видения » KRIPER - Страшные истории
 
x

Смерть

Источник: reddit.com

Автор: AllTheCheesecake

Перевод выполнен специально для kriper.ru.


Мой отец умер от рака после двух недель в коме. В тот день мне исполнилось 16 лет. Это было действительно очень быстро - менее двух месяцев между диагнозом и смертью. Он умер в доме. После его ухода произошло много странного дерьма, но что до сих пор пугает меня, когда я думаю об этом, произошло примерно за 12 часов до того, как он в последний раз лёг спать. Он был в нашей гостиной на диване, пока моя мама готовила на кухне. Никого больше не было дома.
Внезапно он проснулся и очень громким взволнованным голосом крикнул моей маме:

- "Беверли! Не делай этого! НИКОГДА не делай этого снова!"

Она вбежала в комнату, напуганная, и спросила, о чем он. На что он ответил:

- «Не делай этого. Не проходи мимо меня в таком длинном черном парике».

Иногда я думаю, что он видел смерть.

На краю

Автор: Eldred

Порой деградация в понимании общества – это эволюция в понимании личности. ©

Вам доводилось испытывать ощущение, что мир вокруг вас рушится? Буквально рассыпается на миллиарды кусочков, прямо у вас под ногами? Ощущение ни с чем не сравнимое. За гранью добра и зла, когда все эмоции, все ваши моральные ориентиры, ваши успехи и неудачи скукоживаются до размеров скомканной салфетки, небрежно выброшенной из окна проезжающего автомобиля.
Говорят, нечто подобное испытываешь во время панических атак. Дезориентация в пространстве, сбитое дыхание, скачущее давление. Только вот панические атаки подразумевают взбудораженность, растерянность, неконтролируемый страх. А как быть, если страха нет? Как быть, если сердце бьется размеренно, паника отсутствует, в висках не давит, а тревога не обуревает изнуренный от вереницы бессонных ночей разум?
Остается лишь наблюдать. Созерцать, как окружающая действительность тает буквально на глазах, уступая место лишь космическому холоду и абсолютной пустоте.
У меня не осталось больше желаний. Не осталось места переживаниям. Я больше не тревожусь о завтрашнем дне; не думаю о том, как оплачивать счета; не беспокоюсь о работе; не планирую ремонт или отдых на море. Все это там, позади, в том самом мире, которого больше нет.
- Брось, приятель. Кто сказал, что миру конец? Если так посмотреть, то он и без того давно накрылся медным тазом. С самого начала, по умолчанию.
Прозвучало, как насмешка. Будто манерный подросток, зажав сигарету в углу рта, важно напутствует неоперившегося первоклашку.
- Подросток? Ну ты, приятель, даешь.
Закатное солнце разливается пламенем у самого горизонта. Пустота, стремящаяся наружу, кажется вот-вот вырвется. Вырвется и проглотит багровое светило целиком.
- Ты меня вообще слушаешь, приятель? Земля-Энди, прием, прием. Черт, Хьюстон, у нас, кажется, проблемка.
- Я устал. – прикрываю глаза, вздыхаю. Глубоко, как учили на собраниях.
- О! Ты смотри, оно еще и говорить умеет! Устал он. Ты, приятель, только это и твердишь.
- Оставь меня. Прошу.
- Ты же знаешь, приятель, это так не работает.
- Знаю.
- Вот и славненько! Смотри, приятель, я ведь тоже не железный. Каждый раз одно и то же. Ты же в курсе, чем все закончится?
- Да.
- Так может, завяжешь с нытьем хотя бы сегодня, и мы просто приступим к делу? Что скажешь, приятель?
Солнце почти скрылось за горизонтом, лоскутья тьмы неспешно, будто смакуя каждое мгновение, рваными клочьями окутали пространство.
- Скажу – нет.
Пауза. Стало тихо. Совсем тихо. Ни пения птиц, ни лая собак, ни шороха ползущих по гравию машин. Ничего.
- Что ж, приятель, ты сам напросился.
Ослепительная вспышка. Сильный толчок в грудь. Оглушающий звон в ушах. Боже, я больше не выдержу.
Открываю глаза и бегло осматриваюсь. Мне знакомо это место. До боли знакомо. Улица пестрит неоновыми вывесками; по дороге туда-сюда шныряют автомобили; многочисленные рестораны, магазины и забегаловки так и манят уютными террасами и цветастыми витринами.
Вся эта жизнь кипит чуть поодаль от меня. Я вижу сотни людей – улыбающиеся пары, держащиеся за руки; целые семьи с детьми и колясками; компашки старшеклассников на велосипедах, скейтбордах, роликах. Все это там, а я стою в темном, загаженном переулке. Узкий-узкий каменный коридор, пропитанный тяжелым запахом мочи вперемешку с миазмами разложения. Привычный смрад.
- Что ж, приятель, начнем с твоих недавних подвигов, а?
Молчу. Главное, не оборачиваться. Главное, не оборачиваться. Главное, не оборачиваться.
- Ишь, хитрец какой. Приятель, не бузи – не обернешься сам, так я подсоблю.
Сопротивляться бесполезно. Секунда и я больше не вижу огней города. Мой взгляд устремлен в темную аллею. Там, в десятке метров от меня, маячит пара силуэтов. Мужчина с женщиной. Оба размахивают руками, что-то кричат. До меня доносятся лишь обрывки их реплик:
- Сволочь, отстань от меня! В гробу я тебя видала! Не трогай меня! – женский голос звучит звонко, надрывно, словно на грани истерики.
- Ах ты ж, сука неблагодарная! Ты как с мужем базаришь, тварина?! А ну пасть свою закрой! – мужчина явно перебрал, язык заплетается, да и сам он едва стоит на ногах.
Раздается шлепок. Сильный. Он ударил ее с размаху. Тыльной стороной ладони.
- Нет! – она рыдает. Сквозь всхлипывания не разобрать, что говорит.
- Мразь! – еще один шлепок, другой рукой. Женщина едва удерживается на ногах, судорожно хватается за лицо. Заставляю себя отвернуться.
- Нет-нет, приятель, мы здесь до самого конца представления. – невидимая сила удерживает меня на месте, не дает даже прикрыть глаза.
Женщина снова кричит, мужчина наклоняется к ней, одним движением притягивает к себе и буквально тащит в обратном от меня направлении. Кажется, она ранена. По крайней мере, в свете тусклого фонаря успеваю разглядеть алое пятно на ее безупречно белой кофте.
Изо всех сил пытаюсь вырваться, ослабить невидимую хватку. Провожаю пару глазами, отчаянно силясь сорваться в их сторону, защитить ее, как-то помочь.
- Ой, да ты просто рыцарь в белых доспехах, приятель. Неясно только, где вся твоя удаль была той ночью. Постой-ка, я знаю. – еще секунда и я снова выглядываю из-за угла. Там, у самой стены, притаился худощавый парнишка с накинутым на голову капюшоном. Он молча провожает удаляющуюся пару абсолютно безразличным взглядом и то и дело поглядывает на часы в телефоне.
- Ба! Да это же ты, приятель! Что-то незаметно, чтоб ты рвался на помощь. Даже, знаешь, мне кажется тебе и вовсе наплевать. Глянь-ка – куда это ты собрался? – парнишка действительно оживился и зашел за угол. Мгновение спустя появился снова в компании еще одного доходяги.
- Глазам своим не верю, приятель! Ты что же, получается, забил на благородные позывы? Чего ради? Что это он тебе в карман сует, а?
Я невольно тянусь рукой к карману куртки.
- Вот насмешил, дуралей! Нет там уже ничего. Давно нет. И добрый-добрый Санта не оставлял тебе ништяков, пока ты мирно спал, приятель!
Рука в кармане сжимается в кулак.
- Ой-ой, какие мы нервные. Ты погоди, приятель, дальше куда интереснее.
Снова вспышка, мощный толчок и звон в ушах. Снова осматриваюсь. Снова вижу себя. Я дома. Сижу, сгорбившись, за столом. О чем-то говорю по телефону:
- Да, это и вправду кошмарно. Почему такие вещи происходят с хорошими людьми? Почему всякая мразь живет себе и в ус не дует, а люди достойные вот так страдают? – мой голос звучит механически, будто я текст читаю с бумажки. Ни капли сочувствия. – Метастазы пошли в кости? Это ужасно… Да, конечно, надо ее навестить. Я вот денег ей приготовил. Тут немного, но в таких ситуациях каждый цент на счету… Да, я понял, позвоню ей сегодня же, проведаю позже. Как-никак, учительница первая моя…
- Ай-ай-ай, приятель, вот это новости. Рак? Боюсь, зарплата учителя расходы не покроет. Капля в море – остается только мет варить, чтоб семью обеспечить, верно? Шучу-шучу. Хотя, признаюсь, как-то ты звучишь… как же это слово… а, безразлично!
Я вижу, как я-он за столом кладет телефон в карман и тянется в сторону красного кожаного кошелька. Я-он достает оттуда пачку денег. Быстро пересчитывает и большую часть купюр забирает с собой. Поднимается, вновь достает телефон. Набирает кого-то.
- Нет, не делай этого, чертов ублюдок! – конечно, мои губы даже не шевелятся. Отчаянный крик лишь эхом разносится у меня в голове.
- Погоди скулить, приятель.
Я-он терпеливо, хоть и как-то напряженно, выжидает несколько гудков.
- Твою ж налево, чего трубку не берешь? Ладно-ладно, все в силе? Лады, бабки на руках, я выдвигаюсь. Берем Быстрый. Грамм. В два рыла должно хватить.
- Но ведь не хватило, да, приятель? Не хватило. А бедная, добрая и такая больная учительница так и не дождалась даже звонка от любимого ученика. Как это все прискорбно.
Уже ставшая привычной вспышка. Сильнейший толчок в грудь и просто оглушающий звон в ушах. Куда меня теперь занесло?
Юджин. Смотрит так исподлобья. Руки скрещены на груди. Настроен решительно. Перед ним снова я-он. Что-то балагурю, как всегда. Распинаюсь, как шут гороховый – смотреть противно. Черт возьми, и как я умудряюсь так всех облапошивать?
- Хороший вопрос, приятель. Харизматичный ты тип, когда хочешь чего-то. Ни дать, ни взять – Тони Старк собственной персоной. Железный, мать его, человек.
Юджин устало опускает руки и следует за мной-ним на балкон. Нет, только не тот вечер, молю, не надо. Зубы пускаются в дикий пляс, скрежещут друг о друга, да так, что эмаль сыпется.
- Нет, приятель, ты смотри дальше, мы еще не закончили.
Юджин нехотя вдыхает дым из протянутой мной трубки. Нет, Юджин, не надо!
Вспышка, толчок, звон.
Юджин растянулся на полу, глаза залиты кровью так, что белков вовсе не рассмотреть. Дыхание медленное, тяжелое, со свистом. Руки хватаются за воздух. Он силится что-то сказать, но лишь заваливается на бок.
Я-он в панике мечется по комнате, шарит в карманах, то и дело достает телефон, но, так и не решившись ничего предпринять, сует его обратно в карман.
- Бедный Юджин. Нельзя, приятель, так с друзьями поступать. Он тебе доверял, а ты ему такую свинью подкинул.
Юджина трясет. Пытаюсь закрыть глаза, но веки будто свинцом залиты.
- Ничего, приятель, ничего. Осталось совсем немного.
Нет.
- Что значит «нет»? Приятель, а тебя никто и не спрашивает.
Нет. Ощущаю, как пальцы рук начинают слегка подергиваться.
- Эй, ты чего задумал, приятель?
Перед глазами багровая пелена. Картинка смазана. Корчащийся на полу Юджин медленно тает в воздухе.
- Ты это, завязывай, приятель. Я могу и по-плохому…
Яркая, но уже не столь режущая глаза, вспышка. Мягкий толчок в грудь. Легкий звон в ушах.
Снова закат. Алое солнце купается в сероватых облаках, окутавших небосвод. Я стою на крыше высотки. Под ногами обшарпанный шифер, вокруг торчат какие-то антенны. Все это детали, которые я улавливаю лишь боковым зрением. Мой взгляд устремлен вперед. Туда, где у самого края, на высоком парапете, закинув ногу на ногу, сидит она.
Ее волосы развеваются на ветру, глаза полуприкрыты. Она словно купается в последних лучах закатного солнца. Чуть поодаль вижу себя. В руках у меня-него старенькая мыльница. Сосредоточенно вглядывается в объектив камеры.
- Эй, приятель, мы так не договаривались!
Короткая вспышка, едва ощутимый толчок, звон в ушах прекращается.
Она стоит почти вплотную к огромному, в два человеческих роста, стеклу. Там, за окном, огни ночного города. Далеко внизу, на эстакаде, несутся тысячи машин. Отсюда они кажутся совсем крохотными, не больше муравьев. Небоскреб величественно возвышается над мегаполисом, а облачка тумана за стеклом вперемешку с неоновыми огнями сотен билбордов, создают таинственную и даже мистическую атмосферу.
Она смотрит вдаль. Немного задумчиво, будто мысли ее и не здесь вовсе, а где-то там, внизу, несутся бок о бок со спешащими куда-то автомобилями.
- Подлец, ты чего вытворяешь? А-ну перестань, приятель, ведь хуже будет!
Совсем уж краткая вспышка. Даже не ослепляет. Толчок в грудь не последовал.
Салон самолета. Она над чем-то смеется. Смех переливчатый, словно пение соловья. Глаза сверкают. За иллюминатором тают огни отдаляющегося города. Самолет быстро набирает высоту.
- Ублюдок, прекрати! Тебя это не спасет, приятель!
Вспышка.
Огромный стадион битком забит людьми. Десятки тысяч включенных на телефонах фонариков сливаются в целый ковер, сотканный из лучей света. Из огромных колонок на сцене льется меланхоличная, но такая размеренная музыка. Она оборачивается, и я вижу ее глаза. Такие живые, такие яркие. В них отражаются, утопая, лучи мощных прожекторов. Это так сюрреалистично, так обнадеживающе. Зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох. Как учили на собраниях. По щекам катятся слезы.
- Прекращай, прия…
Все звуки резко пропадают. Ощущаю свободу в теле – кукловод исчез. Растворился, как и не бывало. Наступает тишина. Но не та гробовая, когда единственный различимый звук – это биение собственного сердца. Где-то над головой щебечут птицы. Вдалеке заливаются звонким лаем собаки.
Смотрю под ноги. Стою на насыпи, вплотную к железнодорожным путям. Не успеваю сообразить, что к чему, как откуда-то сбоку доносится оглушающий рев. Машинально пячусь назад, спотыкаюсь, качусь кубарем вниз по насыпи. Успеваю заметить, как там, где я только что стоял, проносится огромный локомотив. Тревожно гудит, устало стучит по рельсам вереница вагонов.
Встаю, отряхиваюсь. Поежившись, застегиваю куртку. Кажется, осень пришла. Холод обычный, принесенный ветрами. Космическая пустота отступила, а где-то там, внутри, теплится что-то совсем крохотное, но такое успокаивающее.
Если кажется, что мир вот-вот рассыплется, а сам ты стоишь на краю бездны, начни собирать себя по крупицам. И никогда, слышишь, никогда не вслушивайся в шелестящий шепот у тебя в голове.

