ведьмы » KRIPER - Страшные истории
 
x

Ритуал

Автор: Eldred

От автора: перед прочтением, для большего погружения в атмосферу рассказа, настоятельно рекомендую к просмотру клип Blvck Ceiling – Young (свободно доступен на YouTube). Именно его мрачный визуальный ряд вкупе с завораживающей музыкой в жанре WitchHouse и послужили вдохновением к написанию данного опуса. Приятного просмотра.

- Еще пива, констебль? – хозяин таверны манерным движением закинул засаленное, некогда бывшее белым полотенце на плечо и услужливо подался вперед.
- Благодарю, милсдарь, но уже не сегодня. – Эдвардс потянулся в карман плаща за кошельком.
- Ну что вы, что вы! – замахал руками хозяин. – Благое дело делаете все-таки. Кем бы я был, коли содрал бы с вас несчастный шиллинг за пинту? – Эдвардс молча кивнул, подобрал со стола свой котелок, отряхнул его и нащупал узловатую трость под стойкой. – Благодарю, мистер Скотт. Хорошего вечера.
- И вам не хворать, констебль.

Денек в Инсмуте выдался прескверный. Впрочем, по правде говоря, солнце сюда особо-то никогда и не заглядывало. Глушь какая – не город, а одно название. С десяток-другой срубов, ратуш, таверна, тюрьма, бордель, нагло соседствующий с полуистлевшим зданием церквушки да ряды покосившегося частокола вокруг.
Под ногами у Эдвардса хлюпала жижа, обильно, местами по самую щиколотку, застилавшая каждую улочку богом забытого городка. Пронизывающий до самых костей ветер заставил покрепче запахнуть плащ. Где-то сбоку довольно похрюкивали свиньи. Оттуда же, из соседнего дворика, доносилась какая-то возня. Видимо, очередной пьянчуга силился хоть как-то обрести устойчивое положение.
Констебль остановился, снял с головы котелок и задумчиво завертел его в руках, вслушиваясь в окружавшие его звуки.
Куда же ты подевалась, Энн Бейкер? Тело тридцатилетней девушки, задушенной в яростном приступе ревности ее же собственным женихом прямо перед венчанием, таинственным образом попросту испарилось. Казалось бы, какое Скотланд Ярду дело до несчастной простушки? Ан нет, не первый подобный случай в этих местах. Снарядили самого что ни на есть детектива. Дескать, ты, Эдвардс, давненько все в поле поработать просишься – ну вот, на тебе дельце непыльное. Попахивает, правда, некрофилией, но для Инсмута ничего необычного. Местные вон без устали твердят о том, что бескрайние леса, плотной стеной деревьев обступившие городок, и вовсе прокляты – кишмя, мол, кишат дьяволами и прочими татями.

Констебль помедлил, быстро глянул на серый, сплошь затянутый свинцовыми тучами небосвод, решительно развернулся и зашагал назад, в сторону церквушки. Последнее пристанище бедной Энн. По крайней мере, именно там ее тело и видели в последний раз – бездыханное, покорно ожидающее погребения.
Церковь, конечно же, была заперта. Эдвардс успел уже не раз ее осмотреть и внутри, и снаружи – первым же делом по прибытию в Инсмут. Может, он все-таки что-то упустил, какую-ту зацепку, что не бросилась сразу в глаза?
Констебль немного потоптался у входа. Старый крест на шпиле церквушки совсем покосился. Для столь суеверного городка как-то необычно, что церковь так сильно пришла в упадок. Впрочем, это к делу никак не относилось.
Эдвардс обошел здание и оказался на городском погосте. Огромная неровная поляна была усеяна рядами надгробий. То тут, то там взгляд натыкался на вычурные статуи с ангельскими ликами – напоминание о былой зажиточности Инсмута. Большинство недавних могил, коих было немало, увенчивали деревянные кресты, местами уже прогнившие. Несколько склепов у самого леса – наследие отцов-основателей города.

Констебль пошарил тростью в опавшей осенней листве под ногами и снова задумался. Мотивы убийцы вполне ясны – банальная ревность, тут и расследовать нечего. Скрутили его почти сразу, он даже сопротивления особо не оказывал. Бросили в местные казематы, там и будет гнить покуда не вздернут на площади. Или пока сам не вскроется. А вот куда девалось тело? Душегуб с самого убийства был в заточении – не мог же он выбраться, утащить бездыханную Энн в неизвестном направлении, а потом преспокойно вернуться в темницу. Бред какой-то.
Темнело. Эдвардс вздрогнул, отгоняя опутавшие его раздумья и хотел уже было возвращаться на постоялый двор, в свою комнату, когда его внимание привлекло какое-то движение между деревьев, в сотне-другой ярдов от места, где он стоял.
Констебль затаил дыхание. Их было трое. Три явно человеческих силуэта быстро двигались вдоль деревьев, а уже через мгновение и вовсе растворились в недрах леса. Стараясь не шуметь, Эдвардс устремился следом.
Что это трем незнакомцам вдруг понадобилось в лесу, да еще и в столь позднее время? Дело нечисто. Констебль нутром чуял, что эти трое не просто так отправились на вечернюю прогулку. Тем паче, местные лесов побаиваются и без надобности туда не ходят, еще и на ночь глядя.

Оказавшись в лесу, среди сотен огромных, стремящихся ввысь, по-осеннему нагих деревьев, Эдвардс поежился. Может, стоило бы кликнуть мужиков, что не из робкого десятка – зажгли бы факелы, спустили б собак, прочесали бы лес вместе, для пущей безопасности. Рука непроизвольно легла на револьвер у пояса. Холодный металл вселил уверенность – нет времени возвращаться на площадь. Лес огромный, таинственные незнакомцы быстро в нем затеряются. Быть может, это его единственный шанс что-либо да разузнать.
Нагнал он их достаточно скоро. Казалось, стоило им очутиться в лесу, как вся их прыть куда-то подевалась. Все трое неспешно двигались по одной-единственной тропинке. Одеты были в черные рясы, на головах капюшоны. В руках у того, что вышагивал чуть впереди, был какой-то посох. Длинный, увенчанный чем-то вроде рогов.

Эдвардс крался за ними бесшумно, стараясь держаться на расстоянии. Еще не совсем стемнело, но лампа или факел пришлись бы весьма кстати, а вот незнакомцы, похоже, так не думали. Казалось, они и без того знали точно куда направляются.
Наконец, спустя несколько минут безмолвного преследования, констебль увидел, как тропинка, по которой они шли расширилась и привела незнакомцев на полянку, с трех сторон окруженную деревьями.
Незнакомцы синхронно, будто по команде, остановились. Констебль беззвучно юркнул в сторону, укрывшись за широким стволом иссохшего дуба. Присел на корточки, снова проверил револьвер на поясе и приготовился. Осмотрел, насколько это было возможно, поляну и вздрогнул.

Энн Бейкер. В свадебном платье, как и в день похорон. Ее голову венчал терновый венок, а успевшая посереть кожа неприятно контрастировала с белоснежным нарядом. Однако не бездыханное тело Энн заставило его вздрогнуть. Над усопшей склонилась женщина. Невысокого роста, с бледной кожей, закутанная с ног до головы в черный балахон. С ее спины свисал длинный, до земли, плащ, сплошь облепленный птичьими перьями. Даже на таком расстоянии от нее веяло могильным холодом, и констебль невольно поежился. Встряхнулся и лишь покрепче ухватился за рукоятку револьвера. Он мог бы уже их всех арестовать, но следовало понять, для чего именно тело Энн Бейкер понадобилось всем этим людям.

Мгновение и Эдвардс будто окаменел, совсем потеряв дар речи. Констебль вдруг понял, что не может и пальцем пошевелить. Он силился что-то сказать, но горло будто перехватила и безжалостно сдавила невидимая рука. Сдавила мертвой хваткой. Он мог лишь смотреть, наблюдать за тем, что происходило на поляне.
Склонившаяся над телом Энн женщина вдруг распрямилась и теперь глядела прямо на подошедшую троицу. Вот только это была не просто женщина. То, что Эдвардс поначалу принял за утыканный перьями плащ, вдруг взметнулось в воздух и сердце констебля бешено забилось.
Крылья. Огромные, как сажа черные, напоминавшие вороньи, крылья.
Сохраняя абсолютно бесстрастное выражение лица, женщина широко развела руки в сторону, будто давая стоявшим поодаль незнакомцам понять, что бездыханное тело мисс Бэйкер на земле у ее ног принадлежит ей. Только ей одной. Крылья встрепенулись еще выше, но незнакомцы и не думали отступать. Все трое, не сговариваясь, разом скинули капюшоны.
Девушки. Совсем еще молодые. По крайней мере, две из них были юными девами. Высокие, златовласые, с молочно-белой кожей. И третья, явно старше – волосы белые, словно выгоревшие на солнце, но не седые. Она подалась вперед и мощным движением вонзила увенчанный ветвистыми рогами посох в землю.

Не издав и звука, существо перед ними сложило крылья на спине и сделало шаг назад, будто подпуская троицу поближе.
То, что происходило дальше, больше напоминало лихорадочный сон и Эдвардс отчаянно, изо всех сил пытался заставить себя проснуться.
Незнакомки обступили лежавшую на земле Энн, нависнув прямо над ее лицом. Старшая быстро начертила что-то у нее на лбу, все трое взялись за руки и медленно вознесли их к совсем уже темному небосводу. Еще секунда и они разомкнули руки, но только для того, чтобы пуститься в пляс. Казалось, женщины на поляне двигались в такт неким звукам, изгибаясь и приплясывая тогда, когда беззвучная мелодия у них в головах становилась особенно надрывной.

Откуда ни возьмись, по краям поляны разом зажглось с дюжину факелов, будто только и ждавших своего часа. Пламя, обычно столь спасительное и внушающее чувство безопасности, показалось констеблю каким-то чуждым. Оно не давало света, но лишь заставляло плясавшие тени все больше мрачнеть, удлиняться, заполняя все пространство.
Старшая из троицы склонилась над непонятно откуда взявшейся чашей и что-то шептала, пока девушки позади нее снова взялись за руки и извивались с полуприкрытыми веками. Они то наклонялись совсем низко к земле, то вновь заламывали руки, вознося их к небесам.
Наконец, старшая незнакомка распрямилась. Подошла с чашей в руках к телу Энн. Что-то прошептала и сделала глубокий вдох. Девушки замерли. Чаша упала на землю, а женщина сложила ладони лодочкой, наклонилась еще ниже и поднесла руки к лицу Бэйкер. Подула прямо в приоткрытые, давно успевшие посинеть, губы.
Эдвардс готов был кричать, готов был уноситься прочь. Его руки будто сами собой разжались и револьвер с глухим стуком грохнулся наземь. Тело Энн Бэйкер изогнулось и словно потянулось вверх, следуя властному жесту старшей из женщин. Ее веки распахнулись. Голубые, бездонные глаза уставились прямо на Эдвардса. Даже с такого расстояния он явно ощущал, как она буквально сверлит его взглядом.

Крылатое существо, до этого момента стоявшее без движения в стороне, тут же развернулось и скрылось в чаще леса.
Констебль ощутил, как все его тело сковывает леденящий хлад. Этот холод прокрадывался под кости, опутывал его сердце, касался его души. Ледяные нити вонзались все глубже, дыхание перехватило. Его глаза на мгновение распахнулись, засияли голубым светом. Секунда, другая и обезумевший от боли и ужаса констебль осел на землю. Его разум окутала всепоглощающая тьма.

***

- Еще пива, констебли? – хозяин таверны манерным движением закинул засаленное, некогда бывшее белым полотенце на плечо и услужливо подался вперед.
- Наливай, хозяин, не скупись. – стоявшие перед хозяином стражи порядка перетаптывались и потирали руки. – Ну и стужа за порогом.
- Все так, уважаемые. У нас в Инсмуте осень суровая, господа.
- А скажи-ка нам, милсдарь, еще раз – когда тебе в последний раз доводилось говорить с констеблем Эдвардсом?
- Так третьего дня, уважаемые. Он как раз вещи собрал, спустился ко мне, расплатился и отправился восвояси.
- А что сказал пред отбытием?
- Да ничего такого. Я особо не любопытничал. Впрочем, он упомянул, что должен бы отчитаться в Скотланд Ярде. Дескать, дело тупиковое и все тут.
- То-то и оно, милсдарь корчмарь, что до Скотланд Ярда господин Эдвардс так и не добрался. В противном случае нас бы здесь не было.
- Мое дело маленькое, судари, но коли чем еще смогу вам пригодиться, вы только свистните!
- Что ж, благодарим. Вот вам за пиво.
- Ну что вы, что вы! – замахал руками хозяин. – Благое дело делаете все-таки. Кем бы я был, коли содрал бы с вас по несчастному шиллингу за пинту-другую? 

Смерть ведьмы

В детстве меня чуть ли не каждое лето отправляли в деревню к подруге матери в Аргат-Юл (там живёт человек пятьсот, глухомань та ещё). В первую же ночь, как меня привезли (а началось это лет в восемь), я очень плохо спал и всю ночь, просыпаясь от кошмаров, видел, что подруга матери водит надо мной руками и успокаивает меня. Как она, да и мать, мне утром объяснили, у них в деревне жила какая-то старая бабка, не то ведьма, не то шаманка, и она дико ненавидела всех приезжих, особенно из города (как вы понимаете, в деревне, где живет пятьсот человек, о каждом приезжем сразу узнавали). И вот якобы эта бабка пыталась меня ночью убить, и мать с подругой меня всю ночь охраняли.

В общем, после такой истории я сильно обиделся на бабку. Мне говорили, где она живёт, и строго-настрого запретили даже рядом проходить. И что бы вы думали? Я, насмотревшись фильмов с супергероями, тем же вечером тайно направился с двумя детьми подруги к тому самому дому. Старуха сидела во дворе на скамейке, рядом с ней на поводке сидела черная собака. Между прочим, вы видели хоть раз в деревне собак на поводке? Обычно их держат как получится или на цепи. Собака, завидев нас, начала лаять что есть сил. Я, все же имея долю мозгов, решил близко не подходить и с расстояния метров пятнадцати начал орать на всю улицу (имеющаяся доля мозгов, видимо, была не самой совершенной), что если она не оставит меня в покое, то я сам ее заколдую и убью. Собака тогда совсем начала с ума сходить, а бабка спокойно утащила собаку домой.

Той же ночью мне снился сон — он повторялся потом еще много лет в разных вариациях из-за небольшой психологической травмы, но об этом ниже, — где я бегу в кромешной тьме от этой собаки, она лает и пытается меня покусать, при этом постоянно болтается и звенит этот чёртов поводок. Из видимых объектов в темноте — только я сам и собака. Под конец сна я смелею, достаю из ниоткуда раскладной стул (сказалось то, что в детстве много играл в рестлинг на «Сеге»), и теперь уже псина, скуля, убегает от меня, попутно получая хорошие удары.

Так вот, психологическая травма у меня из-за того, что та бабка той же ночью умерла. С утра она всегда выходила посидеть, а в этот раз не вышла. Мама говорила, что ее нашли лежащей на кухне с одной рукой в печи (было лето, печь не горела — она, видимо, за золой полезла или что они там в этих печках делают), а в другой был поводок (!!!), на столе какие-то веточки, лежащие в замысловатой форме, и много всяких порошков в маленьких склянках.

Ещё деталь. Соседи, которые со стороны видели сцену со мной и собакой, сказали, что никакой собаки не было, мол, бабка животных вообще не заводила — я просто так взял и начал на нее орать. При этом ребята, которые были со мной, видели собаку.

Сказать, что все взрослые охренели — ничего не сказать. Да я и сам охренел, потом еще долго ночами в слезах просил у боженьки простить меня и забрать бабку в рай. Мама и подруга, чтобы меня успокоить, говорили, что бабка старая и умерла сама, что это просто совпадение.

Последний раз сон с собакой я видел год назад летом — я его запомнил ещё и потому, что на этот раз собака не гналась за мной, а просто спокойно подошла ко мне и села рядом, как если бы она была моей собакой, и тут я проснулся.

