Я попрошу вас ответить всего на пару вопросов. Скажите, как звали вашего мужа? — Огюст. Огюст Леблан. — Сколько ему было лет? — Сорок пять. — Полных? — Сорок пять и три месяца. Он. Столько же убитому на Птижан. Наконец-то между убитым и комиссаром появилась какая-то дистанция. — Скажите, мадам, а вы не могли… — Дежа почувствовал, что спрашивает не то. — У вашего мужа были какие-нибудь особые приметы? Родимые пятна, шрамы… — Да, у него был похожий на крестик шрам — вот здесь, на указательном пальце, — Дежа инстинктивно сжал правую в кулак и спрятал её под стол. — И ещё — два шрама на ногах. Вот здесь… и здесь. — Спасибо, мадам, — смущённо пробормотал Дежа. — Вы не возражаете, если я закурю? Мадам Леблан кивнула: — Огюст тоже курил сигары. И делал это точно так же, как вы. Вот это движение… — в её глазах зажглась робкая надежда. Комиссар смутился ещё сильнее и встал: — Я очень признателен вам, мадам… Ещё раз примите наше искреннее соболезнование. И простите, если нам придётся ещё раз побеспокоить вас… — Что вы, мсье, я была очень рада… — мадам Леблан растерянно встала и повернулась уходить. Уже на пороге она обернулась и бросила на комиссара взгляд, от которого ему стало не по себе. Это был умоляющий, полный отчаянья взгляд женщины, у которой насильно отнимают любимого человека. Солнце ещё не зашло, но Дежа уже сидел в сумерках — до такой степени было накурено в его кабинете. Перед комиссаром лежало личное дело сотрудника кредитной конторы «Мэз уи» Огюста Леблана. Чем глубже погружался Дежа в изучение этого дела, тем более убеждался: Леблана не за что было убивать. Скорее всего, метили в комиссара. Может, даже не метили: Леблан подвернулся под горячую руку, его приняли за Дежа и застрелили. Однако не это беспокоило: убийств на своём веку Дежа расследовал более чем достаточно, и большая часть из них была раскрыта. Не давало покоя поразительное сходство. Чем его объяснить? Неужели Леблан умышленно делал себя похожим на комиссара? Но откуда он мог знать обо всех шрамах и шрамиках, украшающих тело Омара в самых неожиданных местах? И потом — бог с ними, с особыми приметами, — но организм-то в целом, с его сугубо индивидуальными биологическими, физическими, химическими данными, не подделаешь! Снова и снова перечитывал комиссар скудную на события биографию скромного конторского служащего, но не находил зацепки, не мог обнаружить ниточки, которая привела бы к разгадке тайны. Хотя зацепка была. Было что-то очень знакомое в жизнеописании нечаянного двойника, и это что-то, ускользая от зоркого глаза комиссара, доводило до бешенства. И вдруг он понял: не что-то, а многое. И не знакомое — а каким-то образом имеющее к нему отношение. Как бы тщательно скрываемое от него. Скрываемое — кем? И снова взор ощупывает строку за строкой, страницу за страницей, документ за документом, и снова никакой зацепки. Хотя стоп. Вот оно. Женевский университет. Но каким образом это относится к Омару? Дежа никогда не был не только в этом университете, но и собственно в Женеве. Зато… Огюст Леблан в период с 1969 по 1975 год учился в Женевском университете. Примерно в эти же годы здесь училась Эржбет Карои. В 1974 году Эржбет неожиданно бросила учёбу и переехала в Лютес, где вскоре, вследствие непродолжительного знакомства с молодым сыщиком Омаром, переменила фамилию на Дежа. Об университете Эржбет вспоминать не любила — говорила, что разочаровалась в нём. Разочаровалась — в чём? В учёбе или… Омар вдруг осознал, что подозревает собственную жену, и ему стало стыдно. Однако пытливый пёс его мысли уже взял след, и остановить его теперь не могла никакая сила. Прошло три дня. Комиссар Дежа сидел на том же месте и курил такую же сигару. Внешний вид и самочувствие его, однако, сильно изменились не в лучшую сторону: Омар заметно сдал, потемнел, был весь осунувшийся и какой-то пьяный. Не сходила с лица и озабоченность — хотя работа в основном была закончена. Оставалась самая малость, почти формальность — написать письмо. Справа от него на столе лежала пачка почтовой бумаги с гербом города Женевы; в свободной от сигары руке была аккуратно зажата массивная шариковая ручка. Слева на столе стояла фигурная бутыль в форме Норт-Дам де Пари, опустевшая уже до аркбутанов, и собственно стакан. Комиссар время от времени брал со стопки лист бумаги, начинал писать, затем комкал бумагу и бросал в корзину. В обычном состоянии эпистолярный жанр не представлял для него трудностей, однако сегодня был особый случай. «Эржбет!» — начал комиссар, скомкал лист и бросил в корзину. Взял новый. Написал: «Дорогая!» Минуту посидел, затем снова скомкал и снова выбросил. Снова начал: «Мадам!» — но и это было не то. «Мадам» в отношении Эржбет звучало как брошенная перчатка, а дамам перчаток не бросают. Затушил сигару, налил, выпил, прикурил новую, встал, прошёлся по кабинету, сел и начал новый вариант. «Эржбет, я расскажу тебе одну романтическую историю, произошедшую немногим более двадцати лет назад. В то время в городе Женеве жила девушка по имени Эржбет Карои. Она была страстно влюблена в молодого человека, которого звали Огюст Леблан. Огюст, однако, был равнодушен к ней. Кому не известны переживания и слёзы первой, к тому же неразделённой любви? С годами они кажутся смешными и незначительными, однако в то время это была трагедия, которой не знал мир. Когда её возлюбленный женился — естественно, на другой, — Эржбет не смогла вынести этого и уехала куда глаза глядят, и богу было угодно, чтобы они глядели на Лютес. Здесь она познакомилась с молодым полисменом по имени Омар Дежа. Стали встречаться — возможно, таким образом Эржбет пыталась залечить рану, нанесённую любовью. Однако любовь не проходила, и ты придумала, что любишь Омара, хотя на самом деле продолжала любить Огюста Леблана. Эржбет любила его в Омаре, она придумала, что Омар — это Огюст: встречаясь с Омаром, она встречалась с Огюстом, и когда Омар целовал её, она закрывала глаза и видела перед собой Огюста Леблана. В самом этом не было ничего необычного — так поступают многие женщины, влюблённые в мечту, женщины, которые в чудовищах, подносимых им судьбой, видят заколдованных принцев. Однако наша героиня не была сентиментальной мечтательницей. Её мать до замужества носила фамилию Немекфельдмауриц, и в жилах Эржбет струилась кровь венгерского рода, истоки которого теряются во мраке тысячелетий. С этим родом связано много зловещих преданий — о леденящих душу злодеяниях, сатанинских обрядах, якобы совершаемых в родовом замке. И, как будто насмешка над мрачными тайнами замка, — девиз на фамильном гербе Немекфельдмаурицев: «ТЕБЯ РАЗБУДИТ ЛЮБОВЬ». Однако именно эти слова содержат самую мрачную тайну рода: они обращены к некоему сверхсуществу, дремлющему испокон веков в крови Немекфельдмаурицев и служащему покровителем рода. В то время, когда юноши и девушки из семейства взрослеют и влюбляются, их любовь по воле рока всегда оказывается неразделённой. И тогда это чудовище просыпается и приходит им на помощь. О природе этого явления, о его происхождении предания Немекфельдмаурицев умалчивают; сохранилась, однако, легенда их соседей и извечных врагов Фрибардъегеров. Это было очень давно. Граф Дьюла Немекфельдмауриц был страстно влюблён в Розалинду Фрибардъегер. Но тщетно искал он дорогу к сердцу возлюбленной, ибо оно было посвящено Господу. Достигнув совершеннолетия, Розалинда приняла постриг. Дьявольская страсть, однако, не давала покоя Дьюле. Он похитил девушку из монастыря и заточил её в своём замке. Долго, но тщетно добивался похититель взаимности: ни ласки, ни уговоры, ни дорогие подарки не помогли ему. И тогда обезумевший граф решил покорить её силой. Семь дней и семь ночей в замке Немекфельдмауриц гремела музыка, палили из пушек и рвались петарды, чтобы заглушить крики Розалинды, которую подвергали нечеловеческим пыткам. К утру восьмого дня девушка умерла, так и не покорившись истязателю. За это чудовищное злодеяние на род Немекфельдмаурицев пало проклятие: с той поры и до скончания веков все его члены, независимо от пола, обречены на безответную любовь. Род стремительно угасал — так сохнет дерево, разбросавшее свои ветви широко над долиной. Пришло время, когда во всём замке осталась одна семидесятилетняя старуха. Много лет она молила о прощении, взывала к предкам и заступникам рода, однако её молитвы так и не были услышаны. И тогда отчаявшаяся женщина воззвала к дьяволу… Вскоре, на семьдесят втором году жизни, она родила ребёнка. Именно тогда на гербе твоих предков появился этот девиз: «ТЕБЯ РАЗБУДИТ ЛЮБОВЬ». Так что, если верить легенде, твоему роду покровительствует сам владыка ада… В забытых легендах много наивной фантазии — однако ничто, кроме этого предания, не может объяснить произошедшего со мной. В ночь, когда Омар Дежа стал твоим мужем, ты продолжала любить в нём Огюста Леблана. Забывшись в моих объятиях, ты даже обмолвилась: «Огюст…» В ту минуту ты как никогда хотела, чтобы он был с тобой, как никогда любила его — любила так, что чудовище, спавшее в твоей крови, проснулось. В ту ночь Омар Дежа умер. Его сознание, его телесная оболочка продолжали существовать — но только как материал для создания Огюста Леблана-второго, существа, порождённого твоей любовью. Я не знаю, сколько времени длилось моё превращение — месяцы или годы, — во всяком случае, достаточно долго, чтобы его не заметили ни знакомые, ни сослуживцы, ни сам Омар. Быть может, ты ни о чём не догадываешься и думаешь, что за эти годы научилась любить меня, Омара Дежа. Но всё дело в том, что я давно уже не Омар, что теперь я Огюст Леблан, у меня его тело, его сознание, его воспоминания и, возможно, даже его душа. Хочется верить, что рассказанное здесь было для тебя тайной; впрочем, такие вещи знают, но знают не умом, а кровью. Самому мне удалось распутать эту тайну только благодаря двум обстоятельствам. Первое — три дня назад на улице Птижан был убит служащий кредитной конторы «Мэз уи» Огюст Леблан; второе — бабушка Огюста по отцовской линии до замужества носила фамилию Фрибардъегер, и когда я был маленьким, она часто рассказывала мне предания этого древнего благородного рода». Комиссар перечитал, минуту сидел, нахмурившись, затем порвал письмо на мелкие кусочки и выбросил в корзину. Зазвонил телефон. — Эржбет?… Как… почему нет… Что, уже вечер?… Смотри, и правда… А мы тут с друзьями, — сделал извиняющийся жест в сторону бутылки. — Засиделись… Гуся? Ну, конечно, гуся, конечно, туши. Пока. Положил трубку, налил, выпил, встал, убрал бутылку в шкаф, надел плащ и вышел в коридор. Было действительно поздно: тишину в коридорах нарушала только дробь печатной машинки, доносившаяся из приёмной начальника полиции. За машинкой сидела мадмуазель Кокур. Дежа подошёл к девушке, положил руку ей на плечо и пробормотал: — Вот вы, женщины, считаете нас, мужчин, последними дураками. На самом деле это не совсем так. От него сильно несло перегаром. Комиссар полиции Омар Дежа, зажав в зубах сигару и оставляя за собой шлейф дыма, решительно шагал по улицам города, чем ещё больше напоминал паровоз. Город был огромен, и найти в нём нужный дом, да ещё не зная адреса, было практически невозможно. Но мало того, что комиссар шёл пешком: он запретил себе даже думать о том, куда идёт. Он запретил себе малейшую попытку вычислить требуемый дом, ибо с его опытом работы в полиции такая возможность была. Единственное, что он себе позволил — точка отсчёта. Своё путешествие он начал с того самого места на улице Птижан. Пытливая мысль время от времени норовила разобраться в происходящем, однако комиссар решительно обрывал эти порывы. Он подсовывал своей мысли шарады, парадоксы, трудные рифмы, а то и просто заставлял её подобрать определённое количество слов на определённую букву. Задачу решали ноги, глаза, нос, уши, но только не мысль. Время от времени он заходил в какие-то подвальчики опрокинуть рюмку. В одном подвальчике его узнали. Собственно говоря, его узнавали почти во всех, но здесь ему сказали «Здравствуйте, господин Леблан». Значит… Комиссар тут же приказал себе подобрать двадцать географических названий на «Д», чтобы не знать, что это значит. При счёте пять — на Дарданеллах — он уже поднимался по лестнице какого-то дома, при счёте восемь — Дар-эс-Салам — звонил в дверь со странно привычным номером. Послышались шаги — сердце комиссара узнало их. — Кто там? — встревоженный голос. — Я, — буркнул комиссар. Мадам Леблан приоткрыла дверь, узнала — и пошатнулась. Глаза ей застили слёзы. — Здравствуй, Доминик, — часто моргая, пробормотал комиссар. — Ты была права. Это не мой труп. 