***

- Твою мать, Дэн, ты что за дерьмо сегодня принес? Чего оно такое красное-то?
- Не шелести, Пабло, все на мази. Стаф улетный, барыга зуб дает. Ты ж знаешь Псая – этот ни разу не подводил.
- Ну так как его, по носу?
- Все как обычно.
Дэн быстро сворачивает долларовую купюру, наклоняется и вдыхает. Раз, другой.
Ослепительная вспышка. Сильный толчок в грудь. Оглушающий звон в ушах.
- Привет приятель! Давай за мной, я покажу тебе, что значит реальный кайф…








Сонный паралич

Источник: ficbook.net

— Сонный паралич, — констатировала Наташа, уставившись в бледно-серый потолок. С усилием сделала вдох — грудная клетка, казалось, не шелохнулась, но девушка знала, что впечатление обманчиво. Секундная густая паника, накатившая по пробуждении вместе с придавившей тело невидимой бетонной плитой, медленно отступала.

Паралич был не первым, и Наташа знала — нужно просто подождать, очень скоро мозг снова отключится, проваливаясь в сон.

Жидкая, сильно разбавленная темнота в комнате совсем не походила на тот концентрат, который держится за сомкнутыми веками, но приходилось мириться — глаза закрыть пока не удастся.

За окном зашуршало, заскребло.

— Ветер, — подумала Наташа, — еще и какой-то жуткий ветер, может быть, из-за этой погоды и…

Стекло хрустнуло льдом под подошвой, как на тех белых октябрьских лужах по утрам, которые Наташа с наслаждением топтала по пути в школу.

Там, в нижнем углу форточки, был маленький скол, и, чтобы из треугольной дырочки не поддувало, соседка заклеивала ее скотчем. Сейчас именно оттуда, от основания этого отверстия, должны были побежать по стеклу трещины.

Хруст повторился, словно кто-то с силой надавил на раму рукой, и Наташе показалось, что край ее глаза, крутанувшегося в глазнице, даже увидел на секунду эту распластанную на черном от темноты снаружи стекле серую, как сумерки в комнате, руку.

«Грабитель, — подумала она, и ей захотелось рассмеяться. — Грабитель, разумеется, выдавливающий форточку на седьмом этаже, замечательно, сонный паралич и галлюцинации, шизофрения прогрессирует».

В окне чуть заметно мелькнуло, и хруст оборвался в звон, когда осколки брызнули в комнату. Один плеснул, попав в вазу с подувядшим букетом, шлепнул по воде, как играющая рыбка, второй глухо ударил по стопке учебников и отскочил на кровать, беззвучно упав на подушку. Наташа могла даже видеть его. Маленький, тускло блестящий глазок в сплетении ее собственных волос.

Остальные разлетелись по полу и столу, глянцевито-серые, крупные и угловатые.

Наташа еще смотрела, задыхаясь, на стекла — воздуха не хватало — когда в опустевшей раме тяжело заворочалось.

Нечто темное, бугрящееся мышцами под тонкой, полупрозрачной грязно-серой кожей и похожее на набитый мусором пакет, протискивалось внутрь.

«Господи, позволь мне закричать, — взмолилась Наташа, до боли скосив глаза на вздувающийся в окне пузырь плоти, — я должна закричать, я ведь сплю, я должна проснуться, это ведь просто кошмар, иначе Лилька давно бы услышала, она бы проснулась, мне нужно просто закричать, чтобы она проснулась, и она разбудит меня».

Слабый звук — раздираемой тонкой марли бинта, воздуха в испорченном водопроводе — созрел в ее горле, но не прорвался сквозь безвольно сомкнутые губы, когда тварь, высвободив тонкую узловатую руку, уперлась ею в раму и, оттолкнувшись, ввалилась клубком в комнату.

Снова захрустели осколки, а над полом вырастало, выпрямлялось серое, угловатое. Руки с неестественно широкими кистями — как на детских рисунках слишком толстым фломастером, где не уместить иначе все пять пальцев — поднимались, безжизненно качаясь, над лицом Наташи, за ними блестел, будто мокрое стекло, покрытый неровной, словно исчерканной застарелыми оспинами или шрамами, кожей почти человеческий торс.

Голова, казалось, развернулась последней, высунулась из туловища, как у улитки — мертвая голова свиньи, с землисто-серым листовидным пятаком, кончик которого подергивался и трепетал, как отдельное существо, мучимый агонией плоский червь, и остроконечными крупными бесцветными ушными раковинами, направленными вперед, будто у крадущегося шакала.

Тварь принюхивалась — Наташу затошнило от понимания, что та ощущает запах ее пота, смешанный со стиральным порошком, полумертвыми тюльпанами и Лилькиной жидкостью для снятия лака, даже не замечая собственной вони — псины, и плесени, и озерного бурого ила. Липкого, густо вползающего в легкие, невыносимого запаха.

Тварь сделала шаг неверной походкой пьяного, пригнулась, опустилась почти на колени у изголовья, шаря по кровати руками. Клацнуло над головой, когда когти наткнулись на спинку, уронив развешанное полотенце.

Слепые белесые глаза твари смотрели вперед, сквозь пространство.

Наташа уже не пыталась закричать, скорее, беззвучно и мелко скулила сквозь сведенные судорогой челюсти, когда лапы твари добрались до ее лица.

Когти — черные и просвечивающие, словно отлитые из пластика плохого качества — неуверенно черкнули по скуле, потом широкая ладонь опустилась на лоб, пачкая кожу Наташи белесой, похожей на клейстер, слизью.

Нет, не на клейстер — Наташа вспомнила, как в детстве, забытая ей почти на неделю, умерла в аквариуме рыбка. Серебристые бока у нее раздулись и облезли, превратив тельце в кусок разварившегося теста, и, когда трясущаяся зареванная Наташа вытаскивала трупик, сквозь сетку сачка сочилась точно такая же беловатая густая муть.

Когти твари нырнули в глазницы, колюче вдавились в веки, растягивая их.

Наташа сделала еще одну бесполезную и отчаянную попытку зажмуриться, и боль одновременно полыхнула в груди и в черепе — двумя взорвавшимися петардами, когда склизкие лапы сжали, выхватили ее глазные яблоки и с жадностью рванули их вверх, выскребая со дна глазниц. Обрывки плоти мелькнули, лохмотьями свесившись между бледных узловатых пальцев.

Паралич вдруг разжал оковы и, разразившись беззвучным криком, Наташа вцепилась себе в лицо, зажимая кровавые рваные дыры, села в кровати.

Сердце, бешено колотящееся, еще отдавало болью, а под прижатыми к лицу ладонями ощущались горячие, укрытые кожей век шарики, но Наташа долго сидела в темноте, боясь отнять руки от лица, боясь открыть глаза и не увидеть ничего.

В жидкой темноте комнаты на столе поблескивали бокалы, черной кротовиной громоздилась брошенная соседкой на стуле горка одежды. Глотая воздух приоткрытым ртом, Наташа осторожно спустила с кровати ноги — бессмысленно ожидая, что в ступни вопьется расколотое стекло — и, вскочив, выбежала в коридор.

Прислонилась к беленой стене, щурясь от яркого света ламп, и, переведя дыхание, вышла к раковинам.

До упора отвернула кран с холодной водой и сунула голову под ледяную, твердую от напора струю, ударившую в затылок.

Вода потекла за ворот пижамы, по спине, обжигая горячую кожу, защипала лицо, попадая в нос. Отфыркавшись, Наташа выжала намокшие и потемневшие волосы, утерла подбородок. Теперь ее знобило, но стало чуть легче.

