зеркала » KRIPER - Страшные истории
 
x

Безумец

Источник: www.yaplakal.com

Автор: Роман Ударцев

Если кто-то думает, что шизофрения — это весело, то он глубоко заблуждается. Образ хихикающего и улюлюкающего беспредельщика, творящего все, что он захочет, это киношный бред. На самом деле, безумие — это страх. Липкий, вонючий страх, от которого трясутся руки, деревенеет лицо и путаются мысли. А еще ты теряешь самого себя. Твоя память, еще вчера услужливо подкидывавшая необходимую информацию, начинает блуждать в лабиринтах психоза. Она позволит вспомнить, как тебя отшвырнул пьяный хахаль твоей не менее пьяной мамаши, когда тебе было три года отроду. Но ты будешь долго думать, какое у тебя отчество по паспорту. Думать и понимать, что еще один кусок твоей личности исчез навсегда.

Шизофрения — это ампутация личности, это ни шиша не весело. Какой-то придурок ляпнул, что псих не осознает, что он псих. Это все равно, что сказать, что безногий не осознает, что он безногий. 

Двигается крыша незаметно, день за днем. Дома тебе выспаться не дали, на работе вместо зарплаты жалкую подачку всунули и еще тебя же и обвинили. В подъезде пьяные отморозки выбили зубы, за то, что не дал сигарету. Чиновники с лоснящимися мордами забавляются над тобой и заставляют все справки собирать сначала, под надуманным предлогом. Потом, в курилке, они будут кичится, мол, как я ловко того лоха опустил?

Как кирпичи, проблемы скапливаются в дымовые трубы над тобой. И тогда ты уходишь в запой, или умираешь, или уходишь в монастырь, или… или сходишь с ума. Моей песчинкой, обвалившей разум, стала куча собачьего дерьма.

* * *

За неделю я спал часов девять-десять. Хотя трудно назвать сном череду хаотичных кошмаров. Они не приносят облегчения, лишь еще больше закручивают мысли в спутанный узел. 

Кое-как собравшись, я пошел на работу. Утренняя прохлада и пешая прогулка давали некоторое облегчение в жизни. И первый же шаг в подъезд окончился характерным «плюх». Соседи со здоровой психикой и атрофированной совестью не утруждали себя уборкой за своими же собачками. У меня не было сил даже выматериться. Босиком я вернулся в квартиру и пошел отмывать сланцы. Удовольствие, мягко говоря, ниже среднего.

Вот тогда-то, озлобленный, чуть не блюющий от отвращения, я и заметил его в зеркале. Он был похож на меня. Что было бы логичным, будь он отражением. Но отражение не хохочет, когда на него смотрит озлобленный мужик без тени улыбки на лице. А эта мразь лыбилась до ушей и тыкала в меня пальцем. Так не слишком развитые личности смотрели, как пацан в одном фильме трахал пирог. Гыгыкая и тыкая пальцем. Вот только я пироги не насильничал, и это происходило не в кино.

— Приплыли! — с каким-то даже облегчением произнес я. — Вот я и двинулся.

Рот двойника в зеркале двигался, но вовсе не в такт моим словам. Он вообще скосил взгляд в сторону и обращался к кому-то. Напрягшись, я услышал, как будто через стену:

— Иди сюда, похоже они включили в шоу функцию узнавания. Бросай свою фигню, тут классное показывают!

Быть «классным, которое показывают» мне не хотелось. Мало того, что надо мной издевались окружающие, так еще и выверты психики меня за клоуна держали. Перебор.

Напялив еще мокрые сланцы, я потопал на работу. А вечером, пообещал я себе, расфигачу это зеркало в порошок. Но все оказалось гораздо хуже. 

Урод подсматривал за мной через любую отражающую поверхность, включая витрины магазинов и очки прохожих. К вечеру он стал появляться не один, а компании идиотов, похожих на моих знакомых, только с повадками то ли олигофренов, то ли школьников перед клетками с обезьянами.

Ошметками рассудка я пытался обдумать ситуацию. Можно было сдаться в ласковые руки психиатров, но это означает потерю всех гражданских прав и свобод. Любой, кто утверждает обратное, либо не знает, о чем говорит, либо участвует в этом со стороны врачей. 

Закрыться в комнате без зеркал? Я не в голливудском блокбастере и жрать, даже безумный, хочу каждый день. Бомжевать? Благодарю покорно, но у нас не Алабама, а приполярье. Тут, мать ети, холодно бывает даже летом…

В одном книги и фильмы о психах не врут. Когда хозяина припирает к стенке, мозг начинает искать выход, каким бы безумным он ни был. Изворотливость, вот что позволило выжить человечеству. И я стал слушать. Слушать, о чем эти дегенераты говорили…

Их мир был похожим на наш. Люди любят есть, спать и сношаться. Но не было в том мире войн, болезней, бедности и жестокости. А через зеркала они наблюдали за альтернативными вселенными. И наша была сосредоточием кошмара. Они воспринимали ее как реальность, не более серьезно, чем мы воспринимаем фильмы о зомби-апокалипсисе. Наш мир был их адом.

План уже вырисовывался, я даже позволил себе улыбнуться. Улыбку увидел директор и отправил меня домой, отдохнуть пару дней. Видимо, тот еще оскал был. Теперь мне надо в контору ритуальных услуг. Старинная традиция закрывать зеркала в доме последнего тамады решалась проще — их вовсе не было. Так что я спокойно купил все, что мне было нужно.

Околицами, где нет витрин, а стекла грязные и мутные, я дошел домой. Сказывались изматывающая бессонница и психическое перенапряжение последних дней — меня качало от усталости. Но план действий был, и это придавало силы. 

Однообразная работа по дому: помыть полы, почистить картошку, сварить борщ… Изредка я посматривал в отражения и хранил выражение угрюмого безразличия. 

Как я и рассчитывал, друзья смотрящего шоу уходили со скучного представления. Мы остались с любителем подсматривать за жизнью в аду один на один.

Вот теперь медлить было нельзя. Пройдя в ванную, я уперся взглядом в зеркало. Отражение стушевалось. Видимо, красные воспаленные глаза, впалые щеки и бардак в прическе были впечатляющими.

— Хочешь интересное увидеть? — спросил я.

Охламон сглотнул. Видимо, их наблюдение редко замечали. Ему бы с оператором зеркал или как это у них называется, пообщаться, но он, наверное, хакер местного разлива, молодой и глупый. То, что мне надо.

— Так хочешь? — повторил я вопрос.

— Хочу, — робко ответил он.

— Смотри, — сказал я и строго добавил. — Только один сиди, если кто придет, я все брошу!

Он щелкнул какой-то кнопкой на пульте и уставился на меня. Как же, дикий людоед станцует лично для белого сагиба.

В комнате, прямо на линолеуме, из черных лент и свечей, купленных в ритуальном магазине, я составил базовую пентаграмму. Усилил ее тремя видами знаков: рунами, древнекитайскими иероглифами и клинописью. Юность, проведенная в занятиях оккультизмом, прошла недаром. Получилось почти идеально. Балбес наблюдал за мной, как ребенок за фокусником.

Через два зеркала, поставленных друг напротив друга, я сотворил тоннель перехода — бесконечное отражение. Теперь осталась совсем маленькая деталь. Только бы он ничего не заподозрил. Похоже, я вспотел от напряжения, но наблюдатель развесил уши и чуть в ладоши не хлопал. Я поманил его пальцем. Мгновение он колебался, а потом подался вперед. Схватив его за рубашку, я рванул его в наш мир. Зеркало затрещало, но выдержало. Еще рывок, и я уже с той стороны.

Я огляделся.

Просторная комната с французскими окнами до пола, легкой ротанговой мебелью и белыми воздушными занавесками. Даже эта комната была втрое больше моей халупы. Похоже, я не прогадал. Обернувшись, я увидел в зеркале моего наблюдателя. Он ползал по полу, путаясь в черных траурных лентах и пытался осознать произошедшее. Я приветливо помахал ему, улыбнулся и разбил зеркало кулаком.

Сердцеед

Источник: darkermagazine.ru

Автор: Сергей Королев

1.

«Быть тебе рабом! И овцой смиренной, годной только для непотребных дел»

Я закрыл электронную читалку на телефоне. Выглянул в окно. Моя остановка. Пришлось потрудиться, чтобы протиснуться между двумя старушками, которые болтали на свою любимую тему. Наркоманы. За последний месяц в городе пропало уже с десяток любителей иглы. Подсчитав потери в рядах «героинщиков», старушки заключили, что туда им и дорога. После этого зашептались у меня за спиной.

— Смотри на шпаненка, — сказала та, что с фиолетовыми волосами, — штаны грязнючие, мятые, волосы не мытые. И шрам над губой, аж противно. Поди, тоже…

Открыв двери, желтый «Богдан» выплюнул меня на улицу. Скрипнув тормозами, покатил дальше, увозя дотошных старушек по неведомым делам. Я сверился с картой в телефоне. Пройти через двор, свернуть около садика.

Теплое апрельское солнце превращало талый снег в грязь. Тут и там под серыми сугробами проступали горы мусора. Тротуары и дороги покрывали необъятные коричневые лужи. Хочешь попасть домой — плыви. Этим я и занялся.

Вконец заляпав штаны и кеды, я, наконец, добрался до нужного дома. Высоцкого, двадцать. На часах только половина третьего, до встречи еще полчаса. Ладно, можно и подождать.

Двор, больше похожий на полосу препятствий для подготовки спецназа, был почти пуст. На пластиковой горке катались мальчик и девочка, оба в желтых вязаных шапках. У кустов черемухи, за детской площадкой топталась дама бальзаковского возраста. Рядом с ней рыла землю костлявая дворняга. Угрюмый дворник бродил туда-сюда, курил, подбирал мусор. Дама с костлявой собакой, ворча себе под нос, прошла мимо, юркнула в подъезд. Уже в дверях пнула собаку.

— Вечно ты, а ну бегом на место! — собака жалобно взвыла и покорно скрылась в темноте.

Странные жители, странный дом. Странный город. И странная жизнь.

Позавчера меня уволили с работы. Вчера отчислили с четвертого курса матмеха. Через пару дней должны были выселить из общаги. А через месяц-другой могли забрать в армию.

«Там, среди темных дебрей чужого мира, ждет тебя тот, кого видеть нельзя»

Да что за невезение? Я закрыл читалку, посмотрел на время. Без десяти три. Чего ждать?

Позвонил в домофон.

— Кто?

— Глеб, насчет квартиры.

Дверь открылась. Старенькая хрущевка встретила меня запахом сырости и подгоревшей картошки. В полумраке коридоров казалось, что со стен на меня смотрят желтые лица с горящими глазами. Хорошие рисунки. Жаль, кто-то испортил их ехидными комментариями и подписями.

«Дядька Валера после получки»

«Дядька Валера в день ВДВ»

«Дядька Валера в пост»

Я уже начинал бояться этого дядьку Валеру. Надеюсь, он не будет моим соседом.

Нужная квартира была на третьем этаже. Облупленная железная дверь, на которой черной краской выведено две цифры. Двадцать два. А рядом с соседней дверью размашистым почерком написано «Здесь живет дядька Валера». Вот сука.

Я позвонил. Через пару секунд дверь скрипнула, распахнулась, дыхнув на меня свежей покраской и запахом кофе. Желудок громко заурчал.

На секунду показалось, что внутри никого. Но в темноте, у стены, я приметил маленькую фигурку.

— Лидия… Сергеевна?

Фигура отделилась от стены, махнула, чтобы я заходил. Хозяйке квартиры было явно за пятьдесят. Морщины вокруг глаз, уголков рта. Седые волосы, водянистые, карего цвета глаза.

Впустив меня, она быстро захлопнула дверь, будто опасалась, что кто-то невидимый может меня перехватить.

В темной прихожей стояло небольшое трюмо, почему-то без зеркала, на крючках висели старые халаты. С порога была видна комната, уголок дивана, цветастый ковер. Рядом со входом туалет, где шумела вода, гудели трубы.

— Вам надолго квартира нужна? — казалось, женщина куда-то торопилась, боялась, что сбегу.

Я замялся. Мне нужна была только комната. А квартира, насколько я помнил, значилась двухкомнатной. Такие хоромы мне не потянуть.

Но вслух сказал:

— На месяц. Пока.

Она, отступив на два шага, быстро затараторила:

— Значит, так. Кухня, две комнаты. Кровать, диван, шкаф. Все ваше. Есть телевизор, рабочий. Чайник, плита, холодильник. Исправные. Душ, туалет, стиральная машина. Только бумагу в унитаз не бросайте. Коммуналка в оплату не входит, это мы… я сама плачу. На первый месяц давайте три тысячи.

Я не сразу нашел, что сказать.

— Это, сколько? За одну комнату три?

На ее лице отразилась целая буря эмоций. Удивление, замешательство, стыд. Страх.

— Нет, вы что, это за квартиру. Сами понимаете, комнаты, ремонт, дом, район, все не идеально.

Как и моя жизнь.

— Готов прямо сейчас… оплатить. А вопрос можно?

— Д-да, конечно.

— Почему так дешево?

Она попыталась изобразить некое подобие улыбки.

— Деньги нужны. Срочно. Уезжаю на пару недель. А вы… вы за квартирой как раз и присмотрите.

— Это не развод?

Она засмеялась, достала документы на квартиру, предложила проверить.

Вот так номер.

Похоже, полоса моих неудач заканчивалась. И хотелось надеяться, что в этой квартире они меня в ближайшее время не найдут.


2.

«От кого ты прячешься? Куда бежишь? Бойся пустоты, она заразна.»

Надо удалить эту книгу. Одна ерунда.

Хозяйка быстро показала кухню, большую комнату. В спальню заходить не стала.

— Там проветривается, краска.

Так, туалет и ванная совмещенные. Холодная, горячая вода. Осторожнее, скользко. Зеркала почему-то нет и там. Что за фобия? Ладно, кухня. Плита старенькая, осторожно. Вроде все.

Я достал из сумки мятые купюры, отсчитал три тысячи московскими стольниками. Она даже не стала пересчитывать, собрала, сунула себе в карман.

— Значит, так. У меня поезд через час. Пару дней буду недоступна. Вернусь через две недели. Какие вопросы, обращайтесь к соседям.

— Дяде Валере?

— И к нему тоже. Но лучше к Оленьке. Она этажом выше. А Валерка часто на сутках. И еще, может, племяш мой, Лёнька, заглянуть, на днях, у него там, — она показала в сторону спальни, — вещи кой-какие остались. Заберет.

Отдала ключи. Посоветовала проветривать квартиру чаще. Ушла, хлопнула дверью. Будто сбросила груз с души.

А квартира чистенькая. Просторная. Шкаф с книгами, пианино. Маленький балкончик. Окна выходят на детский сад, который со всех сторон обступают вековые дубы. Словно стражи.

Киру бы сюда позвать. Жалко, что поругались. Нехорошо вышло. Позвонить ей, что ли?

Вместо этого я открыл на телефоне читалку. Выбрал страницу и строчку наугад.

«Не верь, не бойся, не проси.»

Ладно, пока звонить не будем.

Телевизор стоял в спальне. Рядом, у окна, шкаф для одежды. Через открытую форточку доносились звуки улицы. Машины, шелест деревьев, детские крики. От запаха краски закружилась голова. На секунду мне показалось, что краска перебивает какой-то другой запах — то ли гнили, то ли обгоревшей шерсти.

Кровать большая, полуторка. Два кресла, столик с косметикой. У дальней стены еще дверь. Шкаф, кладовка? Я подергал за ручку. Закрыто. Что-то подсказывало, что вещи племянника Лёньки хранились именно там. Ладно, не будем лезть в чужие дела.

Холодильник оказался пуст. Еще бы. Я попытался вспомнить, видел ли по пути сюда магазин. Кажется, рядом с остановкой.

Последние три сотни лежали в кармане куртки. Черт с ним, погуляем сегодня. В честь новоселья. А завтра — поиски работы.


3.

Ночь как-то незаметно обрушилась на город, будто придавила темнотой. На весь двор — пара фонарей, которые напоминали оранжевые маяки в океане грязи. С трудом различая дорогу, я пробирался домой. Балансировал между лужами с пакетом в руках, перемахивал через канавы.

У дверей стоял мужчина. Черная куртка, черная шляпа. Ни дать ни взять серийный маньяк с первой полосы газет. Я осторожно его обошел. Открыл дверь таблеткой от домофона.

Мужчина молча наблюдал за моими действиями. Будто и не дышал. Проводил меня взглядом, не сдвинувшись с места. И так, пока не захлопнулась дверь. Я постоял перед лестницей, дав глазам привыкнуть. Внизу, рядом с подвалом, кто-то шевелился, дышал. Я посветил телефоном. На коврике лежала костлявая дворняга. Усталые голодные глаза. А в живот ей тыкались маленькие щенки. Четверо, пятеро. Извини, подруга. Сам не ел с утра. Может, в следующий раз.

Я поднимался по лестнице и чувствовал на себе чей-то взгляд, словно рисованные лица на стенах были живыми. От этого внутри живота просыпался неприятный холодок. Ну и дом. Здесь только сюжеты для НТВ снимать.

По квартире гулял сквозняк. Ощущение было такое, что за стенами кто-то шептался. Я закрыл форточку в спальне, поставил на плиту кастрюлю. Пока вода нагревалась, включил ноутбук. Проверил вай-фай. Так, есть, пара сигналов без пароля. Дай бог здоровья их владельцам. Первый сигнал с названием оператора был совсем слабый. Одно деление. Второй, под именем «Сердцеед» был сильнее. Два деления. Я решил проверить, вышел в большую комнату. Три деления. Зашел в спальню. Четыре. У окна — снова три. Рядом с кладовкой четыре. Опаньки, полная шкала. Что это за сердцеед у нас в кладовке?