Мама, кстати, любит рассказывать, что мои «способности» проявлялись еще раньше и позже, но я не думаю, что ей стоит особо верить — она верит во всё подряд и фантазия у неё хорошая.

Зимняя груша

Источник: www.proza.ru

Автор: Ахматова Кристина

ЧАСТЬ 1

Январь — месяц немного грустный. После новогоднего веселья и затяжных выходных возвращаться в унылый ритм серых будней отчаянно не хочется. Метель и белоснежные сугробы, которые в первой половине зимы служили предзнаменованием праздников и беззаботных дружеских попоек, теперь напоминают только о том, что терпеть их придется добрых три месяца, а полноценно согреться можно будет не раньше мая.

Сергей брел по исчезающей в метели тропе, старательно торопясь в заветное место к заветному времени, но метрах в тридцати знакомая красная вывеска алкомаркета неуверенно замигала и окончательно погасла, лишив путника не только вечернего пятничного пива, но и единственного освещения на этом отрезке пути.

Плюнув с досады под ноги, Сергей поглубже натянул на голову старую армейскую ушанку и уже намного медленнее продолжил свой путь, мастерски скользя по узкой тропе, где под слоем свежего снега пряталась коварная наледь. Ориентируясь по трубам теплотрассы, уходящих в зимнюю мглу, парень вышел в промышленную зону, взяв курс на слабо горевшее окошко на первом этаже городской теплостанции.

Поставив заиндевевший пакет на землю и поудобнее перехватив рюкзак, Сергей сильно постучал в окованную железом дверь.

— Пароль? — раздался из-за двери сердитый бас.

— Ммм... Груша! — перекрикивая завывания ветра отозвался гость.

— Ты что ль, юродивый? — голос за дверью стал немного мягче.

Послышался металлический лязг, и массивную дверь моментально распахнула вьюга. Перешагнув порог и с трудом задвинув засов, Сергей очутился в маленькой караулке с докрасна раскалившимся калорифером. Хозяин помещения, плечистый мужчина преклонных лет в форме сотрудника охраны, уже ставил чайник, бурча себе в усы что-то о погоде, в которую, как известно, «хороший хозяин собаку не выпустит».

Сняв замершие до состояния доски рукавицы, Сергей молча растопырил ладони над источником тепла, периодически блаженно жмурясь.

— Почему «груша»-то? — спросил наблюдавший за ним охранник.

— А! — спохватился «генератор паролей», и схватив пакет, который по плотности был близок к состоянию рукавиц, высыпал из него килограмма три замерзших, но вполне аппетитных на вид зеленых груш.

— Не успел я за пивом.

— И за водкой не успел, — добавил гость, уловив разочарование на лице хозяина.

— За грушами зато успел, — ухмыльнулся усач.

— Их размораживать же еще пол-ночи, давай в чай что ли накрошим... От, выдумщик, как к девушке в гости пришел, с грушами! — продолжая посмеиваться, охранник перешел от слов к делу и быстро нарубил в алюминиевые кружки неожиданное угощение.

— Саныч, я думал, ты обрадуешься! — искренне расстроился Сергей.

— Да рад я, рад! — благодушно улыбаясь, заверил парня хозяин.

Аркадий Александрович, бывший боевой офицер на заслуженной пенсии, относился к своему юному другу по-доброму, но снисходительно, а если точнее, как к тихому деревенскому дурачку. Нет, Сережка не был дураком в полном смысле этого слова, а, скорее, даже наоборот. Лихо разбиравшийся в компьютерной и прочей технике, парень был несколько странен. Детская наивность, простодушие и бьющая в лоб прямолинейность Сергея отгородила его от социума, в котором процветали изощренность, ложь и грубость.

В феврале прошлого года, в такую же ночь, застигнутый резким понижением температуры, насмерть замерзший парень попросился погреться, чтобы вконец не околеть по дороге к дому, до которого оставалась еще пара километров. Несмотря на суровые инструкции, охранник сжалился над парнем и впустил на доверенную ему территорию, напоив горячим чаем. С тех пор этот ритуал повторялся раз в три дня, как только Аркадий Александрович заступал на свою ночную смену.

Отзыв на пароль соответствовал тому, что Сергей нес в качестве угощения, а с пустыми руками он не приходил никогда. По пятницам и на выходных это было «пиво», «водка» или «коньяк». А вот в будние дни предсказать очередной отзыв было нереально. В этот раз были груши.

Поколачивая чайной ложкой по стенкам пол-литровой кружки, парень радостно рассказывал, как заметил в супермаркете скидку на фрукты, как отстоял очередь из жадных до халявы бабусек, совершенно забыв про горячительные напитки, и как героически донес свою добычу до адресата. Затем последовали восторженные воспоминания, как в детстве покойный отец Сергея принес огромную сумку груш, которые были добыты такой же холодной зимой, что в Советском Союзе было сродни волшебству.

Аркадий Александрович прятал в усах улыбку, колотил своей ложкой в такт и с удовольствием слушал эту простодушную эпопею о замороженных грушах.

— И с тех пор, Саныч, это мой самый любимый фрукт! — завершил рассказ Сергей, довольно хрумкая горячей долькой.

Саныч открыл было рот, чтобы обрадовать своего друга и признаться, что сам очень любит эту зеленую хреновину, как беседу оборвал страшный грохот на втором этаже.

Подскочив как ужаленный, парень уставился в потолок, а затем перевел взгляд на абсолютно спокойного Аркадия Александровича.

Прочитав немой вопрос в глазах испуганного друга, охранник не спеша потянулся за сигаретой и, чиркая зажигалкой, сказал лишь одно слово:

— Ищет.

— Кто? Кого?

— Сядь, нормально всё, сейчас расскажу.

Сергей присел на колченогий табурет, часто-часто моргая и пугливо посматривая потолок.

Раскурив «Союз-Аполлон», бывший военный, прошедший не одну и не две «горячие точки», не верящий ни в бога, ни в черта, начал свой удивительный рассказ.

— Лет шесть назад был у нас шеф тут, начальник местный. Мужик хороший, понимающий, справедливый. Жена любящая, дети, внуки, всё чин-чинарем. На объекте порядок, зарплата приличная, работники в нем души не чаяли. Да угораздило болезного по темноте заплутать, аккурат после Нового Года. Ну, ясен — красен, не трезвый был, с работягами последки праздника отмечали. И вышел он как раз там, где твой частный сектор сейчас стоит, — Саныч кружкой показал направление, отхлебнул остывающий чай и принялся за новую сигарету.

— Так вот, на том пустыре и нашли его, замерзшего, как твои груши. Хоронили, кстати, с пакетом на голове, что на самом там деле было — никто не знает. Кто говорит, что голова оторванная была, кто брешет, что перед смертью он что-то такое увидел, что от страха и перекосило. Баек много, а суть-то вот в чем: грешен был немного наш шеф, когда менты стали всех перетряхивать, да дознавать, всплыло, что у него любовница имелась. Жена после новости такой даже из морга не стала тело забирать и в дом гроб запретила приносить. Так рабочий люд и взялся за похороны, прощаться тоже сюда привезли, а потом сразу на кладбище. И никто из родни на похороны-то и не пришел, даже поминок не было, так, посидели с мужиками, погоревали...

Аркадий Александрович замолчал, задумчиво сбивая пепел с тлеющей сигареты.

— Своих родных ищет? — догадался Сергей.

— А черт его знает. С тех самых пор каждую зиму вот такая свистопляска творится. Я бы в жизни в такую чертовщину не поверил, если бы сам не видел.

— Видел... что? — съежился парень.

— Хочешь посмотреть? — в упор глянул на испуганного друга охранник.

— Я сперва тоже ссал, как полковая лошадь, а потом ничё так, даже разговариваю с ним.

Теперь пришла очередь Сергея сомневаться в ясности ума бывшего вояки.

— Не веришь? Пошли! — Саныч ухватил парня за рукав и потащил его к лестнице.

Нащупав выключатель, Аркадий Александрович щелкнул тумблером, и в свете люминесцентных ламп Сергей увидел царящий в огромной комнате форменный бардак. Вдоль стен стояли деревянные шкафчики, принадлежащие переодевающимся в начале и в конце смены работникам теплосети. Многие из них были распахнуты настежь, хлипкие замки были выкорчеваны с корнем, а нехитрое имущество в виде валенок и ватников было хаотично раскидано по полу. Из-под двери, ведущей в душевые кабины, бежал внушительный ржавый ручеек, уже подбирающийся к противоположной стене.

— О, как раз за полночь, — мельком взглянув на наручные часы, объявил Аркадий Александрович.

И словно в подтверждение его слов заскрипела дверца ближайшего шкафчика, из недр которого вылетела пластмассовая мыльница и синие семейные трусы.

— На меня раньше грешили, — глядя на распластавшийся на полу предмет туалета, вздохнул Саныч.

— Потом я нового шефа уломал-таки остаться в ночь. До утра водкой отпаивать пришлось.

— Саныч, пойдем отсюда, пожалуйста! — взмолился Сергей, утягивая невозмутимого охранника обратно на лестницу и нервно покусывая мерзлую грушу.

— Да он так-то безвредный, если посудить. Шесть сезонов уж тут продежурил, и ничего, живой.

Но поверить в безвредность призрака Сергею так и не пришлось.

Бардак ожил, с диким грохотом открывались и закрывались металлические дверцы, пара кирзовых сапог самостоятельно зашагали по направлению к зрителям и, не дойдя пары метров, взвились в воздух. По полу, похожий на раздавленную катком черепаху, заскользил ватник, обрезки труб, сложенные каким-то собирателем металла, вывалились наружу, грохоча и подпрыгивая до потолка.

— Ээээ, не бушуй, это я, Аркаша! — крикнул Саныч и наступила тишина.

— А это товарищ мой, Сережка! Он хороший, добрый! Не пугай его! — продолжил общение укротитель духов и победоносно посмотрел на полумертвого от страха «хорошего и доброго Сережку».

Обрезок трубы вновь устремился к потолку, одним махом выбив ряд ламп, погрузив раздевалку в кромешную темноту.

— Серееееежкааааа, — где-то сзади протяжно зашептал скрипучий голос.

Последнее, что помнил Сергей, это надсадно гудящие в темноте водопроводные трубы и шепот, повторяющий его имя.

— Ну, очнись же, очнись, Серега. Прости дурака старого, не знал я, что он так начнет... Очнись! — знакомый голос и мокрые ладони, нещадно хлещущие по щекам, медленно, но верно возвращали в сознание.

Сергей с трудом поднял голову и с облегчением увидел бьющие в окно лучи утреннего солнца. В караулке пахло нашатырём, а сверху доносилась отборная четкая матерщина, видимо, пришедшие работяги наводили порядок после ночных хулиганств бывшего начальства.

— Прости, — снова повторил Саныч и протянул страдальцу кружку с крепким чаем.

— Саныч, да пошел ты в задницу! — жалобно простонал парень.

— Я бы тут свихнулся, чессслово. Когда твой кореш-то прекращает бушевать?

— Ну, пару деньков еще, наверное. Но тут другое, Сереж, он ведь никогда не говорил... Вот так вот, словами. Бывало, перестукивался со мной, я вопросы задаю, а он стучит. Если громко — это «да», если тихонько — «нет». А что бы так, по-человечьи, ни-ког-да.

— Я очень за него рад! — наверное, впервые в жизни Сергей применил сарказм, а потом и вовсе разразился такой бранью, что вызвал уважительное молчание на втором этаже.

Схватив неразлучный рюкзак и нервно трясясь от пережитого страха, он бежал, не разбирая дороги, желая побыстрее оказаться в родных стенах и в компании старой овчарки, которую он так вчера и не выгулял.

Забежав в частный сектор, Сергей ощутил себя немного спокойнее, атмосфера обжитости притупляла страх, в отличие от мрачных строений промзоны. Крохотный однокомнатный домик из белого кирпича был все ближе, в окне уже можно было разглядеть обеспокоенные глаза и торчащие уши верной собаки, которая просидела у окна всю ночь в ожидании своего друга. Радостно залаяв при виде долгожданного хозяина, Дейзи стала тыкаться влажным носом в оконное стекло, что означало наивысшую степень радости.

Лихорадочно копаясь в рюкзаке непослушными пальцами, Сергей, наконец, извлек ключи, как над ухом раздался хриплый простуженный голос:

— Закурить не найдется?

Возле калитки стоял немного сутулый человек неопределенных лет, в такой же ушанке военного образца, что и у хозяина дома. Машинально пошарив по карманам, Сергей смущенно развел руки:

— Нет, бросил.

— Филиппов, да ты в край оборзел! Не узнаешь? — незнакомец снял шапку, обнажив бритую голову с крупны шрамом от темени до лба.

— Важнов! — просиял Сергей и бросился обнимать старого армейского товарища.

— Да хорош тискать меня уже, может, пустишь? — не ожидавший такой бурной радости, но явно польщенный Важнов запросился в тепло.

Встретив товарищей радостным лаем, Дейзи запрыгнула передними лапами на плечи хозяина, нетерпеливо поскуливая.

— Слушай, Ден, ты вещи брось, и пойдем еще минут на десять прогуляемся, у меня псинка изнемогает.

Бывший сержант аккуратно поставил на пол объемную спортивную сумку, которая тихим позвякиванием выдала свое содержимое, и снова нахлобучил шапку.

— Ну, пошли, прогуляемся, я хоть вспомню, как мой район выглядит, а то только у матери сегодня успел побывать.

Пулей вылетев на улицу, собака принялась заниматься своими крайне важными делами, пока друзья неторопливо шли по сонной улице.

— Слушай, Ден, ты ведь здесь давно жил, до меня еще?

— Еще как до тебя, вырос тут, тогда еще два дома в три ряда стояли, да пустырь.

— А лет шесть назад не помнишь, труп на том пустыре нашли.

— Ха! Так мы ж его с пацанами и нашли, мужика собаки загрызли, их тут полно бегало, а после этого случая перестреляли всех.

— Загрызли?

— Не то слово загрызли, сожрали почти. Ни кистей, ни лица не оставили. Я по ночам орал потом, месяца два.

— Да, я б тоже орал... Ну ладно, рассказывай уже, как сам-то?

Обратно они шли уже втроем, полностью удовлетворенная прогулкой Дейзи так же не спеша шагала рядом со своим хозяином, навострив уши, словно ей тоже было очень интересно узнать, как Важнов остался в служить в армии по контракту и прочие казарменные байки.

Байки продолжались до вечера, под спиртное и щедрые запасы холостяцких пельменей. Изрядно захмелев, Сергей поведал Денису о ночном происшествии, расписав его в красках и лицах. А так же намекнул, что тот самый труп шестилетней давности скорее всего и принадлежит разъяренному призраку теплосети.

— А п-п-а-а-а-шли к тете Вале! Э-э-эт-т сестра мамкина. Она ва-а-а-ще разведка, всё тут знает, — поставил Денис боевую задачу.

Боевая задача была выполнена без сучка и задоринки, и возвращение Важнова продолжили праздновать в компании «разведчицы» и её мужа.

Их частный сектор, хоть и стоял на самой окраине, но все же еще считался частью города, хоть и нравы здесь царили исключительно сельские. А посему многие жильцы были прекрасно осведомлены о личной жизни своих соседей.

— Дык как не знать! — авторитетно всплеснула руками тетя Валя, услышав о главном событии их поселка 2004 года.

— К любовнице он сюда ходил, Маруське Горшениной. Эта коза вертлявая лет на двадцать его моложе была, ведьма, проходимка! — «разведка» погасила свой праведный гнев очередной рюмочкой и продолжила: — Мокрощелка эдакая, не одного мужика так уже сгубила, зараза.

— К-к-к-а-а-к сгубила? — спросил Ден уже откуда-то из-под стола.

— А вот так! Ведьма она, говорю же вам! Все еёные мужики сгинули! Один шею на мотоцикле свернул, другой сам повесился, третий сгорел живьем в хате. А которых не знаем сколько! И все на том свете, точно вам говорю!