Она возвратилась в комнату, оставив дверь приоткрытой — свет падал на пол узкой желтой полоской, но соседку не разбудил бы.

Чайник вскипел быстро и шумно — воды в нем вечером оставалось мало, и, налив, сколько удалось, в кружку, Наташа перемешала чересчур крепкий чай, прислушиваясь к вновь наставшей обманчивой ночной тишине.

Где-то далеко, может даже в другом крыле общежития, смотрели телевизор, а часы тикали громко и замедленно, словно тоже совсем засыпали.

— Купить новую батарейку, — отметила Наташа, вспомнив круглый, с фосфоресцирующими стрелками циферблат в бабушкиной комнате. Больше никто такими часами уже не пользовался — есть же телефоны. Ни она, ни Лилька уж точно, да и странно бы они смотрелись в обклеенной постерами и кусками конспектов комнате.

— А ведь действительно, часов в комнате нет, — поняла она полуудивленно, и медленное «тик-тик» превратилось в неравномерное, тяжеловатое «кап-кап», отдающее по линолеуму пола. Вода из подтекающих кранов капает совсем не так тягуче и плотно.

Похолодев — тянущийся сквозь зеленую сетку белесый кисель разложившихся рыбьих внутренностей вновь задрожал перед ее глазами — Наташа ударила по выключателю, сильным звонким шлепком, словно убивая таракана.

Маленькое черное пятно на полу под Лилькиной кроватью, между перепутавшихся проводов от наушников и зарядного, превратилось в блестящую лужицу, такую же темно-красную, как пятна на подушке и одеяле, как размазанная, уползающая за ухо дорожка на бесцветной щеке, едва видимая из-за неестественного поворота уткнутой в смятую наволочку головы.

Наташа, пятясь, извергла пронзительный, переливчатый, как кукареканье рассветных петухов, крик, вырвавшийся сквозь прижатые ко рту ладони.

Не смытые потоком ледяной воды бурые кромки окружали ее ногти.

Медведь

Было это в Сибири во время войны. И случилось пережить этот ужас нам двоим: мне и подружке Гале. Мне было 5 лет, а Гале на год меньше. Отцы наши воевали на фронте. А матери — в то время ещё молодые женщины — часто собирались вместе (погоревать, порадоваться, помочь друг другу). Жили мы на одной улице. Дети тоже общались между собой.

И вот в один зимний день я пришла к подружке поиграть. А наши мамы пошли к тёте моей (через дом) и закрыли нас снаружи на замок. Остались мы вдвоём. В комнате стоял круглый деревянный стол, тогда он нам казался таким большим. Рядом с ним в кадке рос фикус. У стены стояла железная кровать, накрытая большим ватным одеялом. Так в памяти всё и осталось... Мы с Галей устроили под столом домик и играли там в куклы, которые нам мамы сшили.

И вдруг слышим шаги... медленные, тяжелые шлепки по полу. Мы выскочили из-под стола, взялись за руки и в страхе уставились на дверной проем (откуда доносились звуки). Стоим, а шлепки всё ближе и ближе... И вот из-за печки показалась медвежья морда. Большой, в холке ростом с нас, медведь медленно продвигался к дверному проему. Мы очень близко смогли рассмотреть его: узкая морда с блестящими чёрными глазами, густая коричневая шерсть, он был очень широкий — проходя через дверной проём, он задевал боками косяки — и сопел...

Мы, не сговариваясь, пулей залетели на кровать, накрылись одеялом с головой и замерли. Слышим: шлёп, шлёп, шлёп... Медведь не спеша подошел к кровати и, медленно втягивая воздух, провел своим носом от наших ног до голов... И тишина... Больше ничего не слышно: ни шлепков, ни сопения.

Сколько времени мы так пролежали — не знаю. Но я сказала Гале, что задыхаюсь и не могу больше. Она ответила, что тоже не может больше дышать. И мы потихоньку приподняли одеяло. Осмотрелись. Заглянули под кровать — никого.

Кровать стояла вплотную к окошку. Мы бросились к нему, оборвав шторки и оглядываясь на дверь, начали стучать по раме и орать не своими голосами: «Мама! Мама!» А рамы-то, как на зло, двойные, зима ведь. Стучим, орём — никто не слышит.

На наше счастье по улице проходила женщина, шла она в сторону того дома, где были наши мамы. Она нас увидела. В этот же момент кто-то из наших мам тоже вышел на улицу, и женщина сказала, что в соседнем доме дети сильно стучат в окошко и кричат. В следующую минуту мы увидели, как, накинув фуфайки и подобрав подолы, несутся к нам наши мамы.

Открыли дверь. Мы кинулись навстречу каждая к своей матери, вцепились в подолы и одно только слово орали: «Медведь!!!»

Взрослые обыскали весь дом. И чердак, и подполье, и стайку, и кладовку. Конечно же, никого не нашли. Вот что это было?

Мы с Галей позже сверяли всё, что увидели, — один в один. А спустя время в школе мы писали сочинение на вольную тему. Я написала эту историю... и получила 2. Галя тоже решила написать... Ей поставили 1. В сороковые годы не верили в мистику.

Никого нет дома

Первая часть истории будет короткой и как будто случайной: в ней будет рассказано о том, как женщина просыпается среди ночи от каких-то звуков, привычных, но все же неуловимо странных — шорох тапочек по коридору, щелчок выключателя, скрип двери, журчание; очевидно, думает женщина, муж пошел в туалет, просто она не слышала, как он встал; она шевелится и чувствует, что муж лежит рядом лицом в подушку, дышит ровно и неглубоко, спит.

Замедленная сном попытка сообразить, что происходит, затягивается — шум воды в сливном бачке, снова скрип двери, снова щелчок выключателя, снова шаги — дверь в комнату открывается, и муж входит в полутьму спальни, почти голый, в одних трусах и тапочках, волосы всклокочены, но с лицом у него что-то не то; оцепенев от непонимания, женщина приглядывается и видит, что у него плотно закрыты глаза. Она дергается, открывает рот, чтобы спросить что-нибудь, ощущает движение рядом, поворачивается: спавший приподнял голову с подушки, повернул к ней вопросительно, что, мол, такое, что ты дергаешься — у него знакомо всклокочены волосы и знакомо темнеет щетина, но и у него глаза закрыты так плотно, будто их вовсе нет.

***

Вторая часть будет длиннее. В ней человек сидит в кресле на приеме у частного психоаналитика, которого нашел по объявлению в газете, и говорит, медленно и тщательно подбирая слова.

— Понимаете, — говорит он, — я не знаю, как объяснить. На самом деле это Норма сошла с ума, а не я. Сперва ей просто снились кошмары, ей постоянно снилось, будто в доме есть кто-то еще, кроме нас; потом она стала говорить, что чувствует чужое присутствие и днем тоже. Будто она моет посуду, а кто-то стоит у нее за спиной; она принимает ванну, а кто-то сидит на корзинке с бельем и смотрит на нее, не отражаясь при этом в зеркале; она спускается по лестнице в подвал, а кто-то придерживает дверь и кажется, будто вот-вот ее захлопнет. Я ей говорил — включай музыку, телевизор, пей успокоительное, сходи в конце концов в клуб вышивальщиц или благотворительниц, не сиди целыми днями дома. Но она как уперлась: это мой дом, говорит, и чтобы какая-то тварь меня из него выжила!.. Но все равно ей неспокойно было, это же видно. Я просто не знал, что делать.

— Но что-то все-таки сделали? — мягко спрашивает психоаналитик.

— Я поставил веб-камеру, — пожимает плечами человек, — пристроил ее незаметно в углу кухни над полками, так, что в кадр вся кухня попадала. Норма все равно больше всего времени на кухне проводит, я же знаю. Ну вот — решил посмотреть, мало ли.

— Что посмотреть? — уточняет собеседник, и человек смущается.

— Ну, вроде как есть ли там что потустороннее, — неловко говорит он, — были же фотографии духов, и видеосъемки странные. Нет-нет, я сам-то не верю, наверное, но Норма ведь разумная женщина, она не будет просто так говорить.

Собеседник молча кивает в такт его словам, и человек успокаивается.

— Поставил, в общем, веб-камеру, — продолжает он, — и смотрел с работы. Вывел, знаете, маленькое окошко в уголок экрана, и смотрел, как Норма готовит, как посуду моет, как стол протирает. Привык даже, уютно как-то было. Ну и, конечно, не было там никого чужого и ничего такого. Но Норма, знаете, она беспокоилась. То сквозняк дунет, волосы ей поднимет — она вздрагивает, оборачивается и чуть не плачет. То у нее кусок морковки под холодильник укатился, так она нож бросила и с кухни убежала. В общем, я видел, что нехорошо ей.

— А она знает про веб-камеру? — спрашивает собеседник, и человек качает головой.

— Я знаю, надо было сказать, — виновато говорит он, — но сперва я как-то думал, что это на пару дней всего, поставил тихонько, когда она из дому ушла, а потом уже как-то неловко говорить было. Знаете, так бывает.

— Знаю, — говорит собеседник.

— В общем, дальше что было, — человек начинает торопиться, — я так смотрел, смотрел, а однажды, — он беспокойно морщится, — не знаю, Норма пролила что-то, что ли, только она упала и об край стола затылок разбила. Я так думаю, — уточняет он, нервно переплетая пальцы, — я отходил к директору в этот момент, а вернулся, смотрю на экран — а Норма на полу лежит, и лужа крови под головой. Увеличивается. Или уменьшается, она колебалась как-то. Да увеличивалась, конечно, что там. Я... — он закрывает лицо рукой, — как с ума сошел, даже не подумал в скорую позвонить, бросил все, побежал, прыгнул в машину и домой поехал. Не понимаю, надо было, конечно, скорую вызвать, но я как-то...

— Это бывает, — успокаивающе говорит психоаналитик.

— Ну вот, и я в пробке застрял по дороге, застрял, думал уж бегом бежать, но бегом бы медленнее было, в общем, я телефон схватил, и если вы думаете, что тут я в скорую позвонил наконец, то нет, я зачем-то Норме позвонил, не знаю, зачем, машинально, она у меня первым номером на быстром вызове стоит. Вот, я позвонил, уже думаю — что ж я делаю-то. А она трубку взяла.

Собеседник наклоняет голову, выражая участие и интерес.

— То есть, — быстро поправляется человек, — кто-то трубку взял, я аж дернулся, не ждал, наверное, подсознательно-то. А Норма говорит — что, милый? Она всегда так говорит. Я полминуты дышать не мог. Она забеспокоилась даже. Я вдохнул наконец и говорю — с тобой все в порядке? А она отвечает — да, милый, все хорошо. Я тут упала, стукнулась, но не сильно. Все в порядке. — А потом спрашивает — ты что, почувствовал, что ли? — и тут, понимаете, надо было рассказать про веб-камеру, но я не мог, просто не мог.

Собеседник опять кивает, и человек снова начинает успокаиваться.

— В общем, — размеренно говорит он, — я приехал домой, и у Нормы голова была перевязана, а так все в порядке, правда, и с тех пор все совсем в порядке стало, как будто она в себя пришла, никаких больше кошмаров и всего такого. И про чье-то присутствие она с тех пор не говорила.