Колодец

Кэлвин Спиндер допил кофе, утерся рукавом, не спеша набил трубку махоркой и, чиркнув спичкой по столу, принялся раскуривать, громко причмокивая.

Дора Спиндер едва притронулась к завтраку. С опаской взглянув на благоверного, она робко кашлянула и, поскольку тот не нахмурился в ответ, тихо спросила:

— Будешь сегодня копать колодец, Кэлвин?

Маленькие глазки с голыми красными веками уставились на нее. Словно не расслышав вопроса, муж произнес:

— Убери со стола и ступай за мной. Будешь вытаскивать землю наверх.

— Хорошо, Кэлвин, — прошептала Дора.

Прочищая горло, Кэлвин откашлялся: его острый кадык ходил словно поршень под красной шелушащейся кожей, дряблыми складками висящей на шее. Минуту спустя он вышел из кухни, озлобленно пнув рыжего кота, разлегшегося на пути.

Дора смотрела вслед мужу, в тысячный раз силясь понять, кого он ей напоминает. Нет, не соседей, а кого-то другого, но ужасно знакомого. Порой ей казалось, что разгадка совсем близко, — особенно остро она чувствовала это в те минуты, когда Кэлвин начинал откашливаться, дергая кадыком, — но каждый раз что-то мешало. Свою недогадливость она мучительно переживала. Впрочем, Дора почему-то была уверена, что рано или поздно ответ придет к ней. Очнувшись, она поспешно стала убирать со стола.

Посередине двора между домом и амбаром рыхлая горка земли окружала устье колодца. Кэлвин подошел к краю и с отвращением заглянул в яму. Лишь крайняя необходимость вынудила его заняться этой работой. Выбора не было: либо вырыть собственный колодец, либо возить воду тоннами с фермы Норда Фишера за полмили отсюда. С тех пор, как пару недель назад высох его старый колодец, Кэлвин не переставал изумляться жажде своего убогого стада. Овцы выпивали столько воды, что ему приходилось ежедневно ездить на поклон к Норду, — занятие малоприятное, ибо тот в последнее время стал грубо намекать, что вода, мол, тоже стоит денег. В нескольких футах от края колодца Кэлвин вкопал прочную железную стойку, к которой была привязана веревочная лестница. Она понадобилась, когда глубина колодца превысила длину всех деревянных лестниц, имевшихся в хозяйстве Кэлвина.

Сейчас, по его расчетам, глубина колодца достигала небывалых пятидесяти — шестидесяти футов. Кэлвин все-таки надеялся, что рыть осталось совсем немного. Больше всего он боялся наткнуться на скальный пласт — тогда придется раскошеливаться на бурильную установку. А таких расходов ни его заначка, ни его кредит не выдержат.

Кэлвин взял бадью с привязанной к ней веревкой и сбросил в колодец. Вытаскивать ее наверх с землей было обязанностью Доры.

Чертыхаясь, Кэлвин выколотил трубку и полез вниз по веревочной лестнице. К тому времени, когда он спускался на дно колодца и наполнял первую бадью землей, Дора уже должна была ждать сигнала, чтобы тащить землю наверх. Если же она опоздает, то может горько пожалеть об этом.

Некоторое время Дора наблюдала за приготовлениями хозяина, а потом засуетилась, замешкалась на кухне и едва успела к колодцу вовремя.