— А сейчас она где? — Сергей уже не на шутку увлекся расследованием.

— Так после того случая и съехала, бить её тут хотели, все бабы собрались, кажная-то за своего мужика переживала, — на этих словах муж тети Вали пьяно закивал, мол, видите, какая она у меня заботливая.

На этом развединформация была исчерпана. Тетя Валя продолжала поносить Маруську под пьяное мычание своего мужа и храп дембеля, к которому присоединился и его товарищ.

* * *

ЧАСТЬ 2

Наш век информационных технологий причудливо соседствует с неизжившими себя временами «сарафанного радио», людских толков и вековых воспоминаний. А поэтому найти информацию о Марии Горшениной не составило труда.

Сергей тщательно перепроверил данные адресной базы и рассказы односельчан, прежде чем подъехать к величественной новостройке в центре города.

Нервно крутя в руках бессменную ушанку, парень топтался возле подъезда. Несмотря на возрастающий интерес к местечковой страшилке, парень вполне разумно полагал, что незнакомая женщина просто посмеется над его визитом. А то и полицию вызовет. Но любопытство оказалось куда сильнее здравого смысла. Пиликнув домофонным ключом-вездеходом, Сергей поднялся на девятый этаж и с замиранием сердца нажал на дверной звонок.

Хозяйка квартиры на ведьму была явно не похожа. Но, несмотря на почти полные четыре десятка лет, выглядела она сногсшибательно. Вальяжно облокотившись на дверной косяк, она вопросительно смотрела на смущенного паренька.

— Эээ… Здравствуйте! Извините, я… Вы меня не знаете… Я слышал… Я живу на Ключевой, там…

Услышав название улицы, «ведьма» растеряла свою вальяжность и, молча, поманила пальцем через порог, приглашая войти в квартиру.

— Ну и что там опять приключилось? — даже не поинтересовавшись, причем тут, собственно, она, женщина сразу перешла к сути.

И без того не слишком красноречивый Сергей, смущенный своим поведением и ситцевым халатом, который мало что скрывал, выпалил то, что было у него на уме:

— А вы правда ведьма?

Ослепительно улыбнувшись, демонстрируя немалую сумму, отданную дантисту за жемчужное отбеливание а-ля Голливуд, женщина направилась на кухню, небрежно бросив через плечо:

— Раздевайся.

Содрав с себя куртку и кинув её прямо на пол, Сергей заспешил за хозяйкой.

Невозмутимо разливая чай по кружкам, как будто в её дом пришел старый знакомый, Мария так же безмятежно, но тоном, не терпящим возражений, приказала:

— Рассказывай.

И Сергей рассказал. Нервничая, сбиваясь и краснея, он рассказал ей все недавние события, которые заставили его вылезти из своего кокона и даже, о, ужас, придти в гости к совершенно незнакомому человеку.

— Сколько дней уже ваш призрак бушует?

— Эээ… шесть лет.

— Лет? — женщина изумленно вскинула голову и смешно застыла с неразжеванным куском пряника за щекой.

В недрах ватных штанов запиликала старенькая Нокия, высветив на мигающем экране имя абонента САНЫЧ.

— Сережка, ты это, не приходи сегодня, — раздался в трубке печальный голос.

— Беда у нас, нечисть наша разбушевалась, четверных в больницу увезли. Кипяток изо всех щелей свищет, замыкания на каждом шагу, Комарова в душе током шандарахнуло. Армагеддон местного масштаба. И это… Когда первый раз трубы рванули, свист такой из них пошел «серёёжааа», будто пар свистит, ан нет, все разборчиво. Так что сиди ты дома, с господом богом, неспроста всё это.

— Саныч, я сейчас у…

— Всё, всё, Сережка, прощаюсь. Как-нибудь еще свидимся.

Вслушиваясь в короткие гудки из громкого телефонного динамика, женщина склонила голову на бок, задумчиво прожевывая пряник.

— Шесть лет… Шесть лет, а беды вот только сейчас начались. Это вам еще повезло…

— Ладно, мальчик мой, вот тебе информация. Ведьма ли я? Я не люблю это слово. Как и «экстрасенс», «ведунья» и прочие «гадалки». На шабаш я не летаю, людям не врежу, способностей обширных не имею. А вот мстить… — Мария сделала торжественную паузу.

— А вот мстить — умею. Умею, люблю и практикую. И не за краденый там кошелек какой-нибудь, а за вещи куда более страшные, Сереженька. Какая природа у моих способностей — не ведаю, да и не больно-то интересно. Но знаю точно, что если мужчина со мной в связь интимную вступит, так весь он мой, весь, без остатка. Что угодно могу с ним сделать, любую смерть пожелать могу.

Сергей зачарованно слушал эти откровения, сжимая в руках верный телефон.

— А за что вы их так всех?

— Каждого по деяниям его. Нравится тебе на мотоцикле своем паршивом в кураже пьяном по городу кататься, да девок малолетних сбивать — получи. И не спасет тебя, что ты без номеров и с места преступления скрылся. Хочешь дочку малую бить да придушивать за трояки школьные — изволь сам в петле поболтаться. А уж если ты извращенец, в полах и возрастах разбора не ведающий, да жертв своих насильно истязающий, то быть тебе псами бешеными загрызенным. Откуда про грешки их знаю — не спрашивай, да и не так уж это важно. Ферштейн, Сереженька?

— Фершетейн, ну, да, то есть. А на теплосети почему…

— Не сильна я в теории, мальчик мой. Жить, падла, уж больно хотел, наверное. Где-то читала, что если дух со смертью не смирится, то черта с два его из мира живых выгонишь. А если еще и разозлить эту тварь, то ох как погано всё будет. Вот, как у Саныча на работе. Кстати, дух-то, кажется, его за своего принимает. Не иначе, как у товарища твоего крови на руках — не отмоешь. Воевал ведь он? То-то и оно.

— Выходит, что я его разозлил? Ведь до меня он так, хулиганил только. А сейчас убивать хочет и… имя мое говорит.

— Выходит, что так. И не смотри на меня собачьими глазами, не умею ничего, кроме того, что уже рассказала. Ни выгнать, ни усмирить не смогу. А что ты в ту ночь делал-то?

— Да ничего особенного. Груши принес, чай пили…

— Груши? — истерично хихикнула ведьма.

— Помнится мне, так мы и познакомились. Груши я с рынка несла, так пакет порвался, они в снег и посыпались. Специально всё, конечно. Я время подгадала, как он с работы выходил, вот неподалеку и устроила представление. Ой, мужчина, помогите, пожалуйста. Ой, а может, вы донести поможете, я вас потом чаем напою, — женщина продолжала хихикать, явно довольная своей стратегией.

— Короче, мальчик мой, не ходи ты больше туда. Попа позови, если уж так беспокоишься. Я слышала, что срабатывает.

— Хорошо, спасибо вам, я пойду.

Мария терпеливо ждала, пока парень неуклюже обувался в прихожей, а когда Сергей перешагнул порог, она цепко схватила его за куртку, и, развернув к себе, настойчиво прошептала:

— Не ходи больше туда, запомни! Теперь ты его раздражитель. Есть вероятность, что побушует, да успокоится до следующего года, раз уж «график» у него такой. Так-то у них памяти, как у золотой рыбки. Главное — не напоминать. Всё понял?

Сергей всё понял, но мысль о том, что смерть совсем рядом ходит по его району, не давала ему покоя. Выгребая мелочь из карманов, он запрыгнул в холодный трамвай, где расспросил словоохотливую кондукторшу, где находится ближайшая церковь.

Терпеливо отстояв вечернюю службу, парень подошел к священнику с просьбой освятить злополучную теплосеть.

— Три тысячи! — озвучил цену за свои услуги плечистый носитель сана.

— Но… У меня только пятьсот рублей осталось. Зарплата только в пятницу.

— Вот в пятницу и приходи, — резюмировал священник и скрылся за алтарем.

Удрученно шагая по церковному двору, Сергей внезапно развернулся и зашагал к окошку церковной лавки. Пятисот рублей вполне хватило на свечи, небольшой крест, святую воду и маленький псалтырь. Осталось даже на пиво и проезд.

На подходе к своей улице, Сергей увидел черную дымку и учуял отчетливый запах гари. Два дома, которые ближе всего стояли к остаткам пустыря, выгорели дотла.

Злобно скрипя зубами, парень влетел в дом и бросился к компьютеру. Гугл не успевал обрабатывать запрос за запросом. «Как изгнать духа», «экзорцизм», «обряд изгнания», «уничтожение нечистой силы» и многие-многие другие сыпались в поисковик, как из рога изобилия. Информация попадалась как отчаянно бредовая, так и вполне осмысленная. Набор-чтение-выписка в тетрадь, набор-чтение-выписка в тетрадь, набор-чтение-выписка в тетрадь…

Обогатившись к ночи новыми знаниями, Сергей вооружился покупками из церковной лавки, псалтырём и новыми записями. Взяв на поводок поскуливающую Дейзи, он решительно направился в сторону теплосети.

Здание тонуло в темноте, лишь в окошке сторожа теплился слабый подрагивающий огонек масляной лампы. Разыгравшаяся вьюга толкала в спину, словно заставляя быстрее идти вперед по оледенелой от мощного разрыва труб земле. Преодолев чуть ли не километровую наледь и таща за собой упирающуюся овчарку на манер санок, свежеиспеченный экзорцист забарабанил свободной рукой в обледеневшую дверь.

— Пароль!

— Kyrie eleison! (прим. автора — «Господи помилуй» на латыни)

Дверь распахнулась, и на крыльцо вылетел Саныч. Несчастная продрогшая собака, мечтавшая поскорее оказаться в тепле, вдруг встала на дыбы и зашлась в истерическом лае, норовя бросится на хозяина караулки.

— Пришел все-таки… — странным тоном прокричал охранник. Непонятно было, то ли радовался он, то ли злился…

— Пусти, Саныч, нужно срочно поговорить!

Не дожидаясь приглашения, парень рванул в сторожку, на ходу успокаивая озверевшего питомца. В сторожке стоял лютый дубак, электричества не было, и калорифер уже давно остыл, что, однако, не смущало престарелого офицера. Он спокойно стоял в одном кителе и черной вязаной шапке, а тяжелая дубленка небрежно была переброшена через спинку кровати.

Торопливо отряхивая валенки, Сергей вывалил информацию сегодняшнего дня на своего друга, даже не обращая внимания на его попытки вставить хоть какое-то слово.

— Вот когда поп меня послал лесом, так я и решил. Я сам всё сделаю! Сам! До пятницы он тут всех перебить ведь может, весь район, как нефиг делать. Пишут, что изгонять духов может только священник, любой, главное, что христианский. Но бывает, что и миряне справлялись. Не все и не всегда, но мне пофиг, Саныч, пофиг! Я буду защищаться, и всех вас буду защищать! Я не позволю! Я не боюсь!

— Да кого тут уже защищать, блаженный, сбежали все. Света нет, трубам хана. Я вот только и остался. До тепла жить тут буду. Денег вагон пообещали, а я ж и не против. Черти эти меня не трогают, к морозам привык, лафа же! Да привяжи ты куда-нибудь свою дурную псину! — Дейзи снова совершила попытку атаковать и почти цапнула за руку неполюбившегося ей сторожа.

— Саныч, у нас два дома сегодня сгорели! Стой, что это?… — наматываю поводок на железную спинку кровати, Сергей разглядел бурые пятна крови на рукаве бесхозной дубленки.

Аркадий Александрович тяжело опустился на самодельный табурет и закрыл лицо руками.

— Я сегодня Муську свою на втором этаже нашел… Без головы. Оторванная. Рядом валялась. Муську мою, ирод… Такое животное ласковое! Приходила ко мне, на плечо ложилась, носом мне в шею тычет и тарахтит, тарахтит, — Саныч жалобно всхлипнул.

— Ладно, Сергунь, давай попробуем, уж коли такой замес пошел. Только псину свою наверх не пускай, достала! Да и Муська там, так и не смог я её взять, решил до утра подождать.

Сосредоточено, в гробовом молчании, друзья расставляли зажженные свечи по второму этажу вымершего здания под глухой лай неугомонной овчарки и скрип старой кровати. Видимо, обозленное животное изо всех сил пыталось освободиться, таская за собой кровать по всей сторожке. Новое освещение не рассеивало страх, а, напротив, пляшущие на стенах тени добавляли новые краски к подбирающемуся ужасу. Вылив святую воду в железную чайную кружку, которая все еще сохраняла еле уловимый душистый запах зеленого фрукта, Сергей смастерил из пакли что-то вроде кропила и торжественно положил его рядом с псалтырем.

— Ну, что, начнем?

— И ты думаешь, я позволю тебе начать, клоун? — охранник поднял с полу обрезок трубы и одним махом скинул все приспособления на пол.

— Саныч, ты что творишь, Саныч? — изумленно заорал Сергей, пытаясь спасти остатки святой воды в катящейся в угол кружке.

— Да нет тут уже никакого Саныча, идиот! — глумливо усмехнувшись, Аркадий Александрович снял черную вязаную шапку и продемонстрировал шокированному парню кровавое месиво и раздробленный череп.

— Застрелился твой кореш, вот прям после того, как тебе отзвонил, — довольно улыбался труп.

— Он-то, дурак, думал, что не трогаю я его, как же! Я ему тут такие песни пел, о грехах его ночами нашептывал, с ума сводил. Во снах все убитые им души показывал. Но крепкий был, сволочь, вот только на шестой год и пустил себе пулю в череп.

— Зачем тебе это все нужно? Чего ты хочешь? — затравленно зашептал Сергей, не чувствуя ног и оседая на пол.

— Тело самоубийцы, «друг» мой. Тело, отданное добровольно! Где бы я еще нашел такую шикарную возможность?! А теперь сиди тихо, он скоро придет, и ты тоже подаришь ему свою драгоценную тушку.

— К-к-кто? — желудок сжался, и фонтан нервной рвоты выплеснулся на деревянный пол.

— А ты думал, я тут один? — снова ухмыльнулся дух в новом обличье.

«Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит. И тогда говорит: возвращусь, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным. Тогда идет и берет с собою других духов, злейших себя, и, войдя, живут там».

Сергей вспомнил строки из Нового Завета и ужаснулся. Каких-то несколько часов назад он зачем-то выписал их в тетрадь и… Стоп! Тетрадь! Тетрадь и крест. Они лежали здесь, во внутреннем кармане куртки. Чуть наклонившись вперед, он даже почувствовал, как деревянное распятие впивается ему в ребра.

В темноте раздался протяжный вздох, как-будто вздохнуло всё здание, неожиданно обретя самостоятельную жизнь. Одна за другой гасли свечи, этаж погружался в темноту, а снизу раздался истошный, полный отчаяния собачий вой.

Ползя по собственной рвоте к паре уцелевших свечей, парень схватил единственный источник света и выставил перед собой, свободной рукой доставая тетрадь, где был подробно описан обряд экзорцизма, применяемый в католической конфессии.

То, что раньше было его добрым другом Санычем, не спеша вытащило из кобуры пистолет и, улыбаясь синими губами, положило его у ног жертвы.

— С чего ты взял, что я буду в себя стрелять? — уже без дрожи в голосе спросил Сергей.

— По-другому мы не уйдем. Мы продолжим убивать и калечить, здесь не останется камня на камне. Но если ты отдашь нам свое тело, никто больше не пострадает, мы уйдем, наслаждаясь новой жизнью.

«Великий лжец», — всплыло в голове Сергея библейская «кличка» злого духа.

— Нет!

— Ты хорошо подумал? Умрут все!

— Да! — подсунув огонек свечи под промасленный ватник, парень одним рывком встал на ноги.

Куча старых штанов, ватников и валенок начала дымить и разгораться. Едкий удушливый дым не давал как следует разглядеть аккуратные латинские буквы в уже потрепанной тетради, но ждать уже было нельзя.