Сигнал не пропадал, скорость была огромная. Я без проблем зашел на сайты объявлений, заглянул на торрент, поставил на скачку последний сезон «Игры престолов». Тот скачался за три минуты. Однако.

Сидеть на полу рядом с кладовкой было неудобно. Жестко. И еще, сквозь щель между дверью и полом изнутри дул сквозняк. Сильный, холодный. Я поежился. Чего там может быть такого?

Любопытство подбивало, подталкивало проверить, узнать, что же внутри. Здравый смысл настойчиво сигнализировал, что не надо, отойди, не лезь, чтобы потом не жалеть.

Как обычно, я решил положиться на мнение своей электронной читалки. Открыл ее на телефоне. Выбрал наугад главу. Прочитал первую строчку.

«Чего бояться? Нам уже ничего не грозит.»

И то правда.

На кухне закипела вода. Я вывалил в нее пельмени, помешал их. Выудил ключи из куртки. Один от входной, второй, подписанный, от почтового ящика. Таблетка от домофона. И еще один ключик, маленький, будто от миниатюрной шкатулки.

Я проверил его на замке кладовки. Не подошел. Жалко. А счастье было так… Ну-ка, а проверим тот, что от почтового ящика.

Кладовка открылась. Драматично скрипнув петлями, дверь распахнулась, чуть не ударив меня в лоб. Из темноты пахнуло какими-то лекарствами, старой одеждой. И мочой.

Я встал на пороге, не решаясь шагнуть внутрь. Казалось, перейдешь некий Рубикон, и назад пути не будет. А пока находишься у черты, еще есть возможность все отмотать.

Поначалу я решил, что кладовка пуста. Маленькое помещение, метр на два. Ни сумок, ни коробок, ни одежды. Но потом я увидел зеркало. Оно как будто появилось не сразу. И надо сказать, странное это оказалось зеркало. В нем отражалась комната. Кровать, кресла, окно. Бездонное черное небо. А меня, худого патлатого неудачника в серой толстовке, там не было. Только пустая комната. Что за фокусы?

На кухне закипели пельмени.

— Твою мать!

Плиту и кастрюлю залило кипятком. Я убавил огонь, помешал пельмени. Нашел под раковиной тряпку, осторожно протер кастрюлю, стер с плиты пену. Открыл форточку. Постоял у окна, всматриваясь в окна соседних домов. Они казались далекими, недоступными, будто находились в другом мире. Свет горел только в паре квартир. В этот момент я почувствовал себя как никогда одиноким, никому не нужным.

В спальне что-то скрипнуло. Точно, ноутбук. Кладовка.

Я помешал свой горе-ужин и вышел из кухни.

Ноутбук стоял на столе. Комнату заполняли тени. Все они причудливо танцевали в свете фонаря, который раскачивался где-то за окном. Дверь кладовки была приоткрыта. Я подошел, чтобы ее закрыть.

И в следующую секунду закричал. Чуть не опрокинул стол с ноутбуком. Ударился о кровать. Перед глазами заплясали розовые кляксы.

А сквозь них из зеркала в кладовке на меня смотрело собственное отражение.

И улыбалось ртом, полным зубов-осколков.


4.

Оно улыбалось и водило ногтем по поверхности зеркала. Простукивало, будто нащупывало слабое место, чтобы выбраться наружу. Серая толстовка, синие джинсы, шрам над губой. Отражение было моим, но каким-то неправильным. Словно выточенным из камня. Острые черты лица придавали ему сходство со статуей. А еще зубы, похожие на осколки стекла. Длинные и острые. И язык тоже острый, как жало, выстреливает, касаясь зеркала…

Я не выдержал, выскочил из спальни, захлопнул дверь. Нырнул в туалет, ударившись плечом о косяк, но даже не почувствовал боли. Заперся на щеколду, опустился рядом с унитазом. Боль пульсировала в ноге, в плече, сердце билось со скоростью гоночного болида.

Где-то на самой границе слышимости родился звук. Чирк. Чирк. Будто некто скребет длинным ногтем по стеклу. Звук перекрыл шум воды в трубах, кипение пельменей на кухне, и давил, давил изнутри, заполняя все вокруг.

Я закрыл уши, свернулся калачиком, заскулил. Казалось, кто-то скребет по мне изнутри, водит ногтем по стенкам желудка, роется в голове. Навалилась тошнота и головная боль, перед глазами сверкало, что-то взрывалось, распадалось на части. И налипало удушающей паутиной, не давало дышать…

Не знаю, сколько пролежал так, в забытьи. В дверь позвонили, настойчиво, длинными очередями. Тут же застучали. От стука задрожали стены. Пельмени, бляха.

Квартира пропахла дымом. Словно в тумане, держась за стенку, я проковылял на кухню, выключил плиту. Смахнул дымящую кастрюлю в раковину. Повернул кран. И только потом открыл дверь.

В коридоре стояла выгуливавшая дворнягу дама бальзаковского возраста, в старом халате и тапках. Не поздоровалась, отпихнула меня, нырнула в квартиру. Открыла окна, балкон. Заглянула на кухню, выключила воду.

— Ну, хрена встал там? Дверь закрой, сюда иди.

Я подчинился, зашел на кухню. Она села за стол, достала из халата два маленьких флакона с белыми этикетками. Из одного накапала в кружку какой-то бесцветной жидкости.

— Ты башкой думаешь? Квартиру чуть не спалил! Не один здесь живешь!

Я тяжело опустился на табурет.

— Ударился, сознание потерял.

— Потерял. Осторожнее надо быть! Сгорел бы тут, вместе с пельменями своими. Пей.

Она протянула кружку.

— Что это?

— Лекарство! Дыма надышался, поди! Успокоишься, поспишь.

Лекарство было горьким, противным. От него защекотало в носу, недовольно заурчал желудок.

— Окна закрой потом! Только сам не выпади! Ну и нашла Лидка квартиранта.

Она оставила один флакон. Велела выпить еще утром. Сказала, что будет за мной присматривать. Я закрыл за ней дверь и только тогда вспомнил, что даже не знаю ее имени. Да и зачем?

Усталость навалилась, принесла с собой равнодушие и странное умиротворение. Отражение? Зеркало? Кладовка? Плевать.

Я упал на диван в большой комнате. Почти сразу провалился в сон. И перед тем, как темнота сомкнулась, я вспомнил, что дама бальзаковского возраста так и не зашла в спальню. Будто знала, кто там.


5.

Проснулся я от холода. С трудом поднялся, закрыл балкон. На горизонте, за строем бетонных ангаров, занималась заря. Подкрашенное розовым цветом, небо светлело, отгоняло ночь.

Плечо не болело, как и нога. Только тело ныло, будто всю ночь разгружал вагоны.

Чирк. Чирк.

Только не это.

Чи-ирк.

Пожалуйста, пусть это будет сон.

Б-бах! Кто-то бился головой о стену. Или о стекло, очень прочное.

Телефон лежал на пианино. Я открыл читалку.

«В тебе есть силы, женщина? Будь смелее, не бойся!»

Ладно. Глупо отрицать, что этого не было.

Чирк.

Я взялся за ручку. Закрыл глаза. Осторожно, стараясь не шуметь, открыл дверь. Просунулся внутрь спальни.

Оно было там. Стояло, улыбалось. И показывало пальцем себе в рот.

Зеркало было заляпано темными пятнами, по краям блестели рубиновые капли. Тут и там проступали паутинки трещин.

За ночь оно будто похудело на десяток-другой кило. Кости, обтянутые кожей, под глазами глубокие пятна. На подбородке желтая пена.

Но это по-прежнему мое отражение. Оно улыбалось мне, показывало пальцем себе в рот, водило рукой по животу. Просило есть?

А потом оскалилось и ударило плечом в зеркало. Стекло жалобно зазвенело, на поверхности проступили трещины…

И тут я не выдержал. Хлопнул дверью, вылетел в прихожую. Схватил куртку, запрыгнул в кеды. Даже не запер квартиру, сбежал по лестнице. Навалился на тяжелую дверь подъезда и выпал на улицу.

Свежий воздух обжег легкие, закружил голову. К горлу подступила тошнота. Я упал на колени, в грязную лужу. Запачкал джинсы, ладони. Кое-как встал. Заковылял, подальше от него, от этой квартиры, этого дома. К остановке.

Перед глазами плыло, мир превратился в серое пятно, сквозь которое было тяжело различить дорогу. Тело пронзила острая боль, опрокинула меня в сугроб. И я пополз. По холодным маслянистым лужам, собирая грязь и песок. Кто-то торопливо прошел мимо, даже не помог подняться. Тошнота подступала все ближе к горлу, становилась невыносимой.

Я поднялся, сделал шаг, другой. Навстречу шуму машин, визгу тормозов и запаху бензина. Ну же, что со мной? Это из-за лекарства? Живот свело судорогой, и меня вырвало чем-то горячим, скверно пахнущим.

— Коленька, не смотри, идем. Мальчику плохо.

Мальчик умирает. Почему вы не помогаете?

Тело пронизывал холод, кеды пропитала вода, я даже пальцев не чувствовал. Только горечь на языке. И боль в голове, в животе.

Остановка. Шум голосов. Суета.

Я упал, ударился обо что-то железное. Мусорный бак.

— Ишь, наркоман. Смотри, как его ломает! Полицию вызвать, чтоб забрали!

На мгновение в сером пятне проступило что-то фиолетовое. Волосы. Проклятая старушка из вчерашней маршрутки.

— Позвоните, кто-нибудь! А то он помрет тут!

Фиолетовые волосы проплыли мимо, исчезли в утробе маршрутки.

Никто не вызывал полицию.

Меня снова вырвало. Не в силах подняться, я упал прямо в свою же…

Кто-то подхватил меня, взял под руку. Обоняние заполнили запах сигарет и дешевого парфюма.

— Давай, квартирант. Спокойно. Осторожно. Не надо людей пугать.

Сильные руки повели меня прочь от остановки. Обратно к дому.

Нет. Сука, нет…

— Терпи, казак. Атаманом… оп-па, лужа. Так, еще немного.

Странно, с каждым шагом, с каждым движением, становилось легче. Боль отступала, тошнота отпускала. Серое пятно приобретало ясные очертания, формы.

Мужик в черном, стоявший у подъезда. Это он. Куда ведет?

— Что… вам? Надо? Куда?

— Домой. Ты же теперь квартирант. Тебе следить. За ним. Кормить. Так, еще лужа. Он тебя не отпустит. Связаны вы теперь. Ну-ка, ногу повыше. Да, нашла Лидка молодчика.

Знакомая дверь, домофон. Он сам открыл, втолкнул меня внутрь. Боль почти ушла, остался голод. И страх. Мужик в черном помог подняться на третий этаж, мимо рисунков, мимо дверей, за которыми будто кто-то чавкал, рычал.

— И квартиру даже не закрыл. Вот балбес.

Завел меня в прихожую. Посадил на пол.

— Покорми его. Для начала зверье сойдет, кошки, собаки. Птицы. Но ненадолго их хватит. Он успокоится, потом снова есть захочет. Ты одно запомни, — он наклонился, вытер мне лицо рукавом, — ты кормишь его, он тебя. Просто все. Понравишься ему, будете душа в душу, как говорится. А нет, то…

То что?

— Лучше не знать тебе. Бывай. Меня Лёнька, кстати, зовут.

Потоптался на пороге, словно не решаясь.

— Дверь закрой. И покорми. Чем скорее, тем лучше. Для тебя. Я пока тут, во дворе побуду. На всякий. Давай.

Прикрыл дверь, спустился по лестнице. Через минуту шаги стихли.

Давай. Покорми.

Я поднялся, оглядел себя. Весь в грязи и в чем-то желтом, липком. Натуральный наркоман.

Вышел на лестницу, прислушался. Тихо. Будто один во всем мире.

Медленно, шаг за шагом, спустился. Постоял у выхода.

Что я делаю? Для чего я это делаю?

«Делай это для себя», — словно подсказывала красная надпись на стене.

Дворняга лежала там же, на коврике. Рядом с ней щенки. Сейчас их было всего двое. Куда делись остальные, я не хотел знать. Отгонял противные мысли. Протянул руки, взял одного, пятнистого, с белым ухом.

Дворняга не зарычала. Посмотрела на меня. И во взгляде ее были боль и страх. И тоска.

Я не выдержал. Побежал, вверх, вверх. Быстрее, скорее. Темнота будто ободряюще шепталась у меня за спиной. Щенок тихо скулил, тыкался теплым носом-пуговкой в мою ладонь. Лизал палец.

Я заплакал. Наверное, первый раз за последние десять лет. Слезы скатывались по щеке, на языке чувствовался их солоноватый привкус.

Оно ждало, облизывалось. И по виду своему напоминало ту самую дворнягу. Такой же костлявый, облезлый. Я застыл в дверях с теплым, дрожащим комком в руках. Отражение увидело его, показало пальцем себе в рот, застучало зубами, прижалось к зеркалу.

Я сделал шаг, еще и еще. Щенок заскулил. Царапнул меня по коже. И в ту же секунду я кинул его к зеркалу, изо всех сил захлопнул кладовку, отпрянул к дверям. Перевел дыхание и выскочил из спальни.

Я зажал уши руками, потом полотенцем, включил воду в раковине, в душе. Но даже сквозь этот шум я слышал визг. Боль, страх. А где-то внизу, высоко и протяжно, скулила дворняга. И во рту я чувствовал металлический привкус чужой крови.


6.

Прошел час. Может, два. Черт его пойми. За окном, на площадке детсада, кричала малышня. На фоне высоких дубов детвора выглядела толпой гномиков в разноцветных шапках. Солнце выглядывало и пряталось за тучи. Дворник курил на лавочке рядом с Лёнькой. А я, давясь, ел сгоревшие пельмени. И думал.

Боль пропала, будто и не было. Одежду я сунул в стиралку, поколдовал с режимами. Теперь за стеной шумел стиральный барабан. Звук успокаивал, отгонял страх. Помогал думать.

Что там сказал Лёнька? Теперь вы связаны. И он не отпустит. Я его кормлю, он себя хорошо ведет. Если я ему нравлюсь, он меня не трогает. И не пытаюсь убежать. Как долго его кормить? Всю жизнь? Пока не съест меня самого? Так же нельзя.

Что делать? Позвонить родителям? Сказать о случившемся? Черта с два. Мало им брата-ублюдка, так еще я со своими проблемами. Да и что сказать? Мама, папа, привет. Меня отчислили и теперь я кормлю свое же отражение. Помогите добыть ему еды. А? Что? Куда вы звоните? В дурку?

Я взял телефон, набрал номер хозяйки. Как ее зовут, Ли… Лилия? Лидия? Не важно, телефон недоступен. Интересно, она вообще вернется? Да и хозяйка ли она вообще? Может, так, посредник. Между мной и моим злобным отражением.

В спальне кто-то причмокнул. А потом засвистел. И было в этом свисте что-то ритмичное, заставляющее покрываться тело гусиной кожей, липкой испариной.

Я сам не заметил, как кончил. На зеленых трусах проступило темное пятно. Вот это ни хрена! Это благодарность такая?

Отражение улыбнулось, стоило мне открыть кладовку. Внутри, рядом с зеркалом не было ни костей, ни крови. Только запах мокрой шерсти. Оно облизывалось, обнажая ряд зубов-осколков, в которых застряли кусочки мяса. Я старался держаться на расстоянии. От зеркала, от кладовки.

Не сразу я заметил на полу пачку бумажек. А когда разглядел, то не поверил глазам. Стопка тысячных купюр. Новых, свежих.

— Это ты? Ты… это мне?

Он кивнул, сделал шаг назад. Чтобы я подошел, взял. Ловушка?

При свете дня кладовка казалась больше. Не метр на два. Теперь она, скорее, напоминала маленькую комнатку, с одним только зеркалом по центру.

Следя за отражением, я подошел к порогу, наклонился, поднял деньги. Сейчас оно не казалось худым или облезлым. Напоминало, скорее, сытого комара, напившегося крови. Как долго оно протянет без еды?

Ответ пришел сам собой. Стоило сумеркам окутать дома, зажечь фонари, я услышал. Чирк. Закружилась голова. Чирк. Проснулась тошнота. Чи-ирк. Время ужина. Пора выходить на охоту.

Дворняги в подъезде не было, как и щенков. Во дворе на пластиковой горке катался мальчик в желтой вязаной шапке. Почему-то один, без сестры. Интересно, ее тоже… Прочь! Поганые мысли!

А они все равно лезли, копошились в голове, похожие на клубок запутавшихся червей. И что, такая вот тварь живет здесь в каждом доме? Каждой квартире? Живет, подобно комнатному псу, ест, деньги приносит. И откуда они берут деньги?

— Эй, квартирант.

Дворник курил, прислонившись к стене.

— Здрасьте.

— Мордасьте. Если нужна жрачка, дуй в подвал, тут, за домом. Старый склад. Там зверья бродячего дохера. Только фонарик возьми.

— С-спасибо.

Дворник снова ответил в рифму и растворился в ночи.

Через полчаса я был около склада с фонарем, который нашел в квартире. Через час маленький черный котенок стоял на пороге кладовки. Через два я зашел в спальню и увидел рядом с зеркалом новую электронную читалку. Отражение улыбалось, а в зубах у него была видна черная шерсть.

В ту ночь я спал как убитый.

А утром мне позвонили из военкомата.

Через два дня быть там. С документами. Явка обязательна.

Вот бы его отправить вместо себя, чтобы он всех…

Я вдруг вспомнил Киру. Точнее, ее отца. Он же отмазывал, легально. Сколько брал, черт, не вспомнить. Сотку или чуть больше. Та-ак.