Собеседник кивает снова, но теперь на лице его написано вежливое недоумение: он как будто хочет сказать, что те, у кого все в порядке, к нему не приходят, и человек прекрасно его понимает.

— А потом, — говорит он и сплетает пальцы, — я про веб-камеру вспомнил. Не сразу, сразу-то я больше не смотрел, как-то, знаете, не по себе было. Ну вот. А недели через две я Норме звонил и дозвониться не мог. Не брала она телефон. Я подумал — может, она его забыла где, или музыка у нее играет, посмотрю хоть на кухню, что ли, может, там что увижу. Открыл окошко с камерой — так и есть. Телефон лежит на столе, экраном мигает, а на кухне нет никого.

Собеседник щурится и кивает снова.

— А потом, — снова говорит человек, и понятно, что он произносит эти слова с трудом, но и молчать уже не может, — телефон мигнул и засветился экраном. Как когда трубку берут. И Норма мне в трубке говорит — что, милый? я в подвале была, извини, — а на кухне, понимаете, по-прежнему никого нет.

— И что вы сделали? — спрашивает собеседник после тяжелой медленной паузы.

— Ничего, — обессиленно говорит человек. — Я ничего не сделал. Поговорил с ней, спросил, что купить. А потом к вам поехал. Если я с ума сошел, так может, мне тогда в больницу надо. А?

— Тело вашей жены скорее всего лежит в подвале, — говорит собеседник после новой тяжелой паузы. — Но вам туда лучше не возвращаться.

Человек моргает, открывает рот, собираясь что-то сказать, но в кабинете уже пусто.

Руки за окном

Источник: mrakopedia.ru

Двадцать лет назад случилось худшее, что было в моей жизни. Тогда мне было шестнадцать лет, и я жил в Кливленде, Огайо. Стояла ранняя осень, когда листья начинают желтеть, а воздух холодать, намекая на предстоящие через пару месяцев морозы. Занятия только начались, но прошло чуть меньше месяца, и радость встречи с друзьями сменило осознание того, что мы — пленники места, в котором нас хотят как можно больше загрузить работой. Понятное дело, мы с друзьями хотели как-то отвлечься и вспомнить о беззаботных летних днях.

Незадолго до этого один мой друг, с которым я работал в Макдональдсе, научил меня отключаться при помощи ассистента. Делалось это примерно так: один человек делал десять глубоких вздохов и на десятом закрывал глаза, задержав дыхание и скрестив руки над сердцем. Потом ассистент обхватывал его сзади и крепко прижимал руки к груди. Через несколько секунд задержавший дыхание терял сознание. Ассистенту оставалось только не дать тебе упасть и разбить череп об асфальт. Эффект длился всего одну-две секунды, мы же не отправляли друг друга в кому. Но казалось, что ты пробыл без сознания несколько часов, а потом возникало такое чувство, когда ты не знаешь, где ты и что ты делаешь. Это было круто.

Знаю, некоторые из вас скажут: «Вы что, дебилы?» Да, возможно, каждый раз мы убивали по миллиону клеток мозга, и, может быть, от этого пострадала моя память. Но для скучающих подростков это была чертовски классная идея. Это все равно, как если бы тебя вырубили, только без боли от удара по морде. Я бы посоветовал вам самим попробовать это занятие, но после того, что случилось, я никому его не рекомендую.

У этого занятия был один интересный побочный эффект, который нас больше всего привлекал. Когда ты отключаешься, ты видишь яркие, осознанные сны, врезающиеся в память. Мы были хорошие ребята и никогда не пробовали наркотики, так что для нас это было чем-то вроде ЛСД для бедных. Обычно эти видения были как-то связаны с тем, на что ты смотришь перед потерей сознания. Так, например, один раз мне приснилось, что я взбираюсь на гору. Совсем как в Гималаях, только там были перила. Откуда на такой высоте взяться перилам? Когда я пришел в себя и вспомнил, где я, я понял, что я смотрел на лестницу в доме у моей девушки. В другой раз мне явился Фред Флинтстоун. Он улыбался, стоя у стены с логотипом рекламы против наркотиков. Я очнулся и увидел, что перед тем, как я ушел в страну снов, передо мной стоял мой друг Бретт, и у него на майке был тот самый логотип. А вот откуда взялся Фред Флинтстоун, я даже не представляю.

Обычно видения были банальными. Так было до того дня.

Как я говорил, занятия длились уже месяц и успели порядком надоесть. Однажды в субботу мы тусовались на поле, неподалеку от опор линий электропередачи. Некоторые из нас сидели на стальных балках одной из башен. Мой друг Майк залез на второй уровень балок, чтобы спрыгнуть на землю с трехметровой высоты. По-моему, это была глупость, но это все-таки мне нравилось лишать себя сознания, устраивая своему мозгу кислородное голодание.

Для октября день был теплый, но небо темнело, а у нас это обычно означает, что скоро польет ледяной дождь. Воздух был и так сырой и тяжелый, и в воздухе звучало тихое жужжание высоковольтных проводов.

Уж я точно не хотел провести последние минуты приятного субботнего вечера, глядя, как какой-то придурок прыгает с высоковольтной башни, жалуется, что у него «ноженьки болят», а потом снова лезет наверх.

— Эй, давайте повырубаемся, — сказал я. К тому времени это было уже не так интересно, как ранним летом, когда мы только открыли для себя это занятие, но оно было всяко лучше, чем то, что мы делали. Винс был согласен, Ричард тоже, а Майк — парень, который прыгал с башни — спросил: 

— Что за херню ты несешь? 

— Ты что, ни разу не отключался? — спросил Винс. 

— Нет, — ответил Майк. Он все лето провел дома с мамой и не знал, какими интересными вещами мы занимались. 

— Попробуй, чувак. Смотри, мы тебя сейчас научим.

Винс и я слезли с башни, встали на траву, и я сделал привычные десять вдохов. Я закрыл глаза, и задержал дыхание так сильно, что если бы глаза не были закрыты, они бы, наверно, выскочили из глазниц. Потом мой друг прижал мои руки к груди. Вдруг я увидел гигантского омара, который взобрался на вершину клетки, а я был на дне океана, и у меня прямо под ногами росли водоросли.

— Что ты видел, чувак? — спросили Винс и Ричард, когда я очнулся. У меня ужасно болел затылок.

— Блядь, ты что, уронил меня? — я не очень тяжелый, но Винс был слабоват. Он стоял рядом с виноватым видом на лице, а Ричард сказал мне, что так и случилось. Потом он снова спросил, что мне приснилось.

Я потер затылок и сказал, что видел омара. Он оторвал Винсу голову своей клешней.

Я повернулся к Майку, сидевшему на стальной балке, и сказал: 

— Видишь, как круто.

— Ну и что. Я не доверю вам делать со мной такую фигню. 

— Давай, попробуй. Это не опаснее, чем то, что ты сейчас делаешь. Обещаю, я не уроню тебя, как эта сука.

Майк зажмурился, решая, стоит ли это удовольствие такого риска. Потом он в последний раз спрыгнул, встал на ноги и сказал: — Ладно, но только один раз.

Если бы только он еще немного подумал или просто отказался.

Он повторил десять глубоких вздохов. Я был ассистентом Майка и следил, чтобы он не упал. Майк задержал дыхание, и я помог ему переместиться в другой мир. Это одна из тех вещей, о которых я больше всего жалею. Были девушки, с которыми я должен был попробовать завязать отношения, уроки, которым я должен был уделять побольше внимания, но больше всего я сожалею о том, что я отключил Майка.

Я почувствовал на себе его мертвый груз. Майк был крупным парнем, но я постарался аккуратно его уложить, чтоб он не ударился головой, как я. Стоило мне только уложить Майка на траву, он тут же пришел в себя.

Он очнулся с криком.

— Блядь! Уйдите! Уйдите! — кричал Майк, вскочив на ноги и размахивая руками над головой. Мы все отскочили, напуганные его безумием так, что чуть не наложили в штаны.

Через пять секунд, вдвое больше обычного времени, за которое человек осознает, где он, и кто он, Майк успокоился. Он стоял и тяжело дышал, оперевшись об угол башни. Еще чудо, что в таком состоянии он не врезался в опору и не вырубился по-настоящему. Но Майк просто стоял, согнув спину, а потом упал на колени. Стоя спиной к нам, он тряс руками и что-то бормотал.

— Охренеть, — сказал Винс. — Что ты видел? — но Майк не отвечал. Мы медленно подошли к нему и услышали тихое всхлипывание. Обычно в нашей мужской компании это преступление каралось смертью, но тогда мы не сказали ни слова. Я прикоснулся к его плечу. Но стоило мне к нему притронуться, как Майк закричал, вскочил на ноги и прижался спиной к углу башни. Он смотрел на нас с таким ужасом в глазах, как будто мы были демонами из ада.

Даже если хотя бы на пару секунд я подумал, что Майк над нами прикалывается, от этого взгляда у меня пропали все сомнения. После этого, а еще после того, что случилось потом.

Никто из нас ничего не сказал. Через десять минут Майк успокоился, и Ричард смог поднять его на ноги и отвести домой. Как я и подозревал, через несколько минут резко похолодало, и хлынул дождь. Я сказал Винсу, что пойду домой, и что мы встретимся завтра. По вечерам в дождливые дни мы обычно играли на моей приставке, но Винс возражать не стал. Наверно, ему, как и мне, надо было побыть одному и подумать о том, какую ужасную вещь мы сделали с нашим другом.

На следующий день я пришел узнать, как дела у Майка, но они с отцом куда-то ушли на весь день. Потом я спрашивал у него, где они были, но Майк ничего не ответил. Думаю, его водили к психиатру, потому что во время нашей следующей встречи Майку было значительно лучше, хотя он был все еще немного не в себе. Наверно, ему дали какое-нибудь лекарство, но я точно не знаю. За последующие четыре дня Майк не сказал ни слова о том, что с ним случилось. Мы просто болтали о всяких глупых, неважных вещах. Девчонки, которые нам нравились, уроки, которые мы ненавидели. Сейчас я жалею, что мы ничего не сказали Майку, да я и не уверен, что ему можно было как-то помочь. Мы не знали, с чем мы имели дело, я и сейчас не знаю. Но мы избегали как чумы разговоров о субботнем происшествии, как и об отключении вообще.

Только в следующую субботу Майк заговорил о том, что с ним случилось.

Мы шли по тихой улице нашего района в сторону деревянного моста через ручей. Я говорил об одной классной девчонке из другого класса, а Майк брел, опустив взгляд и спрятав руки в карманы. Вдруг без всякой причины он сказал: 

— Недолго мне осталось.

— Чего? 

— Сегодня ночью они придут за мной, и на этот раз мне от них не избавиться. 

— О чем это ты? Кто придет сегодня ночью? 

— Руки и голоса.

В этот момент я уже ничего не понимал. У меня участилось дыхание, а Майк так спокойно говорил об ужасе, который я не мог даже представить. Но я никогда не забуду этот разговор. Он запечатлелся у меня в голове, как десять заповедей.

Я несколько раз запнулся, прежде чем, наконец, сказал: 

— Какие руки? 

— Ночью я смотрел в окно, потом вдруг все почернело, и в стекло уперлись десятки, сотни рук. 

— И что ты сделал? 

— Я их отталкивал. Всю ночь. Но я устал. Я больше не смогу с ними бороться. А голоса говорили, что я должен их впустить. Детские голоса и детские руки, — Майк перешел на шепот, но я понял, что он еле сдерживает страх. — Иногда я вижу их лица, — сказал он дрожащим голосом.