— Exorcizamus te, omnis immundus spiritus… — теплосеть снова «вздохнула», а огонь начал разгораться всё сильнее, осветив растерзанную на полу окоченевшую кошку, перекошенное лицо сторожа и… клубящееся черным дымом нечто, мечущееся под потолком, обвивая трубы и непрерывно «вздыхая».

Вытянув перед собой крест, Сергей продолжал читать древний текст, шаг за шагом подбираясь к опрокинутой в углу кружке, надеясь, что там сохранилось хотя бы несколько капель святой воды.

Опустившись на четвереньки и бешено мотая головой, за ним неотступно следовал изуродованный труп, видимо, выжидая удобный момент, чтобы, наконец, покончить с упрямой жертвой.

— Ты не священник! — корча гримасы рычал дух откуда-то из глубины тела. Рот оставался закрытым.

— У тебя ничего не выйдет, сдайся, сдайся, сдайся-я-я-я!

Трещали старые деревянные опоры и оконные рамы, стройные ряды шкафов ярко пылали, треща и разбрасывая искры. Промасленные спецовки, припрятанные горюче-смазочные материалы и обветшалые половые доски дали прекрасную почву для бушующего пожара.

— Ut inimicos sanctae Ecclesiae humiliare digneris, te rogamus audi nos! — Сергей выкрикнул последние слова обряда и ловко пнул почти опустевшую кружку в лицо рычащей твари.

Веер блестящих капель окропил и воюющее чудовище в костюме охранника, и ползущую по горящим половицам черную мерзость.

Собачий вой, злобное рычание и гул бушующего пожарища слились в один сатанинский вопль.

Электрощиток выбросил гигантский сноп искр, салютуя проламывающимся опорам и грохочущим трубам. Объятый пламенем этаж рухнул, словно сделанный из картона, увлекая за собой и без того ветхую крышу, погребая под собой всех живых и неживых.

* * *

ПОСЛЕСЛОВИЕ

За последнее десятилетие улица Ключевая преобразилась до неузнаваемости. Здесь стояли добротные многоэтажные дома, от пустыря не осталось и следа, а на месте сгоревшей теплостанции отстроили огромный гипермаркет. Вокруг стояли детские сады, школы, магазины и поликлиника. Пустырь, часть промзоны и небольшой частный сектор превратились в элитный благополучный жилой район с многочисленными новыми переулками. Вопреки полицейской статистике, здесь почти не происходит краж, поножовщин, изнасилований и убийств. Местная легенда рассказывает о молодом парнишке, вступившим в схватку с нечистой силой и выйдя из нее победителем ценой собственной жизни. Что ему помогло — древний обряд или мужественное самопожертвование, об этом старожилы могут спорить до хрипоты. Но если вы, выйдя в завьюженную зимнюю ночь, вдруг увидите человека в армейской ушанке, ведущего на поводке крупную овчарку, то, думаю, вам не стоит его бояться.

Завещанный чертям

У моей матери была подруга со школьных времён, всё вместе делали. С парнями встречались вместе, в школу другую перевелись тоже вместе, в универ один поступили и т. д. Но так получалось, что у моей всё всегда оказывалось лучше, чем у подруги. Начнут встречаться с парнями — у матери нормальный, а у подруги алкоголик. Платья одинаковые купят — у матери всё хорошо, у подруги порвётся через пару дней, ну и всё в том же духе. А подругина мать ещё жутко не любила мою, в гости было не прийти, орать начинала, что она им не чета, хотя семья моей матери была более обеспеченной.

В общем, забеременели девушки тоже почти вместе, моя мать на полтора месяца, что ли, позже. А у подруги при родах ребёнок умер. После этого ей «сорвало крышу»: сразу после выписки она пришла к матери моей и стала кричать, что это все из-за неё, что она счастье у неё ворует — и училась лучше, и муж не бросил, и рожей вышла, но вот она (подруга) постарается, чтобы ребёнка своего она потеряла. После этого случая мать начала находить у двери своей квартиры то землю, то ногти стриженые. Окна ей камнями били (она жила на втором этаже), кот пропал, потом его дохлого на забор двора повесили.

А перед самыми родами моя мать встретила подругину маму. Она караулила её у ворот и начала нести какую-то чушь, угрожала, говорила, что чертям уже завещала ребёнка, и плакать остаток жизни ей, как её Анюта (так подругу матери зовут), плакала.

Роды прошли преждевременно (кесарево с осложнениями) и очень тяжело, заняли почти сутки, даже переливание крови делали. Но ребёнок, то есть я, родился относительно здоровым.

Та подруга (уже бывшая подруга к тому времени, конечно) и её мать ещё какое-то время ошивались рядом, говорили, что моя судьба предрешена — мол, ребёнок принадлежит не матери, а чертям. Потом мать съехала с отцом в другую квартиру.

А со мной пожизненно разные мелкие странности происходят. То предметы сами собой шевелятся в моём присутствии, то родственники слышат мой голос в квартире, хотя меня там давно уже нет, то вижу иногда в потёмках на улице разные человеческие и не очень фигуры. Бабка моя постоянно ту историю с моим рождением припоминает, все ждёт, когда меня черти утащат, ну а я лишь посмеиваюсь. Правда, иногда по ночам после очередного необъяснимого явления бывает немного страшновато, но ипотека, зарплата, лишний вес и новые сезоны любимых сериалов волнуют меня гораздо больше, чем неясная перспектива быть похищенным чертями.

Как мы избавлялись от порчи

Деревня, где я рос, была не шибко большая, но и не очень маленькая: при желании все обо всех можно было узнать. Налицо был парадокс: советское время убило в людях страх перед сверхъестественным, но в таких вот деревнях осталось достаточно много практикующих ведьм и колдунов (или желающих такими быть). Только на моей улице их было трое — правда, узнал это я намного позже (как только мы «лечились» от одной порчи, появлялась другая, и пока разбирались, откуда берется новая гадость в нашей семье, пришлось много натерпеться).

Вы не подумайте, никаких метаний «фаерболов» и тому подобной ерунды. Просто однажды в семье начнутся скандалы, отец будет пропускать одну стопку за другой и начнёт становиться бешеным в пьяном угаре, поднимая руку на мать, кто-то залезет в дом и украдет все деньги, сгорит сарай с сеном, начнут дохнуть домашние животные — много всего прекрасного ждет. И если повезет, можно найти под воротами, калиткой, дверями квартиры или дома соль, пепел, яичную скорлупу, а в подушках — иголки. Тогда надо побороть свое недоверие (будет стойкое ощущение, что все это глупость; такие частые неудачи — чисто случайность, с кем не бывает; люди засмеют; и так далее) и попытаться «вылечиться». Да, процесс избавления от порч сродни лечению, и чем сложнее и мудреней порча, тем тяжелее лечение, вплоть до того, что — я знаю — некоторые люди не выдерживали многолетних испытаний и просто умирали.

Так вот, нам повезло.

Первый раз мы с матерью поняли, что у нас порча, когда мне было одиннадцать лет и был я совсем несмышленым мальцом. В семье тогда было уже все плохо, и мама подумывала разводиться с отцом. Хотя они оба были хороши. Они потом признались, что их как будто кто-то подталкивал на разные действительно тупые поступки, скандалы, вызывая не совсем понятные злость и, бывало, самую настоящую ненависть к родному человеку по сущим пустякам.

И вот как-то раз мы возвращались откуда-то, уже не помню откуда, и мама неожиданно обратила внимание на белые крупинки соли, рассыпанные перед входной калиткой во двор. Теперь я более чем уверен, что эта соль появлялась у нас почти что каждую неделю, просто порча закрывала глаза всем членам семьи и её никто не замечал.

На первый раз мы ничего с солью делать не стали, просто мама в разговоре с соседкой упомянула про нее и спросила, кто бы это мог насыпать и зачем. И тогда-то соседка сказала, что, скорее всего, кто-то наводит на нашу семью порчу, и посоветовала маме в следующий раз смести эту соль в кучку и забить в середину этой кучки гвоздь. Такая вот есть примета. 

Когда во второй раз мы с мамой нашли соль, я сразу сбегал за веником, молотком и гвоздем. Мама сделала так, как ей посоветовали: смела соль вместе с землей в кучку и попыталась забить туда гвоздь.

Вот этот момент я до сих пор отчетливо помню. Сказать, что я офигел, это ничего не сказать. Когда мама стала забивать гвоздь, он вылетел из земли. На полметра. Вот хотите верьте, хотите нет. Он просто подпрыгнул, как отпружинил. И на второй раз, и на третий. Гвоздь даже на середину своей длины не входил в землю — сразу вылетал, как будто кто-то его выталкивал. Забить его получилось только с четвертого раза, хотя это стоило больших трудов: мама говорила, что создавалось такое ощущение, что она забивает железную сваю в бетон, а не обычный гвоздь в мягкую землю. А на следующий день этот гвоздь вообще пропал, но никаких следов рядом с кучкой земли и соли мы так и не нашли. Со стороны это кажется вроде как не страшным, но мы с мамой тогда испугались очень сильно. И хотя я был маленьким, все это настолько въелось в мою память, что до сих пор вызывает дрожь по телу. 

Потом было еще веселее, когда мы начали «лечиться» с помощью различных бабок и знахарок.

Порча — целенаправленное действие магического характера, оказывающее определенное негативное влияние на предмет воздействия (чаще всего конкретного человека, семью, иногда дом, квартиру, технику). На занятия черной магией людей толкают всевозможные причины: начиная от банальной жажды наживы и зависти до изощренной мести и просто врожденного садизма и злобы. Человек, впервые попробовавший навести порчу, автоматически подписывает «контракт с дьяволом». К нему приставляется свой личный персональный черт или бес, и уже нет пути назад: черт этот, если человек захочет остановиться, прекратить заниматься черной магией, будет мучить и доводить практически до смерти. Поэтому, даже если ведьма или колдун достигли своей первоначальной цели, им все равно придется искать себе жертву за жертвой.

Сама порча же — трудоемкий и опасный процесс подселения определенного беса тем, кому хотят навредить. Ведьма или колдун дают дорогу в наш мир этим чертям и показывают, где можно «порезвиться», из кого пососать силу и здоровье. Одним из способов «излечения» от порчи является отваживание бесов обратно к тому, кто их привел. Естественно, чем сильнее бес, тем сильнее должен быть избавляющий. Особенно сильным ведьмам и колдунам приписывают свойство обращения в какое-либо животное, то есть свойство оборотничества. В это мне как-то слабо верится, но вот то, что они глазами животных могут наблюдать за кем-то или за чем-то, я допускаю.

Так вот, именно способом возвращения порчи наведшему ее и «лечили» мою семью в первый раз. После того, как мы поняли, что у нас не все ладно (особенно этот гвоздь убедил мою маму), пришлось обратиться к кому-нибудь знающему. Таким человеком оказалась бабушка Валя, дальняя родственница маминых родителей, моих бабушки и дедушки. Она жила не особенно далеко, в соседнем селе, так что добраться к ней не было проблемой. Еще в детстве мама краем уха слышала об особых способностях бабушки Вали, но не придавала этим слухам значения. Теперь настало время к ней обращаться, тем более, человек не совсем незнакомый, да и денег она не брала.

Про эту бабушку Валю надо сказать особо. Муж у нее умер от рака еще в советское время, сына убили в какой-то драке, зарезали. Осталась с ней лишь сноха, которая была бездетной. То есть остались две женщины на старости лет совсем одни. Старушка всегда говорила, что это ей за то, чем она занималась: «Зло, пропущенное через себя, не проходит бесследно». Вроде так. А за что ей были эти наказания на самом деле, я не знаю и вряд ли уже узнаю когда-нибудь.

«Лечила» она старым бабушкиным способом (она так нам объясняла). Разводила в специальной таре воск, затем, держа над головой у мамы эту тару, читала какие-то молитвы. Я их смутно помню, но что она обращалась к Богородице, это точно. При выполнении этих процедур ей открывалось то, что же у нас вообще творится. Затем она смотрела в эту тару, на воск. Нам с мамой смотреть туда было категорически запрещено. Кстати, бабушка Валя таким способом пару раз «излечивала» меня от испуга.

Оказалось, что у нас и правда порча, не очень сильная, но очень противная. Ее целью было извести нас с нашего дома, чтобы мы съехали куда-нибудь и никогда не возвращались.

«Женщину, которая близко к вам, съедает поедом внутренняя чернь-зависть», — так бабушка Валя нам тогда сказала. Еще она нам сказала, эта женщина связалась с достаточно сильной ведьмой, попросила (я просто не знаю, как у них это делается, может — наняла?) сделать эту порчу на наш двор и семью. Женщиной этой была одна наша соседка (мы потом узнали, когда она сама уже попалась на второй порче в наш адрес, так мы, видимо, ей не нравились). Имена тогда, естественно, бабушка назвать не могла, но она наговорила специально на особую воду: мы должны ее пить каждый день, и тогда тот человек, который навел порчу, сам придет в наш двор.

Когда мы начали пить эту воду, странные вещи стали происходить в нашем доме: отец стал еще хуже себя вести; кто-то часто стучал по стенам снаружи и топал по потолку (дом свой, то есть никаких соседей сверху у нас не было); кошка наша, Мурена, стала резко срываться с места, где лежала до этого, как будто ее кто-то пинал, или набрасываться с шипением на пустой угол; два раза кто-то со стороны улицы стучал в окно, хотя, когда мы выходили, никого не было. Звуки странные на кухне и в коридоре. Слава Богу, ничего не падало, не ронялось и не разбивалось.

А меня стала преследовать черная кошка. Когда я выходил вечером или ночью на улицу по своим делам, то видел, что она бегает по двору, сидит на дереве или на крыше какого-нибудь сарая. Когда заходил обратно в дом, казалось, что кто-то в спину смотрит. Наверное, у каждого было чувство хоть однажды, что за ним наблюдают. Вот и у меня были похожие ощущения, только каждый день (туалет все-таки в деревне на улице, выходить вечером часто приходилось, хотя уже как-то и страшновато было). 

Когда засыпал или неожиданно просыпался ночью, мяукать кто-то начинал, вроде на улице, за окном, а пару раз даже в комнате. Честное слово, я даже спать без света боялся. Чего же кошку-то бояться? А вот жутко было, особенно когда мяукает где-то в углу комнаты. А когда из окна выглядывал, то отчетливо ее видел: сидит посреди дороги, под фонарем, и в мою сторону смотрит. Страшная, блин. Я до сих пор с опаской смотрю ночью в окна, стараюсь не делать этого без крайней необходимости.

Потом немного успокоился, даже один раз собрал свою волю в кулак и пошел на улицу, чтобы найти ее и поймать, если повезет, но никого так и не нашел. Вот теперь после стольких лет и не скажешь, была ли эта кошка на самом деле или плод моего детского воображения, но я до сих пор уверен, что приходила эта кошка ко мне.

Где-то через пару недель «лечения» наговоренной водой пришла к нам эта ведьма наконец. Старая-старая бабулька. В принципе, можно было и не удивляться. Слухи про нее ходили разные, а вела она себя вообще странно: больше на юродивую какую-то похожа была, к людям на улице приставала, чепуху несла.

Был случай: у нас есть улица, которую по весне ручей перекрывал довольно широкий. Обойти его можно было, только долго, по другой улице. Я справлялся с этой бедой, как и многие мои сверстники, путем покупки и ношения в школу резиновых сапог. И вот однажды мы видели с ребятами, возвращаясь из школы, как эта бабулька остановилась перед ручьем, что-то нашептала и перешла его. Ничего, в общем-то, странного в этом не было, если бы ее ноги в обычных туфельках не были сухие. Мы потом друг другу рассказывали полушепотом про этот случай; взрослые, естественно, нам не поверили. А у детворы новая байка появилась. 

Так вот, пришла она к нам, входную калитку открыла, а во двор не зашла. Решила спичек просить у нас, оказывается. Это при том, что живет как минимум дворов двадцать от нас, и в каждом из них этих спичек… Потом мы бабушке Вале это рассказали, а она рассмеялась. Сказала, что это ведьму черти гонят. А не зашла потому, что мы наговоренной земли по периметру двору рассыпали, которую она нам давала раньше. 