Я пересчитал деньги, оставленные отражением. Двадцать тысяч. Продать ноутбук, читалку. Будет тридцать. Мало.

— У меня проблемы, — сказал я ему.

Отражение кивнуло. Кладовка стала еще больше. На стенах висела одежда: плащи, пуховики, похожие на выпотрошенные шкуры.

— Нужны деньги. Много денег. Чтобы меня не забрали. Поможешь?

Оно кивнуло. Открыло рот, полный острых зубов. Внутри скользнул синий язык. Есть, значит, хочешь. Ладно.

Я принес ему двух котят, больших, мясистых. Кинул их в кладовку, закрыл двери. Подождал полчаса. Котята жалобно мяукали, скреблись. Сквозь щель под дверью царапали пол.

Оно не стало есть, только морщилось, скалило зубы-осколки.

— Чего ты хочешь?

Показало пальцем себе в рот. Еще бы.

— Котят хочешь?

Покачало головой.

— Собак? Птиц? Свинина? Говядина?

Нет, нет и нет.

— Конина? Рыба?

Оно зашипело, принялось скрести ногтями по зеркалу.

— А что? Что тогда? Человечина?

Улыбнулось. Отступило. Кивнуло.

Сердце мое забилось сильнее. К горлу подступил комок.

— Где я ее возьму…

Оно пожало плечами. Провело ногтем по краю зеркала. Чи-ирк.

Соседка этажом выше открыла почти сразу. Дама бальзаковского возраста. Ну, конечно. Оленька, вспомнил я ее имя.

— Проходи.

В квартире пахло овсяной кашей. За стеной плакал маленький ребенок.

— Чего хотел? Нормально все?

Я замялся.

— Да. Почти.

Она нахмурилась.

— Говори, как есть. Не мнись.

— Оно есть хочет.

— Накорми, зверья полно.

— Человека хочет.

— Ах, вон оно что-о.

Она помолчала пару секунд.

— У тебя интернет есть?

Я кивнул.

— Ну, так и вызови кого-нибудь на дом. Уборка, доставка. Проститутка.

Щеки мои покраснели.

— Опасно, поймают же?

Она положила руку мне на плечо.

— Не поймают. Я здесь десять лет живу, ни разу к нам полиция не заходила. Главное, не волнуйся. Веди себя естественно. Заведи туда, к себе. А сердцеед уже сам все сделает.

— Л-ладно. Понял.

— Давай, квартирант.

Ноутбук стоял в спальне. Отражение следило за мной, вытянув шею. Глаза его горели, будто прожигали меня. Точно, Сердцеед.

Так, с чего начать? Доставка. Там наверняка молодняк. В квартиру, тем более в спальню заходить не станут. Уборка. Это вариант. Сабина, Зульфия. Тамара Петровна. Номер есть, ну-ка, ну-ка.

— Да.

Не «алло», не «добрый вечер», сразу «да». Узнаю старую гвардию.

— Тамара Петровна? Уборка интересует.

— Время? Адрес? — отчеканила она. — Объем работы? Оплата?

Я назвал сумму в десять тысяч. За одну уборку. Через час она уже звонила в домофон. Вот ушлое племя. Я впустил Тамару Петровну в подъезд, открыл дверь квартиры.

Через минуту на пороге появилась старушка, та самая. С фиолетовыми волосами. Сука-сука. Су-ука! Лишь бы не узнала…

— С чего начинать? — она, не приметив «вчерашнего наркомана», резво разделась, прошла в большую комнату. Подозрительно огляделась.

Я встал в проходе, отрезав путь к отступлению.

— Со спальни начинайте. Пропылесосить надо. Там в кладовке пылесос. Возьмете…

Она исчезла в комнате. Следом раздался скрип двери.

Тишина.

— Так, а где пыле…

А дальше хруст, с которым ломают большую ветку. Или шею. Резкий вздох. И чавканье.

Я зажал уши, закрыл глаза. Но чувствовал на языке солоноватый привкус крови. Заперся в туалете, спрятался за унитазом. Считал секунды.

Одна, две, десять, тридцать. Сто. Двести. Пятьсот.

Деньги лежали у зеркала. Отражение сидело с набитым животом, чистило зубы. Ни дать ни взять сытый медведь. Увидело меня, ухмыльнулось. Кивнуло на стопку банкнот.

— Это мне?

Оно улыбнулось, подмигнуло. И мне сразу стало легче, будто камень с души упал. Будто я и не заманил старушку в лапы чудовища.

Подобрал деньги, пересчитал. Сто восемьдесят тысяч. Нормально так, еще и на ноутбук новый хватит.

Я взял телефон. Нашел номер Киры. Вот и повод позвонить появился. Сначала спрошу насчет отца. Потом извинюсь, скажу, какой дурак. Подарю что-нибудь. Отлично.

Не успел я включить вызов, как телефон зазвонил сам. Неизвестный номер.

— Алло?

— Привет, братишка! Как делишки?

Телефон выпал у меня из рук.


7.

Я ненавидел брата. Я искренне желал ему смерти. Он был ходячей катастрофой. Мой брат был злостным игроманом.

Я давно потерял счет, сколько кредитов и долгов родителям пришлось выплачивать из-за его зависимости, сколько выслушивать угроз. Один раз меня, перепутав с ним, коллекторы поймали во дворе, угрожали ножом. С тех пор у меня шрам над губой.

Родители пытались лечить брата, но тот каждый раз сбегал из больниц, терялся на месяц-другой, а потом появлялся с новыми долгами. И так — уже много лет.

Последние полгода о нем не было ничего слышно. Мама при каждом разговоре вскользь упоминала его имя, вздыхала, иногда плакала. Надеялась, что вернется, одумается. Я не верил, что брат исправится. Такого исправит только могила.

Точно. Могила. Отражение. Раз, и нет больше проблемы.

Но он же брат! Нет, он ублюдок, приносящий одно страдание. Никто даже не узнает, что я его... Зато родители не будут жить в долгах, не будет по ночам плакать мама, перестанут ходить к нам домой коллекторы. Черт-черт-черт!

Я подобрал телефон. Вырубился, блин. Минута ушла, чтобы его включить. Так, номер сохранился. Перезвонить, позвать, впустить. Дальше сердцеед сделает все сам. А съест ли он брата? Мы же… мы — одной крови.

Я вздрогнул, когда телефон завибрировал в руках. Кира.

— Привет?

— Ты куда пропал, какашка?

От неожиданности я даже растерялся.

— Проблемы, отчислили меня. Теперь на квартире живу.

— Далеко? Слушай, у меня к тебе дело. Тут анализ, по математике, второй день бьюсь, не могу сделать. Ты же шаришь? Поможешь?

Ну, конечно. Для чего я еще нужен?

— Да, д-давай. Адрес пиши.

Я проветрил квартиру, прибрался на кухне. Зашел в спальню.

— Сейчас. Ко мне. Приедет. Девушка, — медленно, с расстановкой, сказал я сердцееду. — Ее не трогать. Хорошо?

Отражение подмигнуло. Отвернулось. Кладовка стала еще больше, теперь там стояли коробки с каким-то барахлом, даже мебель.

— Это ты все приносишь? Откуда? Вещи других жертв?

Кивок. Показало на коробки, потом на меня. Пользуйся, мол. Ага, ага.

Во дворе одиноким стражем стоял дворник. У кустов черемухи дама бальзаковского возраста выгуливала новую собаку, овчарку. Чуть дальше, в детском саду гуляли детишки, гномики в разноцветных шапках. Сегодня их было заметно меньше. Интересно, их тоже скармливают… этим?

Кира приехала после обеда.

— Нормальная такая квартирка! — улыбнулась она, скинув пальто. Расчесала рыжие волосы. — А район так себе, серость.

— Слушай, — я хотел сразу извиниться, но она перебила:

— Давай забудем. Вспылили, с кем не бывает. У тебя были проблемы, меня накрутили, вот и разрядили обоймы. У меня никого нет, тебе не стоит ревновать.

— Д-да, — повторил я за ней, — разрядили, забудем.

— Анализ, — напомнила она. — Поможешь?

— Конечно. Чай будешь?

Через десять минут мы сидели на кухне. Я стучал по клавишам на ноутбуке, она пила чай, изредка что-то спрашивала. Между делом сказал ей про отца, про военкомат.

— Да все будет, я тебе номер его дам, за пару дней решите. Слушай, ты сколько за квартиру платишь?

— Треху. Пока.

Она присвистнула. За стеной раздалось осторожное «Чи-ирк». Только не это…

— А у тебя сколько комнат? Я бы от родителей съехала. Надоело, все контролируют, шагу нельзя ступить.

Чирк.

— Это чего такое? — удивилась Кира.

— Птицы, — я встал из-за стола. — Сейчас, окно закрою.

Чирк! Чирк! Чирк!

Отражение бесновалось в зеркале, словно кобель, почувствовавший суку. Синий язык свисал изо рта, глаза горели. Оно стучало по зеркалу, билось об него плечом.

— Прекрати, — прошипел я. — Мы же с тобой…

— Это что? — прошептала Кира у меня за спиной.

Она стояла в дверях, смотрела на отражение. Оно поманило ее пальцем, Кира подчинилась. Обошла кровать, зашла в кладовку. А я стоял не в силах пошевелиться.

И тут что-то произошло. Закричал ребенок на улице, взвыла собака. Кира тряхнула головой, будто проснулась, и завопила так, что у меня заложило уши.

В эту же секунду сердцеед напал. Высунувшись из зеркала, приобнял ее и потянул внутрь, к себе. Кира сопротивлялась, но отражение было сильнее. В кладовке хрустнуло, обе руки девушки согнулись под немыслимыми углами, на пол брызнула кровь.

Я схватил со стола читалку, кинул в зеркало. Сердцеед зашипел, выпустил Киру. Посмотрел на меня, оскалился. Голову мою пронзила боль, перед глазами вспыхнуло белое пламя.

А Кира продолжала кричать, потом стонать, скулить, звать на помощь. Меня, соседей, отца, бога. Послышался хруст, а за ним торопливое чавканье.

Скрипнула дверь спальни. Кто-то вошел.

— Квартирант, — я узнал голос соседки, — не надо. Ей не помочь.

Сильные руки подхватили меня, вывели из спальни. Из кладовки доносилось чавканье вперемешку с хрустом. В прихожей стоял мужчина.

— Валера, — сказала ему соседка, — там крови много, убрать надо.

— Понял, — он исчез в туалете, тут же появился с ведром и шваброй, снял с вешалки старый халат, надел его. — Пацан пусть у тебя посидит. Накапай ему, успокой. Оно пока ест, я быстро уберу.

Дальше была лестница, душная прихожая, тесная кухня, где пахло подгоревшим молоком. Только вот ребенка за стеной не было слышно.

— Пей.

— Оно мне обещало, не трогать. А потом… Девушка же, у нее отец.

— Обещало. Но оно ведь не человек. Инстинкты выше обещаний. Почувствовало, увидело, не стерпело. Они на девочек особо падкие.

— Но нельзя же так, нельзя, — вскричал я, чуть не опрокинув стакан, — эти твари, как так можно? Почему?

Она жестом остановила мою тираду, сунула под нос стакан. Я выпил. Навалилась усталость, безразличие.

— Слушай сюда, квартирант. С ними наши морали не работают. Хотят есть — будь добр, корми. Нечем — они съедят тебя. Думаешь, нравится нам кормить этих тварей? Мы ведь так же, квартирку сняли, за бесценок. А тут такой сюрприз. Вот и миримся. У меня ни семьи, ни друзей, со всеми порвала. Зато денег — хоть попой жуй. Кормлю его, бед не знаю. И так пока не надоем ему. А надоем — съест, и после меня будет другой его кормить. Так заведено. Они здесь хрен пойми сколько обитают, еще до революции обитали, в усадьбе, потом ее снесли, хрущевку эту построили. Валерка дольше всех живет, он сказал, что они могут прятать зеркала свои, скрывать, никто и не заметит, а потом р-раз, и у тебя в кладовке сердцеед! Говорят, они в другой мир стерегут входы. В мир мертвых или какой другой, а хрен знает. Может, по всему миру так. Плевать. Главное, что они стерегут, а мы кормим. Запомни. И молись, чтобы ты сам ему не осточертел. Иначе ждет тебя участь подружки твоей. Понял?

Я молчал. Кухня плыла перед глазами. Голос дамы звучал все тише.

— Никаких контактов с родными, с друзьями, если не хочешь, чтобы такое повторилось. За отца ее не бойся, не узнает. Твари эти наведут какую-то завесу, ни один мент не сунется к нам. Сейчас Валерка там уберет, вернешься, поспишь. К утру все кошмаром будет казаться.

Глаза слипались, слова превращались в тихое бормотание.

Я проваливался в сон. И в этом сне видел брата. Он улыбался, рассказывал, как проиграл в автоматах огромные деньги, смеялся, когда описывал лицо мамы, которой предстояло выплачивать очередной кредит.

Он покатывался со смеху, а я его ненавидел. И понял, как решить проблему с братом раз и навсегда. Я скормлю его сердцееду.


8.

— Привет, братишка! Как делишки?

Сука. Мразь.

— Привет, сладкий! Где пропадал?

— Дела были, работа.

Знаем мы твои дела.

— Ты в городе? — голос его заметно дрожал.

— А где же еще! В гости хочешь?

— Ну да. Пустишь на пару дней? Ты в общаге?

— Теперь на квартире. Слушай, я до вечера на работе. Но ты приходи. Подождешь меня. Ключ запасной под ковриком лежит. Адрес тебе скину. Добро?

Он не отвечал, раздумывал.

— Добро. А родителей там не будет?

— Нет, они дома, у себя, в поселке. Ты во сколько приедешь?

Через полчаса я собрался, постоял у окна, борясь с волнением.

Сердцеед наблюдал за мной с любопытством. Как собака в ожидании еды.

— Я сейчас уйду. Придет мой… человек. Он для тебя. Не стесняйся. Угощайся.

Он энергично закивал. Облизнулся. Отлично.

Я закрыл квартиру. Снял ключ с кольца. Спрятал его под коврик. Ладно, потом у соседей возьму запасной. У них точно есть, раз тогда, с Кирой, зашли.

— Далеко намылился, квартирант?

Я вздрогнул. На площадке стоял дядя Валера. Совсем не страшный. Худой, высокий, с недельной щетиной.

— За продуктами. В магазин.

Он закурил.

— Побольше купи. Пару дней лучше дома пересидеть, сам понимаешь. Из-за девахи твоей.

— Хорошо.

Я протиснулся мимо него, уже начал спускаться, когда он окликнул:

— Ключ бы свой спрятал лучше, торчит из-под коврика.

На улице светило солнце, где-то в небе щебетали птицы. Я обогнул дом, зашел за угол. Рядом с детским садом приметил кособокую скамейку. Оттуда вход в подъезд просматривался отлично. Посидим, подождем.

Детей на площадке было совсем мало, не больше десятка. И куда они пропадают? Рядом с детворой крутилась воспитательница, в дорогой шубе, сапогах, купленных явно не на китайском рынке.

— Я присяду?

Черная куртка, черная шапка. Лёнька.

— Да, конечно.

Он сел, подул на руки.

— Вы же не племянник этой… хозяйки. Лиды…

Лёнька не ответил, смотрел в сторону дома, где дворник пытался достать вязаную желтую шапку, висевшую на дереве.

— А оно важно? — спросил Лёнька. — Племянник, друг, сосед. У меня самого на пятом этаже квартира. Три года кормлю своего. Это я привел Лидку, когда старого хозяина из двадцать второй съели. Думал, помочь ей, жизнь наладить. А она не выдержала. Сбежать удумала. Ты в курсе, что тебе повезло?

— Это почему?

— Лидку перехватили, дворник наш сцапал. И своему сердцееду скормил.

— И у него… тоже?

— А как же. Скормил, и остался ее сердцеед без квартиранта. Они тогда растворяются, старый облик теряют. Выжидают. И когда ты его нашел, то он твой облик принял. Так сказать, одобрил тебя в качестве жильца. А вот если бы раньше ты его…

Он не закончил. Посмотрел в сторону дома, где худая фигура, прыгая через лужи, резво подскочила к подъезду.

Я напрягся. Но Лёнька продолжил:

— Пока он, сердцеед, твой облик носит, тебе ничего не грозит. Только с жертвами осторожно. Черт знает, вдруг ему кто понравится из гостей твоих.

Фигура исчезла в подъезде. Через секунду у меня зазвонил телефон.

— Дарова, брат-акробат. Двадцать вторая? Ага, вижу, под ковриком. Ты через сколько будешь? Час-два, понял, давай.

Лёнька встал со скамейки.

— Ты только не заигрывайся. И будь осторожен.

За ворота садика выскочил мальчик в синем пальто. Лёнька взял его за руку, пошел в сторону дома. Я сидел и ждал, думал про сердцееда. Не дай бог, чтобы ему этот паскуда понравился. Да нет, чушь, моего брата ненавидели все, даже родители. Хотя…

Я достал телефон, открыл читалку. Давненько в нее не заглядывал.

«Решай и помни, что только ты достоин права быть хозяином.»

Как по заказу.

Я дождался, пока тьма сгустится вокруг домов и деревьев, пока зажгутся оранжевые фонари. Только тогда пошел к себе. Голова не кружилась, не мучила тошнота. Хороший знак.

На лестнице было пусто. Ключ лежал под ковриком. А вот квартира открыта. С-сука. Только не это…

Спальня закрыта. Прислушался. Тихо. Никаких звуков.

Я разулся, прошел в комнату, приоткрыл дверь спальни. Постоял в нерешительности, заглянул внутрь.

В зеркале улыбалось мое отражение. Шрам над губой, серая толстовка, синие джинсы. Получилось?