Напрягаясь изо всех сил, Дора вытянула груз наверх, опрокинула бадью и, опорожнив, вновь опустила в колодец. Ожидая вторую, она разворошила содержимое первой: земля влажная, как обычно на глубине, но не более того.

Дора была по-своему религиозна. Вытягивая каждую десятую бадью, она торопливо шептала молитву, чтобы хоть на этот раз появилась вода. Докучать Богу чаще она считала бестактным и даже изменяла слова в молитвах, чтобы не раздражать Всевышнего одной и той же просьбой.

Вот и теперь она прошептала:

— Пожалуйста, Господи, пусть на этот раз хоть что-нибудь произойдет... Ну, пожалуйста, сделай что угодно, только бы мне не таскать больше эти тяжести. Я не выдержу больше, Господи!

И в то же мгновение что-то случилось. Едва бадья достигла дна колодца и веревка в ее руках ослабла, как снизу донесся отчаянный вопль и веревочная лестница дернулась. Дора упала на колени и, вглядываясь в темноту колодца, крикнула:

— Кэлвин, что с тобой? Ты жив?

Внезапно из-под земли появился Кэлвин. Он вылетел, как пробка из бутылки, и упал на землю. В первый момент Дора не узнала мужа. Его обычно красное, словно обваренное, лицо сейчас было изжелта-зеленым. Он весь трясся и задыхался.

Должно быть, сердечный приступ, решила Дора, едва совладав с радостью, нахлынувшей на нее.

Кэлвин лежал на спине, тяжело дыша. Постепенно он начал приходить в себя. При обычных обстоятельствах он бы не удостоил жену и словечком, но сейчас ему, похоже, хотелось выговориться.

— Ты знаешь, что случилось там, внизу? — произнес он дрожащим голосом. — Знаешь? Земля у меня под ногами вдруг провалилась. Я остался стоять в воздухе, и если бы не успел схватиться за последнюю ступеньку лестницы... Да я бы летел тысячу футов без остановки!

Кэлвин продолжал что-то бормотать, но Дора не слышала его. Ее охватил благоговейный страх — вот, значит, как сбылась ее молитва: раз колодец стал бездонным, то и вытаскивать из него землю уже не нужно. Кэлвин, собравшись с духом, подполз к краю колодца и заглянул в него.

— Что ты собираешься делать, Кэлвин? — робко поинтересовалась Дора.

— Что собираюсь делать? Узнать, какой глубины теперь стала эта дыра. Притащи-ка фонарь из кухни.

Дора кинулась в дом. Когда она вернулась, Кэлвин уже распутывал огромный моток веревки.

Привязав фонарь, он включил его и стал опускать в колодец. Вытравив около ста футов веревки, Кэлвин остановился и посмотрел вниз. Тусклый далекий огонек, и ничего больше. Новые сто футов, потом еще и еще... Искорка в колодце давно погасла, а пухлый моток веревки похудел до тощего клубка.

— Почти тысяча футов, — прошептал Кэлвин озадаченно, — а дна не видать.

Он потянул веревку назад, но она натянулась и не шла вверх.

— Должно быть, зацепилась, — пробормотал Кэлвин и дернул ее. Ответом ему был такой резкий рывок из-под земли, что Кэлвин чуть не выпустил веревку из рук.

— Эй! — завопил он. — Веревка... того, сама дергается!

— Что ты, Кэлвин, — урезонила его Дора.

— Заткнись. Говорю тебе, там, внизу, кто-то есть.

Он снова потянул веревку на себя, и снова ответный рывок чуть не выдернул ее из рук. Кэлвин привязал конец к металлической стойке и сел рядом обдумать случившееся.

— Ничего не понимаю, — произнес он, обращаясь скорее к самому себе, а не к Доре. — Кто может быть там под землей, на глубине тысячи футов?

Спустя несколько минут он еще раз, но уже осторожно, потянул веревку. Неожиданно она подалась, и Кэлвин стал лихорадочно выбирать ее из колодца. Вот и конец появился, но без фонаря. Вместо него был привязан мешочек из материи, смахивающей на кожу.

Негнущимися пальцами он развязал мешочек и вытряхнул на ладонь слиток желтого металла и свернутый листок пергамента. Слиток был небольшой, но тяжелый. Кэлвин вытащил складной нож и поковырял металл острием лезвия. На слитке осталась глубокая царапина.

— Золото, — выдохнул Кэлвин. — Не меньше фунта золота... За ржавый фонарь. Они, наверное, сумасшедшие там, внизу!

Он сунул слиток в карман и развернул пергамент. С одной стороны лист был исписан мелкими непонятными значками. Кэлвин повертел его, ничего не понял и, скомкав, бросил на землю.

— Иностранцы, — заявил он. — Теперь я не удивляюсь, что они чокнутые. Зато главное мне ясно: им нужны фонари.

— Но, Кэлвин, — рискнула подать голос Дора, — как они оказались там, внизу? В наших краях сроду не было шахт.

— Ты что, ни разу не слыхала о секретных шахтах, что роет правительство? — презрительно бросил Кэлвин. — Должно быть, я наткнулся на одну из них. Сейчас же поеду в город и накуплю побольше фонарей, а ты хорошенько следи за колодцем, да смотри, никого не подпускай к нему.

С этими словами он направился к грузовичку, приткнувшемуся возле амбара, и через пару минут пикап уже дребезжал по шоссе.

Дора подобрала листок пергамента, расправила его. Ни один значок на бумаге ни о чем ей не говорил. Все это выглядело очень странно. Если правительство вело под землей какие-то секретные работы, то как там оказались иностранцы? И зачем им нужны фонари? Почему они готовы платить за старый фонарь целое состояние?

Внезапно Доре пришла мысль, что люди там, внизу, наверное, и не догадываются, что здесь, наверху, говорят по-английски. Она поспешила в дом и перерыла все ящики в старом расшатанном столе Кэлвина в поисках карандаша и бумаги. Попутно ей подвернулся маленький растрепанный словарик. Дора отправилась на кухню писать письмо иностранцам, прихватив с собою словарь, ибо правописание не входило в число ее добродетелей. Устроившись за кухонным столом, она составила перечень вопросов: кто там, внизу? зачем они там? почему они заплатили так дорого за старый фонарь?

На полдороги к колодцу Дора вдруг подумала, что подземные жители наверняка голодны. Она пошла на кухню и завернула в чистую салфетку каравай хлеба с изрядным куском ветчины, а в своей записке добавила, что извиняется за столь скромное угощение, но лучшего у нее нет. Тут ей пришло в голову, что иностранцы под землей наверняка плохо знают английский, и словарик будет им неплохим подспорьем, если они захотят ответить ей. Вместе с едой Дора завернула книгу и все уложила в бадью.

Чтобы опустить ее на глубину в тысячу футов, потребовалось достаточно много времени, но наконец веревка ослабла. Она выждала несколько минут и легонько потянула конец. Веревка вверх не шла. Дора присела на кучу земли и стала ждать. Теплое солнышко грело ей спину, и Дора разомлела, наслаждаясь ничегонеделанием. Можно не волноваться, Кэлвин вернется не скоро. Уж она-то знала, что ничего на земле — и под землей тоже — не удержит Кэлвина от посещения всех городских кабаков, и от забегаловки к забегаловке категория времени будет становиться для него все менее значимой. Дора даже сомневалась, что муж вернется к завтрашнему утру.

Спустя полчаса она вопросительно подергала веревку, но та не подалась. Ну что ж, Дора не спешила. Так редко ей выпадали минуты безделья. Обычно, уезжая в город, Кэлвин наваливал на нее кучу дел, сопровождая каждое поручение угрозой разделаться с ней, если она что-то перепутает или не выполнит.

Выждав еще полчаса, Дора снова дернула за веревку. Снизу ответили резким рывком, и она стала выбирать ее. На этот раз бадья оказалась тяжелее обычного. Дора дважды отдыхала, прежде чем вытянула ее наверх.

— Боже милостивый! — ахнула она, заглянув внутрь. На дне лежало около дюжины желтых слитков и листок пергамента. — Кажется, они там умирают с голода.

Дора развернула послание, ожидая опять увидеть непонятные значки.

— Вот те раз! — воскликнула она, разглядев английский шрифт на бумаге печатные буквы, точь-в-точь, как в словаре.