Мы подошли к его дому. Майк остановился и посмотрел на меня. 

— Передай Винсу, что он может взять мою приставку, — сказал он. — У него такой нет. Ричард может взять мои диски. Я знаю, что вы не любите рэп, а вот он его обожает.

Я хотел что-то сказать, но Майк повернулся и пошел домой. Он зашел внутрь и закрыл дверь. Как же я жалею, что не подошел к двери и не постучал. Надо было сказать, что я могу остаться на ночь. Но нам было по шестнадцать лет, а в этом возрасте парни так не делают. Так что я пошел домой. Я даже не открыл дверь Винсу, когда он ко мне пришел. Когда я лег в постель, я долго не мог заснуть, прислушивался к каждому скрипу и шороху, ожидая услышать детские голоса. Обычно я сплю с открытыми шторами, но в ту ночь я плотно закрыл их.

На следующий день мы узнали, что кто-то ворвался к Майку домой. У его дома стояла полицейская машина. Позже мои худшие страхи подтвердились: я узнал, что неизвестные проникли через окно в спальню Майка. Он исчез, это все, что нам сказали. Полицейские задали нам троим кучу вопросов, потом нас стали расспрашивать люди из центра пропавших детей. Я знаю, что я выглядел виновным, и когда я сказал, что не знаю, что случилось, я говорил полуправду. Полиция искала какого-то извращенца, который похитил Майка. Так что, сколько бы меня ни допрашивали, мне было нечего сказать, и полицейские сдались. Майк был на каждой коробке с молоком, его показывали по телевизору, но это дело так и осталось нераскрытым.

Когда все закончилось, я пошел за информацией в библиотеку. Я мало что нашел. По-моему, ближе всего к правде было то, что я прочитал в учебнике по мировой истории. Оказывается, египетские жрецы запирали себя в гробы до тех пор, пока там не заканчивался кислород. Потом их приводили в чувство, чтобы они могли рассказать, что они видели в потустороннем мире. Мне кажется, что то ли из-за электричества в воздухе, то ли из-за погоды Майк оказался намного глубже, чем заходили мы. Возможно, он испытал то же, что и те жрецы. Но Винс отключил и меня, причем в том же месте, где и я Майка. Может быть, он был более восприимчив к зову потустороннего мира? Или удар головой об землю каким-то образом вырвал меня из этого состояния? Не знаю, и, наверное, не узнаю никогда, но от воспоминаний об этом случае меня до сих пор бросает в дрожь.

Там дядя...

Источник: pikabu.ru

Автор: SabinaMi

Когда мне было около пяти лет, мы с родителями жили в однушке, соответственно, спали в одной комнате. Мама рассказывала, что мне снились жесткие кошмары, и я так вопила, что они с папой боялись подойти ко мне.

Это я и сама помню, а еще помню причину моих воплей — из угла около балкона, из-за штор выходил высокий, черный, волосатый мужик, подходил ко мне и шептал что-то на ухо. И когда я собиралась закричать, он прикладывал палец губам, делал «тссссс» (до сих пор помню это змеиное «тсссссс») и убегал обратно за штору. Мучил он меня исправно каждую ночь.

Дальше — больше. Он стал появляться не только ночью, но и в течение дня. Как-то мы смотрели вечером телевизор всей семьёй, и в какой-то момент этот мужик отодвинул штору и стал смотреть на меня, и я, естественно, доложила сразу маме. Ему это не понравилось, и он начал шикать на меня, а мама, уже не первый раз слышавшая про «дядю», тут же перекрестила место, где стоял этот дядя, и он, раздраженно вздохнув, исчез. Потом мы с родителями переехали, а в той квартире осталась бабушка. Приезжали мы только летом, на каникулы. Я перестала вспоминать о дяде и ничего странного больше не наблюдала в течение многих лет.

В один прекрасный летний вечер (мне исполнилось уже 17 лет, а моему младшему братику 2 года) мы гостили у бабули. К слову, в комнате за это время произошла перестановка, и я спала на раскладном кресле, которое в разложенном состоянии почти упиралось в то место, где некогда обитал «дядя». Так вот, семья на кухне, а мы с братишкой в комнате готовимся ко сну. Пока я готовила кроватку, братик сидел на диване. Я стала что-то его спрашивать — не отвечает, поворачиваюсь и вижу, что мой брат неотрывно смотрит в тот самый злополучный угол... Потом он дернулся, глаза на меня перевел и говорит: «Сабинка, там дядя стоит...»

В общем, все лето я спала на раскладушке на кухне.

Мусоропровод

Источник: 4stor.ru

Я возвращался домой со смены довольно поздно — около одиннадцати часов вечера. В подъезде лампочка светила почему-то только на первом этаже — остальные восемь освещались через заляпанные окна тусклым мерцанием фонарей с улицы. На лифте я доехал до своего шестого этажа. Как только я вышел из кабинки, то увидел, что дверь в бокс напротив моего открыта — оттуда на площадку лился яркий свет. А у края лестницы стоял соседский мальчишка с пакетом мусора. Лицо его было напуганное — он, наверное, уже убежал бы домой, но, видимо, ждал, остановится ли лифт на нашем этаже.

— Ты чего, Вовка? — спросил я весело. — Чего завис?

Вовка, не поворачиваясь ко мне, ответил:

— Дядь Вить, там кто-то стоит!

Я посмотрел вверх по лестнице. Там было темно. «Понятно, — подумал я, — пацан боится пройти по темному пролету и выкинуть пакет в мусоропровод». Ну да, там был загаженный жутковатый закуток. Раньше, до установки домофона, там вполне мог заночевать бомж.

— Иди, — сказал я Вовке, — я покараулю тут.

Вовка наконец посмотрел на меня, и по его глазам я понял, что ему действительно очень страшно.

— Там за трубой кто-то стоит, — прошептал мальчик.

Я озадаченно посмотрел еще раз наверх, но мусоропровода с площадки видно не было. Решив успокоить страхи малыша, я сделал несколько шагов по лестнице, но что-то заставило меня пристальнее вглядеться в темноту. С третьей ступеньки труба мусоропровода казалась колонной, слабо отражающей тусклый свет. Я услышал, как Вовка попятился назад к квартирам, а еще мои глаза привыкли к темноте.

И тут я увидел, что за шахтой действительно кто-то стоит. Только вот еле различимый среди мрака силуэт не был похож на человеческий. Фигура была грушевидная, а на узкой части сверху, где у людей голова, я, кажется, различил два длинных уха или рога. Если вы смотрели японский мультфильм про Тоторо, то вы примерно поймете, на что был похож силуэт в закутке.

Это все было настолько необычным, что моя решимость пойти развеять детские страхи резко куда-то пропала. Что-то в этом силуэте заставило меня напрячься: чем больше я вглядывался, тем больше мне казалось, что очертания меняются, словно там не материальное тело, а клубы плотного дыма.

И еще я чувствовал на себе взгляд, хотя никаких глаз — ни мерцающих, ни черных — не видел. Я громким шепотом приказал Вовке идти в квартиру и запереть дверь, что тот немедленно исполнил, оставив меня с пакетом мусора на лестнице. Я же в три прыжка слетел со ступенек и оказался у двери своего бокса. За считанные секунды я заскочил в свою квартиру и стал искать в груде вещей на кухне большой строительный фонарь на светодиодах. Это заняло от силы секунд тридцать. Включив фонарь, я бросился на лестничную площадку. Луч фонаря осветил пустой угол мусоропровода. Никого и ничего. Кроме странного запаха, похожего на запах свежих грибов.

Только я облегченно вздохнул, как двумя-тремя этажами ниже раздался возглас, потом какое-то странное хлопанье и затем испуганный вопль. Причем кричал не один человек.

Совсем обалдев, я отправился вниз по лестнице, в то время как там слышалась какая-то возня и непрекращающееся хлопанье, через которое прорывалось причитание.

Добравшись до третьего этажа, я увидел нескольких жильцов, которые были сильно взбудоражены. Представьте себе, они гоняли по лестнице стаю птиц, невесть как залетевшую в подъезд. Именно хлопанье их крыльев я и слышал. Большая часть стаи уже успешно вылетела через открытые жильцами окна на площадках прилегающих этажей. Но где-то три или четыре птицы еще сидели на перилах и ступеньках — обычные вороны, не очень крупные…

Я бы хотел завершить эту историю каким-нибудь крутым финалом про борьбу добра со злом, но сказать мне больше нечего. Я видел то, что видел, а птиц, особенно ворон, я почему-то с тех пор не люблю. Когда я иду мимо большого скопления пернатых — например, стаи ворон, расположившейся в деревьях на ночлег, — я чувствую, как кто-то более разумный, чем просто птицы, наблюдает за мной из самого центра стаи.

Таймер

Автор: Александр Матюхин

Мне просто не нравится тратить лишние минуты. Может быть, для вас жизнь — это нечто эфемерное и гипотетически бесконечное, но я так не считаю. Моя жизнь состоит из минут. И они, знаете ли, очень быстро уходят. Особенно когда не умеешь адекватно ими распоряжаться.

Мой отец пропил двухкомнатную квартиру: он не мог контролировать не только свое время, но и финансы и, что самое важное, не сумел вовремя распорядиться здравым смыслом. 

Время точно такая же валюта, как деньги. Потратишь зря, растеряешь, не уследишь — считай, что обанкротился. В этой жизни все необходимо контролировать. Иначе тебя найдут на автобусной остановке предрассветным зимним утром, а твои руки придется поливать кипятком, потому что за ночь они вмерзнут в лед на тротуаре. Я сам не видел, но мама рассказывала. Ужасное, должно быть, зрелище.

В мире все конвертируется. Время, деньги, мозги — все это можно обменять на жизнь. На нормальную, адекватную жизнь. Денег у меня немного. Пенсии по инвалидности хватает, чтобы покупать еду, оплачивать интернет и иногда баловать себя шоколадными конфетами. Мозги вроде бы есть. А вот время — главный фактор риска. Его невозможно заработать, его нельзя обменять на что-то или даже выпросить или украсть. Время неумолимо убегает. И это меня беспокоит больше всего.

* * *

Два года назад я переехал в большую и солнечную квартиру. Я не ждал никакого наследства, но оно свалилось, как снег на голову. Пришлось потратить две недели чистого времени, чтобы оформить необходимые документы и въехать. В квартире пахло старостью. 

Никто сюда не приходил с тех пор, как бабушка умерла. Я же ее не видел с того момента, как пошел в девятый класс и купил себе первый таймер. Не до бабушки стало. Это лишние сорок минут дороги в обе стороны! Поэтому смутно помнил ее лицо. А сейчас передо мной висела на стене ее старенькая фотография. На ней была изображена женщина в возрасте, тонкобровая, большеглазая, с узким, острым подбородком. Я не ассоциировал ее с мамой моего отца. Мне не нравился запах, застывший в квартире. Помню, я поставил таймер на час двадцать и тщательнейшим образом вымыл все, до чего смог дотянуться, проветрил квартиру и выбросил множество разнообразного старого хлама — из всех шкафов, из антресолей, из-под кроватей, из тумбочек, полок, коробок, ваз и с балкона.