Сердцеед поманил меня пальцем. Я сделал шаг вперед, увидел перед зеркалом мятую одежду брата, рядом большую стопку тысячных купюр. Вот это щедрость.

Я зашел в кладовку, подобрал деньги. Отражение положило ладонь на зеркало, кивнуло мне, призывая сделать то же самое. Я подчинился, приложил руку. Тепло. Зеркало дрожало, вибрировало. По телу разлилась приятная истома, от которой щекотало внизу живота, сводило в паху…

— Привет, братишка.

За спиной скрипнула дверь шкафа. Я повернулся, но руку от зеркала оторвать не смог.

Он стоял в дверях. Такой же худой и взлохмаченный, как я. Мой брат-близнец, которого я ненавидел.

— Нормально ты устроился, — улыбнулся он. — Завел себе питомца, деньгами соришь.

Рука намертво прилипла к зеркалу. Отражение обнажило зубы-осколки.

— Оно не твое, — сказал брат из комнаты. — Как меня увидело, растерялось. А потом пальцем поманило, разглядело что-то во мне. Нравлюсь я, видимо, ублюдкам и тварям. Раз сам такой же.

Я хотел закричать, но язык прилип к небу.

— Пришлось себя ножом приукрасить, чтобы сделать шрам, как у тебя. А одежду в кладовке нашел. Там много всего. Полезного, дорогого. Но тебе все это уже не понадобится.

Я лишь промычал в ответ.

— Не злись, братишка. Или ты, или я. Ты уже поиграл, теперь моя очередь. Бывай.

Договорил, вышел из комнаты.

И в этот момент кто-то мягко взял меня за плечо, а потом потянул к себе.

САМОЕ ВРЕМЯ ПОДПИСАТЬСЯ!

Осколки правды, ложь зеркал

Источник: darkermagazine.ru

Автор: Виктория Колыхалова

Я торопился на последний поезд. Я точно знал время его прибытия на «Заречную»: 00 часов 06 минут. Я знал это так хорошо, потому что каждая пятница вот уже года два проходила у меня по одному и тому же сценарию: работа ровно в том режиме, который позволял минут по пять-десять рассматривать обтянутые серой юбкой Наташкины ляжки. Тем же самым занимались и другие мужики в офисе — готовились к ежепятничной пьянке в «Вольной Вобле», во время которой эти самые ляжки и становились главным предметом обсуждения.

Набравшись довольно быстро, я не спешил покидать шумную компанию пьяных, нелепых и возбужденных коллег. Не очень-то хотелось участвовать в домашних делах, тем более, впереди выходные, когда уже не отвертеться. Придется и ковер выбить, и с Семёном на горку сходить… Не дай бог, Лена еще куда-нибудь в гости потащит… Нет, вечер пятницы — законное время для мужика, когда никто не смеет мешать ему наслаждаться иллюзией свободы.

На платформе толпились припозднившиеся граждане — студенты, подвыпившие работяги, приезжие с чемоданами на колесиках. Рядом со мной топтался какой-то тип с большим, в человеческий рост зеркалом. Народ сторонился хрупкого груза, и вокруг типа образовалось свободное пространство, в которое я вступил, как самый хитрый, надеясь первым заскочить в вагон. Поезд пришел точно по расписанию, правда, двери открылись ближе к «зеркальщику», и он начал втискиваться в вагон, опасно качая зеркало из стороны в сторону. Вот же олух! Даже не упаковал его как следует! В обрамлении бумажных обрывков качалось и подпрыгивало мое отражение: съехавшая набок темно-синяя шапка, небрежно повязанный поверх серой куртки шарф, досадливо скривившийся рот и горящие нетерпением пьяные глаза. И вот, наконец, когда тип уже зашел в вагон и потянул за собой зеркало, его верхний угол зацепился за проем, послышался громкий стук, потом треск, и к моим ногам осыпалась сверкающая, звенящая груда осколков. Я инстинктивно закрыл глаза, отпрыгнул в сторону и поднял руки, защищая лицо. А когда секунду спустя с громким матом подался вперед, автоматические двери, шипя, закрылись перед моим носом, и поезд тут же тронулся. Я застыл, как громом пораженный, не в силах поверить, что это произошло со мной наяву, что такая глупая случайность свела на нет все мои усилия добраться домой. Я таращился на проносящиеся мимо вагоны, набитые черно-серой людской массой, и беспомощно переминался с ноги на ногу, хрустя стеклом.

Было еще что-то, что заставляло меня все так же растерянно стоять у края платформы, когда поезд уже давно исчез в темной кишке тоннеля: за издевательски закрывшейся передо мной дверью я увидел хозяина разбитого зеркала. Я не сразу осознал, что мне не показалось и зеркало действительно разбилось, потому что из вагона сквозь стекло, перечеркнутое перевернутой надписью «Не прислоняться», на меня по-прежнему смотрело мое отражение — темно-синяя вязаная шапка, небрежный шарф поверх ворота серой куртки. Даже рыжая щетина на подбородке была точь-в-точь, как у меня. Нос, рот, скулы, вертикальная морщинка между светлыми бровями — все, как у меня. Конечно, бывают похожие люди, с похожими вкусами в одежде… Но здесь было еще кое-что. Шапка. Такой точно не могло быть больше ни у кого. Мне ее связала жена какими-то особыми толстенными спицами, отчего петли вязки были очень большими, объемными и укладывались в совершенно необычный, уникальный, какой-то шишковатый узор…

И еще. Его глаза. Тоже абсолютно такого же, как у меня, цвета — светло-серые с пронзительной черной дырочкой зрачка. Но… Я был растерян и изумлен, а он… Ту долю секунды, пока поезд не умчал прочь от меня это видение, он смотрел на меня с издевательской, торжествующей ухмылкой, и… я не уверен, но, кажется, даже подмигнул мне, прежде чем окончательно скрыться из виду.

Я был один на платформе. Я приходил в себя, окруженный плотной подземной тишиной. Злость и досада набирали обороты, гася недоумение и растерянность. Я с удовольствием наступил на пару крупных осколков, с хрустом превратив их в мелкое блестящее крошево, и повернулся к эскалатору — нужно было выбираться из метро, чтобы уже на поверхности земли искать способ добраться до дома.

Но чудеса этого сырого, подтаявшего пятничного вечера не закончились. Внезапно ребристое чрево тоннеля зашипело, загудело и начало окрашиваться мерцающим желтым светом. В лицо мне ударил зловонный, выдавленный из подземелья воздух, и вслед за ним выкатился абсолютно пустой поезд, остановился и гостеприимно раздвинул все свои автоматические двери.

Первой мыслью было остаться на платформе. Должно быть, это какой-то специальный состав — техобслуживание или учебный… Я оглянулся по сторонам — по-прежнему никого, даже в стеклянной будке дежурного пусто. Словно доказывая очевидное, с тяжким вздохом остановились эскалаторы. Начал гаснуть свет. Пожалуй, раздумывать и ждать еще чего-то было совсем уж глупо, и я решительно шагнул в пустой вагон, и поезд, как будто ждал только меня, тотчас заскользил по рельсам.

Я ехал совсем один, наблюдая, как проплывают мимо погруженные в полумрак станции. Надо ли говорить, что поезд ни на одной из них не остановился и любезно выпустил меня только на «Профсоюзной», одной из четырех надземных платформ. Я подумал, что хорошо, что я пьян — иначе все эти странности наверняка вызвали бы как минимум легкую панику. Поезд за моей спиной бодро загрохотал дальше. Я так и не разглядел, был ли в нем машинист.

Островки грязного рыхлого снега на мокром асфальте напоминали клубки слизи, жабью икру, из которой вот-вот поползут новорожденные головастики — маленькие, вертлявые черные «запятые». Я шел и старался не наступать на это отвратное месиво, даже если приходилось шлепать прямо по лужам. Ноги мгновенно промокли и замерзли. Даже крепкий хмель начал улетучиваться, покидая холодеющие внутренности и сотрясая организм крупной дрожью.

К тому времени, когда мой дом выплыл из тумана, подсвеченного редкими светофорами и тусклыми уличными фонарями, я уговорил себя, что все сегодняшние нелепости просто привиделись мне спьяну, трансформировались из вполне обычных случайностей, которые на трезвую голову выглядели бы совсем иначе.

Подходя к подъезду, я заметил в скверике, недалеко от детской площадки, темную фигуру. Заросли шиповника и пара чахлых кленов скрывали укромное местечко, где наша соседка с первого этажа, баба Клава, приладилась хоронить своих кошек, когда те дохли, ничуть при этом не сокращая лишаистое поголовье, которое никто не мог подсчитать. Об этих проделках старушки-кошатницы знал весь двор и, естественно, возмущение росло: рядом с «кладбищем домашних животных» играли дети, но никому еще не удавалось застукать бабку на месте преступления. Выкапывать же и перезахоранивать кошачьи трупы все брезговали.

Поэтому я сбавил шаг и направился прямо к скверику, намереваясь поймать с поличным бессовестную кошатницу. Она склонилась над землей, что-то бессвязно бормоча, будто не замечая цеплявшихся за пальто колючих веток. Ее голова тряслась и дергалась, плечи подрагивали, а сквозь бормотанье слышалось чавканье и хруст.

— Не спится, баба Клава?! — гаркнул я, подкравшись сзади и хлопнув старуху по плечу.

Она метнулась ко мне, как фурия, с вытаращенными глазами и тонким, отчаянным воплем. Трудно было ожидать такой прыти от старухи, и я еле успел отшатнуться от ее резкого выпада и волны чудовищной вони. Бабкин рот был открыт, и из него вываливались какие-то скользкие недожеванные куски, а скрюченные пальцы мяли смердящий меховой мешочек, покрытый грязью и почерневшей гнилой кровью.

Меня моментально вырвало. Я чуть не перепачкал собственные кроссовки. Проклятая бабка резво скрылась в подъезде, громко хлопнув дверью и на миг выпустив из квартиры многоголосый кошачий мяв. Покачиваясь и содрогаясь от омерзения, я побрел вслед за ней. Хватит с меня на сегодня! Хватит разбитых зеркал, призрачных поездов и сумасшедших старух! Навалилась усталость. Лифт лениво, с гулким скрежетом дотащил меня до тринадцатого этажа. На площадке было темно и тихо. Так тихо, что было слышно, как тараканы снуют туда-сюда по мусоропроводу. Как будто это и не многоэтажка, набитая людьми, как тот огурец — семечками, а бетонный скелет заброшенного долгостроя, наполненный лишь тенями да птичьим пометом…

Ключи никак не хотели попадать в скважину, потом железная пасть замка никак не хотела отдавать их обратно. Я цедил сквозь зубы пахнущие рвотой ругательства, пока протискивался в квартиру. Дверь как будто подпирали изнутри: хотя никаких видимых преград не было, густая, жаркая, удушливая вонь была неправдоподобно осязаема.

Включив свет в прихожей и скинув обувь, я опрометью кинулся в кухню и распахнул форточку. Первой мыслью было, что Джек обгадился где-то, и никто не удосужился убрать. Или вообще сдох, старый уже… И тут Джек собственной персоной вышел из темноты, подслеповато щурясь на свет и вяло шевеля хвостом… Нет, не хвостом… Обрубком хвоста. Его белесый хвост, толстый, как у всех ретриверов, исчез. На круглой плюшевой попе дергался куцый отросток. Еще сегодня утром наш пес был, как положено, хвостатым, а теперь… Обрубок выглядел так, как будто со дня купирования прошел не один месяц: никакой крови, бинтов и пластырей. Псу оттяпали хвост явно не сегодня.

— Джек, Джека! Что…

Я не успел договорить. Пес вдруг уставился на меня злыми глазами и глухо зарычал, сморщив морду в желтозубом оскале.

— Фу, блин! Джек, ты чего? Ты Джек вообще? А где Джек?..

Моя пьяная болтовня ничуть не успокоила пса, он растопырил передние лапы, пригнул голову и оглушительно гавкнул. Я аж подпрыгнул от неожиданно громкого звука, раскатившегося, казалось, по всему дому.

Пес продолжал отрывисто лаять, припадая на передние лапы, но с места не двигался. В спальне завозилась жена. Ее лохматая голова просунулась в кухонную дверь, и хриплый, заспанный голос на одной ноте забубнил:

— Джеки, заткнись. Заткнись, Джеки. Сказала, заткнись. Джеки…

— Елена! — окликнул я жену, когда проклятый пес наконец-то замолк. — Что у него с хвостом?

На меня обратились большие, светлые, какие-то бесцветные глаза. Небесная голубизна, которую жена любила подчеркивать синей тушью, сейчас куда-то исчезла. Глаза были лишены не только цвета, но и какого-либо выражения. Если б это были те самые «зеркала души», то отражали они сейчас только бессмысленную, бездушную пустоту.

— А что у него с хвостом? — так же бесцветно откликнулась жена.

— «Что с хвостом»? Его нет!

— Конечно, нет. Новый же не вырастет. Ты спать идешь? Весь дом перебудил…

— Что значит — новый? А старый куда делся?

Жена продолжала смотреть на меня пустыми глазами. Мое удивление, растерянность и нарастающее раздражение затягивало в эту пустоту, растворяло в бессмысленности происходящего. Мне самому вдруг захотелось прекратить этот разговор, от его нелепости даже в сон клонило…

— Андрей, ты что? Ты же сам ему хвост отрезал. Ножом.

— Давно? — я удивился тому, как слабо прозвучал мой голос, потому что я был окончательно измучен, я хотел лишь одного — поскорее лечь спать…

— Давно.

Я хотел, чтобы поскорее наступил рассвет. Я надеялся, что вся безумная чехарда этой ночи будет аннулирована с рассветом.

***

Субботнее утро, несмотря на возможность поспать лишние пару часов, принесло неожиданно жестокое похмелье. Странно, не так уж много я выпил вчера, чтобы сейчас голова ощущалась как перезревший фрукт с тонкой-тонкой корочкой, которую могли повредить любое неосторожное движение или резкий звук. Во рту скопилась горькая густая слюна, глотать которую не было ни малейшего желания, тем более и желудок был как будто наполнен сухими еловыми шишками. Хотелось пить.

Кровать справа была пуста, жена уже встала, но в квартире было очень тихо. Только где-то в коридоре цокал когтями по паркету Джек. И еще вчерашняя вонь опять накатила удушающей волной. Я с трудом поднялся, стараясь переворачивать голову как можно осторожнее, чтобы не расплескать толкающуюся внутри боль.

— Елена! — вполголоса, чуть ли не шепотом позвал я жену.

Естественно, никто не услышал. Но крикнуть громче я просто не мог. Пришлось самому идти в кухню, преодолевая тошнотворную дрожь. Жена сидела за столом и без звука смотрела маленький кухонный телевизор. Я налил себе воды из кувшина-фильтра и с наслаждением выпил.

— Сенька спит еще? — спросил я, с трудом шевеля языком.

— Да нет, проснулся давно, — отозвалась жена. — Не встает только.

— Почему?

— Как почему? Боится тебя разбудить.

Жена обернулась и удивленно посмотрела на меня. Неприятно кольнул ее по-вчерашнему бесцветный взгляд. И вообще, выглядела она как-то… пришибленно. Опять лохматая, в ночной сорочке…

— Слушай, что это на тебе? — я поморщился, разговаривать совсем не хотелось, голова болела по-прежнему, но было что-то в словах жены, что заставляло меня задавать новые вопросы. — Рвань какая-то… да и грязная, кажется…

Елена осмотрела себя с тупым выражением лица и, прежде чем я успел удивиться, стянула сорочку через голову, оставшись совершенно голой. Не то, чтобы раньше жена была излишне стыдливой, но такого стриптиза среди бела дня, когда вот-вот в кухню вбежит сын, я не ожидал. Она же продолжала сидеть с невозмутимым видом, уставившись в безмолвный экран, пока я с неприятным чувством рассматривал ее бледную кожу, покрытую многочисленными тонкими шрамами. Два из них я знал хорошо — от аппендицита и кесарева. Остальные… Они выглядели, как будто кто-то хаотично размахивал бритвой, нанеся неравномерную сетку легких порезов на спину, плечи, живот, ноги. И эти отметины я уж точно видел впервые… Меня замутило.

— Ты какая-то бледная… В солярий, что ли, сходи, — выдавил я из себя первое, что пришло на ум. Спрашивать про шрамы почему-то ужасно не хотелось. Хотелось спросить про вонь, застоявшуюся в квартире, но я просто не нашел в себе сил.

В коридоре на меня опять злобно рыкнул бесхвостый Джек, я тихо выматерился на него и прошел дальше, к комнате сына. Только бы сейчас этот разбойник не прыгнул на меня с диким воплем, как заправский вождь краснокожих. Такое водилось в его привычках… На самом деле, открыв дверь детской, это я подпрыгнул, кажется, до потолка и заорал так, что боль в голове взвихрилась кровавым смерчем и расплескалась огнем в груди. Сердце билось в горле, пока я, как безумный, таращился на ужас, распластавшийся на полу — в детской, наполненной плотным, как кисель, смрадом, лежало мертвое тело. Мне понадобилось несколько долгих, очень долгих секунд, чтобы понять, что это не Сенька. Сморщенная кожа обтягивала острые кости лица, седой пух покрывал пятнистую, как перепелиное яйцо, голову. Из-под одеяла торчали худые плечи, а тонкие пальцы вцепились в ткань и дрожали мелко-мелко… Из-под темных век виднелись блестящие белые полукружья… Тело было живым, только выглядело и воняло так, будто пролежало в могиле не меньше недели…

Кровать сына была пуста, а сам он стоял рядом со мной и с непонятным страхом заглядывал мне в лицо.