Когда мы уже узнали, кто же это гадит нам, бабушка Валя наговорила специальной соли (опять соль!) и сказала, что будем возвращать бесов, которых нам подселили. Надо было ночью определенного дня (не помню уже, какого), около двух, эту соль рассыпать возле двора ведьмы. 

Маме было очень страшно, и она взяла меня с собой, хотя мне было не лучше. Темной ночью к дому ведьмы было жутковато идти, если честно. Даже сейчас помню это неприятное чувство. Правда, «леденящего» ужаса не было, и то хорошо.

Когда мы стали рассыпать соль у калитки ведьмы, эта же (мне так показалось) черная кошка выпрыгнула откуда не возьмись, из темноты, заорала как-то совсем не по-кошачьи, оцарапала маме руку и пропала опять куда-то. Раны потом долго заживали, даже к врачу пришлось сходить. 

После этого все прекратилось: папа перестал заглядывать в бутылку и дуреть от выпивки, попадать в КПЗ (он и так по жизни неспокойным был), родители перестали ругаться до драк, прекратились различные стуки, Мурена стала спокойно себя вести, та черная кошка оставила меня в покое. И в доме и дворе стало уютно, спокойно, хотя раньше гнало что-то на улицу, даже ночью накатывало, невозможно было находиться в четырех стенах. А все, наверное, возвратилось ведьме, хотя она больно уж сильная была — поболела немного и опять гулять пошла по улицам.

Лет через пять умерла она. Умирала долго и страшно, дня три черти ее мучили, таскали по кровати. Надо было ей кому-то свой дар передать, но я надеюсь, что никому не передала гадость эту. За неделю до смерти она приходила к нам; во двор не заходила, просто поклонилась маме три раза, как прощения попросила, и ушла дальше. Говорят, прощать надо, им еще хуже от этого становится, а еще лучше свечку за здравие поставить и сорокоуст заказать.

Некоторое время мы жили спокойно и хорошо, но не всем, видимо, это нравилось, и пришлось нам лечиться от следующей порчи. Но об этом я расскажу в следующий раз.

Одноглазый медведь

В детстве у меня любимой куклой была мягкая игрушка размером примерно с небольшую диванную подушку. Это был то ли кот, то ли медведь желтого цвета — я до сих пор не уверен в его зоологической принадлежности: короткий хвост, большие уши, красное трико. По идее, он был прямоходящим, передние лапы расставлены в сторону, а глаза — пластмассовые шарики ярко-голубого цвета — вот такой вот странный «медведь». Я таскал его повсюду и даже в кроватке не расставался с ним. Из всех игрушек ясельного возраста медведь был забыт самым последним. Но взрослел я неизбежно, и все игрушки были запихнуты в коробки и складированы где-то в недрах дачи, которая у моих родителей аж в соседней области.

В общем, я вырос, стал дядькой с большой бородой и татухами, и вместо плюшевых медвежат полюбил мотоциклы. Год назад я познакомился с одной девчонкой. Ну, как познакомился — на мотоцикле покатал, повстречались немного. А потом расстались. Она хотела серьезных отношений, а я — вольная птица. Как у нас шутят, байкер женат только на дороге. Эта девчонка оказалась крайне упрямая, расставаться не хотела, устроила пару сцен и была однозначно послана в нужном направлении.

И вот я думаю, именно она доставила мне те неприятности, о которых я расскажу ниже. Не то, чтобы я верю в странные вещи, но посудите сами, когда прочтете мой рассказ.

Девчонка эта была родом с Алтая. В предках у нее, по ее словам, числились то ли шаманы, то ли ведьмаки. Она пару раз упоминала это в наших разговорах, ссылалась на свою чокнутую бабку, у которой было семь мужей, и все померли.

И когда девочка поняла, наконец, что я действительно не собираюсь с ней больше иметь дел, то пообещала научить меня ценить ее любовь. Я не придал этому значения и вскоре вообще забыл.

Спустя пару недель мне приснился «медвежонок» из детства. После этого сна я впервые за двадцать пять лет вспомнил об игрушке. Сон был неприятный — медвежонок стоял в центре пустой комнаты в мерцающем свете лампочки, свисающей с потолка, а за окном как будто бы собирался ураган. Медведь в упор смотрел на меня и тянул ко мне лапу, словно показывая на что-то у меня за спиной.

Я не придал значения сну. Однако на следующий день я ехал в мотоклуб, и пьяный отморозок на «девятке» подрезал меня так, что я врезался во встречную машину, перелетел через ее кузов и приземлился на живую изгородь, посаженную вдоль дороги. Именно она меня и спасла. Я получил ушибы, небольшой вывих плеча, а мотоцикл серьезно пострадал и требовал дорогого ремонта.

Через неделю мне снова приснился медведь. Все в той же комнате при мерцающем свете и надвигающемся урагане. Только сама игрушка выглядела грязной и потрепанной, а в некоторых местах была порезана и оттуда торчала вата. Медвежонок по-прежнему настойчиво указывал на меня лапой.

Сон подействовал угнетающе. Почему-то ясно вспомнилось, как в раннем детстве я сидел в сумерках у окна в обнимку с игрушкой и ждал, когда вернутся с работы родители.

Прошла пара дней, и случилась новая беда. В гараже произошел взрыв, когда мы занимались сваркой частей моего искореженного мотоцикла. Искра от сварки попала в почему-то открытую канистру с бензином. Рвануло так, что нас с приятелем выбросило из гаража. Интересно, что я вообще не получил ни царапины, а друг сломал руку. Имущество в гараже, как ни странно, тоже не сильно пострадало. С огнем я справился сам, даже не вызывая пожарных.

Про меня написали в газетах и хотели сделать репортаж по местному телевидению. Но, видимо, моя обгоревшая борода и обалдевший вид отпугнули телевизионщиков.

Вот тогда мне тот приятель, сломавший руку, сообщил, полушутя, что, наверное, это девчонка мне мстит. А я задумался. Только не о той дурехе, а о медведе. Почему-то мне очень не хотелось, чтобы он приснился еще раз.

Я даже решил съездить на дачу, которая была на тот день практически заброшена, и отыскать на чердаках-подвалах медвежонка среди барахла. Но как-то руки до путешествия все не доходили. И ровно через неделю медведь снова оказался в моем сне.

Та же жуткая комната. Медведь еще более потрепанный, с обгоревшими лапами и мордочкой в саже. Один глаз-пуговичка почти отвалился и болтается на ниточке. Складывалось ощущение, что он держится из последних сил, но упрямо призывает меня обратить на что-то внимание.

После этого сна я сделал верные выводы. Я практически перестал выходить из дома, по нескольку раз за день проверял, не забыл ли я где выключить газ или оставил утюг работающим. Но ходить в магазин у дома за продуктами мне все равно приходилось. В один из таких походов на меня напали в подъезде какие-то наркоманы. Били насмерть, желая завладеть ключами от квартиры. Повалили и методично били ногами. Мне воткнули нож в районе ключицы, сломали нос. Я тоже отбивался изо всех сил. К счастью, кто-то из соседей спускался сверху, услышал шум борьбы и громко по телефону вызвал милицию. Нападавшие бросились бежать, а я, полуживой, дополз до квартиры. В ванной на стекле чем-то красным, возможно, помадой, было написано «я тебя ненавижу». Меня не было в квартире минут пятнадцать. Я и поныне не могу объяснить, откуда она появилась.

Кстати, наркоманов поймали и посадили. А я, как только оправился от нападения, с пластырем на носу и забинтованным плечом отправился на дачу. Я перерыл там все вверх дном и в самом дальнем углу в пыльном мешке из-под картошки нашел игрушку.

Сначала я достал голову медвежонка, оторванную «с мясом», затем тело с наполовину вылезшей ватой через многочисленные рваные дыры. Еще час я потратил, чтобы найти в мелком мусоре на дне мешка пропавший шарик глаза, но так и не нашел.

Я отвез медведя домой и самолично его починил, хотя навыка такого у меня не было. Постирал, набил новую вату, аккуратно зашил и даже слегка прошелся утюгом. На место потерянного глаза я приделал черную повязку, как у пирата. А позже с помощью знакомой из ателье медведь оделся в кожаную косуху с маленькими заклепками.

Отныне медведь сидит у меня в гараже на самом видном месте, а иногда я устанавливаю его на вилку мотоцикла, и мы катаемся по городу или в мотоколоннах. Соратники из клуба сначала смеялись, а потом привыкли, и игрушка даже в некотором роде стала нашим талисманом.

У меня давно была мечта открыть бар для байкеров, и я его открою. Я придумал ему название — «Одноглазый медведь».

А про ту девчонку я как-то наводил справки. Ее бывшая подруга рассказала, что она уехала из города, видимо, к родным на Алтай. Это случилось после того, как ее невменяемую нашли в парке в одежде, располосованной на ленты (словно когтями большого животного), она сидела на скамейке и что-то бормотала, а в руке сжимала ярко-голубой пластмассовый шарик.

Чёрта посадили

Случилось это пару лет назад. Меня тогда сократили на работе, а деньги были нужны в связи с кредитом. Поэтому, долго не копаясь и не выбирая подходящую должность, я решила найти хоть какое-то место, чтобы доплатить оставшиеся деньги за кредит, а потом уже принялась бы за поиски достойной работы.

И вот меня приняли в одно учреждение. Коллектив в основном мужской, но в нашем отделе затесались четыре девчонки, включая меня. Моей непосредственной начальницей оказалась женщина лет сорока, Яна Павловна. Худощавая, длинный нос, глубоко посаженные серые глаза, такие же блеклые серые волосы, хоть она и пыталась как-то их укладывать. Стоит отметить, что всегда делала себе макияж и пыталась одеваться по моде. Правда, что бы она не надевала, на ней это смотрелось как-то неопрятно. Общалась со всеми своими подчиненными, употребляя уменьшительно-ласкательные суффиксы, вся такая обходительная, заботливая. Но после общения с ней оставалось неприятное чувство, тягостное такое, ощущалась наигранность и неискренность, иногда даже голова болела. Не я одна это замечала.

Чуть позже я узнала от своих девочек-коллег, что она старая дева, ни разу у нее не было мужа, да и мужчины вообще. Хотя по поводу последнего — откуда им это так точно знать? Ещё они меня как бы предупредили, что Яна Павловна наша не теряет надежды найти себе суженого, в том числе в мужской части нашего коллектива. На тот момент она «обхаживала» главного инженера Сергея Борисовича, вполне приятного мужчину лет под пятьдесят, счастливо женатый, между прочим. Он устроился на эту работу незадолго до меня. Мужик он хороший, юморной, приветливый со всеми. Вот, наверное, Яна Павловна и расценила его доброту и открытость как признак симпатии к ней, а наличие супруги у Борисыча, судя по всему, ей не мешало. Борисыч на ее потуги реагировал спокойно, даже с жалостью.

Я с Сергеем Борисовичем общалась больше других девчонок из моего отдела, потому что мы с ним в перерывах пересекались в курилке. А девочки мои не курят. Там он рассказывал анекдоты, травил какие-то байки, просто юморил. Было весело. И это заметила Яна Павловна. И так как я была одна женщина на перекурах, начальнице моей показалось, что я всё это делаю специально, хочу переманить Сергея Борисовича к себе. Но я об этом даже и не думала, он практически мне в отцы годится. И я предположить не могла, что Яне Павловне такое могло прийти в голову.

И тут началось… Стала она вызывать к себе меня все чаще, цепляться за каждую мелочь, выговаривать мне. Нет, она не оскорбляла, не орала. Но ее тон был как у глубоко обиженной женщины, а её серые глазки пронзали меня в самую душу. Я на тот момент не могла понять, что с ней не так. Списывала всё на женскую неудовлетворенность. После каждого посещения её кабинета у меня подскакивало давление, хотя в силу молодого возраста я никогда этим не страдала.

И вот, пару недель спустя Яна Павловна отправилась в отпуск на две недели. Наш отдел вздохнул с облегчением. Никто не мог спокойно работать в ее присутствии. Но наши легкие дни пролетели как один миг. Начальница вернулась. Стоит отметить, что она как-то посвежела, чуть-чуть похорошела, насколько это возможно при ее внешности. И даже привезла нам с девчонками какие-то сувениры. Ездила она, оказывается, к себе на малую родину, куда-то в Сибирь к маме. Так вот, не помню, что она девочкам привезла, какую-то мелочевку, а вот мне шикарный такой платок, красивый, качественно сделанный. Я еще удивилась, чего это вдруг? До отпуска гнобила меня, а тут такая любезность. Ну и в кабинете своем она сказала, что, мол, много я тебя ругала, иногда ни за что, но ты хороший работник, вот, прими от меня платок в качестве извинений. Для меня это было неожиданно, но приятно. Подарок я приняла. Он и вправду добротный был.

Так как это была уже поздняя осень, платок я стала носить, когда выходила на улицу. И так уютно в нем было, тепло. Где-то через шесть дней у меня начали болеть плечи. Я списывала это на то, что, когда работаю, неправильно сижу, кривлюсь, да еще сумки, бывает, тяжелые таскаю. Еще через неделю у меня начала болеть шея. Я начала заниматься самолечением. Мази разные, таблетки от боли, от остеохандроза. Ничего не помогало. Девочки на работе мне сочувствовали. Яна Павловна тоже, но как-то неискренне, правда, я этому не удивлялась, потому что она никогда искренне ничего не делала. 

Боли стали такими сильными, что было трудно двигать и плечами, и шеей. Тяжелее дамской сумки я не могла ничего поднять. И тогда я пошла по врачам. Они меня осматривали, делали рентгены, выписывали лекарства, ставили уколы. Улучшений не было. Я взяла больничный на работе. Яна Павловна, мне показалась, даже обрадовалась.

Одним вечером, уставшая от болей, я сидела в кресле и смотрела телевизор. И вдруг, где-то над левым ухом мне послышался то ли рык, то ли храп, то ли хрюк. Я дернулась от неожиданности. Подумала, что показалось. Через пару минут уже над правым ухом что-то рыкнуло. Мне стало не по себе. Выключила звук на телевизоре. Сижу, прислушиваюсь. Ничего, тишина. Ну, думаю, от усталости и боли чудится всякое. Через некоторое время так в кресле и заснула. Утром проснулась. Всё та же боль, но еще и тяжесть появилась какая-то, будто ребенка на плечи посадили. Думаю, всё, пришёл конец моей работоспособности, да и мне вообще. С трудом встала и пошла умываться. А боковым зрением замечаю, что на плечах у меня что-то. Опускаю глаза — ничего. Поднимаю глаза — опять краем глаза вижу что-то черное и будто волосатое. Или это шерсть… Тут опять хрюк-рык над ухом. И мне стало страшно. Жутко. Весь день меня мучило это неуловимое видение на плечах и периодический рык около ушей. Я думала, что схожу с ума. Что заболела не только физически, но и психически. Позвонила маме, единственный человек, который меня понимает. Всё ей рассказала. Как ни странно, мама отнеслась к этому серьезно. Она была в курсе моих проблем с плечами и спиной, в курсе того, что мне ничего не помогает. И предложила мне крайний вариант. Съездить к одной бабке, которая живет в деревне в соседней области. Я хоть человек и скептический во многом, но на тот момент была настолько измучена, что согласилась. Хуже-то не будет.

Через два дня вместе с мамой отправились мы к этой бабке. Мои видения и странные звуки не прекратились. Правда, слышала их только я. Всю дорогу дергалась. Наконец, приехали. Небольшой ухоженный домик. Калитка открыта. Прошли во двор, постучали в дверь. Открывает бабулька, на вид милая, прямо божий одуванчик. Оглядывает нас с мамой с ног до головы. 

— Ты заходи, — сказала она мне. Я и зашла в дом, теплый, скромно обставленный. Две кошки сидели около стола. Бабушка указала мне на стул, чтобы я села. Сама села напротив меня.