Врач, у которого я обследовался по настоянию мамы раз в две недели, как-то сказал, что с момента переезда я начал все больше и больше погружаться в себя. Наверное, не спорю. Погружение в себя — это хороший способ сэкономить уйму времени. К врачу я перестал ходить месяц назад. С тех пор как решил, что мне больше не надо покидать пределов квартиры.

* * *

Давайте я попробую объяснить. Дети современного мира лучше всего понимают сравнение с деньгами, поэтому вот вам денежный эквивалент. Представьте, что в тот момент, когда вы появились на свет, Бог щедро отсыпал золотых монет, каждая из которых равна минуте вашего времени жизни. Монет так много, что глаза разбегаются. Кажется, что они бесконечны. Что можно тратить их как угодно и на что угодно — и жить будешь вечно. Да, именно так многие и думают до самой смерти. Я тоже так думал первое время. Детям вообще свойственно тратить золотые монетки без спроса и без задней мысли. Так вот, каждый из нас за время своей жизни растрачивает целое состояние на безделушки. Покупает, скажем, ненужную обувь, идет в кинотеатр на паршивый фильм, читает бесполезную книгу. Никто не задумывается поначалу об истинной стоимости бесполезных вещей. Ведь за все уплачено золотыми монетками. Но вот приходит срок, и оказывается, что Божий мешок с деньгами неожиданно опустел. Только на дне звенят друг о дружку две или три монетки. Только начинаешь задумываться над тем, что богатство ускользнуло сквозь пальцы. А что можно успеть купить на две золотые монеты, когда потрачены сотни, десятки тысяч в течение всей жизни?

Понимаете?

Уже в девятом классе я пришел к мысли, что не очень-то хочу к старости обнаружить, что каждая минута моей жизни потрачена впустую. Меня стали злить непродуманные маршруты, нелепые приглашения в гости, пустые праздники и общение с людьми, которые отнимают мое время. Ведь хороший экономист никогда не потратит миллион рублей на то, чтобы, например, оставаться в хороших отношениях со своей бабушкой. Это же глупо, верно? При этом хороший экономист обязательно обзаведется калькулятором и будет очень хорошо и внимательно контролировать свои средства. А что может контролировать время? Правильно, таймер.

* * *

Первый таймер был дешевый, из магазина хозяйственных товаров. Максимальный отрезок времени, отмеряемый им, — сорок пять минут. Пришлось загнать себя в небольшие рамки и разбить действия на промежутки от пятнадцати до сорока минут. Лишняя пятиминутка шла в бонус. Тогда же, помню, случился первый конфликт с учителем, который после урока сообщил, что «звонок для учителя», и заставил класс задержаться на целых семь с половиной минут. Мой таймер «дзенькнул» в портфеле, и после этого я вдруг физически ощутил, как кто-то бессовестным и даже хамским образом тратит мое время.

Я взял портфель, вышел из класса и направился к директору, чтобы потребовать объяснений. К сожалению, директор меня не понял. Он давно разбазарил свои минуты на лишнюю еду и дешевые туфли. Моих родителей вызывали на собрание. Папа уже пил, мама отказалась приходить, хотя взбучку мне устроила знатную.

* * *

Сейчас у меня двадцать один таймер. Они стоят на разных степенях взводов, на разные участки времени и отвечают за каждую минуту жизни. А я слежу, чтобы эти минуты не были растрачены впустую.

Жизнь легко управляется, когда знаешь, где, что и как потратить.

Шесть картофелин в трехлитровой кастрюле, заполненной водой чуть больше половины, на среднем огне варятся ровно четырнадцать минут.

Новенькое лезвие Gillette сбривает дневную щетину за две с половиной минуты.

При нормальном напоре воды я моюсь в ванной ровно двенадцать минут. Когда горячую воду отключают, есть запасной вариант: разогрев воды (двадцать минут), подготовка ванной (четыре минуты), быстрая мойка при помощи ковшика (десять минут).

Интернет внес в мою жизнь стабильность. Заказ еды (доставка — час, и ни минутой позже), заказ товаров с доставкой на дом. Любую вещь можно заказать, обговорив точные и нерушимые сроки. Когда же курьер запаздывает, я начинаю ненужно стареть. Именно такое словосочетание. Оно мне очень не нравится. Потому что я предпочитаю стареть с осознанием, что минуты потрачены не зря.

* * *

Когда я в последний раз был у врача, он сказал:

— Жень, надо встречаться чаще.

— Для каких целей?

— Общаться, — сказал он, — делиться мнениями, мыслями. Попробуй хотя бы раз в жизни потратить время просто так. Давай обсуждать фильмы, музыку, будешь рассказывать мне о том, как провел день. Сходим в какое-нибудь кафе, а? Посидим?

— В рамках обследования? Не думаю, что это разумный подход. Послушайте… — я даже не помнил, как его зовут, — это была мамина затея, а не моя. Какое-нибудь кафе, говорите? У меня и так уходит пятьдесят минут жизни раз в две недели просто потому, что это кому-то хочется.

— К этому я и веду. Не пробовал перестать считать время?

— Перестать? — эта мысль мне очень не понравилась. Как будто кто-то планировал отобрать мои деньги. — Я уже когда-то не считал время. Что в итоге? Провел много лет просто так, без всякой пользы. Ладно, часть времени ушла на обучение, на то, чтобы освоиться, на всевозможные необходимые вещи… но, если сложить все те минуты, которые были потрачены просто так — иногда даже против моего желания, — выйдет слишком много для короткой человеческой жизни, да?

— Женя, не воспринимай это так серьезно. Всего лишь кафе. Легкий диалог за обедом, как тебе?

Врач никогда мне не нравился. Чистюля с короткими пухлыми пальцами. Человек, который отобрал у меня уйму времени. Тут таймеры не помогали. По-честному, я до сих пор не знаю, зачем к нему ходил. Какие-то детские комплексы и желание сделать приятное маме. После того, как отца, вмерзшего в плитку у автобусной остановки, увезли в морг, а какие-то люди выгнали нас из квартиры, размахивая документами и угрожая милицией, пожалуй, я стал по-другому относиться к матери. Можно назвать это детской любовью и уважением. Как только она умерла, уважение улетучилось. Очень, между прочим, быстро.

— Знаете, вы слишком нудный, — сказал я врачу. — Не вижу смысла снова сюда приходить. Мамы больше нет, я вам ничего не должен. Зато вы мне должны кучу времени. Считайте, что вы у меня в долгу и расплатитесь только тогда, когда перестанете мне названивать. Идет?

Я поднялся, подхватил портфель и заторопился к выходу. Врач не стал догонять. Он пытался звонить — три или четыре раза. Потом дважды приходил. Затем я перестал открывать. А через месяц позвонил сам.

* * *

— Здравствуйте, — сказал я шепотом. Мне казалось, что кафельные стены в ванной комнате многократно отражают мой шепот. — Помните меня? Женя… да. Вы сможете ко мне приехать? Очень надо. Да. Понимаю, что это проблема, но я не смогу приехать к вам. У меня сейчас купание. Ровно двенадцать минут. Потом я выйду на кухню и буду варить кофе. Мне надо стоять перед плитой и помешивать кофе в турке, чтобы он не убежал. Это занимает еще семь с половиной минут. И наконец, мне надо будет вернуться в гостиную… что? Я не выхожу из дома. Это слишком затратное для жизни мероприятие. Даже сейчас я очень не хотел вам звонить. Теперь у меня будет меньше времени для того, чтобы нормально искупаться. Просто у меня нет выбора. Поймите же наконец! Мне кажется, что в моей квартире живет кто-то еще!

Он приехал через сорок минут, хотя я поставил таймер на полчаса. С людьми всегда так. Не берегут время… Пришлось делать две чашки кофе.

— Проходите, — сказал я и провел врача в гостиную.

Он сел в кресло, рядом с журнальным столиком, а я устроился на диване, положив на колени свой любимый таймер — тот самый, старый, механический, который хранил еще со школы. Он всегда меня успокаивал равномерным тиканьем. Я знал, сколько времени в нем осталось, даже не глядя на белую треугольную стрелку, медленно передвигавшуюся по делениям.

Сорок минут. И пять в бонус. Если ничего не случится.

Врач огляделся и неожиданно спросил:

— Ты замечаешь все это… тиканье?

— Двадцать один таймер, — кивнул я. — Время надо экономить и за ним надо следить. Иначе как я пойму, что ужин уже готов, что пора включать телевизор или садиться за чтение? Странный вы…

— Я иногда позволяю себе выходить за рамки, — развел руками врач. — Зачем ты мне позвонил? Что-то случилось?

— Вы часто выходите за рамки, — слабо улыбнулся я, — как и любой другой человек, которому не жалко времени. А произошло вот что. Я думаю, в моей квартире живет кто-то еще.

— Ты его видел?

— Он умеет скрываться, — покачал я головой. — Думаю, все дело в моем расписании. Он знает, чем я буду заниматься с утра и до вечера, поэтому очень ловко научился не попадаться мне на глаза.

— Ты сейчас серьезно, да? — сомкнув пальцы в замок, внимательно посмотрел на меня врач.

— Совершенно, — произнес я как можно тише. — Мое расписание. Я закончил составлять его чуть больше месяца назад, чтобы сэкономить время. Учтены все нюансы. Вы знаете, что плов с говядиной варится восемьдесят минут? Или, например, что если сначала завтракать, а потом чистить зубы, то экономится почти семь минут чистого времени? Человек как бы просыпается… А еще теплая вода надолго избавляет от жажды, и можно сэкономить три минуты из часа, если не ходить на кухню и не пить больше…

— К чему вы клоните?

— Верно. Извините. Вот. — Я достал из заднего кармана брюк лист бумаги, развернул, положил на столик перед врачом. — Мое полное расписание. С первого звонка будильника и до того момента, как сработает последний таймер. Я его называю «сонный таймер», потому что после него ложусь и засыпаю.

— Так сразу и засыпаешь?

— Долго ворочаться и о чем-то думать не в моих приоритетах. Время для сна должно тратиться рационально.

— И почему у тебя до сих пор нет таймера для сна?..

Хорошая идея, мне понравилось.

Врач прочитал расписание, кивнул головой:

— И ты живешь так уже месяц?

— Тридцать семь дней, если точнее, — ответил я. — Идеальная экономия времени. Выигрываю у жизни… дайте-ка… каждый день почти двадцать минут. Если умножить на двенадцать месяцев, то выходит… ммм…

— Кажется, ты хотел сказать о чем-то другом.

— Верно. Смотрите, — я взял расписание, провел пальцем по таблице. — Мне кажется, тот, кто живет в моей квартире, тайком прочитал или даже переписал мое расписание и пользуется им, чтобы находиться в других комнатах. Есть слабые точки, которые я не учел. Например, вот, двенадцать минут ванны. Или когда я смотрю в окно шесть минут. Или когда читаю книгу вон в том кресле. Понимаете, неизвестный точно знает, где я буду находиться в то или иное время и перемещается в другое место квартиры.

Врач смотрел то на меня, то на лист, с сомнением кивая головой. Потом спросил:

— Жень, ты уверен? Ты видел какие-то, я не знаю, доказательства?

— Сколько угодно. Но сначала вы могли бы сделать мне одолжение? Осмотрите комнаты. Пожалуйста.

Не сказать, чтобы я боялся. Просто было сильно не по себе от осознания, что кто-то еще живет в квартире и прячется от меня. Поэтому пришлось сказать «пожалуйста». Трата моего времени иногда обходится очень дорого.