— Папа, я ночью в гостиную перелез, на диван. Я тихонько… Можно? А то здесь спать трудно, дедушка воняет сильно…

Я отер со лба холодный пот, сделал несколько глубоких вдохов через рот, чтобы восстановить сердечный ритм. Череп ломило изнутри, как будто там установили адскую наковальню.

Из кухни вышла Елена, как была — голышом. На пару с сыном, которого ничуть не смутила нагота матери, она воззрилась на меня с осторожным вопросом в глазах, с затаенным страхом, который почему-то взбесил меня больше, чем весь дурдом, творившийся до сих пор…

— Черт побери, Елена! — превозмогая пульсирующий в висках огонь, рявкнул я. — Что… что это? Что, я тебя спрашиваю? Что за… что за хрень?! Что здесь происходит?!

— Что такое, Андрей? У тебя опять голова болит? — тихо, с опаской спросила жена.

— Да… Елена! Какая разница, что у меня болит?! Я спрашиваю, что здесь происходит? Что за чучело в детской?!

— Это дедушка, — ответил вместо матери Сенька. — Он болеет.

— Это папа, — спокойно подтвердила Елена.

Глупо было спрашивать, чей это папа. Зловонная мумия на полу не могла быть моим отцом. Значит, тесть. В голове не укладывается… Как будто я капитан дальнего плавания… Что еще я пропустил всего за сутки? Какие еще сюрпризы меня ждут?

— Папа. Хорошо. Почему папа не в больнице, если он болеет? — со всем возможным спокойствием спросил я. — Почему, черт побери, он лежит и гниет в детской?

— Папа, это ты так велел, — снова подал голос Семён.

Мне расхотелось задавать вопросы. Почему-то я уже знал, что ответы не добавят ясности, а вызовут еще больше раздражения своей абсурдностью. Что же я такого выпил вчера, что так раскалывается голова?.. Или мне подмешали что-то в пойло?..

— Елена, прикрой уже срам, — словно сдавшись, я прошел обратно в спальню и завалился в постель. Мне хотелось хоть как-то унять головную боль, но заснуть не удавалось. Несмотря на открытую форточку, в квартире стоял противный, гнилой дух.

Я же обещал Сеньку на горку сводить… Хотя, какая горка — тает все, скользкота и дрянь на улице. Пасмурно, противно. Дома, впрочем, не лучше. Надо выйти, что ли, Джека выгулять. Может, на воздухе голова пройдет… И Семёна возьму, а то задыхается тут, в самом деле…

Я полез в шкаф за свитером и чистыми носками, потянул на себя ворох скрученных в большой бугристый узел детских колготок, и тут мне на ногу упало что-то увесистое, больно прибив пальцы и вызвав в голове очередной микровзрыв. Обязательная в таких случаях матерщина прозвучала как-то совсем уж жалобно, чуть ли не всхлипом. Я обессиленно уселся прямо на пол и без малейшего интереса, чисто машинально извлек из синей штанины Сенькиных колготок тяжелый продолговатый предмет. Это был нож в кожаных ножнах, с рукояткой из гладкого светлого дерева. Он был большой и очень острый, но какой-то все равно несерьезный, сувенирный. Брутально изогнутое лезвие украшал с одной стороны выгравированный силуэт снежного барса, с другой — схематическая карта (точки с названиями северокавказских городов, соединенных змейками дорог). Такие ножи дарят рыбакам и охотникам на 23 февраля... Пока я вертел его так и сяк, удивляясь ощущениям, с которыми моя рука сжимала деревянную рукоятку, в коридоре послышалось торопливое шлепанье детских ножек и испуганный Сенькин шепот:

— Мама, папа нашел нож!

И это слово… «нож»… оно прозвучало так, будто это был не просто нож, а конкретный, знакомый всем Нож. Нож, с которым у моей семьи были связаны воспоминания, которых не было у меня. Нож, который прятали. Нож, которого боялись.

Я зашвырнул находку под шкаф и опять заполз в постель. Боль из головы перетекла уже во все тело, желудок скручивали спазмы, в кишечнике как будто ворочались мокрые камни. Тошнота растекалась по пищеводу густой кислятиной. После минутной моральной подготовки я зажмурился и как можно громче позвал жену, очень надеясь, что она отзовется с первого раза и мне не придется снова увидеть ослепительную, пульсирующую радугу на изнанке собственных век. В ответ я услышал за дверью какую-то торопливую возню, шепот и приглушенный детский плач. Потом все стихло, и в спальню вошла Елена, уже причесанная и одетая в растянутую домашнюю футболку и цветастые трикотажные лосины с дырками на коленках.

— Что, Андрей? — дрожащим, каким-то овечьим голосом спросила она.

— Дай мне таблетку от головы. Лучше две. И сходите с Сенькой собаку выгуляйте. Я сегодня ей-богу не могу. Хреново мне что-то.

Жена с полминуты смотрела на меня исподлобья круглыми бесцветными глазами, и впрямь напоминая тупую овцу, а потом бесшумно выскользнула за дверь.

Приняв таблетки, я натянул одеяло на лицо и закрыл глаза. Постель казалась мне безопасным островком среди вышедшего из берегов абсурда, крошечным осколком здравого смысла. С самого детства я привык прятаться под одеялом от всего, чего боялся — ползущих по потолку и клубящихся по углам теней, стыдных воспоминаний о стычках с дворовой шпаной, пьяной ругани отца и тихих, беспомощных, наполненных болью всхлипов матери. Впрочем, укрыться полностью удавалось не всегда, вот и сейчас боль в висках как будто рвала теплую пододеяльную темноту, и вокруг меня кружились странные, расплывающиеся картины: мое отражение в осколках разбитого зеркала, пустой призрачный поезд в сонном подземелье, живой мертвец на полу детской, сумасшедшая старуха в окружении мяукающих кошачьих трупов, серебристый барс с острыми, как нож, когтями… Вялое сознание не сопротивлялось, переливало этот мутный, морочный хоровод в безбрежное море боли, стирало воспоминания, присваивало бредовые мыслеформы, утекало в черную, бездонную воронку…

***

Темно. Душно. Неужели я проспал весь день? В комнате плавал разбавленный лунным светом поздний вечер. С улицы проникали приглушенные, будто обернутые ватой, непонятные звуки — то ли настойчивый, не в меру оригинальный клаксон, то ли гармошка в руках пьяного музыканта. Я выбрался из пропотевшей постели и пошлепал в туалет. На кухне горел свет и слышался бубнеж телевизора… Головная боль исчезла, сменившись несильным тупым нытьем в области затылка и зверским голодом — я вспомнил, что кроме таблеток и воды ничего сегодня в пищу не употреблял…

Помыв руки, я привычно, вскользь взглянул в зеркало над раковиной. Дыхание мгновенно сбилось, а кожа на спине взбугрилась мурашками и намокла от пота… У отражения не было лица. Давно не стриженые рыжие волосы и двухдневная щетина обрамляли сморщенную кожаную выпуклость, под которой что-то двигалось, словно прижатый с изнанки кулак. Вцепившись руками в скользкий фаянс раковины, я быстро опустил голову и уставился на убегающий в черное сливное отверстие прозрачный водоворот. Да что же это, черт побери?! Похмелье прошло, пришли глюки… Мне точно что-то подмешали вчера… Узнаю, кто — прибью придурка! Наверняка этот вонючка, Хромов, сисадмин рукожопый… У него вечно глаза, как у лемура, сто пудов, употребляет…

Уняв злую дрожь, я медленно выпрямился, но глаз так и не поднял. Ну, к черту!.. Получается, свое лицо я видел в последний раз в том проклятом зеркале в метро… Или позже, за грязным стеклом с надписью «Не прислоняться»…

Я решительно зашел в кухню и встал прямо под лампой. Елена, сидя за столом, смотрела телевизор и, переведя взгляд на меня, не упала со стула и не завизжала от страха, как готов был сделать я минутой ранее. Значит, с лицом был порядок. С головой порядка не было, но, я надеялся, что скоро пройдет…

Мой живот заурчал, требуя пищи, но я не спешил к холодильнику. Смотрел на жену. На ней была новая короткая сорочка голубого шелка с тонкими бретельками, почти не скрывающая тело, кожа имела бронзовый оттенок и блестела, как смазанная маслом, подкопченная курочка гриль. Тонкие шрамы выделялись белыми неровными штрихами.

— Плещет волна, лижет пятки, ты лежишь, словно овощ на грядке… — замурлыкал я свою излюбленную «серенаду». — Вся такая спелая, загорелая, как дочь далекой республики Чад…

Если не смотреть ей в глаза, раздражающе бессмысленные и бесцветные, то она сейчас казалась лакомым кусочком. И пахла вкусно. Не приятно, а именно вкусно…

— Там смуглянка-молдаванка… — мурлыкал я, поглаживая гладкое плечико. — У тебя крем какой-то, что ли… типа для загара?

— Я в солярий ходила, — ответила Елена, — Ты же велел.

— В солярий? Ты там час, что ли, сидела?

— Два. Два часа, — вкусный запах усиливался, когда она открывала рот.

— Ты с ума сошла? Разве это не вредно? Как ты не сгорела?

Жена пожала плечами, а я перешел к более настойчивым поглаживаниям.

— Семён где? — я зарылся лицом в пушистые волосы жены и прикусил ей мочку уха.

— Спит уже, — Елена резко поднялась и деловито проследовала в спальню.

Я скользнул за ней, ведомый не столько похотью, сколько необъяснимо вкусным запахом. Решил, что перекушу позже, такая редкость — захотел жену, не нужно откладывать на потом, не нужно… Зеркало в прихожей мельком изобразило темный смазанный силуэт, который я старательно не стал разглядывать.

Жена уже лежала на кровати, поверх одеяла, голая, руки по швам. В стойке «смирно» не шибко много эротизма, даже если это не стойка, а «лежка»… Ну да ладно, я не стал привередничать, голову кружил аппетитный запах… Я не столько целовал смуглое неподвижное тело, сколько вдыхал аромат нежного шашлычка… Я заливал жену голодной слюной, в то время, когда моя рука шарила у нее между ног. Если она так послушно прожарилась в солярии, может, и про эпиляцию ей намекнуть?.. Как-то уж слишком пушисто, мягко, тепло, но… пушисто… Зато язык… Я посасывал ее язык и едва не урчал от удовольствия. Как устроен этот чудо-солярий? Запекает внутренние органы не хуже микроволновки?.. Что за бред?.. Как вкусно!.. Какой лакомый кусочек! Я жевал сочный кусок, высасывая ароматный сок, и не сразу до меня дошло, что Елена визжит громко, но как-то сдавленно, будто ей что-то мешает, и дергается подо мной, упершись руками мне в грудь. Я отстранился и с недоумением смотрел, как по подбородку у нее течет кровь, а изо рта торчит темный изжеванный комок мяса на месте языка. Одновременно мне показалось, что я уже по локоть засунул руку в какую-то резиновую трубу, заросшую изнутри шерстью. Ужас и омерзение охватили меня, и я, резко отвернувшись и оттолкнув от себя жену, выскочил из спальни.

Утирая рот, я кинулся к зеркалу, напрочь забыв про нелепый ужас, который так напугал меня в ванной. Но за секунду до того, как размазанная скачущая фигура собралась в мое отражение, заключенное в овальную раму на выцветших обоях прихожей, мне под ноги выкатился Семён.

— Папа! Дедушка умер! — громким шёпотом сообщил он, растирая сонные глаза.

— О, господи! — воскликнул я скорее со злостью, чем с сожалением или испугом. — Иди к маме… Хотя нет! Ляг на диван в гостиной, телевизор включи, если страшно. Я скоро подойду…

Я открыл дверь детской. Пришлось зажать нос, прежде чем я заставил себя войти. Мертвое тело на полу ничуть не изменилось. Все так же белели из-под полуопущенных век высыхающие глаза, так же были скрючены костлявые пальцы, так же смердела протухшая плоть. Только одеяло было сброшено с голой впалой груди, и бесхвостый ретривер сидел рядом, вытянув шею, уткнувшись мордой в темную мокрую рану, и вылизывал мертвое сердце. Пес чавкнул, обернулся и зарычал на меня. Один его глаз блеснул красным полумесяцем, другой светился полной луной. Я не стал включать свет.

Елена, что-то прижимая ко рту и немного шепелявя, вызывала труповозку. Я не смотрел на нее, боялся, что она опять голая… Сел на диван рядом с Сенькой. Он положил мне на колени подушку и улегся сверху. Казалось, он не видел в происходящем ничего странного или пугающего. Просто пристроился спать рядом с отцом, пока мать с полуоткушенным языком звонит по телефону, а домашний пес грызет мертвое тело деда… Меня снова замутило, то ли от голода, то ли от необъяснимого безумия, не прекращавшегося ни на минуту, пока я бодрствовал. Ровное дыхание сына немного успокаивало, возвращало надежду, что все это когда-нибудь закончится, выправится… Я опустил руку и погладил его по голове. Отросшие шелковые волосики заскользили между пальцами, а в животе у меня будто образовалась ледяная глыба и начала подтаивать, растекаясь холодом по телу — на месте уха у Сеньки ничего не было. Я пошарил, пощупал пальцами… Только крошечная дырочка над скулой и еле заметные неровные бугорки кожи вокруг.

Это не мой сын. Я вдруг понял это со всей ясностью. До меня дошло, как до жирафа. Это не мой сын, не мой дом, не моя семья. Не моя жизнь. Это просто не может происходить со мной. Я спьяну вломился в чужую квартиру, я просто похож на кого-то… А они тоже похожи… Как близнецы. Как отражения в зеркале. Точно! Зеркало. Тот тип с зеркалом в метро. Похожий на меня. На мое отражение в его чертовом зеркале… Он украл мое отражение, присвоил. И зеркало специально разбил. Стал мной. А я? Им?..

Нет. Не бывает такого. Это только в кино бывают Третьи улицы Строителей и прочая белиберда. Как же жена? Сын? Ведь их никто не ловил в зеркальные ловушки… А остальные? Уверен, в понедельник на работе все будет по-прежнему: лемуроглазый укурок Хромов, Наташкины ляжки, вечно отрубающийся вай-фай и горестное кряхтенье техподдержки… Жаль, что завтра еще только воскресенье. Еще один день в этой спятившей квартире, среди чужих людей, притворяющихся моей семьей…

Я сидел и беспомощно разглядывал выступающие из темноты призраки предметов, ждал утра. Даже голод, мучивший весь вечер, пропал, а стоило вспомнить об аромате шашлыка изо рта жены, как пустой желудок подпрыгивал к горлу, выталкивая желчь и заставляя сглатывать горькую слюну.

Видимо, я все-таки задремал, потому что совсем не помнил, когда Сенька сполз с дивана и забрал подушку, отчего мои голые ноги замерзли. За окном было светло, но по-прежнему туманно, словно к окнам снаружи прижали гигантские полиэтиленовые пакеты с молочной сывороткой. Воздух в квартире очистился. Детская была пуста. Наверное, я также проспал и вынос тела…

Семён сидел за кухонным столом и наворачивал овсяную кашу. Светло-русые вихры скрывали отсутствие уха. Я не стал присматриваться и проверять, на месте ли второе… Мне захотелось выбраться отсюда как можно скорее, все равно, куда.

— Сеня, сходим в кино? — вдруг предложил я и улыбнулся как можно естественнее.

— Давай! — радостно согласился он. — Только я не Сеня.

Я застыл, стараясь удержать дрожь, потому что в животе опять заворочалась ледышка.

— А кто ты? — почти нормальным голосом спросил я.

— Семён Андреич! — с довольным видом выкрикнул сын и отправил в рот последнюю ложку овсянки.

— Тогда собирайся, Семён Андреич, — промямлил я и сам пошел одеваться. Умыться в ванной перед зеркалом и что-нибудь съесть в этом доме было выше моих сил.

В торговом центре, среди людей, стало полегче. Перед сеансом мы успели купить по чизбургеру; впрочем, я свой не доел — никак не мог избавиться от ощущения и запаха Елениного языка, пока жевал мясную лепешку, сдавленную с двух сторон круглой булкой.

Я получил бы больше удовольствия от уморительных выходок желтых «миньонов», если бы Семён не подпрыгивал и не таращился с ужасом на меня всякий раз, когда я от души смеялся.

Возвращаться домой не хотелось, и я таскал Семёна вдоль торговых рядов, делая вид, что меня очень интересуют новые модные коллекции одежды и скидки на старые. Отовсюду тошнотворно пахло то попкорном, то чебуреками, то удушливой парфюмерией. В голове снова прорастала боль. Витрины отражали безумный калейдоскоп, дребезжащую музыку с ярмарки самого дешевого тщеславия.

Детская ручка в моей руке — потная, горячая, неприятная — дернулась и настойчиво потянула меня куда-то.

— Папа, давай сходим!

Над аркой из гирлянды пыльных бело-розовых воздушных шаров горели неоновые буквы: «Зеркальный лабиринт», а за прозрачной занавеской просматривался уютный полумрак, слегка подсвеченный прохладным, то ли голубым, то ли зеленым светом.

— Пап, ну давай! — Семён вырвался и исчез за занавеской.

Мне ничего не оставалось, как заплатить за два билета скучающей прыщавой девице в костюме Алисы и отправиться за ним. Внутри лабиринта было заметно тише, чем снаружи, лишь переливалась откуда-то с черного потолка хрустальная нестройная мелодия. Пол тоже был черным, и по нему вились светодиодные синие и зеленые змейки, прижатые к основаниям хаотично расставленных зеркальных колонн. Эти разноцветные зигзаги служили единственным источником освещения, они тянулись, убегали в темноту, отражались в зеркалах, неожиданно обрывались, а потом выползали как будто из ниоткуда. Я следовал их причудливой траектории, не поднимая глаз, не смотря на свое отражение выше колен.