— Ну что… Вижу я его. Вырисовывается, чёрт рогатый, — говорит бабуля и смотрит мне за спину. Мне стало жутко, хотела было рот открыть, чтобы объяснить, зачем приехала, но она меня опередила.— Вот что, девочка, чёрта тебе кто-то на плечи посадил. Со свету хочет сжить тебя, и душу туда, вниз забрать. Ну-ка, вспоминай, кто тебе и что недавно дарил или отдавал что из одежды?

Я начала судорожно вспоминать, кто и что мне дарил, кто отдавал. Родители что-то по мелочи давали. А так…

— Да, дарили, бабушка! Платок. Месяц назад начальница привезла и подарила его мне! — меня резко осенило. Я рассказала бабке всё, как было, и про видения, и про звуки, что над ухом слышу. Она меня выслушала, покачала головой. Сказала, что надо чёрта снимать с плеч, иначе до смерти меня доведет. Взяла какую-то баночку с водой, что-то пошептала над ней, свечой поводила, кинула три щепотки соли в нее и три — через левое плечо. Сказала, чтобы я взяла эту воду, ехала домой, взяла платок и сожгла его где-нибудь, а пепел от него надо бросить в эту баночку с водой. Воду поставить под кровать, на которой я сплю, а перед сном обязательно прочесть молитву, которую она мне на листочке написанную дала. Сказала, что необходимо сделать это до трех часов ночи. Тогда чёрт и убежит к той, что его на меня посадила.

Бабушку я поблагодарила, попыталась дать денег. Она не взяла. И я поехала домой с твердым намерением сжечь платок и сделать все, как сказала бабка. Платок я сожгла, пепел кинула в банку с водой, поставила ее под кровать, прочитала молитву и где-то в первом часу ночи уснула.

В три часа ночи меня разбудили жуткие звуки. Топот копыт, да такой четкий и громкий, и визг, будто свинью режут. Открываю глаза, от страха резко сажусь на кровати и вижу, как через комнату к окну бежит небольшое существо, да нет же, настоящий чёрт, от которого, собственно, и исходят звуки! Форточка открывается сама по себе, и чёрт туда выпрыгивает. Я от шока сижу так еще минут десять. Встала, форточку закрыла. Остальную ночь крепко не спала, было не по себе, поэтому только с утра поняла, что боль и тяжесть в шее и плечах отступила.

Через пару дней вышла на работу. Закрыла больничный, написала заявление по собственному. Как полагается, отработала две недели, и за все эти две недели замечала изменения в Яне Павловне: то шею трёт, то девочкам жалуется, что плечи болят, горбиться потихоньку начинает и тому подобное.

С работы я ушла. Нашла новую. С девочками поддерживала связь только через сеть. И вот где-то через четыре месяца они мне пишут, что Яна Павловна умерла. Прямо у себя в кабинете. Когда ее нашли, то сказали, что глаза открыты были, голова на столе лежала, а руки на шее. Форточка настежь открыта была, и что самое странное, кое-где угадывались следы маленьких копыт.

Беги, девка, беги...

Источник: pikabu.ru

Баба Маша — человек весьма рациональный. Медик по профессии, она не верит в потусторонние силы и всегда готова найти объяснение всем мистическим случаям, о которых услышит. Но есть и у нее в заначке история, которую она любит рассказывать, когда у нее меланхолическое настроение, а обычно бывает оно у нее два раза в год: в День Победы и День медика. Вот эта история...

Сразу после окончания медучилища еще совсем молоденькую фельдшерицу бабу Машу, а тогда еще просто Марию, отправили в далекое село на вакантное место доктора. Село было небольшим, дворов тридцать, а в плане медико-санитарного состояния оно находилась в плачевном состоянии.

Юная комсомолка сразу рьяно взялась за дело. Несмотря на то, что ей чинили препятствия местные повивальная бабка Алевтина Никодимовна и знахарка бабка Чуприха, которую все за глаза именовали ведьмой, дело просвещения аборигенов медленно, но верно катилось в нужном направлении. Пока через три года практики не пришлось Марии столкнуться с неведомой ей раньше заразой. Сначала умер конюх Федор, ему было сорок лет, он был женат, пятеро детей. Болезнь началась внезапно: после ужина Федор пожаловался на то, что у него болит голова. Он пошел прилечь и утром не проснулся. 

Следующей жертвой стала 50-летняя Матрена Слепцова — одинокая вдова, жившая поденной работой. Ее хватились только на третий день, когда она не пришла к вдове конюха Федора, Ноне, которой обещала помочь с уборкой картофеля. Так как у Матрены не было родни, то Марии удалось провести вскрытие, которое, однако, не дало никаких результатов. Все внутренние органы были абсолютно на внешний взгляд здоровы, и причину смерти установить не удалось. 

После смерти Матрены прошло две недели, и снова смерть унесла новую жертву. Умер маленький мальчик Андрюшка, прямо во дворе дома, где играл в палочки со своей старшей сестрой Настей. Со слов Насти Андрюшка только и успел коснуться рукой головы и сказать: «Болит», — а затем упал и умер. Этот мальчик был внуком Алевтины Никодимовны; когда женщине сообщили о случившемся, ее хватил удар. Позвали Марию, но инсульт, судя по общему состоянию, был обширный, и помочь она ничем не смогла. Через три часа Никодимовна ушла вслед за внуком.

В тот вечер улицы были пустыми, люди попрятались по домам, и только осенний ветер пел свои заунывные песни, торопясь уступить дорогу грядущим зимним буранам. Мария сидела у печки, размышляя о том, что же стало причиной смерти трех разных людей, не имевших ничего общего, кроме места проживания. В дверь постучали, и в дом зашла бабка Чуприха, она буркнула «Здрасьте» и, подвинув табурет к печи, села на него, протянув озябшие руки к огню. Внезапно без предупреждения она заговорила:

— Слышь, девка, надо тебе убираться отсюда. Страшный грех взяла я на душу, не надо было мне слушать Никодимовну. Ну да теперь чего говорить, надо дело делать. Беги, девка, беги.

Она встала и направилась к дверям, на пороге остановилась, немного постояла и сказала, не оборачиваясь:

— Если услышишь шаги за спиной, беги, не оборачивайся и не слушай, беги.

С последним словом за бабкой захлопнулась дверь. Ночью Маша спала плохо, ей снились какие-то кошмары. Утром она проснулась абсолютно разбитая. Выйдя на улицу, глядя на хмурое небо, она побрела в сторону медпункта; что-то было не так, но ей так хотелось дойти уже до работы и прилечь на кушетку, что она махнула на все рукой и побрела дальше. Добрела до домика, где располагался ее медпункт и, только взявшись за ручку двери, она поняла, что не так. Стояла абсолютная тишина, не мычали коровы, не брехали собаки, не раздавался людской говор, даже ветер, кажется, играл в молчанку. 

От этой тишины вдруг мурашки поползли по коже у Марии, она знала эту тишину, мертвую тишину покойницкой, где добрейший доктор Антон Исаевич учил их анатомии, препарируя тела и демонстрируя органы, о которых рассказывал. Оставив дверь в медпункт отворенной, Мария зашла в соседнюю ограду, где жила баба Валя, работавшая у нее санитаркой на полставки. Постучавшись и не дождавшись ответа, Мария зашла в избу — баба Валя сидела за столом, уронив голову на грудь и вся как-то обмякнув. Маша сразу поняла, что бабе Вале уже не помочь, но профессионализм взял вверх, и она дотронулась до руки своей бывшей санитарки, но дальше этого дело не пошло, рука была ледяная.

Выйдя на крыльцо, Маша немного пришла в себя. Она окинула взглядом улицу и вдруг поняла, что осталась совсем одна. Взяв себя в руки, она бросилась к колхозной конюшне. Там царила все та же тишина. Лошади лежали в стойлах, в одном из стойл, прислонившись к стене, сидел на корточках конюх дядя Федя. Казалось, он просто прикрыл глаза, чтобы отдохнуть, но Мария понимала, что это неправда. Она попятилась назад к выходу. Выйдя из конюшни, Маша еще раз окинула взглядом село и бросилась бежать.

Единственная дорога из села вела к соседней деревне, по этой дороге и побежала Мария. Она уже миновала околицу, как вдруг услышала позади себя топот копыт, обернулась было, но заметила у придорожной сосны бабку Чуприху — та стояла, опираясь на свой посошок, бледная как смерть, и едва шевелила посиневшими губами, но голос ее прозвенел громко, словно в голове у Маши: «Беги, девка, беги». 

Невесть откуда у юной фельдшерицы прорезалось второе дыхание, и она стремглав побежала по дороге. Позади она слышала крики бабки Чуприхи и ее голос звучал уже не в голове: «Помоги мне, помоги!», но, памятуя о словах самой бабки, бежала она, не оглядываясь, до самой соседней деревни, где и пала оземь, едва добежав до околицы. 

Ее подобрала местная жительница, которая шла по воду к колодцу и вызвала местного врача Николая Петровича, с которым часто встречалась в райздраве Мария. Николай Петрович внимательно выслушал ее, дал ей успокоительное, устроил на временный постой к местной санитарке бабе Нюсе и вызвал милицию из районного центра. На следующее утро они с милицией отправились в село. Еще издали они почуяли запах гари, у околицы они остановили подводу, взору прибывших открылась ужасающая картина: все село выгорело, не осталось ни одной целой постройки. Огонь был такой силы, что все, что смогли найти в пепле, это несколько косточек от разных людей.

После месяца разбирательств комиссия ОГПУ приняла решение закрыть дело, наложив гриф «Особо секретно». Мария Калашникова получила 15 лет лагерей за «вредительство и шпионаж», отсидела она их от звонка до звонка.

Моя мертвая невеста

Источник: shilovalilia.ucoz.ru

Автор: Лилия Шилова

На кладбище мы еще младшеклассниками ходили. Бутылки собирали, костры жгли — в общем, весело было. Да тут и недалеко оно, прямо за гаражами, «Красная Этна» называется, по одноименному заводу назвали. Вот завод переименовали после войны в Автозаводской, «Автоваз», значит, а кладбище так оно и осталось.

Впрочем, по кладбищенским меркам кладбище это молодое, основано в 1932 по причине невозможного переполнения Крестовоздвиженского погоста, от которого в летние жаркие месяцы исходила вонь невозможная, поскольку в те лихие голодные двадцатые-тридцатые годы на свои 2,5 санитарных аршина мало кто мог рассчитывать. Вот и хоронили покойничка без попов, аж «пятки из-под земли торчали». Однако, на Красном или «Краске», как сразу же окрестили это кладбище горожане, хоть и без попов, кого ни попадя не хоронили, а только важных коммунистических деятелей, так что порядок и рядность соблюдались изначально.

Обычно считается, что те, кто живет у кладбища — самые счастливчики, поскольку доказано, что в загрязненной городской обстановке именно у кладбищ бывает самый чистый воздух. Только к «Красной Этне» это не относится. Представьте себе треугольник, густо поросший лесом времен раннего палеолита, вместо ограды, положенной каждому мало-мальски порядочному погосту, с двух сторон огороженный сплошным рядом гаражей, а с третьей глухой стеной и трассой, с которой с полного разгона на автомобиле можно было прямиком ворваться из этого мира в тот, насмерть впечатавшись в глухую бетонную стену, правильный треугольник, который с одной стороны прижимает тот самый «Автоваз», бывшая «Красная Этна», и давшая погосту название, с другой свалку человеческих останков теснит городская свалка, грязная предшественница Палатинского полигона, с третьего угла отчаянно наступают бойни местного мясоперерабатывающего завода, о котором во все времена ходила недобрая слава, что он также подпольно служит в качестве «креманки» — городского крематория, ибо в Нижнем Новгороде до сих пор не имеется ни одного крематория, однако потребность в захоронении родственного невостреба от этого факта нисколько не умаляется.

И вот когда все эти предприятия начинали дружно дымить, город накрывало огромной, вонючей портянкой.

«Свалка горит!» — радостно кричали мы, ребята, и, похватав рюкзаки, бежали на перегонки на свалку. Горящая свалка — явный признак, что на неё привезли что-то ценное, от чего надо было срочно избавиться, пока народ не растаскал. Случалось, что мы уходили с неё с рюкзаками, до отказа набитыми абсолютно новыми кедами или женскими чулками, что в те времена было огромным дефицитом.

Мы даже песню про то сложили:

Где крысы серою толпою,
Где кучи с мусором горят,
Шли разудалою гурьбою,
Шесть рюкзаков на трех ребят.

Вообще, та свалка была настоящим паломничеством отбросов человеческого общества. Здесь можно было встретить кого угодно: от бомжей и пьяниц до бывших тюремщиков и выпускников психиатрических лечебниц. В тугие девяностые годы случалось видеть и благообразных старичков, интеллигентно проковыривающих палочкой груды мусора. И неудивительно — во времена тотального дефицита на свалке можно было найти все что угодно. От бутылок, игрушек — особенно моих любимых оловянных солдатиков, этикеток с баночного ГДРвского пива, которые мы, ребята Брежневской эпохи, почему-то так страстно любили коллекционировать — до старых икон и подержанных презервативов. С моей страстью коллекционирования здесь непочатый край.

Это можно сравнить разве что с тихой охотой. Дело нехитрое: иди, смотри себе под ноги — что-нибудь полезное да отыщется. Над головой чайки кричат — аж ушам больно. Грудь спирает от дыма, так что невольно начинаешь закашливаться. А ты идешь смотришь, может быть там, или там, — и вот оно! Схрон.

Мы, тогдашняя ребзя, тоже были не промах, свои хлебные места на свалке столбили, при случае и конкурентов могли отпугнуть. Найдем бывало дохлую собаку, кишками вывернем, да и прибьем к кресту, присобачим, значит — это наш знак. Люди уж не ходили — боялись. Или крыс наловим, досками надавим, да по деревьям развесим — нам весело, а про кладбище разную чертовщину в газетах печатали. Вот народ и боялся сдуру. А мы себя гордо называли «красные дьяволята», как раз по названию погоста «Красная Этна», ну, как в фильме том о «Неуловимых», неуловимыми и были, борзой ребячьей упиваясь. Только вместо кукушкой — кошачьими голосами наперебой выли. У кого лучше получится. Всю округу распугивали.

Одно страшно — возвращаться. Особенно если завозился на свалке до темноты. Идти обратно домой приходилось по «Великому Мусорному Пути» — небольшой тропинке между гаражами и кладбищем. Но трусить перед ребятами неудобно — пальчики крестиком за спиной зажмешь — и вперед.

Об этом пути недобрая слава ходила. Случалось, что мальчишек ловили и поднасиловали тут же, между могил.

Один раз у меня с Мишкой такое было. Зимой ещё. Встретили нас тогда трое. Двое мужиков здоровых и баба с ними.

— А ну, шкед, вываливай, что в рюкзаках!

Тут уж не то, что рюкзак вывалишь — из трусов сам выпрыгнешь, лишь бы не трогали. Вывалили, что было, аж карманы со страху вывернули, а у меня пятерка была, что родители на школьные обеды на неделю дали. Пришлось отдать.

Так, видно, компании этого мало показалось. Баба та рассердилась тогда, нахлобучила мне шапку на глаза, так что я ничего не видел, а потом забила мне один карман мокрым снегом, а в другой камень холодный положила, сунула руки, проволокой связала, да толкнула вперед, и ну командовать камень — снег, снег-камень. Я посреди могил бегаю, да об углы оградок больно натыкаюсь, путаясь, где холодный камень, а где мокрый снег. А им что веселье — хохочут, как я споткнулся о надгробный камень, да нос разбил. А вот Мишка молодец, толстый, что бутуз, однако и с закрытыми глазами в лабиринте могил ловко лавировал. Но и этого ведьме мало показалось, не хотела отпускать нас без «десерта». Велела мужикам снять с нас штаны.

Мы с Мишкой что щенки заскулили:

— Дяденьки, не надо, мы же все вам отдали!

Тогда баба та нас усадила голыми жопами в снег, да и приказала считать до ста, пока мужики нас за плечи держали. Так и считали, пока жопы не заиндевели. Тогда мужики, сняв штаны, помочились нам прямо в лицо и, «согрев» нас пинками под зад, со смехом велели убираться прочь, чтобы впредь никогда нас здесь не видели. Мы с Мишкой так и дернули, ног не чуя.