Шевеля губами, Дора начала медленно читать:

«Ваш язык поистине варварский, но посланная вами кодовая книга помогла нашим ученым дешифровать его. Что вы делаете наверху? Как вам удалось решить проблему выживания под лучами смертоносного света? В наших преданиях сохранились сведения о расе, обитающей на поверхности, но до сих пор здравый смысл не позволял нам доверять этим легендам. Мы бы и до сих пор в этом сомневались, если бы наши приборы не зарегистрировали, что отверстие над нами ведет к смертоносному свету.

Примитивный источник лучей смерти, который вы послали нам, свидетельствует о низком уровне развития вашей науки. Ваш фонарь заинтересовал нас лишь как курьез примитивной расы. Мы послали вам золото не в обмен на него, а из чистой любезности.

Еда, которую вы называете «хлеб», непригодна для нашей пищеварительной системы, но «ветчина» поистине великолепна. По всей видимости, это — мясо какого-то существа. Мы готовы обменять на двойную массу золота все, что вы можете послать нам. Шлите немедленно. Также ждем от вас краткую историю вашей расы, и подготовьте ваших ученых, какие бы они ни были глупые, к контакту с нами. 

Глэр, Мастер». 

— Боже мой, — воскликнула Дора. — Ну и строгие же начальники там, внизу. Слава Богу, у меня хватит ума больше не связываться с ними. Если я пошлю им еще ветчины, Кэлвин обязательно заметит пропажу. 

Дора отнесла золотые слитки к клумбе петуний за домом и зарыла их в мягкий чернозем. Она не обращала внимания на шум машины, приближающейся по трассе на большой скорости, до тех пор, пока автомобиль не поравнялся с домом и пронзительное кудахтанье не перекрыло рев его двигателя. Дора поспешила к калитке, уже зная, что произошло. В смятении она смотрела на тушки четырех белых леггорнов, разбросанные вдоль дороги. Недосмотрела! Теперь Кэлвин рассвирепеет и изобьет ее до полусмерти.

Страх вывел Дору из оцепенения. Если спрятать тушки птиц, Кэлвин может подумать, что похозяйничала лиса. Дора поспешно подобрала мертвых цыплят и рассыпанные на асфальте перья. Теперь никто не догадается о случившемся.

Дора принесла цыплят во двор, раздумывая, куда бы их припрятать. Неожиданно ее взгляд упал на отверстие колодца, и решение пришло само собой.

Через час четыре цыпленка, ощипанные, выпотрошенные и аккуратно разделанные на куски, ушли под землю.

Опять Дора сидела на солнышке, наслаждаясь бездельем. Снова в ответ на ее сигнал веревка отозвалась подергиванием из-под земли. Но на этот раз бадья показалась ей тяжелой как никогда. Дора даже испугалась, что веревка не выдержит и лопнет. Из последних сил она вытянула бадью из колодца. В ней было с полсотни слитков золота и короткая записка:

«Наши ученые придерживаются мнения, что посланное вами мясо принадлежит существу, которое вы называете «цыпленок». Великолепная пища. Мы никогда не пробовали ничего более нежного. Выражая наше одобрение, посылаем вам премиальные. В вашей кодовой книге упоминается о существе, похожем на цыпленка, но большем по размерам. Его называют «индейка». Пришлите нам индейку незамедлительно. Повторяю, пришлите индейку незамедлительно.

Глэр, Мастер».

— Господи, — вздохнула Дора. — Они, кажется, съели цыплят сырыми. Где же я, будь им неладно, возьму индюшку?

Она зарыла золото с другой стороны клумбы с петуниями.

Кэлвин вернулся на следующий день около десяти утра. Его глазки были налиты кровью, а лицо покрыли красные пятна. Складки кожи под подбородком свисали еще ниже. Ну кого же он ей так напоминает? Но разгадка по-прежнему ускользала.

Кэлвин вылез из пикапа. Дора сжалась от страха, но хозяин слишком устал, чтобы ругаться с супругой. Он мрачно осмотрел дыру в земле, снова сел за руль и подогнал грузовик к колодцу. В кузове машины стояли лебедка и большой барабан со стальным тросом.

— Собери-ка чего-нибудь пожрать, — бросил он на ходу Доре.

Та поспешила на кухню готовить яичницу с ветчиной. Каждую секунду она ждала, что появится Кэлвин и с помощью тумака осведомится, почему до сих пор не готов завтрак. Но, похоже, Кэлвину было не до еды. Дора вышла позвать его к столу и удивилась, как много тот успел сделать. Над колодцем на стальном тросе висела бочка из-под бензина с обрезанным верхом. Трос был перекинут через железный брус, который опирался на крепкие металлические стойки, врытые по бокам колодца.

— Завтрак готов, Кэлвин, — позвала его Дора.

— Заткнись, — буркнул Кэлвин в ответ.

От лебедки с электромотором он протянул кабель к столбу электропередач во дворе. Затем он стал перекладывать из кузова машины в бочку какие-то коробки.

— Целая сотня фонарей, — хихикнул он. — Пятьдесят пять центов за штуку. А, ерунда... Один кусочек золота с лихвой окупит расход.

Кэлвин включил лебедку, и вдруг Дора поняла, что сейчас произойдет. Ведь там, под землей, фонари не были нужны.

Бочка пошла вниз, от трения о металлический брус трос пронзительно завизжал. Кэлвин достал из кузова банку масла и щедро полил им барабан.

Вскоре трос ослаб и провис. Кэлвин выключил лебедку.

— Даю им час, чтобы погрузить золото, — объявил он и пошел на кухню к остывшему завтраку.

Дора не могла справиться с оцепенением. Страшно даже представить, что будет, когда фонари вернутся назад вместе с оскорбительной запиской на английском языке. Кэлвин узнает о золоте и наверняка убьет ее. Кэлвин неторопливо ел, а Дора суетилась по дому, изо всех сил отгоняя мысль о том, что ей вскоре предстоит.

Наконец Кэлвин взглянул на стенные часы, широко зевнул и выбил трубку. Не обращая внимания на Дору, он направился к колодцу. Дора шла следом, несмотря на страх, ноги сами несли ее туда.

Лебедка уже наматывала трос, когда она подошла к колодцу. Ей показалось, что прошло всего несколько секунд, прежде чем из колодца появилась бочка. Широкая ухмылка на лице Кэлвина, поставившего бочку на краю колодца, в одно мгновение сменилась выражением крайнего недоумения. Его кадык завибрировал, и снова Дора попыталась вспомнить, кого же он ей напоминает.

Кэлвин начал глухо хрипеть, словно заблудившийся теленок. Он опрокинул бочку, вывалив ее содержимое. На земле бесформенной кучей лежали фонари, помятые, с разбитыми стеклами.

Чудовищным пинком Кэлвин разметал кучу по всему двору. Один из фонарей с привязанной к нему запиской приземлился у ног Доры. Либо Кэлвин совсем ослеп от ярости, либо решил, что там написана такая же абракадабра, как и в первый раз.

— Эй, вы, там, внизу! — заорал он в колодец. — Вы, грязные свиньи! Я порешу вас всех. Вы еще пожалеете о своих проделках. Да я вас... Я вас...

Он ринулся в дом, а Дора торопливо схватила записку.

«Вы еще глупее, чем мы думали, — читала Дора. — Ваши примитивные источники лучей смерти нам не нужны. Мы уже написали вам об этом. Мы хотим индейку. Немедленно пошлите нам индейку. 

Глэр, Мастер».

Дора смяла записку в кулаке, когда Кэлвин выскочил во двор с двустволкой в руке. В первый момент она решила, что муж обо всем догадался и решил застрелить ее.

— Пощади, Кэлвин, — взмолилась она.

— Да замолчи же, — гаркнул тот. — Ты видела, как я обращался с лебедкой? Сумеешь так же?

— Да, конечно, но что ты?..

— Слушай. Я собираюсь спуститься вниз и прикончить этих грязных иностранцев. Ты опустишь меня, а затем поднимешь, — он схватил Дору за плечо и тряхнул. — А если что-нибудь не так сделаешь, я и тебя прикончу. Слышишь?

Дора молча кивнула.

Кэлвин положил дробовик в бочку, сдвинул ее с края колодца и, повиснув на тросе, осторожно залез в нее.

— Дашь мне час погонять этих крыс там, внизу, а затем поднимешь наверх, — сказал он.