— Папа! Найди меня! — голос Семёна донесся откуда-то издалека, словно лабиринт раздвигал пространство не только в отражениях, но и для звуков создавал дополнительные обширные вместилища.

Я двинулся на его голос, заходя в тупики, кружась на одном месте, заглядывая за фальшивые углы.

— Сеня! Ты где? — мой голос всколыхнул плавную рябь на поверхности зеленоватого зеркального прямоугольника, в котором мои ноги нерешительно топтались на месте, а кроссовки и подвернутые джинсы были заляпаны чем-то темным.

— Я не Сеня! — захихикал сын совсем рядом, а когда я резко шагнул в ту сторону, гулко прокричал словно со дна глубокого колодца: — Я Семё-о-он Андре-е-и-и-ч!

«Почему мы здесь одни? — подумал я, скользя вдоль очередной зеркальной иллюзии. — Такой непопулярный аттракцион?..»

Очередной тупик поймал меня, как аквариумную рыбку в садок, и прежде, чем я нашел из него выход, в одном из обступивших меня отражений мелькнула облезлая, побитая и измазанная черной грязью кошка. Я бы ни за что не заметил ее, если бы не смотрел так упорно только вниз. Кошка остановилась позади меня, повернулась и почти беззвучно зашипела сквозь оскаленные острые зубки. Тут же раздался оглушительный лай.

— Джеки, заткнись!

В синем свете закачалась жуткая фигура — голая Елена с облезающей, обугленной кожей со съежившимися тонкими белыми шрамами. Отражение двинулось, удвоилось, потом растроилось и под разными углами посмотрело сквозь меня тремя парами бесцветных бессмысленных глаз, синхронно поправило волосы и исчезло в трех разных направлениях за невидимыми поворотами, словно стертое ластиком.

— Семён! — раздраженно выкрикнул я и тут же осекся — споткнулся о детскую ручку, протянутую из темноты и словно отрубленную острым черным зеркальным краем. Ручка беспомощно и неподвижно лежала на полу, а светодиодная зеленая змейка превращала текущую по ней кровь в чернила. Я упал на колени и потянулся к застывшим пальчикам, но коснулся лишь холодного стекла, и тут же почувствовал спиной жаркое зловонное дыхание и услышал зарождающийся в утробе огромного животного рык. Скосив глаза, в ближайшем зеркале я увидел снежного барса, который сидел, нависая над окровавленным детским телом, и скреб черный пол острыми и длинными, как ножи, когтями.

Я отвернулся и, все так же стоя на коленях в пустом зеркальном лабиринте, взглянул, наконец, в глаза своему отражению: точно такого же, как у меня, цвета — светло-серые с пронзительной черной дырочкой зрачка. Я заплакал. Это ведь был не мой сын… Не мой ребенок… На самом деле этот мальчик мне — никто… Но… Он называл меня «папа»… Кто же я ему?.. Кто я?.. Кажется… Нет, я уверен… я стал одним из них, одним из вывернутых наизнанку отражений в этом безумном месте, стал иллюзией в какой-то богом проклятой складке реальности. Призрачный пустой поезд метро привез меня неизвестно куда…

Я рыдал и думал: «Если я здесь, кто сейчас — там? Кто вместо меня? На моем месте. С моей настоящей семьей. С моей женой… С моим сыном... Что?.. ЧТО он с ними делает?»

Зеркало

Источник: parnasse.ru

Автор: NShark

В небольшом поселке один день походил на другой, и все они сливались в череду серых однообразных будней. Местные жители лишь изредка оживали либо по случаю чьей-либо свадьбы, либо по причине рождения ребенка. Однако в последние годы радостные события стали большой редкостью, поскольку «молодые» разъехались по разным городам. Поэтому для стариков даже похороны являлись своего рода праздником, лишним поводом собраться вместе, чтобы посплетничать, наесться вдоволь и, конечно же, выпить на дармовщинку.

Вот и сегодня бабушка Марья, повязав на голову черный гипюровый платок, специально сберегаемый для траурных случаев, потащила семилетнего Ваню на поминки деда Макара.

— Ба, а он насовсем умер?

— Ну а как иначе? Ясно, насовсем! Небось, уже показывает чертям, где раки зимуют.

Хотя про раков Ваня ничего не понял, но бабушкиным словам улыбнулся. Местные дети старались обходить стороной злобного деда Макара, вечно чем-то недовольного.

— Язви тебя в душу! Иди к монаху под рубаху! Едрить-мадрить! — странные непонятные ругательства деда жутко пугали, равно как его костлявые руки с длинными скрюченными пальцами и желтыми ногтями. Он всегда тянул их в сторону Вани, когда тому случалось проходить мимо.

Но теперь деда больше нет. Ваня вздохнул полной грудью и бодрее зашагал в ногу с бабушкой.

Стол в доме деда Макара ломился от закусок, его дочери постарались на славу. Картошка с тушенкой, колбаса, соленья, селедка — все это горой возвышалось на тарелке довольной бабушки Марьи. О Ване она тоже не забыла, но тому совершенно не хотелось есть. Возможно, потому, что с портрета, висевшего на стене и перетянутого по углу черной ленточкой, как живой, прищурившись злобно, глядел на него дед Макар.

Все застолье Ваня нетерпеливо ерзал на стуле и приставал к бабушке с вопросами.

— Ба!.. Ну, ба!.. Почему на зеркалах висят тряпки? — старясь в очередной раз привлечь к себе внимание, спросил он.

— Так положено, — не отрываясь от еды и беседы с соседками, бросила бабушка.

— А почему положено?

— Когда в доме кто-то умирает, зеркала всегда завешивают.

— Зачем?

Бабушка недовольно свела брови.

— Чтобы покойник не появился в зеркале и не утащил с собой живых! Все ясно?.. Если уже наелся, ступай, побегай во дворе!

Бабушка Марья буквально вытолкнула непоседливого Ваню из-за стола, и ему не оставалось ничего другого, как начать пробираться через вереницу стульев с гостями к выходу. Добравшись до коридора, Ваня хотел было уже выскочить на улицу, но тут его внимание привлекло огромное зеркало, висевшее на стене в боковой комнате и завешенное покрывалом.

«Это чтобы покойник не появился…» — пришли на ум вдруг бабушкины слова.

Страх и любопытство боролись в душе мальчика.

«Неужели правда там прячется мертвый дед?..»

— Привет, тощая зануда с головой верблюда! На что ты тут уставился?

Ваня не успел уклониться и получил звонкий шлепок по затылку от самой отвратительной девчонки на свете.

— Ни на что! — огрызнулся он.

Рыжая вредина Верка была на год старше Вани. Она никого не боялась и никому не давала спуску. Все мальчишки страдали от ее ехидного языка и задиристых рук. Ване тоже не раз от нее доставалось.

— Чего на покрывало вылупился, недомерок, неужто понравилось?.. или может, стянуть собрался?.. — язвительно хмыкнула Верка.

— Там спрятано зеркало,— доверительно сообщил Ваня.

— Ну и чего?

— Его нарочно спрятали! — У Вани в голове начал формироваться коварный план.

— Дураку понятно, что нарочно, на поминках всегда зеркала закрывают! — презрительно фыркнула Верка. — Открыл, балда, Америку!

— Да нет, ты не понимаешь, его закрыли, потому что оно волшебное и исполняет любые желания! — заговорщицки зашептал Ваня.

Верка покрутила пальцем у виска, мол, совсем спятил, а потом, кривляясь, запрыгала вокруг него козой:

— Врунишка, врунишка,
Голова, как шишка!
Шишка осыпается,
Враки начинаются!

Однако у Вани был наготове очень веский аргумент.

— На, смотри!.. — Он достал из кармана новенький перочинный нож с отполированной до зеркального блеска костяной рукояткой, который еще утром стащил из папиного стола, собираясь днем поиграть им, а вечером незаметно вернуть на место. — Вот мое желание!..

У Верки от удивления глаза полезли на лоб.

— Ты хочешь сказать?.. Врешь! Дай сюда! — Схватив ножик, она недоверчиво повертела его в руках, даже понюхала. — Смазкой пахнет, совсем новенький! Это… твое желание исполнилось?..

— Ну! — насмешливо кивнул Ваня, отбирая нож.

— А можно мне попробовать? — заискивающе попросила Верка.

— Отчего ж нельзя? Можно, — с равнодушным видом разрешил Ваня. — Приоткрой покрывало и трижды повтори свое желание.

Не медля ни секунды, Верка бросилась к зеркалу.

— Хочу, хочу… — затараторила она, на ходу соображая, чего ей больше всего хочется, — … хочу говорящую куклу!.. Нет, телефон, как у Лерки!..

Неожиданно повеяло холодом, и сразу потемнело в комнате. Из-под приподнятого покрывала показались две костлявые руки и потянулись к Верке, страшные крючковатые пальцы с желтыми ногтями схватили ее за плечи и рывком втянули в зеркало.

— Язви тебя в душу! — услыхал Ваня скрипучий и до жути знакомый старческий голос.

Темнота так же внезапно исчезла, как и появилась.

Ваня с трудом перевел дыхание. Мелкая дрожь колотила его.

— Чего трясешься, салага? — В дверях вдруг вырос местный хулиган по кличке Батон. — Призрака увидел и в штаны наложил?..

Сжимая в руке гладкую рукоятку перочинного ножа, Ваня повернулся к закрытому покрывалом зеркалу и широко улыбнулся.

Игра без названия

ЭТА ИСТОРИЯ ВХОДИТ В ЗОЛОТОЙ ФОНД.
Именно от таких историй стынет кровь в жилах и по телу бегут мурашки.


Я, как обычно, пришёл домой после пар, поел макарон, выпил чаю и лёг поспать. Вечером я проснулся, было около 19 часов и необходимо было делать курсовую работу. Я поднял с пола сумку и быстрым движением достал оттуда методички и, уже собравшись положить её куда-нибудь, заметил что-то, лежащее в сумке помимо тетрадей. В сумке лежал какой-то CD-диск. Я достал его и осмотрел - на нём не было надписей, коробочка была без обложки, а сама поверхность была в плохом состоянии - множество царапин и потёртостей. Было непонятно, откуда там взялся этот диск, все материалы мы обычно передаём на флешках. Сумка всегда висит у меня на плече, кто-то довольно ловко подложил этот диск туда. Я включил комп, зашёл в скайп и спросил у пары друзей, кто был в онлайне, не закинули ли они мне диск в сумку, была мысль, что это чья-то шутка. Мне ответили, что никто ничего не подкладывал, и их тоже одолело любопытство, что же там на диске. Я сказал, что если будет что-то интересное, то я сообщу. Обновив на всякий случай базу антивируса, я вставил диск в дисковод. Но он отказывался читать его, видимо, повреждения были слишком серьёзны. Я вынул диск и почистил его поверхность, но даже после этого он не читался. Я попытался ещё пару раз, но безрезультатно. С некоторой разочарованностью я извлёк диск, положил его обратно в коробочку и забросил на полку. Впереди меня ждала куча расчётов и чертежей.

По обыкновению, ночью поспал я очень мало - около трёх часов. В университете я больше не стал никому говорить о странной находке, об этом знали лишь пара друзей, кто были тогда в скайпе, но они не посчитали это достойным внимания. У меня тоже он на время вышел из головы, было много других забот. Придя из университета, я, как обычно, лёг в кровать, проснулся я на этот раз чуть позже - часы показывали пол-десятого. Я чертил до ночи, в 2 часа я собрался спать, пошёл в ванную, почистил зубы, а когда пришёл обратно в комнату, взгляд случайно упал на полку. Тот самый диск лежал, казалось, в чуть другом положении, отдельно от других. Хотя меня немного клонило в сон, я зачем-то решил снова попробовать его запустить. Я вставил его в дисковод и, немного погодя, открылось окно автозапуска. На обычном белом фоне была опция "Установить" и больше ничего. Даже закрыть это окно было нельзя, вероятно можно было через диспетчер задач, но я не пробовал. Я ткнул на установку. Она продлилась не очень долго. По умолчанию папка была названа просто "Game". По небольшому размеру папки можно было подумать, что это какая-то старая игрушка, я ожидал какой-нибудь годноты. Значок с exe-файлом тоже не имел уникальной иконки. Ну ладно, посмотрим, что там такое - я запустил этот файл. Запустилась игра, главное меню которой представляло из себя картинку в низком разрешении, на которой был изображён коридор, в конце которого приоткрытая дверь. Довольно банальный ракурс. Сами пункты меню располагались как бы в виде надписей на стене: "Начало", "Правда", "Сбежать". Названия самой игры я так нигде и не нашёл. Пункт "Правда" был заблокирован и не нажимался. Я нажал кнопку "Начало". Быстро загрузился уровень - я наконец-то увидел, что из себя представляет игра. Было похоже, что это какой-то квест со статичными задними картинками и трёхмерным главным персонажем, то есть вид как в первых "резидент ивелах". Никакой заставки или вступительной истории не было, на экране просто появилась обычная комната и герой, которым можно было управлять - парниша, на вид которому 7-8 лет. В комнате никого не было, кроме него, был включен свет и телевизор. Модель мальчика была очень низкополигональная. Управляя им, я подошёл к телевизору и попробовал понажимать кнопки на клавиатуре, которые обычно отвечают за взаимодействие с объектами. Когда я нажал на нужную клавишу, весь экран занял телевизор, и можно было переключать каналы. Я обратил внимание на то, что многие логотипы на них - довольно старого образца. На одном из каналов в углу были часы, и я с удивлением обнаружил, что время в них совпадает с моим настоящим - 2:40. Но это, конечно, сделать несложно. Где-то шли неизвестные мне фильмы, на других показывали какие-то передачи. Я пролистал все каналы - их было около двадцати, и пошёл по второму кругу. Выйти из экрана с телевизором почему-то можно было только на последнем канале, а переключать можно было только в одну сторону. Поэтому я быстро начал переключать по второму кругу, не задерживаясь ни на одном канале, тут-то и оказалось, что игра эта не обычный квест, а какой-то ужастик. Примерно на середине, на каком-то канале неожиданно мелькнуло страшное лицо, смотрящее из темноты с широко раскрытыми глазами. Я от неожиданности чуть не произвёл на свет кирпич, но по инерции переключил дальше. А назад-то переключать нельзя. Из интереса я решил сделать ещё один круг, но все каналы стали показывать лишь белую рябь. Надо сказать, что тот момент не сопровождался громким звуком, криком, так что можно было ожидать, что игра не окажется наполнена дешёвенькими скримерами. Я посчитал, что пора бы мне ложиться спать, но не нашёл, как сохранять игру. Ну, я почти ничего не прошёл, так что было нечего терять и я выбрал "Сбежать" в меню.

На следующий день, придя домой, я сразу попытался запустить эту игру, но, к сожалению, вместо этого было сообщение об ошибке. Я закрыл его и попытался снова. Игра не запускалась. Тогда я обратил внимание на текст сообщения:"This application cannot run...",ещё пара строк каких-то программистских терминов, а в самом конце "Wrong time". Очевидно, что игра считывает время с компьютера, и, возможно, была настроена на запуск только в определённое время - я перевёл часы на то время, в которое я играл в неё вчера, и попробовал запустить снова, но снова вышла та же ошибка. Странновато, но делать было нечего, я, как обычно, лёг спать до вечера. Вечером я не мог заставить себя ничего делать, я всё пытался запустить эту игру, во мне горел неподдельный интерес. Игра запустилась только после полуночи. Хороший ход, чтобы сделать игру ещё страшнее - заставить играть игроков только ночью, хотя по-любому должны были быть способы обойти это. Я запустил игру и она началась с того момента, где я из неё вышел. Управляемый мной персонаж подошёл к окну. Оно развернулось на весь экран, но ничего интересного я в виде из окна не нашёл. На память пришёл момент из четвёртого Сайлент Хилла, когда за окном пролетела голова, но ничего такого здесь не было. Слева стояло другое здание-пятиэтажка, справа ничего не было, кроме деревьев. Судя по всему, квартира, из которой я смотрел, находилась на четвёртом этаже. Внезапно я заметил самый настоящий майндфак - во дворе за автомобилем, в тени от деревьев стоял тёмный силуэт и пялился прямо на меня. Я закрыл этот экран и вернулся в комнату. Осмотрев её, я нашёл небольшие часы - несмотря на то, что все текстуры были низкого качества, можно было разглядеть время - снова оно совпадало с реальным, хотя на компе я переставить обратно не удосужился, а модем был выключен. Я попробовал выйти из комнаты, но внизу появилась надпись "Мама сказала, что мне уже пора спать." Я подошёл к кровати и нажал клавишу взаимодействия, после чего мальчик залез под одеяло и экран потихоньку потух. Спустя пару секунд раздался глухой стук. Он всё нарастал, мне пришлось даже сделать звук потише. Экран вновь стал показывать комнату, а мальчик встал с кровати. Кажется, это кто-то стучался в дверь комнаты. Стучался явно не по-человечески. Мне стало реально стрёмно открывать дверь, создатели игры очень уж точно определили самые сильные детские страхи, которые всегда могут вылезти наружу в любом возрасте. Я медленно подошёл к двери. Неуверенно нажал на "Е", и дверь открылась. Я ожидал, что, по-стандартному, из-за двери вылезет какая-нибудь НЁХ. Однако, в это время камера переместилась с обычной позиции за дверь - я видел напуганное лицо ребёнка, вглядывающееся прямо в меня, и вдруг он закричал "Оно прямо за тобой!", я чуть в штаны не наложил, обернулся и, конечно же, никого не увидел. Видимо, самовнушение, подумал я, но такого страха я не испытывал ещё никогда. Хватит пока для меня этих страшилок, так и до инфаркта недалеко - я, поиграв совсем немного, выключил комп и лёг спать. Завтра выходной.