Врач осмотрел все комнаты, заглянул на балкон и в ванную с туалетом. Никого не обнаружил. Естественно. Я и не рассчитывал. Незнакомец наверняка успел скрыться.
Мы снова оказались в гостиной.

— Зачем ему это надо? — спросил он.

— А разве люди задумываются, когда что-то делают? — удивился я. — Но это не фантазия, точно вам говорю. Слушайте.

Сначала я стал замечать, что в квартире открываются окна и форточки. Вообще, я не идиот и прекрасно помню, где и что открывал. Морозный весенний воздух проникал в квартиру, когда я купался — незнакомец хотел освежиться или просто намекал, что он здесь, в квартире? Я закрывал окна, а они открывались вновь, стоило выйти в другую комнату.

Потом я потерял зубную щетку. Вернее, она исчезла из зеленого пластикового стаканчика. Не мог я ее потерять, потому что опять же знаю, что и куда положил… Я обнаружил ее за стиральной машиной, среди пыли и паутины. Следовало хорошенько швырнуть щетку, чтобы она оказалась в том месте.

И так далее по пунктам — кто-то нагревал чайник до моего пробуждения. Вскрывал нетронутую до этого упаковку сыра. Пользовался посудой. Забывал закрывать шкаф для одежды. Время от времени я слышал, как кто-то проходит по коридору — и я вскакивал, тратил лишние минуты, выбегал из гостиной, но, естественно, никого не видел. Незнакомец прекрасно понимал, что дальше порога я не пойду, иначе мне будет безумно обидно за растраченное время. Он включал телевизор, когда я готовил завтрак. Вытряхивал ложки и вилки с полки на стол, когда я находился в спальной комнате. Открывал входную дверь, стоило мне пройти по коридору и зайти в гостиную…

— Он молодец, — говорил я врачу, — знает мою слабость к времени. Я не выйду из ванной до того, как сработает таймер. Это нерационально, понимаете? К тому же… привык. Я не смогу сделать меньше трех тостов с маслом на завтрак, чтобы впустую потратить две с половиной минуты на осмотр комнаты. В этом случае мне надо будет идти по коридору и возвращаться обратно, а это займет слишком много времени. Господи, да я почувствую, как седеют мои волосы!

Врач молчал и поглядывал на меня то ли с жалостью, то ли с сочувствием. В какой-то момент я понял, что зря вообще позвал его. Чем он может помочь?

— Ты знаешь, кто это может быть? — спросил врач.

Я покачал головой:

— Понятия не имею.

— А как он мог проникнуть в квартиру?

— Да мало ли способов?

— И все же я не понимаю, зачем ему это все нужно? Ну, бросать твою зубную щетку, хлопать входной дверью?

Я пожал плечами:

— Вы считаете, что это мое воображение? Что я псих, да?

— Нет, ты не псих, совершенно точно. Просто… имеются, понимаешь, некоторые отклонения от нормы. Эти твои таймеры…

— Я понимаю. Вы считаете, что экономия времени и есть отклонение. Это несущественный фактор, на который можно не обращать внимания. Да? Вы думаете, что я должен жить, как все, наплевав на свою жизнь! Я должен растратить минуты на то, чтобы почесать живот и посмотреть неинтересные передачи, собрать крупицы сахара со стола подушечкой пальца и любоваться красивым закатом! То есть совершить все те непонятные и нелогичные поступки, которые в итоге лишают нас жизни!

Я вскочил. Мне все стало ясно. Очередная ошибка — позвонить кому-то в надежде, что он поймет и поможет! Идиотское слово — «надежда». В нем столько бесполезного, столько пустого.

— Уходите. Разберусь сам!

— Ты уверен? Не думаю, что в твоем состоянии…

— Мое состояние? О, с ним все будет хорошо. Не тратьте мое время. Пожалуйста.

Врач поднялся, не сводя с меня взгляда, сделал шаг и взял меня за руку:

— Жень. Позволь помочь тебе!

— Не надо мне помогать! — огрызнулся я.

— Твоя мать… мы с ней были хорошими друзьями много лет. Я обещал.

— Вы обещали ей. Но не мне. Чувствуете разницу?

— Я…

— Хватит! — не дал я ему договорить. — Хватит! Не надо больше! Не надо! Не на…

* * *

Врач стал наведываться чаще. Приблизительно три раза в неделю.

Например, я смотрю в окно шесть минут. Это не прихоть, а необходимость. Я собираю мысли в кулак. И еще смотрю, какая на улице погода. В конце концов, я же не псих, чтобы вообще не смотреть в окно.

Врач подходит, стоит рядом и спрашивает:

— Как дела?

— Все нормально, — отвечаю, — кажется, я начал уживаться с моими незнакомцами.

— Их несколько?

— Двое. Один все время делает гадости. Второй старается не шуметь.

— Ты их так и не вычислил?

— Я не могу. Это занимает много времени. Я не умею… Иногда я стою и варю кофе. Таймер тикает. Я вожу ложкой в турке, стараясь не касаться краев, и чувствую, как один из незнакомцев стоит сзади, всего в метре от меня. Я чувствую, как он меня разглядывает, ощущаю его ровное дыхание. Он знает, что может двигаться безбоязненно, потому что я никогда не развернусь. Мне надо успеть сделать ложкой тридцать два оборота, иначе минута будет потрачена зря… И знаете, в этот момент я очень сильно боюсь. Потому что незнакомец может совершить со мной все, что угодно.

— А если попробовать? — спрашивает врач. — Если взять и обернуться? Ты упустишь пару минут жизни, но выиграешь многие-многие годы.

— Я размышлял об этом. Но… пока не могу. Я слишком долго составлял расписание. Это моя жизнь — не ваша. Вы же не сможете жить с постоянной зубной болью? Так и я. Если обернусь — эта боль не уйдет никогда.

— Получается, что ты всю оставшуюся жизнь будешь бояться?

Я хочу ответить, но в этот момент срабатывает таймер. Пора отходить от окна. Врач замолкает, соглашается и не мешает. Потом он просто уходит. Как обычно.

* * *

Мама умерла по моей вине.

Почему-то я вспомнил об этом, когда варил кофе.

Когда ощутил, что за спиной вновь кто-то стоит.

У мамы случился сердечный приступ на кухне. Она как раз готовила ужин и с кем-то разговаривала по телефону. Как это обычно бывает — прижав телефон плечом к уху, в одной руке держала нож, а во второй яйцо, которое собиралась разбить в сковородку. Я слышал из комнаты обрывки фраз — о тяжелой жизни, о проклятой работе, о том, что с «этим малолетним психом» надо что-то делать. Последний год жизни она меня именно так и называла — «малолетний псих». Хотя мне было уже двадцать четыре.

Потом мама замолчала — и в следующую секунду раздался грохот и звон. Что-то шумно упало на пол.

Я сидел в комнате и читал книгу. Таймер работал рядом. Я читал ровно двадцать пять минут и мог позволить себе закрыть книгу только тогда, когда белая стрелка таймера укажет на цифру «ноль». Тогда же таймер издавал громкий и отчетливый звук. Так вот, звука не было, а я отвлекся от чтения, потому что мама упала на кухне. Я поднял голову над книгой и разозлился. Мне надо было читать, а не отвлекаться. Из кухни доносились хрипы и стоны. Что-то упало вновь. Прошла минута — и все стихло. Я вернулся к чтению. Информация поступала в мозг, все в порядке.

Когда таймер издал положенный звук, я отложил книгу, поднялся и вышел из комнаты. Мама лежала на полу, среди разбитых яиц и посуды. Видимо, она пыталась подняться или дотянуться до телефона, который отлетел в угол кухни, к холодильнику. Из-под ее головы растекалось разбитое яйцо, белела раздавленная скорлупа, и было похоже, что в мамины глаза тоже вставили эту самую скорлупу.

Я остановился на пороге, сожалея, что придется потратить действительно много минут на то, чтобы вернуть жизнь в нормальное русло. Ведь надо позвонить в «Скорую помощь». Изобразить сочувствие. Заняться какими-то бумагами. Нет таких таймеров, которые бы отсчитывали бесконечное множество убитого только что времени… Я сделал все, что было необходимо, и каждую минуту сожалел о том, что произошло. Потому что мама поступила отвратительно, так внезапно умерев. Надо было бы придумать таймер, который отсчитывает всю нашу жизнь. Чтобы каждый из нас видел, когда ему придется умереть, и готовился к смерти неторопливо, грамотно используя время. И чтобы встретил смерть тихо, не мешая окружающим, не заставляя их тоже тратить драгоценное время на ненужные церемонии. О, это было бы просто замечательно.

* * *

А ведь и отец умер по моей вине.

Я доварил кофе — таймер прозвонил и тяжелый взгляд в спину исчез. Обернулся и, конечно же, никого не увидел. Незнакомец умел передвигаться быстро, когда хотел.

Минута, чтобы наполнить чашку кофе, добавить сахара. Еще полминуты, чтобы перенести ее в гостиную, поставить на журнальный столик и сесть перед телевизором. Полминуты — включить телевизор и выбрать канал.

Я поставил таймер на просмотр любимой передачи плюс рекламное время. Рекламные блоки длятся в среднем две минуты и семь секунд.

Рядом со мной на диван сел врач.

— И отца тоже ты? — удивленно спросил он.

— Отец сломал два таймера. Убил два часа моей жизни, — пожаловался я, — и это не считая тех минут, которые улетели во время его пьянства. Он всегда слишком много пил. Напивался так, что не помнил, где находился. Иногда давал матери пощечины за пересоленный борщ или за то, что нашел на вареном курином мясе кожицу. Еще отец считал, что может зайти ко мне в комнату и начать читать лекции. «Слышь, ты, — говорил он, облокотившись о дверной косяк, — умный слишком, да? Обложил себя этими дурацкими побрякушками и считаешь, что отлично живешь? Думаешь, мне нужен сын-идиот?»

— Так прямо и говорил?

— Он не стеснялся в выражениях. Я старался не обращать на него внимания, но отца это сильно выводило из себя. Он думал, что учит меня жизни. Обычно это заканчивалось тем, что отец швырял в меня кружкой или банкой из-под пива. Мать потом долго убиралась.

— И он бил тебя?

— Нет, никогда. Видимо, не мог переступить черту. Или считал слишком недостойным. Не знаю. Но однажды он решил, что научит меня жизни, если вмешается в нее по-крупному. То есть сломал два таймера. Один был заведен на двадцать три минуты — ровно столько я читал в тот вечер. Второй тикал на подоконнике, чтобы подать мне сигнал, когда наступит время посмотреть в окно перед выходом на прогулку. Отец сначала вошел в комнату и в ярости потребовал, чтобы я немедленно вышвырнул все эти тикающие штуковины из квартиры. Они его, видать, сильно раздражали. Я не отрывался от книги. Информация в голове была важнее пьяных воплей отца. Так вот, он разозлился еще больше, подбежал, схватил книжный таймер и со всей силы швырнул его об стену. Потом, не останавливаясь, подбежал к окну, схватил второй, бросил его на пол и несколько раз ударил по нему ногой. Таймер, конечно, развалился. А я почувствовал, как минуты жизни сочатся, словно кровь, сквозь мою кожу.

— И ты его возненавидел? — спросил врач, беря мою кружку с кофе.