Да, всякое бывало замечательное, что теперь и вспоминать не хочется. Но один случай запомнился мне особенно хорошо. С него-то и жизнь моя перевернулась. С тех пор как магнитом на кладбище потянуло. И теперь с замиранием сердца я хочу поведать его вам.

Это случилось 4 марта 1979 года. Наша школа №184 занималась сбором макулатуры. Мы ходили по подъездам, звонили во все двери и не просили — требовали старых бумаг для третьего звена. Давали неохотно, но давали. А в тот день, как назло, выборы в госсовет были, так что людям не до нас. Полдня без толку протаскались, и ничего. Мы уже отчаялись совсем. Не принесем макулатуры — весь класс из-за нас месяц заставят убирать пришкольную территорию. Таков уж обычай нашей школы был. Не справился с заданием — иди, огребай собачьи кучки. Мы уже отчаялись совсем, как Мишка предложил нам сходить к соседнему дому — авось повезет.

Обежали все подъезды — ну, как назло, ничего. Дрянной коробки на помойки не сыщешь. Видно, уж наши конкуренты постарались. Около одного из подъездов стояла крышка гроба: накануне нам уже сказали, что в соседней школе погибла девочка.

Произошло это так. 11-летняя Наташа Петрова принимала ванну, и в этот момент отключили свет. Так часто бывало. Метро рядом с домами копали — «Автозаводская». Так и бывало: то свет вырубят, то воду, то газ, а то все сразу. Отец девочки, Анатолий, погиб еще в 1971 году, так что в квартире не было мужской руки, и женщины пользовались допотопной переноской. Вскоре напряжение опять подали. Выходя из ванной, Наташа концом мокрого полотенца задела оголенный провод и мгновенно скончалась от разряда.

У подъезда уж крышка гроба стояла. Какой-то внутренний голос подсказывал, что идти туда не стоит. Но мы, ребзя, храбрились друг перед другом. Стыдно было отступать. Постучав каждый по крышке три раза для храбрости, мы вошли в подъезд.

В подъезде, на лестнице, стоял железный ящик, густо выкрашенный зеленой краской. Мы, пацаны, знали эту нехитрую уловку взрослых и охотно пользовались ей, сбивая кирпичами хилые замочки. Обычно в таких ящиках хранили всё — от картошки, лыж, колясок и велосипедов до макулатуры. Все, что отчаянно не вмещалось в малометражные квартиры обывателей. Странно, на этот раз ящик оказался почему-то не запертый. Ржавая крышка со скрипом отворилась, и мы увидели, что он до отказа был забит всевозможной литературой. Были тут и мои любимые «Наука и жизнь», и уж совсем редкие, дореволюционные издания «Вокруг света», которые не в каждом антикварном магазине сыщешь. Не помня себя от радости, я стал набивать ими рюкзак.

Выйдя из подъезда с ворованной кипами макулатуры, мы попали прямо на вынос. Видимо, мать Наташи была членом какой-то секты. Начать с того, что на похоронах не было никого из одноклассников, зато пришло несколько десятков женщин и мужчин в черных одеждах. Все они держали горящие свечки и что-то заунывно пели не по-русски.

Чувствуя, что совершили преступление — а мы украли чужую макулатуру — мы постарались улепетнуть со страшного места. Заметив нас, за нами в погоню бросилось несколько мужиков. Мои товарищи, бросив меня, быстро в лопатки почесали в разные стороны, а вот мне, груженому тяжелым рюкзаком, в котором помимо ворованных журналов были ещё и учебники со школы, тяжеловато было улепетывать. До сих пор проклинаю себя за то, что не хватило тогда ума скинуть тяжелые рюкзаки да бежать налегке. Впрочем, как мне показалось, мужики те сразу погнались за мной, не за кем другим. Вскоре меня схватили за плечо. По-взрослому заломали руки. Меня, трясущегося от страха, подвели к черному сборищу. Пение прекратилось.

Заплаканная женщина — видимо, мать покойной — подала мне крупное венгерское яблоко и, велев надкусить его и надкусив сама, поцеловала в лоб. Она подвела меня к гробу и, пообещав много конфет, апельсинов и денег, велела целовать покойницу. Я залился слезами, умолял отпустить, но сектантки настаивали. Все снова запели молитвы на непонятном мне языке, а кто-то взрослый с силой пригнул мою голову к восковому лбу девочки в кружевном чепчике. Мне не оставалось ничего другого, как поцеловать, куда приказано.

Так я сделал раз, другой и третий. Мать Наташи взяла меня за голову. Было заметно, что она не столько скорбела, сколько заметно нервничает, потому что её холодные, шершавые ладони тоже тряслись, как в лихорадке. Однако она поспешила успокоить меня.

— Не бойся, — услышал я тихий шепот над своим ухом. — Жив останешься.

Её голос, показавшийся мне знакомым, утешил меня. Я действительно перестал бояться и теперь с любопытством разглядывал «общество». Большинство из них были люди молодые — не старше 30 лет, по крайней мере, стариков я не заметил, ну, кроме Наташиной бабушки.

Ободрив таким образом, мне велели повторять за начетчицей длинное заклинание на старорусском языке. Несколько выражений из него намертво врезались в мою память — «я могла дочь породить, я могу от всех бед пособить» или «яко птица и змий». Что это тогда значило, я не знал, но со страху повторял так старательно, так что от зубов отлетало.

Когда заговор закончился, мне велели взять свечку и покапать воском на грудь Наташиного синего с красной оторочкой платьица. Все ещё помню мое желание поджечь гроб вместе с покойницей. Чтобы заполыхал факелом, как в фильме «Черная Бара». Держа в голове свой коварный замысел, я придвинул горящую свечу как можно ближе к Наташиному синему платьицу, ожидая, что вот отсюда-то и займется сейчас пожар, но капли воска, схватываясь на лету мартовским ветреным морозцем, застывали на лету в причудливые фигурки. Её бабушка словно догадалась — перехватила мою руку.

— Не балуй, — услышал я злобное ворчание старой ведьмы.

Затем мне подали два стертых медных кольца, велели одно насадить мертвой невесте на палец, другое надели на палец мне. Помню, как долго возился с холодным пальчиком мертвой Наташи. Твердый. Словно пластмассовый. Я так яростно одевал кольцо, что он вдруг отломался, что фарфоровый. Да, до сих пор чувствую это ужасное состояние. Кольцо маленькое, не лезет, я натягиваю. Палец покойницы вдруг отламывается от руки — бескровно, но как отбитая ручка от чайника... Наверное, тогда очень перепуган был, вот и померещилось. Хотел взглянуть, да проворная бабка уже успела закрыть Наташу покрывалом.

Не выпуская моей сжатой в кулак руки, которую старуха, бабушка Наташи, держала зажатой в своей теплой костлявой ладони, чтобы я не мог снять его, мы двинулись к автобусу. Краем глаза я заметил, что мой рюкзак тоже погрузили в автобус — это почему-то успокоило меня. Мы отправились на кладбище. Казалось, что автобус едет целую вечность, хотя кладбище находилось всего в двух шагах. Возможно, мы сделали не один крюк. По дороге женщина взяла с меня честное пионерское слово никому по крайней мере сорок дней не рассказывать об этом происшествии.

Первый ком глины бросила мать, второй поручили бросить мне. Потом нас привезли к тому же подъезду, и мне вернули портфель, в который насовали каких-то платков и тряпок. Мне насыпали полные карманы, вручили авоську фруктов и дали бумажку в десять рублей. Я за первым же поворотом выкинул колечко и платки в снег под какой-то куст. На 10 рублей, что по тем временам для пионера было целое состояние, я накупил книг про животных и монгольских марок.

Странное дело — родители, обычно беспокоившиеся по поводу моих долгих отлучек, будто совсем не заметили моего отсутствия, хотя я вернулся поздно вечером.

Прошло 40 дней. Я уже было почти и сам забыл об этом странном происшествии, но ближе к концу учебного года мертвая Наташа начала сниться мне чуть ли не каждую ночь, распевая нескладные песенки. «Прикол» состоял в том, что наутро я помнил их наизусть. Дальше моя мертвая невеста потребовала от меня во сне, чтобы я начал изучать магию и обещала научить меня всему. Требовалось лишь мое согласие. Я, естественно, был против. Летом я уехал в деревню, и ночные «посещения» прекратились.

Они возобновились в первую же ночь, когда я вернулся в город. Наташа являлась ко мне как бы в дымке, вскоре я начал чувствовать ее близость по специфическому холодку. У меня начались галлюцинации, по ночам я стал бредить. Два бреда врезались в мою память особенно хорошо: у меня вдруг начинали расти руки, и я обхватывал земной шар по диагонали, по экватору; нет, то был не глобус или мяч, что можно было бы представить себе, а именно земной шар, тяжелый, холодный, мокрый, и он давил на меня все сильнее и сильнее, безжалостно, всей своей мощью, или же я начинал падать в пропасть, в которой вертелись какие-то стеклянные треугольники, я падал и натыкался на угол каждого из них. Позднее в умных книжках я прочел, что это называется геометрическим бредом. Несколько раз Наташа грозилась, что если я не начну изучать магию, она надавит мне на виске на какую-то точку и отключит сознание. И однажды, когда я, набравшись храбрости, выдвинулся к ней своей тощенькой мальчишечьей грудкой и гордо сказал: «Я — пионер, а пионеры не колдуют», выполнила свою угрозу и отключила — я умер. Просто исчез... на время.

Боялся засыпать. Мать решила обратиться к детскому психиатру. Отец возражал — тогда это чуть ли не позором считалось. Однажды, после одного из «посещений» Наташи, после того как она второй раз «отключила мое сознание», я «проснулся» с диким воплем. Мать трясла меня, но я никак не мог прийти в себя, а только орал, чтобы выбраться из этого страшного состояния небытия. Потом я не спал три дня. Дошло до того, что я не ложился спать без матери, опасаясь посещения «ночной гостьи». Все же решено было обратиться к врачу, тайно вызвав его на дом. Я помню ещё, как мама обругала папу, который всячески противился врачам, матом, прямо «по матушке», что никогда не делала ни до, ни после этого случая. Но тут обругала. Врач, на тот момент самый именитый профессор медицины в городе, к которому обратились за помощью мои родители, объяснил это явление гормональной ломкой. Пришел, оттянул веко, взглянул мне в глаз и хихикнул: «Прижилось». Что прижилось — не объяснил. Потом он сказал, что ничего делать не надо и с возрастом это пройдет само, напоследок добродушно пригрозив мне, что если я и впредь буду «трогать себя», у меня на ладошках вырастут волосы, и тогда все узнают.

Так продолжалось около года. Наконец, Наташа объявила, что если я и после этого не хочу изучать магию, она меня бросает. Дескать, впоследствии я буду искать ее и домогаться, но будет поздно. Тогда, в 1980-м, я был готов на что угодно, чтобы избавиться от ночного наваждения. Наташа научила меня, как «передать» ее одной из моих одноклассниц, на которую я имел зуб за то, что её тетрадки всегда противопоставляли моим, как образец аккуратности. Для этого надо было добыть волосы той некрещеной девочки, на которую я хотел «перевести» заклинание, чтоб она обязательно тоже была Наташей...

Я так и сделал. Училась с нами одна Наташа, так она еврейка, иудейка, стало быть, не крещеная. Ненавидел я её, потому как родители всегда ставили мне её в пример, да и сама она часто смеялась, когда учительница отчитывала меня за слипшиеся от соплей тетрадки. Не знал я тогда, что заклинание это имело «побочный эффект». Но, прочтя пару несложных заклинаний над её тлевшими в черной свечи волосами, я совершил несложную магическую церемонию — и навеки распрощался с покойной Наташей Петровой, получив вместо этого... неумеренный интерес со стороны той самой одноклассницы, которая преследовала меня как Хельга Арнольда, не давая прохода аж в мальчишеском туалете, куда я прятался от неё, хотя появляться девчонкам в мальчишечьем туалете считалось величайшим позором. В конце концов, я и приспособил её носить мне пирожки из дома. Благо её мать пекла замечательно, не то, что моя. Нет, не думайте, мама моя — добрый, заботливый человечек, только вот руки у неё не из того места растут, готовить совершенно не умела. Не знаю, что произошло с Наташей, но от бывалой отличницы не осталось и следа, девушка на тройки сползла, стала рассеянной, бестолковой. За то на меня учителя не надивились — хоть тетрадки мои по-прежнему клеились от соплей, пятерочки из школы чистоганом таскать начал. Раньше один стих нашего любимого поэта Горького неделю учил, а теперь стоило мне прочесть страницу, как все наизусть запоминал. Волшебство, да и только. Как в сказке про Электроника. А ведь ещё с год назад мать со слезами на глазах и коробкой конфет под мышкой перед завучем плакалась: «Маленький Толенька, вот и тяжко ему с учебой». Меня-то родители как раз к 1 сентября «приурочили», вот и отправился в школу «по первое число», хотя жалостливая мать всегда считала, что годок надо было бы обождать.

В конце концов, я решил избавиться от этой приставучей дуры, сказал, что не люблю её, потому что она толстая, и вообще уродина. На следующий день от неразделенной любви девушка вскрыла себе вены в ванной. Её спасли и увезли в психиатрическую лечебницу. Туда ей и дорога! Я же был очень доволен, что хоть таким образом, но наконец-то избавился от мертвой и живой невесты, и теперь все свое освободившееся время мог посвящать учебе.

С тех пор каждый раз, когда я оказываюсь на кладбище «Красная Этна», я нахожу время сходить на могилку Наташи. Бабушка ее скончалась в 1990 году, мать куда-то делась, и лет четырнадцать могилу поддерживал в порядке исключительно я один. Пару лет назад кто-то натыкал в Наташин холмик синеньких цветочков. Маленьких, синих мускари — верных друзей кладбищ. Кто это мог сделать, кроме меня, остается полнейшей загадкой. Но всякий раз, когда у меня неприятности или я чувствую упадок сил, я прихожу к моей Наташе, подолгу разговариваю с ней, и всякий раз возвращаюсь с кладбища бодрым, здоровым, полным сил к новой работе.

И все же мой странный «брак» с Наташей Петровой мне пригодился. Когда в эпоху перестройки я все же решил изучать магию, знающие люди не отказались учить меня, как только я поведал им эту историю. Уже став убежденным язычником и достаточно опытным некромантом, я жалел, что не воспользовался в детстве легко дававшимися мне в руки эзотерическими знаниями.

Рано, рано

Автор: Созерцатель

Мой покойный отец был заядлым охотником и рыболовом. Их, таких охотников-рыболовов, была целая бригада: постоянно одной группой ездили в одни и те же места, били зверя или рыбу удили, по сезону, а после, как водится, культурно отдыхали. В компании травили байки, в основном — похабно-юмористического толка, но бывали и фантастические рассказы про небывалых размеров добычу или рыбу «с вооооот таким глазом». Про мистику и чертовщину историй мужики никогда не рассказывали, а я провёл в этой разношёрстной компании немало вечеров. Никогда. Кроме одной…

Случилось это, когда мне было, по моим подсчётам, лет пять-шесть. На дворе тогда был самый конец мая, и та весна выдалась необычайно тёплой. Часть ватаги, в которую входил и мой отец, впервые за много лет отважилась на поездку в другую область. Планировали наловить рыбы, которой в тех местах, по слухам, водилось в изобилии. Выехали рано утром: кто-то из рыбаков взял по знакомству на карьере машину-вахтовку, в которую погрузили запас продуктов на три дня, выпивку и снасти, погрузились сами. Ехали вшестером, в давно знакомой компании, по дороге играли в карты, травили анекдоты, кто-то просто дремал, опершись на оконное стекло.