В субботу вечером ко мне ночевать пришёл друг (не глиномес), мы взяли пива, посмотрели фильм, поиграли в героев, и время приблизилось к часу ночи. Я, немного в подпитии, сказал:"Помнишь, я про диск говорил? Там одна кирпичная игруха, но название неизвестно, может ты видел когда-нибудь?", и попытался запустить игру. И, хотя время было подходящее, снова вылетела ошибка. На этот раз вместо сообщения о времени, в конце было написано "Not alone". Но как? Как можно это определить? Друг-то не особо вчитывался, и ничего не понял, а я замял эту тему, не запускается, мол, ну и ладно.

Через день снова пришло время запускать странную игру. На этот раз я вышел из комнаты и походил по квартире - обычная квартира в хрущёвке, коридор, комнаты не проходные, санузел совмещённый, маленькая кухня. Никаких заданий не было, можно было просто ходить по квартире и взаимодействовать с разными объектами, и, конечно, море кирпичей. Я пошёл по коридору в кухню, а сзади из комнаты выглядывает какая-то НЁХ, выходит, и пробегает в другую комнату. Я потом не мог собраться с духом и зайти в неё. Можно долго описывать всё происходящее на экране, но всё равно это не передаст того страха, который я испытывал. Интересные события начали происходить в эту ночь. Получив очередную порцию адреналина, я лёг спать. И вот мне снится сон - я находился в той самой квартире из игры. Но это само по себе не странно, сильные впечатления дали о себе знать. Я зачем-то зашёл в туалет и стал наливать воду. Тут из коридора стал доноситься жалобный плач, не очень сильный, своеобразные всхлипывания. По звуку было понятно, что издающий плач человек приближается к туалету. Я запер дверь на щеколду. Этот кто-то, проходя мимо двери, выключил свет и побрёл дальше, на кухню. Мне стало немного страшно. Подождав ещё некоторое время, я открыл дверь и пробежал в комнату. В комнате было темно, но у окна можно было заметить высокого человека, что-то высматривающего на улице. Я захотел закричать, но, как это часто бывает, смог выдавить лишь какой-то невнятный хрип. Этот человек повернулся в мою сторону, но я в этот момент проснулся. Дальше - интереснее. Когда я ночью снова запустил игру, графика стала чуть лучше - на моделях прибавилось полигонов, анимация стала больше похожей на реальность. И вот, что происходило - впервые появился ещё один персонаж - мужчина лет тридцати, довольно тощий, но высокий. Он сказал мальчику:"Сегодня твои родители не смогут быть дома ночью, я посижу с тобой". "А ты не боишься, что здесь кроме нас ещё кто-то есть?" - ответил пацан. "Нет, здесь никого нету, а у тебя очень сильная фантазия." После этого мужчина остался в комнате, а паренёк ушёл в другую. Затем я, управляя им, снова начал изучать квартиру. Через пару минут из зеркала в трюмо медленно вышел силуэт и побрёл на выход из комнаты. Это произошло не после какого-то действия, а просто так, в случайный момент. Я был ошарашен, а главный герой начал тихо плакать, а я направил его вслед за "призраком". Я прошёл до ванной комнаты, после чего появился ролик: пацан говорит "Дядя забыл выключить свет", после чего щёлкает выключателем и проходит дальше, на кухню. Я просто не мог поверить своим глазам. Та же ситуация из сна! После этого камера показывала таким образом, что из кухни была видна только часть коридора. И, чего и следовало ожидать, там промелькнула тень. Мальчик вышел из-под моего контроля и выбежал из кухни. Затем я стал управлять тем мужчиной. Вначале я подошёл к столу и взял, а затем осмотрел газету. Не было видно, какой номер и год выпуска, но это была одна из тех газет, что прекратили своё существование ещё в начале 2000-ых. Я положил её обратно на стол. 
Igra bez nazwaniya factory.jpg
Не найдя ничего интересного, я подошёл к окну и заплакал и открылся вид с другой стороны здания, не как в прошлый раз - квартира, судя по всему, была угловая. С этой стороны напротив был просто ещё один дом, а слева от него вдалеке - какая-то фабрика. Что-то именно в этой фабрике привлекло моё внимание - кажется, я где-то видел похожее здание. Я сделал принтскрин и закрыл экран вида из окна. Тут же камера показала стоящий сзади мужчины силуэт, он был довольно близко, но всё равно, невозможно было рассмотреть его обличье, только 2 глаза ярко горели, но в то же время были какие-то печальные. Этот призрак издал неприятный звук, но в этот момент включился свет - его включил вбежавший в комнату мальчишка. "Ты видел?" - спросил он. "Что я должен был увидеть?" - ответил мужчина с испуганным голосом."Не ври!" - сказал пацан и убежал в комнату. После этого мужчина пробормотал себе под нос:"Мерещится всякое." Я ощущал скорее не страх, а сильное удивление от совпадения сна с произошедшим в игре. Я закрыл её и стал рассматривать тот снимок экрана - эта самая фабрика не давала мне покоя, я стал уверен, что где-то уже видел её. Внезапно что-то перемкнуло у меня в голове, и я выглянул за окно в уверенности, что сейчас увижу её. Но нет, там был привычный пейзаж. Ладно, на этом впечатлений на сегодня хватит. Я ожидал снова во сне попасть в ту квартиру, я был полностью поглощён любопытством. Но вместо этого я увидел другой сон. В нём я с родителями собирал вещи, как будто мы собирались переехать. После него я почувствовал тоску по дому, хотя я не был там всего-то две с половиной недели, а город, где я и снимаю квартиру, очень близко.
В этот раз в игре я услышал мелодию, которую играл кто-то на пианино, а звук доносился из какой-то другой, соседней квартиры. Поначалу она была достаточно мелодичной и приятной, но постепенно превратилась в какой-то невыносимый шум. Он становился всё громче, даже несмотря на то, что я убавлял громкость звука, в итоге я не смог его терпеть и вышел из игры. Но я снова слышал это пианино, уже вне игры. Я подумал, не кажется ли мне это всё. Я прильнул ушами к батарее - так слышно было лучше - да, именно эту дьявольскую мелодию я и слышал несколько минут назад. Кому придёт в голову играть на пианино посреди ночи? Я решил, что больше не буду запускать эту игру - слишком уж она негативно влияет на мою психику. Я лёг спать, но долго не мог заснуть. После того, как прекратился звук от пианино, наступила полнейшая тишина, и я боялся каждого шороха. Моя впечатлительность и самовнушение сыграли злую шутку со мной - я боялся даже открыть глаза, так как ощущал чьё-то присутствие в комнате. В общем, до выходных я больше игру не запускал.

В пятницу вечером я приехал домой. На следующий день мне предстояло идти в деревню к бабушке за огурчиками, помидорчиками и прочими соленьями.

Я дал понять, что мне не очень хочется туда тащиться, а мама сказала:"Так ты иди через короткую дорогу, и быстрее намного получится." Я не знал, где эта дорога находится, и мама начала мне втолковывать, где и куда надо сворачивать. Я услышал, что сворачивать надо где-то "у старой заброшенной фабрики", и это меня заинтересовало. Появилась небольшая надежда, что это и есть та фабрика со скрина. Спустя некоторое время я взял пакет и побрёл. Я шёл по указаниям матери и через некоторое время увидел вдалеке знакомое здание. да, я нашёл этот завод - именно он был в виде из окна в игре. Я ускорил шаг, сделал все нужные дела в деревне, принёс всё, что нужно, домой, и сразу же отправился обратно к заводу - по этому ориентиру я хотел найти и сам дом, а потом и подъезд, квартиру. На заводе этом раньше производили цемент и другие строительные материалы, но несколько лет назад предприятие разорилось. Понять, в какую сторону мне надо идти, было довольно легко. Но найти нужный подъезд должно было быть труднее. Однако, когда я пришёл во двор предполагаемого дома, на меня нахлынула мощная волна воспоминаний. Всё новые и новые эпизоды из прошлого прокручивались у меня в голове. Этот двор стал на время для меня словно родным. Я ощутил себя малолетним дошкольником, идущим домой. Даже не по своей воле я направился в сторону одной из железных подъездных дверей. Везде уже успели поставить домофоны, а я, стеснительный тип, не стал звонить в первую попавшуюся квартиру и просить открыть дверь. Пришлось подождать, пока кто-нибудь не выйдет из подъезда. Наконец, какой-то дед вышел выносить мусор. Я прошёл в подъезд и поднялся на четвёртый этаж. Да, я стоял перед знакомой дверью. Что делать дальше? Я боялся, что это какое-то невероятное совпадение, а за этой дверью живёт обычная семья, а я закончу свой единственный адвенчур в жизни. Я собрал всю волю в кулак и постучал в дверь. Никто не открывал. Подождав немного, я постучал ещё раз, посильнее. Опять никого нет. Что ж, надеюсь, соседи будут дома. Я позвонил в соседнюю дверь. Через дверь мужской голос спросил, кто я такой. Я ответил, что мне необходимо передать в соседнюю квартиру извещение, а их нет дома и поинтересовался, когда можно застать жителей этой квартиры. "Не знаю!" - грубо бросил голос за дверью. Опечалившись, я спустился на площадку. Я смотрел в окно и думал: откуда такие чёткие воспоминания? Но открывшаяся дверь быстро нарушила моё раздумие - из соседней двери выглянула старушка и сказала:"Что там у тебя за извещение?" Я замялся и ответил первое пришедшее в голову:"Там заплатить надо, у них долг уже...". Старуха сказала: "Да здесь и не живёт никто уже как 10 лет, ошибся ты, наверно." Она была настроена более дружелюбно, поэтому я решил не упускать шанс. "А не расскажете, кто тут жил?" - "Зачем тебе, сынок?" Я сказал, что просто интересуюсь, но это выглядело так глупо, что даже старуха, наверное, смогла различить ложь. Но тем не менее, она пригласила меня к себе. Я немножко боялся живущего с ней мужика, но он, пока мы говорили на кухне, тихо сидел в комнате и смотрел телевизор. Бабка запилила мне следующую кулстори:"В этой квартире сначала жил один учитель. Хороший мужик был, сначала жил один, потом женился, двое детей было. не пил, мне даже помогал по дому часто. А как-то раз сказал мне, что он разговаривает со своим отражением из зеркала. Он утверждал, что в зеркале отражается его будущее - и оно очень туманное. Этот учитель рассказывал мне, что отражение предсказало ему, как он потеряет работу, сопьётся и будет бомжевать. Я его успокоить пыталась, но он серъёзно повернулся на этой теме. Ближе к концу своей жизни он мне говорил, что уже не может выдержать - каждый день в зеркале видит себя в роли спившегося бродяги. Вот и сошёл он с ума, наложил на себя руки, да и семью с собой захватил - всех перерезал. Год никто не заселялся в эту квартиру, а когда все эти события подзабылись, приехал молодой человек, красивый, энергичный - он у нас редактором газеты был. А как на пианино умел играть! Я к нему частенько послушать приходила. А через несколько лет стал каким-то замкнутым, всё время хмурый ходил. И музыка у него стала какая-то плохая - страшная даже. Так и пропал куда-то - пришёл домой с работы, и исчез. Как испарился - никаких следов, никто не видел ни его, ни трупа. Последние жильцы - семья снимала квартиру эту, но короткое время. Я предупреждала их, что квартира нехорошая, но не слушали они меня. Но эти вовремя всё поняли и уехали отсюда, пока беда не пришла. Ой, там у них мальчик так кричал иногда, так плакал! Я им всё говорила, чтобы не оставляли мальчишку дома одного, даже днём."

Вот оно что, значит, я и был тем самым мальчиком. Я попросил бабку рассказать ещё какие-нибудь подробности, потому что я интересуюсь подобными мистическими случаями. Бабка сказала, что соседи давали ей ключ на всякий случай и предложила открыть дверь в "нехорошую" квартиру. Я с радостью согласился. Мужчина, живущий с ней, скорее всего, её сын, сказал: "Вы что, в ту квартиру, собрались? Что, делать, что ли нечего? Шёл бы ты отсюда куда подальше." Бабка пожурила его за негостеприимство и попросила не беспокоиться. Мы проследовали в соседнюю дверь. Я вошёл и сразу же узнал эти комнаты, кухню, туалет - одного их вида в игре было недостаточно, необходимо было самому снова попасть сюда. Вид из окон был в точности таким же. Я походил по квартире и вспомнил, как, будучи ребёнком, жил здесь с родителями, потому что нам пришлось снимать квартиру во время того, как в основном месте жительства на некоторое время поселились мои бабушка с дедом - мы продали дом в деревне, а новый, тот, в котором они живут сейчас, ещё не купили. Самое плохое, ко мне вернулись те чувства, которые я испытывал - как я боялся ночью идти через тёмный коридор на кухню или в туалет; как мне всегда казалось, что в соседней комнате кто-то есть, когда родители на работе; как ко мне всё время кто-то стучался в окно, хотя это был четвёртый этаж. Я поблагодарил эту дружелюбную бабку и пошёл домой. Пока я шёл, я раздумывал - стоит ли говорить родителям, что я узнал о своём прошлом. Они правильно делали, что дали мне забыть обо всём этом, и не стоило бы их расстраивать. В общем, я промолчал.

После такой эмоциональной встряски я снова стал бояться находиться дома один. После выходных я приехал обратно к себе на съёмную квартиру и всегда сижу с запертой дверью у себя в комнате. Свет в коридоре горит всегда, чтобы можно было сходить в туалет. Я разворошил гнездо детских страхов и жалею об этом. Всё из-за этого диска с игрой. Я снова запустил её, только для того, чтобы проверить, можно ли нажать кнопку "Правда". Оказалось, что можно. Графика стала почти фотореалистичной и почти всех персонажей можно было узнать. На кухне сидели двое мужчин - один из них мой батя, другой - тот самый высокий мужик, это, вроде бы, какой-то дальний родственник, я о нём почти ничего не знаю. Они сидят и разговаривают. Батя рассказывает о том, что будут уезжать из этой проклятой квартиры из-за того, что я постоянно рассказываю ему и маме о всех паранормальных явлениях, происходящих в этих стенах. Дядя признаётся ему, что и сам видел что-то. Затем из моей комнаты доносится крик. Они оба метнулись туда, но камера осталась на кухне. Через некоторое время стали слышны ещё два мужских крика. Следующая сцена:Мама беседует с каким-то врачом. Он говорит, что после таких событий мозг ребёнка способен вычеркнуть воспоминания, главное, чтобы в будущем ничто не напоминало ему о пережитом ужасе. Это психологическая травма, способная дать метастазы в виде, например, галлюцинаций. Последняя сцена: опять та квартира, но в кадре мужчина с женой и детьми смотрят фотографии. Видимо, это тот учитель, о котором говорила старушка. потом родители куда-то отходят. В комнату входит женщина с большим кухонным ножом, и режет одному ребёнку горло, а второму втыкает в спину, а потом уходит. Затем в комнату входит учитель с женой - увидев это зрелище, его жена теряет сознание, а он бросается к детям. В этот момент к нему сзади подпрыгивает женщина с ножом и протыкает ножом шею спереди, после чего несколько раз пыряет лежащую без сознания девушку. Экран потухает, но затем возобновляется показ этого же места - в комнате немного по-другому стоят вещи, в углу стоит пианино. В комнату входит молодой человек, садится и играет. Вдруг рядом с ним материализуются четыре фигуры. Он в ужасе вскакивает и убегает из комнаты. Потом показывают его же, но вместе с ним в комнате сидит женщина. В ней легко узнать ту же самую женщину, убившую всю семью в предыдущей сцене. потом она подсаживается поближе, приобнимает пианиста, а потом выхватывает нож из кармана и вонзает его прямо парню в сердце. Потом переход к камере, которая установлена в подъезде - эта женщина выходит с мешком из квартиры и проходит с ним в соседскую дверь - ту самую, в которую меня приглашала добрая, на первый взгляд, бабушка.

Огонька не найдется?

Источник: www.proza.ru

Автор: Лис Крюгер

Написано множество историй и снято множество фильмов о том таинственном, что хранит в себе обычное зеркало. Люди мистифицируют эти предметы обихода, как никакие другие. Из всего, что находится в домах, с зеркалом близко конкурируют только кошки, и то заметно отстают. В общем, тема достаточно избитая, но тем не менее вот вам еще одна коротенькая историйка, приключившаяся как-то раз...

Будучи еще довольно молодым, я попал на небольшую вечеринку в кругу друзей и подруг. Стояло лето, погода была хорошая, да и шашлыки удались на славу.

Мы пребывали в доме одного моего товарища, старом двухэтажном деревянном рубленом доме, доставшемся ему в наследство то ли от бабушки, то ли от прабабушки. В деревеньке недалеко от Москвы.

И одна девушка из нашей компании почему-то увлекалась мистикой. Ну, модно было. Девушки вообще любят мистику и таинственность. Такова их природа.

Ее особенно пленила древность этого дома, где вся мебель была соответствующих времен. Сейчас сказали бы — винтажная. Все эти кресла и кровати, как будто сделанные на века, шкафы и комоды, сдвинуть которые наверное мог только великан или силач. Среди всего прочего ее внимание привлекло гигантское, в две трети стены высотой, зеркало, в тяжеленной, судя по виду, раме, на втором этаже дома.

Зеркало это или висело на крюках, или было плотно приколочено гвоздями к глухой стене так, что никакого зазора между ним и стеной не было. Отражающий слой местами отслоился небольшими чешуйками, но в целом зеркало было вполне «смотрибельным». Сбоку была прибита маленькая табличка с именем изготовителя зеркала, и датой — «1867 год».