Дора включила лебедку, и бочка исчезла в колодце. Когда трос ослаб, она остановила мотор. Целый час Дора молилась, чтобы Кэлвин не нашел тех людей внизу и не стал убийцей.

Ровно через час она включила лебедку. Мотор отчаянно взревел, а трос так натянулся, что, казалось, вот-вот лопнет.

Дора изумленно раскрыла рот, когда бочка появилась на поверхности. Кэлвина в ней не было. Дора выключила мотор и кинулась к бочке, еще надеясь, что Кэлвин спрятался, присев на корточки. Но Кэлвина не было. Вместо него в бочке лежала горка золотых слитков, а поверх нее — листок знакомого белого пергамента.

— Боже милостивый! — вырвалось у Доры. Она не могла даже примерно оценить сокровище, но поняла, что оно огромно. Нагнувшись над бочкой, она осторожно взяла записку. Медленно, шевеля губами, она прочла: 

«Даже изысканный букет мяса цыпленка не может сравниться с ароматом и вкусом живого индюка, которого вы прислали нам. Должны признаться, что наше представление об индейках было несколько иным, но сейчас это неважно. В награду снова посылаем вам премиальные. Умоляем вас прислать еще индюка как можно скорее.

Глэр, Мастер».

Дора перечитала записку еще раз.

— Вот те раз! — воскликнула она наконец. — Вот те раз...

Призраки

Источник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

— Я полагаю, она призрак, — заявил профессор Сакаи в свойственной ему манере перепрыгивать с темы на тему, проворно, будто лягушка.

Моя рука замерла, не донеся до губ бокал.

— О ком вы? — спросил я, и профессор ответил, ослепительно улыбаясь:

— Ваша девушка, естественно. Мне кажется, она призрак. Ёкай.

Я вежливо кивнул и сделал глоток превосходного местного виски. За окнами ветер взбивал жирную и аппетитную пену сакуры. Розовые волны проливались на брусчатку, затапливали улицу. Прохожие отмахивались от снега из лепестков, как отмахиваются от тополиного пуха у меня на родине.

Посещать этот бар стало нашей с профессором традицией, и за месяц я успел привыкнуть к чудачествам своего товарища. Жизнерадостный толстяк с ироничным прищуром, он работал преподавателем в институте иностранных языков, и студенты обожали его. Главным коньком Сакаи были японские привидения во всём их пёстром многообразии.

— Это юрэй, — пояснял он, рисуя на салфетке иероглиф «душа». — А это — ёкай. — Он записал иероглиф «волшебный» и добавил второй — «нечто странное». — Ёкай — призраки-монстры. Очень важно, молодой человек, ничего не перепутать.

Профессор рассказал мне о Садзари-они, превратившихся в нечисть улиток, охочих до мужских яичек. И об ожившем зонтике Каракаса-обакэ, вполне безобидном, и о Фута-куси-онна, ужасной женщине с дополнительным ртом на затылке.

Я подозревал, что сам добрый профессор Сакаи — тайный ёкай, эдакий тролль, приманивающий путников историями. Заслушаешься, зазеваешься, и он слопает тебя и запьёт виски.

Но чтобы призраком была Юки — об этом я не задумывался.

— С чего вы взяли, — сказал я, — что Юки — моя девушка?

— Ах, бросьте! — фыркнул Сакаи. — Вы влюблены в неё, влюблены в ёкай.

Я смущённо потупился. Неделю назад, выпив больше обычного, я поведал профессору о Юки — тогда я ещё не знал её имени. И профессор отругал меня за робость и велел завтра же познакомиться с ней вместо того, чтобы вечно играть в гляделки. Я пообещал ему и сдержал слово.

— Она не похожа на оживший зонтик, — заметил я.

Мы оба умели молоть чепуху с убийственно серьёзными минами.

Аргумент не подействовал на моего приятеля.

— Многие ёкай принимают обличье симпатичных девушек. Вы упоминали, что она хороша собой?

В памяти всплыли огромные глаза Юки, светло-карие, почти золотистые. Чёрный шёлк её волос и мрамор высокого лба.

— Настоящая красавица, — сказал я.

— Дзёре-гумо, например, прячут под маской юной красоты личину паука. Надеюсь, она не Дзёре-гумо.

— Но, сэнсэй, исходя из вашей логики, все девушки — монстры.

— А вы в этом сомневаетесь? — упорствовал Сакаи. — Что же, поразмыслите вот о чём. Вы встречаете Юки только вечером.

Здесь он был прав. Впервые я увидел её по дороге из университета в общежитие. Поезд рассекал сумерки. Над городом, над современными офисными зданиями и черепицей старых кварталов, над огнём реклам и огоньками бумажных фонарей. Юки стояла в конце вагона, подняв к поручню изящную руку, воздушная, тонкая, с изумрудной черепашкой на груди.

С тех пор вид из окон потерял для меня прелесть. Я как одержимый искал незнакомку среди пассажиров и не садился в вагон, если она опаздывала.

Конечно, я хотел заговорить с ней, но стеснялся акцента и находил сотни причин сохранять анонимность. До прошлого понедельника.

— Веский довод, — сказал я.

— Ловите второй: вы никогда не видели её лица.

Я поник, соглашаясь.

Глаза, волосы, точёная фигура. Но её лицо оставалось для меня секретом, который будоражил и лишал сна.

— Классика, — хлопнул в ладоши Сакаи.

Я оглядел полутёмный бар. Указал на блондинку в марлевой маске, сидящую за соседним столиком. Сунув под маску трубочку, женщина пила коктейль.

— В наших широтах маски носят во время эпидемии гриппа, но у вас это распространённое явление, не так ли? Даже определённая мода. Аллергия и всё такое. Как называется растение, которое цветёт в Японии весной?

— Криптомерия, — буркнул профессор и почесал нос. — Но у ёкай не бывает аллергии. У них бывает пасть с заточенными зубами.

В голове зазвучал голос Юки, нежный, как звон ветряного колокольчика.

— Вы преследуете меня?

— Нет, что вы. Я… я живу в станции... То есть, в станции от вас. Собрался пройтись пешком и...

Мы стояли на платформе, лицом к лицу, вернее, лицом к сиреневой маске, чуть шевелящейся от её дыхания. В жесте, которым она заправила за ушко смоляную прядь, не было ни скованности, ни беспокойства.

— Я могу проводить вас, — предложил я, осмелев.

Она посмотрела мимо меня на гривастую громаду парка Мино. Парк походил на живое существо, пса с глазищами фонарей, и я припомнил историю Сакаи про Мокумокурэн, храм, в котором обитали мириады глаз. Обезьяны кричали из мрака, когда мы шли плечом к плечу. Юки (по-японски — снег) спросила, американец ли я.

Я объяснил, что приехал из России, что получил от правительства двухгодичную исследовательскую стипендию.

Она сказала, что работает на заводе «Мицубиси». Ей двадцать пять, и она живёт одна в панельном доме за парком.

— Я боялась, ты не решишься подойти, — сказала она на прощание.

Надо мной рогами вниз висела луна.

— Я проверю в субботу, есть ли у неё пасть.

Профессор осушил бокал и промолвил:

— Мне будет жаль, если вас скушают, Виталий-сан. Вы славный парень.

В общежитии меня ждал ужин: мой сосед, филолог-русист Юрика, приготовил лапшу-удон. Сытно поев, я устроился перед телевизором, а Юрика уединился с горячо любимым Маяковским.

Погружённый в мечты о Юки, я не слушал болтовню диктора и лишь при слове «Мино» сосредоточился на новостях.

— ... Очередной изуродованный труп. Напомним, что садист орудует в парке Мино и окрестностях, его жертвами стали как минимум десять диких обезьян.

Мелькнула заштрихованная пиксельными квадратиками тушка зверя, насаженного на штыри ограды.

— Организация по защите животных...

— Виталий, — окликнул Юрика, — а что такое «клёшить»?

— А? — переспросил я сонно.

— «Штаны пришедшие Кузнецким клёшить»? — зачитал он из красной книжицы.

— Это значит «пришли подметать штанами клёш Кузнецкий мост».

— Ух! — восхитился Юрика. — Вот так язык!

Ночью мне приснился ёкай. Это был Бакэ-кудзира, скелет исполинского кита. Он парил над городом в сопровождении жутких птиц и летающих рыб и слизывал людей и обезьян парка Мино. Хороший сон.