Через пару часов пути под капотом что-то крякнуло, чихнуло, машина начала сбавлять обороты и, наконец, остановилась. Вокруг — леса дремучие, по карте ближайший посёлок в десяти километрах приблизительно. Стали разбираться — всё ж, мужики рукастые — что за поломка, как её устранить. Выяснилось, что какая-то беда с карбюратором, и его надо бы разобрать и прочистить. Разобрали, прочистили, обратно давай прикручивать, а время-то идёт… В общем, обедать пришлось на обочине, и, чтобы поправить настроение, решили начать трапезу со ста грамм. Разумеется, водителю, пожилому охотнику Евсеичу, не наливали, отказался и лучший друг отца по имени Игорь — у него язва желудка была недолеченная. Отобедав и заметно повеселев, компания продолжила путь.

Из-за непредвиденной поломки уже в сумерках добрались до ближайшего к водоёму села. Два десятка хат, поля, упирающиеся в лес, в лучах заходящего солнца между деревьев блестит река. Посреди поля возвышался холм, или, как говорят у нас, в Украине, «могила», на вершине которого был установлен кособокий громоотвод. Подогнав вахтовку прямо к могиле, сходили «на поклон» к местным, объяснили, зачем прибыли, обещали не шуметь и не сорить, там же и выпили ещё — за знакомство. Короче говоря, вся компания к ночи была уже изрядно навеселе, кроме Игоря с его язвой и Евсеича, оставшегося копаться в движке.

Когда мужики повалились спать в вахтовке, Евсеич всё ещё ковырялся под капотом, присвечивая себе шахтёрским фонарём.

— Евсеич! Хорош греметь, пошли лучше на реку сходим, — раздался из темноты голос Игоря.

— Да ну его! Какого лешего там делать среди ночи-то? — Евсеич отвлёкся от двигателя, и смотрел на друга, тщательно вытирая руки засаленной тряпицей.

— Как это, «что делать»? Ночью знаешь, как клюёт? Только таскать успевай! Пошли, наловим этим, — Игорь кивнул в сторону будки, из которой доносился громогласный храп, — рыбы. Представляешь: они просыпаются, а мы им: «А ну, алкашня, сварганьте-ка нам ухи живенько»!

Евсеич улыбнулся, блеснув в свете фонаря золотым зубом.

— Вот умеешь же убедить, чертяка. Ну, пошли! Только если клевать не будет, сразу назад пойдём. Я «за так» комаров кормить не горю желанием, знаешь ли.

Взяв удочки, наживку и всё, что полагается, друзья пошли к воде. От могилы до реки было метров четыреста, не больше. Берега густо поросли камышом, и просвет они нашли далеко не сразу, прямо у самого леса. Судя по следам, местные частенько рыбачили здесь: на берегу нашлось тлеющее кострище, рядом — несколько сигаретных бычков и пара консервных банок. Наскоро насобирали в окрестностях хвороста, раздули костёр, чтоб не замёрзнуть, разложили свои снасти и стали ждать клёва.

Сперва клёва не было совсем. Было чуть за полночь, в воде отражалась половинка бледной, похожей на плошку луны, где-то в поле стрекотали сверчки, а в камышах шелестел лёгкий ветерок. Друзьям удалось выудить лишь пару средненьких таранек, и затея с ночной рыбалкой уже не казалась настолько удачной, как час назад.

— А, ну его к нечистому! Ты как хочешь, Игорёк, а я в машину спать пошёл, — докуривая очередную сигарету и с прищуром глядя на неподвижный поплавок, сказал Евсеич. — Не будет до утра клёва, я тебе говорю.

— Ну, давай ещё минут пять посидим, ты докуришь, и сматываемся, — вздохнул Игорь, и тут его поплавок слабо дёрнулся, на мгновение уйдя под воду. Буквально через секунду дрогнул поплавок удочки Евсеича.

— Тащи! — Только и успел крикнуть старший из рыбаков, хватаясь за снасти: пошёл клёв. 

Нет, вернее не так: КЛЁВ! Клёвище! И не на пять минут, не на полчаса — клёв был постоянный и обильный, на крючок рыба лезла сама — только забрасывать успевай. Рыбаки тащили из реки рыбу килограммами, ловилось всё — от верховодки и бычка до леща и щуки. И это с берега, на удочку! Когда кончились черви, в ход пошел чёрный хлеб из припасённых бутербродов с салом, когда закончился и он, шутки ради ловили и на сало, но рыба всё равно шла и шла.

Ближе к утру, наполнив подсаки, полиэтиленовый пакет от бутербродов, ведёрко из-под наживки и даже карманы обильным уловом, рыбаки в последний раз забросили удочки. На этот раз пришлось наблюдать за неподвижными поплавками, мерно покачивающимися на волнах в неровном свете догорающего костерка. Разбуженный внезапным клёвом азарт никак не спешил улетучиваться. Рыбаки тихонько переговаривались, обсуждая то, с каким изумлённым видом, должно быть, встретят их протрезвевшие товарищи и как они по-отечески разделят с ними свою добычу.

— Тссс! — Игорь внезапно прислушался, подняв руку в предупредительном жесте. — Слышишь?

— Чего, Игорёня? Тихо ж вроде, — удивлённо приподнял бровь пожилой рыбак.

— Да тише ты! Слышишь, поёт вроде кто-то?

— Ну тебя в баню! Кому тут петь среди ночи? Тут же лес и поля кругом! — Евсеич осенил окрестности широким, почти театральным жестом, и внезапно замер. — Да нуууу…

В ночи явственно слышался хор множества женских голосов. Песня была красивая, протяжная и доносилась, как ни странно, со стороны леса. Слов не было — только интонационный напев. Рыбаки переглянулись, затухающий огонь костерка бросал на их лица пугающие отсветы.

— Вот тебе и «ну», — прошептал Игорь, оборачиваясь в ту сторону, откуда доносилось странное пение.

Конечно же, двое здоровых, крепких мужчин не испугались, скорее крепко удивились. Они всё так же продолжали сидеть на месте, ведь звук ни приближался, ни отдалялся, казалось, ни на метр. Ну, мало ли — вдруг это какая-то традиция у местных девок: идти среди ночи в лес и там петь. Откуда городскому жителю в третьем колене о таком знать?

— Гляди, Игорёк! Девка! — Евсеич вскочил на ноги и тыкал пальцем куда-то в сторону леса.

Из-за деревьев под несмолкающее тихое пение стали по одному появляться женские силуэты, бледные в лунном свете. Их было десятка два, не меньше. Игорь протёр глаза и тряхнул головой.

— Евсеич, да они, кажись, голые.

И правда, одежды на девушках не было. Обнажённые и простоволосые, они медленно выходили из леса и не спеша шагали по полю в сторону села. Высокие и низкорослые, чернявые и светловолосые, худые и плотные — молодые девушки, рассекая колышущуюся на слабом ветру пшеницу, наваждением проплывали мимо опешивших рыбаков на расстоянии каких-то пару десятков метров. Игорь оглянулся на Евсеича — его пожилой товарищ, широко раскрыв от удивления рот, припал к земле, провожая взглядом странную, и в то же время соблазнительную ночную процессию.

Вдруг в поле что-то дёрнулось, всколыхнув колосья. «Зайца подняли» — понял опытный охотник Игорь, и даже ухмыльнулся, пожалев, что ещё не наступил охотничий сезон. Одна из странных девушек, привлекательная, высокая брюнетка, обернулась на звук — заяц уже во всю прыть нёсся к лесу, ломая тугие стебли пшеницы. Девушка открыла рот, издав странный полувскрик-полусмех, эхом разнёсшийся над полем, вскинула руки, а затем согнулась пополам, встала на четвереньки, точно зверь, и с невероятной скоростью погналась за зайцем, в несколько прыжков настигнув животное. Затем девушка снова встала во весь рост: в её поднятых над головой в триумфальном жесте руках едва брыкался крупный заяц; она же, сжимая его передние и задние лапы тонкими бледными пальцами, снова издала тот самый жутковатый полувскрик-полусмех, на который обернулись ближайшие к ней девушки. Они молча стали приближаться к черноволосой, а когда подошли вплотную, та с силой развела руки в стороны, разорвав несчастного зайца пополам. Зверёк при этом жалобно пискнул, его кровь оросила обнажённые тела девушек.

— Ведьмыыы! — Приглушённо взвыл Евсеич за спиной у Игоря, в ужасе наблюдавшего за тем, как группка окровавленных девиц с жадностью оголодавших хищников пожирает сырую зайчатину.

Пожилой рыбак стал на четвереньках отползать вдоль берега в сторону деревни, и Игорь, с трудом выйдя из ступора, последовал его примеру. Где-то над горизонтом занимался рассвет, но сказки часто врут, и странное наваждение не исчезло. Напротив, девушки продолжали медленно подбираться к деревне, странное пение не смолкало, хотя слышалось едва-едва, а их бледные губы совсем не шевелились.

Через какую-то минуту рыбаки уже не ползли — они мчались к своей вахтовке со всех ног, забыв об осторожности. Не добежав до стоящей посреди поля могилы всего дюжину метров, бежавший впереди Евсеич вдруг громко вскрикнул, споткнулся о какую-то корягу, и, проклиная всё на свете самыми чёрными словами, кубарем полетел на землю и скрылся в пшенице. Следом, споткнувшись уже о Евсеича, на земле очутился Игорь. Чувство направления было потеряно, перед его лицом маячили колосья, сквозь которые виднелось синевато-серое предрассветное небо. Странное пение давило на барабанные перепонки со всех сторон, к нему примешивался жалобный стон Евсеича. Старик лежал на боку, держась обеими руками за левую голень.

— Вееедмыыыы! Уууууу! Сломааал! — Причитал пожилой рыбак. На его морщинистом лице блестела то ли роса, то ли слёзы отчаянья.

Игорь перекатился с бока на спину и не без усилий встал на ноги. Голова кружилась, звуки, казалось, окружали его со всех сторон, ещё сильнее сжимая его помутившееся сознание, сводя на нет адекватное восприятие реальности. Он шатался, его тошнило, где-то чуть поодаль копошился, силясь встать, Евсеич. Девицы приближались. Теперь они все смотрели на него. То тут, то там обнажённая девичья фигура падала на четвереньки, и, исчезнув на мгновение из вида, появлялась из пшеницы несколькими метрами ближе.

Игорь окинул странных девушек обречённым взглядом. Они остановились в десятке метров от них с Евсеичем, к протяжному пению теперь присоединились звуки более ритмичной мелодии, становясь всё громче и громче. В ушах зазвенело, и мужчина на секунду закрыл их ладонями. В толпе бледных девичьих тел он разглядел черноволосую красавицу, перемазанную заячьей кровью: вокруг рта и на руках её налипли клочья серо-коричневой шерсти. Девушка издала уже знакомый жуткий звук, ржавым ножом резанувший барабанные перепонки Игоря.

— Да жри! Жри, ведьма! Провались ты на месте, дрянь! — Орал, кое-как встав на ноги, Евсеич. 

Он рванул на себе куртку-штормовку и зарыдал, снова бессильно рухнув наземь. Звук новой мелодии всё нарастал, и некоторые из бледных девичьих лиц повернулись к его источнику где-то наверху, над их с Евсеичем головами. Кто-то на холме, не прекращая петь, захлопал в ладоши. Раз, два, три… двенадцать громких хлопков в такт словам песни. Ближайшая к Игорю бледная девушка, с коротко остриженными рыжими волосами, сдавленно охнув, внезапно провалилась сквозь землю. Неизвестный женский голос снова затянул куплет, и снова послышались хлопки в такт припеву.

Затем стало твориться что-то невероятное: обнажённые девицы с нечеловеческими воплями кинулись бежать в сторону леса, расталкивая и топча друг друга. Некоторые бежали, как звери, на четвереньках, другие — как обычно. Те же, кто с перекошенными будто бы в агонии лицами, попытались подойти ближе к мужчинам, протягивая к ним руки, с полными отчаянья и боли криками по очереди уходили под землю, словно под воду. Игорь проводил взглядом последнюю бледную фигурку, скрывшуюся в лесу, и обернулся. На могиле, за их спинами, стояло пять женщин, одетых в длинные белые сорочки: молодая девушка запевала куплет песни: «Рааааноооо, раааноооо...», а две женщины постарше и две старушки подхватывали, и все вместе начинали синхронно, звонко хлопать в ладоши. Евсеич истерично засмеялся и сознание Игоря, наконец, отключилось.

* * *

— Ну и что дальше-то было, дядя Игорь? — Спросил я, глядя на папиного друга широко раскрытыми от волнения глазами. Мне было очень жалко зайку, но до жути интересно узнать, как же всё-таки выбрались они с Евсеичем из той деревни и кто были эти обнажённые девушки.

— А что было? Ну, окончательно очухался я уже в вахтовке, рядом — фельдшер Евсеичу ногу поломанную осматривает.

— Штаны мооокрые… — с хитрой улыбкой протянул папа, затянувшись «Ватрой».

— Мокрые-не мокрые — не важно. Там пшеница по пояс, и роса была, — смутился дядя Игорь, а отец кивнул, всё так же ухмыляясь. — Мужики говорят, утром бабка к вахтовке подошла, и давай в дверь тарабанить. Говорит: «Там ваши в поле лежат, идите, забирайте». Сама вся в белом, ноги босые, а за ней — ещё четверо таких же баб, из деревенских. Батя твой с Лёхой и Серым за нами пришли, перетащили в вахтовку. Мы им всё рассказали, а они, конечно, не поверили.

— Поверишь тут. Всю рыбалку попортили со своим переломом. Хорошо хоть рыбы на всех наловили, — задумчиво буркнул отец.

— Ну, так вот, значит... Потом сходили на то место, где мы рыбу и удочки бросили. Рыбу нашли, живую ещё, по большей части, удилища — всё как оставили. В поле в одном месте пшеница сильно примятая была, целая поляна вытоптана, а посредине…

— Мёртвый заяц!!! — Отец неожиданно схватил меня, с открытым ртом внемлющего страшному рассказу, за бока, да так, что я взвизгнул на пределе возможностей своих детских голосовых связок, с криком выбежал с кухни, где сидели за столом папа и дядя Игорь и, не забыв крепко обидеться на батю, шлёпнулся на диван в гостиной. Из кухни донёсся смех старых друзей, а затем — их приглушённые голоса. Я навострил уши.

— Здорово дёрнул малец! Прям Евсеич тогда! — Сказал, отсмеявшись, дядя Игорь. — В общем, ты как знаешь, Володя, а я с вами на следующей неделе на рыбалку не еду.

— Да как? Тепло же, место новое, просто изумительное! Озеро — шик, вокруг — ни души! А вы с Евсеичем, что дети малые: «Не хочу, не поеду»! Сколько прошло уже? Год? Забудь ты уже!

— Нееет, Володя, нифига. Через неделю — запросто! А на следующей — не поеду.

— Да что случится-то за неделю-то? Поехали, говорю.

— Не-не-не, я в русальную неделю больше не поеду, Вовка. Хоть убей, не поеду…

1 2 3 4
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Новые комментарии

Nemoff

Nemoff

А разве ваша жизнь вас не поучает? Что же, на этом основании можно...

Полностью
ChaosMP

ChaosMP

Вполне возможноо, что кто-то возился со старым передатчиком и в конце...

Полностью
proton-87

proton-87

Эх ты, "спиздив". Пиздят - пиздуны, а воры - воруют!...

Полностью
proton-87

proton-87

Это нормально, все так делали....

Полностью
proton-87

proton-87

Автор соврал мягко скажем - налицо "поучающая" история, запрещающая...

Полностью

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    1 609    23

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 557    6

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    444    6

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    686    5

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    904    4

Новое на форуме

{login}

ChaosMP

Обсуждение - У меня нет брата

14-10-2019, 15:37

Читать
{login}

Raskita76

Обсуждение - Упырь

10-10-2019, 01:43

Читать
{login}

Darkiya

Поиск историй

10-10-2019, 00:37

Читать
{login}

proton-87

Обсуждение - Погреб

7-10-2019, 00:09

Читать
{login}

Hellschweiger

Обсуждение - Призрачная электричка

6-10-2019, 14:30

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.