— Вряд ли я умею ненавидеть. Просто я понял, что отец и дальше будет вмешиваться в мою размеренную жизнь. Люди почему-то думают, что они вправе распоряжаться чужими минутами. Помните учителей? Когда отец выскочил из комнаты, я решил, что рациональнее всего убрать его из моей жизни.

— И что же ты сделал?

— Я не убивал его. В прямом смысле. Я решил, что лучше всего будет, если он убьет себя сам. Например, сопьется. Я прекрасно знал распорядок дня моего отца. Люди — удивительные создания. Каждый из них придерживается своего внутреннего графика, забитого мелкими ненужными ответвлениями, на которые тратится уйма времени. Но четкий и ровный график есть у всех, пусть даже неосознанный. Так вот, я знал, когда отец начинает пить. Знал, что он пьет, по каким поводам и как часто. И решил стать еще одним его ответвлением. Я поставил таймер.

— На что?

— На паузы, в которые он не пьет. Например, отец брал бутылку пива с собой на кухню, когда читал газету. Потом он делал паузу и брался за вторую бутылку только тогда, когда переходил из кухни в гостиную и включал телевизор. Это пауза примерно в пятнадцать минут. За это время отец быстро выпивал первую бутылку и больше не пил, потому что не вставал из-за стола и прочитывал газету от корки до корки. И вот в этой паузе появлялся я и предлагал отцу еще пива. Ненароком. Как бы невзначай.

— Ты готов был потратить свои минуты на это занятие?

— Я умею считать. Это были заработанные мною бонусы. С их помощью я выиграл гораздо больше времени. А вот отец так и не понял, куда пропали его паузы. Он стал пить чаще. У него пропало время, свободное от алкоголя. Я знал, что рано или поздно алкоголизм его убьет. Оставалось только придерживаться таймеров и сокращать паузы до минимума. Через неделю паузы практически исчезли. Отец пил постоянно, бутылку за бутылкой, и только радовался, что сын подносит ему свежее и холодное пиво, едва он делает последний глоток. И вот однажды мои таймеры перестали работать, потому что паузы исчезли совсем. Я сказал отцу, что пиво закончилось и ему лучше всего сходить и купить самому. Отец был в стельку пьян, он отмахивался от матери и упрямо твердил, что одна его нога там, а другая, стало быть, здесь. Он накинул на себя что-то совсем легкое и отправился в тридцатиградусный мороз за очередной бутылкой пива. Как я уже говорил раньше, я не видел его тела, вмерзшего в тротуарную плитку. Должно быть, ужасное зрелище.

Врач отпил из моей кружки.

— То есть ты убил двоих человек, — уточнил он.

— Возможно, я просто грамотно распорядился собственной жизнью, — парировал я. — Люди часто убивают паразитов, угрожающих их здоровью. Люди, которые тратят мое время, угрожают мне.

— Но ведь были еще люди, которые выгнали вас из квартиры.

— Да, о них я не знал. Никто не знал.

— И ты бы убрал и их из жизни? Ведь пришлось потратить время на переезд, на обустройство.

— Убрал бы, — не задумываясь, ответил я. — Но было поздно, а потерянное время не возвратить.

— Ты совсем сошел с ума.

— Мне кажется, нет ничего плохого в том, что я избавился от родителей, — пожал я плечами. — В роли мертвых они тратят намного меньше моего времени. Они не останавливают мои таймеры, не отвлекают разговорами, не заставляют меня смотреть телевизор больше положенного. Они, в конце концов, просто стараются не попадаться на глаза.

— Так ты догадался, — вздохнул врач.

— Еще бы. Ведь на самом деле я убил не двоих, а троих человек. Верно?

На подлокотнике дивана звякнул таймер. Положенные девять минут беседы с врачом подошли к концу. Я подумал, что разговоры с ним помогут мне сэкономить больше времени по ночам — в те моменты, когда я не могу заснуть (особенно часто это происходит в последнее время) и долго ворочаюсь. Кажется, это называется проснувшейся совестью.

Надо бы избавиться от нее.

Врач пропал.

Кружка осталась стоять на столе, и только дрожащая рябь бегала по черноте густого свежего кофе.

* * *

… Когда я стою перед окном, разглядывая снующих по тротуарам пешеходов, кто-то сзади смотрит на меня. Отец или мать. Я чувствую их взгляд — укоризненный, что ли, или сочувствующий. Каждый из них знает, что я не обернусь, пока не сработает таймер. Что бы я там увидел? Призрака? Женщину с глазами цвета яичной скорлупы? Или мужчину, чьи руки почернели от мороза? Может быть, там будет стоять врач со следами пальцев на тонкой шее — хотя, возможно, после некоторых потраченных на него минут врач будет выглядеть еще хуже. Ведь я выбросил его по частям в пакетах в разные мусорные баки.

Когда мы беседуем с ним, врач выглядит нормально. По-человечески.

Но я ни разу не видел мать или отца. И я боюсь поворачиваться. Очень хочу верить, что они исчезают со звонком таймера и, когда я отхожу от окна, они чудесным образом возникают за моей спиной и никогда не возникнут перед глазами.

Может быть, они ждут? Может, догадываются, что я не смогу переступить порог квартиры и выскочить на улицу? Может, растягивают удовольствие, зная, что выигранное мной время теперь работает против меня?

Или, что вероятнее всего, они будут существовать столько, сколько буду жить я. И им выгодно, чтобы я и дальше экономил минуты, выгодно, чтобы мои таймеры работали, как положено, и я бы всегда придерживался инструкции. А платят они молчанием. И тяжелым взглядом, который заставляет меня не спать по ночам. Когда-нибудь я переставлю таймер на несколько минут. На ту самую бонусную пятиминутку. Тогда я смогу развернуться раньше времени.

И что я там увижу, интересно?..

Ночной визитёр

Хочу поведать вам свою историю. Я знаю, что это чистейшая правда, но вы как знаете — хотите верьте, хотите нет. Произошла эта ситуация со мной в возрасте пяти лет, если не младше. Жили мы на то время с семьей (мать, отец и я с младшей сестрой и старшим братом) в двухкомнатной квартире на Борщаговке в Киеве. Я с братом и сестрой обустроились в одной комнате, а родители — в другой. Спали мы с сестрой на двухэтажной кровати, которая почти доставала до потолка (в то время такие кровати были популярны), брат же спал на диване рядом. Район, скажу вам сразу, был не самый благоприятный, так как повсюду (в том числе и в нашем подъезде) жили наркоманы и на ступенях спали бомжи. В тот вечер, когда произошла та неприятная и странная ситуация, сверху над нашей квартирой, похоже, кого-то поминали. Примерно в девять вечера я уже лежала в свой кровати и пыталась заснуть. Младшая сестренка уже спала, старшего брата не было дома — он уехал с друзьями отдыхать на дачу.

Когда я потихоньку начала засыпать (по ощущениям была глубокая ночь, но мне не спалось) сверху раздалась заунывная музыка. Где-то минут десять она играла в каком-то радиоприемнике без остановки. Потом она наконец-то стихла и раздался приглушенный шепот. Все было прекрасно слышно — стены в старых девятиэтажках довольно тонкие. И вдруг в квартире, прямо в коридоре, раздались тяжелые шаги — то громче, то опять тише, и снова громче и снова тише. Довольно странная ходьба, причём было такое ощущение, будто человек топчется на одном месте. Шаги постепенно становились быстрее и громче. Я замерла и прислушалась. Что бы это ни было, оно приближалось ко мне. Я закрыла глаза буквально на пару секунд и снова их открыла, решившись посмотреть в сторону. Повеяло холодом...

Прямо перед моей кроватью стоял темный силуэт, по виду напоминавший мужчину, который почти упирался головой в потолок. Белки глаз у него как-то неестественно светились, кожа была сморщенная — хоть в темноте и плохо было видно, мне удалось это рассмотреть, но не больше. Он просто стоял и смотрел на меня, положив руки на края кровати. Поначалу я вовсе не испугалась его, просто смотрела в ответ, а потом все внутри резко сжалось от страха за какую-то долю секунды, и я начала кричать что-то вроде: «Уходи! Уходи отсюда!» Даже пару раз мотнула рукой в его сторону, пытаясь отогнать.

На мои крики пришла мама. Она включила свет, и все пропало, будто никого и не было. При виде мамы я расплакалась, и она принялась меня успокаивать. Позже моя сестра говорила, что ей тогда тоже не спалось, и она видела чьи-то ноги возле своей кровати (удивительно, как она это запомнила, она была совсем еще крошкой). А мать рассказывала, как брат, когда был совсем маленьким, на том же месте лежал в кроватке и, тыкая пальцем куда-то в сторону шторы, плакал и приговаривал при этом: «Дядя, дядя...»

Я никогда до этого не боялась темноты, но после этого случая не могла засыпать в квартире одна или сидеть в темной комнате. Когда я пошла в первый класс, мы переехали ближе к окраине города, к станции метро Академгородок. И вот, когда мне было 12 лет, я осталась одна дома на ночь. Поев и помывшись вечером, я легла на кровать и, закутавшись в одеяло, вскоре заснула. Дверь в комнате я оставила приоткрытой.

Проснулась я посреди ночи ни с того ни с сего, уставившись в потолок, на котором были нарисованы звезды. Смежив веки, я начала засыпать вновь, но вдруг услышала, как в коридоре кто-то медленно крадется, причем, по всей видимости, в сторону моей комнаты. Я спросонья подумала про себя: «Вот блин... опять, наверное, ОН...» И как только эта мысль промелькнула в моей голове, все произошло за долю секунды. Мимо меня будто пронесся порыв холодного ветра. Над ухом раздался чей-то шепот — или эта фраза передалась мне телепатически, толком я и не поняла: «Ага, догадалась!» Я лежала ни живая, ни мертвая. Заколыхались занавески, хлопнула оконная дверца, хотя я точно помнила, что окна закрывала перед сном. Похоже, «это» выпрыгнуло или вылетело в окно.

Боясь шевельнутся и даже вздохнуть лишний раз, с руками, прижатыми по швам, и с зажмуренными глазами я лежала, с нетерпением ожидая рассвета. Когда, наконец, забрезжил рассвет, я потихоньку зашевелилась, приоткрыла глаза и, шумно выдохнув, встала, чтобы включить свет.

После этого в моей жизни, к счастью, ничего подобного не происходило.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 20
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Новые комментарии

Nemoff

Nemoff

А разве ваша жизнь вас не поучает? Что же, на этом основании можно...

Полностью
ChaosMP

ChaosMP

Вполне возможноо, что кто-то возился со старым передатчиком и в конце...

Полностью
proton-87

proton-87

Эх ты, "спиздив". Пиздят - пиздуны, а воры - воруют!...

Полностью
proton-87

proton-87

Это нормально, все так делали....

Полностью
proton-87

proton-87

Автор соврал мягко скажем - налицо "поучающая" история, запрещающая...

Полностью

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    1 610    23

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 557    6

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    444    6

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    686    5

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    904    4

Новое на форуме

{login}

ChaosMP

Обсуждение - У меня нет брата

14-10-2019, 15:37

Читать
{login}

Raskita76

Обсуждение - Упырь

10-10-2019, 01:43

Читать
{login}

Darkiya

Поиск историй

10-10-2019, 00:37

Читать
{login}

proton-87

Обсуждение - Погреб

7-10-2019, 00:09

Читать
{login}

Hellschweiger

Обсуждение - Призрачная электричка

6-10-2019, 14:30

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.