— И как там ваша Юки? — с напускным безразличием поинтересовался Сакаи.

Апрель сменился маем. Тюльпановые деревья цвели по бокам тропинки, распустились зелёными медузками клёны. Мальва, родная, псковская, росла у подножья полуразрушенной церкви.

Солнце согревало холмы, могильники-кофуны, древние руины. Только что мы посетили буддистский храм, в котором, по заверениям профессора, обосновался Нури-ботокэ, толстый зловонный Будда с чёрной кожей и хвостом дохлого налима. К моему огорчению, монстра дома мы не застали.

— У нас всё прекрасно, — сказал я, думая о Юки, о нашем визите на кладбище.

— Часто видитесь?

— Каждый вечер в электричке. И я провожаю её домой через парк. А по субботам мы гуляем. Катаемся на качелях, едим мороженое.

— И вы не были у неё дома? Не встречали её днём? Не видели её лица?

Лицо… Как я мечтаю, чтобы она сняла маску, сиреневую в будни, голубую на наших коротких свиданиях. Но вежливо ли попросить? Намекал пару раз, она смеётся: не торопись, Виталий, насмотришься ещё, я, может, разочаровать тебя боюсь, вдруг не в твоём вкусе, вдруг улетишь от меня, а?

Куда же я улечу, Юки?

— Так, а мороженое вы как едите? — прищурился профессор.

— Я ем. У неё гланды слабые, и она ко мне от бабушки приезжает, поужинав.

— От бабушки тэнгу! — злорадствовал и сотрясал кулаками приятель. — Ну, хитрецы! Ну, пройдохи!

Я сдерживался, чтобы не подлить масла в огонь, но за бокалом пива рассказал-таки про кладбище.

Вчера она пришла на свидание в кимоно вместо европейского платья и с букетом пионов в руках. Поехали, говорит, покажу тебе кое-что. И мы поехали — в старую часть города, где тесные улочки, усатые драконы в фонтанах, и при каждом доме садик с капустными грядками. В проводах запутались воздушные змеи, а под мостовой ручьи журчат, шепчут.

Дорога к кладбищу вымощена синей плиткой. Мертвецы не лежат — стоят в земле, погребённые вертикально, по японской традиции. Или свернулись в урнах комочками праха.

Два надгробия в тени мимозового дерева...

— Это могила моего жениха. А это — моя.

Профессор едва не подавился пивом.

— Неужели сама созналась?

— Вы же знаете, сэнсэй, в Японии места на кладбище нередко покупают загодя, при жизни. Вот Юки и её бывший жених купили себе участок, чтобы после смерти лежать рядом. Романтично ведь?

Сакаи скептически хмыкнул.

А я спросил Юки:

— Ты любила его?

— Очень. — Глаза над марлевой маской затуманились. — Мы были счастливы, но он бросил меня. Уехал за границу. Завёл там семью, и наши могилы останутся пустыми.

Я обнял её, и она нарисовала пальцем иероглиф «вечность» на моей груди.

— Да слышал я эту историю, — воскликнул профессор. — Ей лет сто, и у неё есть окончание. Иностранец соблазнил девушку и сбежал на корабле. Она кинулась в море и утонула. Но и он не уплыл далеко. Проклятие умирающей девушки обратило его в призрака, который вечно скитается в поисках родины. Что-то вроде вашего Летучего Голландца. А теперь скажите мне, Виталий-сан, коронную фразу всех влюблённых остолопов.

— Она не такая? — предположил я наугад.

— Бинго, — осклабился он.

В понедельник поднялся сильный ветер. Он ломал толстые стебли бамбука и тащил на поводке рычащую грозу. За парком Мино, за холмами грохотал гром.

— Мой друг считает, что ты привидение, — сказал я ей у фонаря, где мы обычно расставались.

— Ты тоже так считаешь? — спросила она, улыбнувшись уголками глаз.

— Мне наплевать.

Показалось на миг, что она не уйдёт, или, что позовёт с собой к уютно горящим огням высотки. Но она ускользнула, и я побрёл впотьмах, и парк ощетинил ветки и перетасовал тени.

Фонари гасли за моей спиной, будто проклятые души выпивали из них электрическое масло. Клёны алчно тянулись ко мне, как дзюбокко, деревья, выросшие на полях сражений и пропитавшиеся кровью. Замешкаешься, и они вцепятся, высосут досуха. Я ускорил шаг, опасливо косясь по сторонам. Умолкли обезьяньи переклички. Тьма настигала скачками, ветер выл уродливой пересмешницей Кэракэра-она и преследовал по пятам.

Байки Сакаи обрели дымчатую плоть, зубы и когти. Я вскрикнул, споткнувшись обо что-то мягкое, и полетел на асфальт. Руки взметнулись к лицу. С них стекала красная липкая жидкость. Кровь, но не моя.

Я встал и подошёл к распластавшемуся на аллее телу. Предложение помочь не было озвучено: я увидел серую шерсть, удлинённые конечности. Обезьяна. Мёртвая. Изувеченная. С выпотрошенными кишками и разорванной глоткой.

Я попятился, и в эту секунду сквозь дырявое сёдзи неба хлынул дождь.

— Выглядишь хреном, — сказал Юрика, когда я ввалился в комнату, промокший и бледный. За время моего отсутствия он приготовил суп из тофу и украсил стены плакатами «Окон РОСТа».

— Надо говорить «хреново выглядишь», — поправил я автоматически, и он сделал пометку в своём блокноте.

Цую, сезон дождей, начался точно в срок. Ветер хватал за космы деревья, выкорчёвывал белые кусты гортензии у общежития. По ночам я ворочался в постели, слушая громовые раскаты. Спал на животе, как советовал профессор, чтобы шаровая молния Раджу не забралась в мой пупок.

В парке Мино дежурили защитники животных, похожие на наших хиппи с Лисьей Бухты, но трупы обезьянок продолжали находить, а на окраине Киото припозднившуюся женщину исцарапал до крови Кама-итачи, штормовой горностай.

— Вы правда в это верите? — спросил я профессора.

Он позвонил мне днём и настоял на прогулке за городом. Полноводная река с островками, цапли, верёвочные мосты — я действительно развеялся и на час забыл про свою таинственную Гюльчатай.

Засидевшись в кафе, мы опоздали на пригородный автобус и шли пешком по трассе. Над пустынными рисовыми полями стелился зеленоватый туман. Из заболоченной земли проклёвывались первые всходы.

— Ну, вы же верите, что ваша девушка — человек, не имея на то никаких оснований, — хитро улыбнулся Сакаи.

— У меня на родине с этим проще, — сказал я. — Там человек — это почти всегда человек.

— Безнадёга, — поморщился профессор.

В сумерках носились летучие мыши. Луна серебрила лужи.

— Она, кстати, не объявилась, ваша Юки?

Я покачал головой. Минуло десять дней с нашей последней встречи, и я ужасно скучал по её глазам.

— До сих пор болеет.

— И что это за болезнь вы, конечно, не в курсе? Так я и думал. Не волнуйтесь, Виталий, скоро лето, а летом они особенно активны.

Мыши шуршали крыльями в темноте. Лягушки орали, деля между собой расчерченные квадраты рисового поля. Туман клубился над ним, как пар над крепким зелёным чаем.

— А вы сами встречали призраков?

Он молчал с минуту. Ответил серьёзно:

— В детстве я пытался сделать ёкай.

— Сделать? Как это?

— Существует способ. У меня был пёс, лабрадор по прозвищу Сэми. Я всё рассчитал. Дождался, когда родители уедут в Токио на неделю и привязал Сэми к забору. Поставил миску с мясом так, чтобы он не мог до неё дотянуться. Он рвался, натягивал цепь, но от еды его отделяло несколько сун. Голод усиливался изо дня в день, Сэми звал меня, умолял на своём собачьем языке, а я наблюдал.

Профессор перевёл дыхание, вытер пересохшие губы.

— Когда Сэми достиг высшей точки исступления, я взял топор и отрубил ему голову. Он не должен был умереть полностью, а лишь превратиться в Ину-гами. Он дал бы отпор моим школьным врагам, мой личный ёкай. Но...

Сакаи кашлянул виновато.

— Дохлый пёс остался дохлым псом. Я похоронил его в саду, а родителям соврал, что Сэми сбежал. Но я по сей день надеюсь увидеть призрака. Уже не приручить, а хотя бы увидеть. Так что буду рад, если вы с Юки пригласите меня на свадьбу.

Он вновь улыбался, как ни в чём не бывало.

— Почему Япония? — спросил он вдруг. — Откуда в русском парне столько любви к чужой стране?

— Ну, — произнёс я.

В общежитии ко мне бросился Юрико.

— Она приходила! Она искала тебя! Девушка в маске. Около девяти часов. Она просила передать тебе это.

Я уставился на чёрно-белую фотографию, изрядно попорченную влагой. Сердце надрывно колотилось в груди.

— Она сказала: двадцать пятая квартира.

— Не жди меня! — крикнул я, сбегая по лестнице.

В парке Мино за мной погнались какие-то люди, но я перепрыгнул через забор. Огни высотки. Размалёванный граффити подъезд. Её квартира.

Она отворила мне сразу, и я обнял её за плечи и покрыл поцелуями прохладный лоб. Юки дрожала в моих руках и шептала:

— Теперь мы будем вместе.

Я снял с неё маску. Замер.

— Ты прекрасна, — выдохнул я.

И будто узнал её: аристократический нос, литые скулы, манящий рот. Я встречал это лицо раньше, десятки лет назад. И, как тогда, я вносил возлюбленную в скромно убранную комнату, и ветер, проникая в окно, ласкал наши обнажённые тела, и она лежала передо мной, подставляя поцелуям шею, ключицы и соски.

В какой-то момент она перекатилась на живот, прогнула спину, приглашая. Я вошёл со стоном наслаждения. Её ногти заскребли по футону, лопатки сдвинулись, тело затрепетало. Я утопал в благоухающих волосах, и волосы чёрными змеями оплетали моё горло, струились по торсу и подмышкам.

Сквозь марево я увидел, как что-то шевелится у самых корней. Там, на затылке Юки пульсировал давний шрам с неровными гребешками плоти. Края его медленно открывались, сползали с влажных дёсен. С мелких острых зубов. Крошечный язычок облизал резцы. Рот на затылке сладострастно чавкнул, и волосы потянули меня к нему.

Я завопил. Вырвался из цепких шелковистых пут. Рухнул на пол, захлёбываясь.

Юки повернулась ко мне вполоборота. Пряди сновали по циновке, второй рот похотливо причмокивал.

Меня стошнило кровью и обезьяньей шерстью.

— Ты знаешь, кто изображён на той фотографии? — спросила Юки.

— Да, — сказал я хрипло.

Над трассой пикировали летучие мыши. Профессор ждал ответа.

— Мой прапрадед, — произнёс я, — был архитектором и, как и я, увлекался Востоком. До революции, до нашей революции, он посещал Японию и прожил здесь год, изучая архитектуру синтоистских храмов. Каждый мужчина в моём роду бредил идеей повторить его маршрут, и у меня это получилось.

— Ты очень на него похож, — проговорила Юки с тоской. — Догадался, что за девушка рядом с ним на снимке?

— Ты. Ты та девушка, которую он покинул. Которая утонула и прокляла его.

— И весь его род, — кивнула она без злобы.

Тени плясали на бумажной стене, стремительно трансформируясь. Моё левое веко дёргалось, кожа зудела. Меня снова стошнило, кровавый мех прилип к подбородку и сросся с ним.

— Виктор, твой прапрадед, успел уплыть. Проклятие не действовало вне островов. Но ты возвратился.

Левый глаз выпал мне на ладонь. Из пустой глазницы полезла мокрая шерсть. Кости хрустели, вытягиваясь. Хвост стучал по полу.

— Иди сюда, — позвала она. Я повиновался. Устроился клубочком между её ног. Она слизала с меня послед и укутала в кокон волос.

Единственным глазом циклопа я смотрел на неё.

Как же она красива.

— Ты мой, — сказала она обеими ртами.

И я подумал, что это не так и плохо — стать частью сумерек над пагодами и рисовыми полями и стоять в могилах, обратив друг к другу наши странные лица. Совсем не плохо.

Бессонница

Источник: www.proza.ru

Рой сидел за девятой за день чашкой кофе, когда прозвучал звонок в дверь. С некоторым трудом встав со стула, слегка пошатываясь, Рой проковылял к входной двери и припал к глазку.

За дверью стоял молодой человек в футболке телефонной компании. В одной руке он держал вместительную сумку, видимо для инструментов, а в другой папку.
Рой не спешил открывать, продолжая изучать визитера через глазок.

— Наконец-то, — прошептал Рой.

Незнакомец за дверью посмотрел в папку, потом на дверь, позвонил опять. Рой подождал еще несколько мгновений, отпер один за другим оба замка и приоткрыл массивную дверь.

— Добрый день... Мистер Росс? — гость заговорил, как только дверь приоткрылась, но явно слегка опешил, увидев изможденное, землистого цвета лицо Роя в дверном проеме.

— Да, — ответил Рой. — Вы ведь должны были прийти завтра.

— Разве с вами не говорил диспетчер? — гость казался удивленным. — Предыдущий вызов отменился, меня переслали к вам... Если вам неудобно, я приду завтра. Все равно вы последний на сегодня...

— Нет, нет, наоборот. Отлично, что вы пришли пораньше. Я уже не могу дождаться, когда это все закончится.

— О, — улыбка гостя из вежливо-ошарашенной расплылась в профессиональную. — Наша фирма всегда ставит удовлетворение нужд клиентов во главе своих интересов. 

— Я уже ваш клиент, не тратьте ваш рекламный пыл, — прервал его Рой, отходя в сторону и жестом приглашая войти.

— Конечно. Честно говоря, терпеть не могу эту часть работы. Я — Джек.

— Потрошитель?

Молодой человек, видимо, не сразу понял шутку. На секунду он застыл, уставив на Роя настороженный взгляд серо-голубых глаз.

— Или Воробей? — Рой улыбнулся, и гость сразу расслабился.

— Ну что вы, какой из меня пират? — Джек уже снова расплылся в улыбке. — Джек Моррисон.

Словно в доказательство, он указал на бейдж на футболке.

— Конечно, — ответил Рой. — Не пират. Итак, подключите меня к цивилизации.

* * *

Они прошли в кабинет: небольшую комнату на южной стороне первого этажа. Там, в ворохе бумаг на столе, стояли модем, подключенный к нему телефон и ноутбук.

— У меня написано, что проблемы появились сегодня. Так? — Джек говорил, одновременно осматривая подключения электроники.

— Да, прямо с утра. Очень странные перебои, примерно каждый час связь отключается минут на двадцать. Потом возвращается...

— И телефон, и интернет?

— Ага. Девушка из техподдержки пыталась мне помочь удаленно, ничего у нее не вышло. Впрочем, по-моему, все, что она умеет делать — это перегружать все приборы по очереди. Она сказала, что проблема может быть на подстанции...

— Гениально, — Джек хмыкнул. — Подстанция полетела, но во всем районе проблемы только у вас. Девчонка.

— Мне ее голос молодым не показался. Скорее голос дамы средних лет. Вы разве с ней не знакомы?

Джек мельком взглянул на Роя, но тут же отвернулся, встретившись с его спокойным, слегка насмешливым взглядом. 

— У меня не записано, кто принял вызов, — он уже щелкал кнопками модема. — У нас в основном работают молодые... Можно вопрос? Вы тот самый Рой Росс, писатель? 

— Да, он самый. Читали мои книги?

— Честно говоря, только две, «Изабеллу» и «Тьму». Мне вообще нравятся исторические романы.

— Ну, этим книгам уже почти двадцать лет. А из нового ничего не читали? — голос Роя звучал беспечно и дружелюбно, но кулаки за его спиной сжались до побеления костяшек.

— Честно говоря, я читал отзывы на ваш последний цикл, и это книги не для меня. Исповедь серийного убийцы... Жутковато как-то. Не в моем вкусе. Знаете, когда я получил задание, я сразу подумал, что это вы. Хотел прямо на пороге вам сказать, что я ваш фанат. Даже шутку заготовил, что на бланке приемки вы мне автограф и оставите... — Джек виновато улыбнулся. — Не важно, дурацкая шутка... А потом вы открыли дверь и... Я ведь видел ваше фото на книгах, вы на него совсем не похожи... Почему?

— Знаю, я выгляжу ужасно. Я болен, уже год. Проблема... с нервами, один из симптомов — жуткая бессонница. От нее все проблемы. Обычные медикаменты слабо помогают. Приходится глотать множество разных таблеток, чтобы хоть как-то держаться. Хотя, возможно, я нашел нужное лекарство.

— Простите меня. Это уж точно не мое дело, — Рой поднял руки, извиняясь.

— Ничего. Так что там с моей связью?

— Думаю, что-то с модемом. Но не уверен. Давайте сделаем так: я поставлю вам новый модем, ваш все равно устарел, и запущу полную диагностику линии и приборов. И подождем полчаса. Если неполадки не будет, значит, мы победили. Если будет, диагностика покажет, где именно.

— Благодарю вас. Пока мы будем ждать результатов, может быть, кофе?

— Я предпочел бы чай, мистер Росс. Кофе взвинчивает нервы, знаете ли. Да и на ночь не стоит...

* * *

— Можно вопрос?

Они сидели на кухне за огромным столом — «островом», со встроенными раковиной и плитой. Перед каждым стояла дымящаяся чашка с чаем. Сумка Джека стояла у его ног.

— Конечно.

— Как так вышло, что после исторических романов вы написали... это?

— Вам я с удовольствием расскажу. Это из-за моих снов.

— Снов?

— Год назад мне приснился первый сон. Я выслеживал женщину, потом убил ее. Топором. Таким небольшим и блестящим. Но во сне я был не собой, а кем-то другим. У меня были другие воспоминания, другое детство... даже другое имя, наверное, но его я так и не узнал. Я будто влез в чужую голову... или кто-то другой влез в мою. Как посмотреть. Я убивал женщину топором, и при этом был абсолютно спокоен, будто индейку разделывал... Проснулся в холодном поту. Не из-за убийства, а скорее из-за этого ледяного спокойствия, этой тьмы в моей душе...

— И тогда вы решили...

— Нет, не совсем. Тогда я хотел только поскорее забыть об этом сне и о его герое. Но он стал сниться мне... часто. Эти сны мучили меня. Я перестал спать и жить. И в какой-то момент я понял, что нужно сделать. Нужно было все написать. Вылить весь этот кошмар на бумагу.

— Писать об этом? Но зачем? 

— В конце концов, все уже было у меня в голове, нужно было только обработать, превратить этот ворох сознания в связный текст. А это моя профессия. Сначала мой издатель пришел в ужас, но мне удалось убедить его напечатать роман. К счастью. Иначе все было бы зря.

— Что зря?

— Как бы то ни было, книга стала популярной. Еще чаю?

— Нет, спасибо. А дальше? В смысле, будете продолжать писать о нем?

— Нет, — Рой встал. — Я, пожалуй, налью себе еще. Нет, надеюсь, что нет. Осталась одна, последняя глава. 

Он подошел к кухонному шкафчику, открыл его и положил руку на коробку с чаем, при этом наблюдая за размытым отражением гостя на дверце микроволновки. Он увидел, что Джек наклонился к своей сумке, раздался щелчок замка. Рой аккуратно закрыл верхний ящик и открыл нижний, выдвижной.

— Жаль. Жаль, что ее никто не прочтет, — в голосе Джека сожаления не было, не было вообще никаких эмоций.

— Да, жаль. Ведь это будет шедевр.

Рой повернулся к Джеку, который уже стоял возле стола. Лицо Джека ничего не выражало, глаза смотрели сквозь Роя, а в его руке был зажат небольшой топор с блестящим лезвием. Их взгляды встретились, Джек перевел взгляд на пистолет, который Рой держал в руке, и тут топор с гулким стуком упал на пол около его ноги. Джек уставился на него, будто не веря своим глазам. 

— Сенирин, — голос Роя был абсолютно спокоен. — Одно из многих лекарств, которые я принимаю. Не в такой дозе конечно. Расслабляет мышцы. В моем положении стоило подстраховаться.

Рой поднял пистолет и выстрелил.

* * *

Джек отшатнулся и упал за стол. 

— Стой! Не стреляй! — Рой не видел Джека за массивной столешницей и тумбой стола. 

Голос был слабым, в нем появилось какое-то бульканье. Рой не ответил.

— Мистер Росс... Рой... Вы же разумный человек... Вы же в тюрьму…

— Последняя... Последняя еще жива... я ее спрятал... не стреляй!

Рой сделал еще шаг в сторону, из-за столешницы показалась нога Джека в коричневом ботинке. Штанина чуть задралась, и писатель чуть не расхохотался, увидев под ней нелепый желтый носок. Он прицелился и выстрелил в ногу, но промахнулся. Пуля раскрошила плитку пола в нескольких сантиметрах от мерзкого носка, а Джек вскрикнул. Нога исчезла. 

Теперь оба кружили вокруг огромного стола по часовой стрелке: Рой осторожным шагом, а Джек ползком, оставляя за собой кровавый след.

— Если убьешь меня, ей конец! Обещаю, я сдамся и скажу, где она! Только не стреляй, Рой, ты ведь разумный человек. Она...

— Да плевать мне на нее! — Рой будто взорвался.

Со всей силы он пнул стол, который даже не пошатнулся.

— Но...

— Заткнись, гнида! Из-за тебя я не сплю уже год! Год! Двенадцать таблеток в день! Двенадцать таблеток, только чтобы существовать, чтобы заснуть на час, и проснуться с криком, потому что опять ты залезаешь в мою голову! Ты меня искалечил! Знаешь, что такое год без сна?! 

— Это маленький персональный ад. Ад, невидимый ни для кого. В нем только я и мой личный дьявол с топором. И все это только потому что ты, сволочь, пролез мне в голову! Я понятия не имел, кто ты, но зато знал, за что мне этот кошмар. За то, что я твой любимый писатель! Да, это я тоже увидел в твоем мозгу! А теперь заткнись и сдохни!

— Сейчас же! — заорал Рой и выстрелил. 

— Убирайся!!! Из моей!!! Головы!!!

Рой жал и жал на спусковой крючок, даже когда патроны закончились. Наконец, он остановился, выронил пистолет, со вздохом опустился на пол и закрыл глаза.

* * *

Он просидел несколько минут с закрытыми глазами возле трупа Джека. Затем он встряхнул головой и достал из кармана домашних брюк сотовый телефон. Он набрал 911, но не нажал «вызов», а подождал несколько секунд, размышляя о чем-то. Потом нашел в записной книжке номер своего адвоката, но тоже не позвонил. Вместо этого он вдруг улыбнулся, убрал телефон обратно в карман и прошептал:

— Потом. Все потом. Сейчас есть дело поважнее.

Он встал. Медленно, шатаясь, перешагнул через окровавленный труп, доковылял до лестницы, и начал осторожно, ступенька за ступенькой, подниматься. На середине лестницы он стянул с себя футболку, забрызганную кровью. На верхней ступени он чуть не упал, пытаясь на ходу стянуть штаны вместе с трусами.

Выйдя на верхнюю площадку абсолютно голым, он открыл левую дверь и вошел в спальню: затемненную, с огромной, застеленной голубым бельем кроватью.

Рой залез под одеяло, лег на спину, блаженно улыбнулся и закрыл глаза.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 15
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Новые комментарии

Nemoff

Nemoff

А разве ваша жизнь вас не поучает? Что же, на этом основании можно...

Полностью
ChaosMP

ChaosMP

Вполне возможноо, что кто-то возился со старым передатчиком и в конце...

Полностью
proton-87

proton-87

Эх ты, "спиздив". Пиздят - пиздуны, а воры - воруют!...

Полностью
proton-87

proton-87

Это нормально, все так делали....

Полностью
proton-87

proton-87

Автор соврал мягко скажем - налицо "поучающая" история, запрещающая...

Полностью

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    1 607    23

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 556    6

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    441    6

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    685    5

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    903    4

Новое на форуме

{login}

ChaosMP

Обсуждение - У меня нет брата

14-10-2019, 15:37

Читать
{login}

Raskita76

Обсуждение - Упырь

10-10-2019, 01:43

Читать
{login}

Darkiya

Поиск историй

10-10-2019, 00:37

Читать
{login}

proton-87

Обсуждение - Погреб

7-10-2019, 00:09

Читать
{login}

Hellschweiger

Обсуждение - Призрачная электричка

6-10-2019, 14:30

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.