Девушка долго ходила по дому, рассматривая окружающую обстановку, но зеркало ее словно манило к себе. Она сунулась было с расспросами об истории зеркала к пригласившему нас в гости молодому человеку, но, к сожалению, хозяин дома ничего путного про зеркало сказать не мог, потому что просто не знал. Ну зеркало и зеркало, что в нем такого. Старое просто, и большое.

Потом мужчины разожгли костер, девушки нанизали мясо на шампуры, кто-то разлил по стаканам вино и по кружкам пиво, и тема мебели и зеркал временно покинула прелестную головку нашей любительницы потусторонних сил.

А когда на землю опустилась ночь и на безлунном небе зажглись звезды, кто-то случайно обронил фразу об НЛО, и…

Короче говоря, все, наверное, через это проходили. Сидишь себе компашкой вокруг костра и рассуждаешь об оборотнях и вампирах, привидениях и пришельцах, ну и так далее.

И мало-помалу возникла тема зеркал. Что там, на той стороне стекла, кто там живет, а куда девается отражение, когда человек по эту сторону зеркала уходит в сторону…

Наша героиня оказалась лучше всех подкованной в этом вопросе, и мы все узнали много нового. Я не буду перечислять, что именно, для этого существует специальная магическая литература.

Лично меня данная тема никогда не волновала, поэтому я несколько насмешливо усомнился в реальности всего рассказанного, чем вызвал несколько гневных замечаний в мой адрес со стороны юной «ведьмы». После чего мне было предложено участие в эксперименте.

Заключался он в следующем: мы сейчас пойдем в дом к этому зеркалу, зажжем там свечку, и попробуем при свете свечи что-нибудь интересное рассмотреть в нем. Разумеется, интересное и донельзя таинственное.

Компания нас шумно поддержала в этом начинании, особенно девушки, но идти с нами никто не захотел. Почему, не знаю.

И мы пошли. Свечку нашли на кухне при входе.

Возле комнаты, где висело зеркало, моя боевая подруга попросила меня подождать снаружи несколько минут, чтобы, по ее словам, она и зеркало «вошли в астральный резонанс». После чего взяла зажженную свечу и вошла внутрь, прикрыв за собой дверь. Я же закурил сигарету и принялся внутренне хихикать над несуразностью ситуации. Просто я прагматик и материалист до мозга костей.

Докурить мне не удалось.

Из комнаты раздался истошный женский визг, впрочем, тут же стихший, и падение чего-то тяжелого. Я моментально ворвался в комнату.

Пред моими глазами предстало лежащее тело моей знакомой с торчащими дыбом волосами и совершенно обезумевшими глазами. Слава богу, она была жива, потому что пыталась судорожно-неуклюже отползти в сторону от древнего зеркала.

И тут я чуть было не заорал сам.

В зеркале исчезала высунувшаяся оттуда явно мужская рука с зажатой между пальцами только что прикуренной папиросой.

Доставка

Автор: Николай Васильев

Была поздняя осень. На небе собирались тучи. Ветер, пока еще слабый, начинал потихоньку раскачивать ветви деревьев. Я стоял у своей машины и курил. Рабочий день потихоньку подходил к концу, оставалось еще пара часов работы и домой. Пятница. Выходные!

— Привет еще раз, Оксана, — я зашел в кабинет к нашему диспетчеру, — что у нас осталось по заказам?

— Да не шибко густо, — Оксана поправила свои смешные очки и посмотрела на меня, — у нас пара конвертов на Ливневую, коробка на Кирилова и цветы (тихонько вздохнула Оксана) на Самойлова. Куда поедешь?

— Не, на Ливневую пускай Димон едет, до нее пилить далеко, а он там живет рядом, я лучше цветы покатаю. Во сколько туда?

— К шести вечера, — Оксана опять поправила очки. До чего же смешно она в них выглядит.

— Ладно, тогда побегу, звони, если что, — я взял маленький леденец у нее со стола, закинул в рот и пошел за заказом.

Время было половина пятого, я прикинул сколько добираться до Самойлова — около часа по пробкам, еще почти полчаса было в запасе. Значит, успею чай попить. Я свернул в нашу каморку. Димон, как обычно, сидел и что-то ковырял в системнике.

— Димон, там заказ есть на Ливневую, повезешь?

— Когда туда надо? — Димон оторвался от системника и посмотрел на меня.

— А я фиг знает, спроси у Оксаны.

— Ну как обычно, трудно спросить было сразу? — Димон, кряхтя, начал вставать. — Че там везти-то, хоть знаешь?

— Конверты какие-то, — ответил я, не оборачиваясь, и поставил кипятиться чайник.

— Хорошо хоть не как в тот раз, я ту коробку задолбался на пятый этаж тащить, помнишь?

— Помню, помню, — я про эту коробку слушаю уже, наверное, в десятый раз, и что-то мне подсказывает, что услышу еще неоднократно. — Ты смотри к Оксане не опоздай, вдруг время жмет уже?

— Иду, иду, — Димон, шаркая, вышел из каморки.

Попивая чай и читая книгу на смартфоне, я не заметил, как пролетело время. Пора выдвигаться за заказом.

За окошком сидела Таня, молоденькая, студентка еще, наверное.

— Привет Татьяна, я за цветами для обворожительной девушки.

— Привет Костя, — Таня улыбнулась, — ты на Самойлова или на Пушкинскую? Ой, на Пушкинскую отвезли уже, забыла отметить, — она начала что-то писать в блокноте.

— Ну, значится, на Самойлова я.

— Держи, — она протянула мне увесистый букет, завернутый в бумагу. — Бумагу перед вручением не забудь снять.

— Обижаете, Татьяна, не первый раз замужем, однако, — Таня всегда немного краснеет, когда я к ней на вы обращаюсь.

Она подала мне журнал, я расписался в получение заказа и пошел на улицу к автомобилю.

Выйдя на улицу, я закурил. Резкий порыв ветра заставил меня поежиться. Я застегнул куртку и посмотрел на небо. Оно было практически черным от туч — тяжелые, свинцовые, они медленно ползли по небосводу. «Точно будет дождь, — подумал я, — лучше бы до этого домой успеть».

Такая погода мне одновременно нравится и не нравится. Есть в ней что-то мрачное, полное решимости снести к чертовой матери дома ветром, смыть дороги потоками дождя. Сначала понемногу, как будто не спеша, начинают падать первые капли будущего ливня, затем все сильнее и сильнее, и вот уже с неба грохочет нескончаемый поток воды. Ветер бросает потоки ливня то в одну, то в другую сторону. В небе яростно гремит гром. Люди разбегаются под укрытия. Ветер все нарастает, свистит в арках, гнет деревья. А потом резко ливень теряет свою силу и превращается уже в простой дождь, ветер стихает и тучи расходятся. Мир в этот момент кажется как будто обновленным, очищенным. Это как раз мне и нравится в подобной погоде.

Докурив и еще раз посмотрев на небо, я заспешил к машине. Моя старенькая «десятка» завелась раза с третьего. «Надо бы проверить аккумулятор уже», — подумал я. Давно уже собираюсь это сделать, да то времени нет, то денег. Машина немного потарахтела, разогрелась, и я тронулся.

Доехал без происшествий. Посмотрел на записку к цветам — дом номер 14.

— Так, где у нас этот дом, — люблю иногда с собой вслух поговорить, — восьмой, десятый дом, значит, где-то здесь.

Я проехал еще метров сто и припарковал машину. «Квартира номер 72», — было написано на конверте. Мне во второй подъезд.

Дверь в подъезд, конечно же, была закрыта. Набрав 72 на домофоне, я стал ждать, слушая гудки.

— Кто? — раздался из домофона хриплый мужской голос.

Я немного растерялся — не каждый день привозишь цветы мужику.

— Я, наверное, номером ошибся, — в замешательстве произнес я, — не вам доставка цветов?

— Не ошибся, поднимайтесь, — сказал мужчина и открыл дверь.

Сказать, что я был удивлен, значит, ничего не сказать. Мир точно сходит с ума, подумалось мне.

72-я квартира встретила меня обшарпанной металлической дверью. Звонок отсутствовал, пришлось пару раз стукнуть в дверь. Её открыл мужчина. Чем-то он мне показался странным, а вот чем — я тогда не понял. Он был невысокого роста, немного сутулый. В растянутой майке «алкоголичке» и тапках на босу ногу. Но больше всего меня поразил его взгляд. Он смотрел на меня очень зло, как будто я был самый злейший его враг. Я инстинктивно сделал шаг назад.

— Вам доставка, — голос немного охрип, я кашлянул, — вот цветы по доставке, с вас полторы тысячи.

— Заходи, деньги в квартире отдам, — сказал он, не отрывая от меня взгляд.

— Я вас здесь подожду, — очень сильно не хотелось заходить к нему, — нам не положено домой к клиентам заходить, — соврал я.

— Заходи, я сказал, — в его голосе прорезались угрожающие нотки.

И я, помимо своей воли, вошел, ноги не слушались. Ужас охватил меня, глаза чуть не вылезли из орбит, но я, тем не менее, вошел и закрыл за собой дверь.

Он резко ударил меня в живот. У меня перехватило дыхание, и я согнулся пополам.

— Правило первое, я говорю — ты быстро делаешь, — он еще раз ударил меня в голову, и я упал на пол, цветы выпали из рук.

Он с размаху пнул меня в лицо, от боли я закричал, но он не останавливался. После третьего удара я потерял сознание.

Очнулся я привязанным к кровати, в одних трусах. Дико раскалывалась голова и тошнило. Болело все тело, я оглядел себя — по всему телу были синяки. В голове не укладывалось происходящее, такое не может быть, такое бывает только в фильмах и в новостях с другими людьми. Сердце начало бешено колотится, помутилось в глазах, и меня вырвало. Это какой-то кошмар, бессмыслица.

Тут я услышал скрип половиц. Он зашел в комнату, что-то насвистывая. Кровать стояла изголовьем ко входу. Я попытался приподнять голову и посмотреть на него. Он был в той же майке, только заляпанной кровью.

— Что вам надо? — голос предательски сорвался на писк. — Что вы от меня хотите?

— Заткнись.

— Помогите! — я начал кричать что есть мочи. — Помогите! — должны же быть соседи, может, кто-нибудь услышит мой крик.

— Правило первое, — прошипел он и подскочил ко мне. Резкий удар в лицо заставил меня замолчать, но он не успокоился. После второго удара я почувствовал, как хрустнул нос, в голове бил набат. После третьего удара я опять отключился.

Пробуждение было чудовищным. Меня еще никогда так не избивали — один глаз заплыл, им я ничего не видел. Были выбиты передние зубы, я чувствовал себя так, как будто меня пережевали и выплюнули. Голова закружилась, и меня опять стошнило. До сих пор эта ситуация не укладывалась у меня голове. Что ему от меня надо? За что мне все это? Кто он такой? Я попытался успокоиться, но это плохо получилось. Доставка! Я же привез сюда эти чёртовы цветы. В конторе есть адрес, меня станут искать и в любом случае приедут сюда. Да, точно! Надо дождаться помощи.

Я немного успокоился. Главное — дожить. Я прислушался — в квартире была тишина. Голову мне удалось поднять раза с четвертого. Комната была довольно маленькая, это скорее была даже не комната, а что-то наподобие кладовки. На стенах были старые, замусоленные обои. Из мебели в комнате была только металлическая кровать, к которой я был привязан по рукам и ногам. Веревки были как будто из разорванной простыни. Я попытался подергать руками и ногами, но было слишком больно шевелиться, плюс я был обессилен. Тут меня как будто дернуло — я посмотрел перед собой и увидел на стене зеркало. Как я мог его не заметить? Большое зеркало, почти в человеческий рост, резко контрастировало с окружающей обстановкой. Оно было… красивое, да определенно красивое и старое. Рама зеркала была из дерева, она казалась довольно широкой, почти в ладонь шириной. По ней шла резьба в виде переплетающихся человеческих тел. Меня немного передернуло. Было в этой резьбе что-то отталкивающее и красивое одновременно. И тут я увидел в зеркало себя. Заплывший глаз, сломанный нос, засохшая корочка крови на лице. Я сначала даже не узнал себя. Злость комком шевельнулась внутри, но её тут же вытеснил страх: в квартире раздались шаги.

— Проснулся, — он не спеша вошел в комнату. — Скажи как тебя зовут.

— Костя, — немедленно ответил я.

— Кос-тя, — как будто посмаковал это слово. — Я убью тебя Костя, — очень буднично произнес он, даже не глядя в мою сторону. Он глядел в зеркало.

— Я убью тебя и, скорее всего, съем, пока не знаю точно, — он повернулся ко мне.

— Я БУДУ РЕЗАТЬ ТЕБЯ, ПИТЬ ТВОЮ ДУШУ, ЖРАТЬ ТЕБЯ ЦЕЛИКОМ! — вдруг прокричал он. Глаза снова налились бешенством, и он полоснул канцелярским ножом по моей руке. Брызнула кровь. Боль пришла с запозданием, но очень резко. Этот умалишенный безумец присосался к ране и начал разгрызать её.

Парализующая боль прокатилась по руке. Я не мог ни отдернуть её, ни повернуть. Слезы градом хлынули из глаз, нестерпимая боль нарастала. Я уже извивался всем телом, когда он прекратил и отошел от меня. Губы перемазаны кровью, мерзкий оскал на лице.

— Слишком взрослый. Смердишь.

— ЧТО ЭТО ТАКОЕ?! ЧТО ПРОИСХОДИТ?! — закричал я.

— Это твоя новая жизнь, Костя, новая жизнь, — сказал он и удалился.

И она началась — моя новая жизнь.

Просыпался я рано, хоть и спал урывками. Чаще всего спать мешал голод. Казалось, желудок прирос к позвоночнику. Спина от металлической сетки на кровате ужасно чесалась и натирала. Этот сумасшедший приходил рано утром. Отвязывал по очереди каждую конечность, чтобы разогнать кровь, приказывал шевелить ей. Приказы я сейчас исполнял беспрекословно. Боль быстро учит.

На пятый день он отрезал мне правое ухо. Просто буднично пришел и начал его отрезать. Я не мог ему помешать, мои крики только позабавили его, я пытался вертеть головой, но это только привело ко второму перелому носа и выбитому зубу.

Все болело нещадно. Жестче всего грыз голод. Я не ел уже десятый день, организм ревел о проблемах. Хорошо хоть воду он мне дал, иначе я бы уже загнулся. У меня начинало складываться ощущение, что меня хотят продержать подольше для издевательств. Паника поднималась при мысли об этом.

В тот день я проснулся от стука в дверь. Неужели?!

Мучитель прошаркал к двери.

— Кто там?

— Полиция, опрос свидетелей, откройте, — раздался голос, и у меня все запело внутри.

Полицейские вошли в квартиру.

— Старший лейтенант Семихин. Мы ищем пропавшего человека, Ямщикова Константина Михайловича. Ваш адрес был указан в графике его доставок. Можно осмотреть квартиру?

— Конечно, осматривайте, он приезжал ко мне.

Я, чувствуя приближающуюся свободу, начал кричать «помогите», «я здесь». Но это не возымело эффекта! Двое полицейских зашли в мою каморку, огляделись вокруг и пошли дальше. Я кричал, умолял. Но меня как будто никто не слышал. Это было кошмарно. И я уже начинал понимать, что меня ждет после их ухода.

Полицейские ушли. Мой мучитель остался вне подозрений. Здесь меня искать не будут.

* * *

Прошло уже, наверное, пять дней с появления полицейских. Сколько человек способен прожить без еды? Эта мысль часто возникала в голове. Хотя бы водой меня он поливал, и получалось сглотнуть и выпить хоть какое-то количество. После памятного приезда слуг правопорядка он отрезал мне по мизинцу на руках и ногах. Я умолял, я обещал все, что угодно. Безрезультатно. В голове складывается мысль, что, по всей видимости, мне суждено сдохнуть в этой каморке.

Я пытаюсь с ним заговорить, но он либо ухмыляется, либо просто избивает меня. Если так будет продолжаться дальше, я умру.

Голод просто сводит с ума. Он предложил мне еду. МОИ ВАРЕНЫЕ ПАЛЬЦЫ. Я съел. Я был настолько голоден, что съел их.

Он периодически приходит ко мне и режет меня канцелярским ножом — ему это доставляет истинное удовольствие, но он не дает мне умереть от потери крови и тщательно обрабатывает раны, чтобы я не подцепил инфекцию.

Сегодня приснился сон. Я лежал на кровати и смотрел в то зеркало напротив. А в нем на меня смотрел Я. Внимательно, улыбаясь, другой я сидел на табуретке и через зеркало разглядывал меня.

— Нравится так?

— Нет, — прохрипел я.

— Хочешь, по-другому все будет?

— Как по-другому?

— Ты покинешь эту квартиру.

— Живой?

— Да.

— Хочу.

— Так действуй!

Я проснулся. Все оставалось по-прежнему, но в обычные сны я уже не верил, я хватался за любую возможность.

Он пришел, как обычно. Мерзкая тварь! Как же я его ненавижу! Я получил свою дозу издевательств. Горящее от побоев лицо, порезы и кровоподтеки по всему телу. Но не это главное — главное, что он забыл как следует привязать мою руку. Пытаясь отвязаться, я каждую секунду ждал, что он сейчас войдет и изобьет меня до смерти. Наконец-то получилось! Теперь обратной дороги нет. Страх липкой паутиной сковывал руки и ноги, но сильнее страха оказалась злость. Тихо, на подрагивающих ногах, я начал выходить из каморки. Конечности толком не слушались после длительного бездействия. Тем не менее, другого шанса не было. Мне нужно было чем-то вооружиться. Проход на кухню был рядом с его комнатой. Я аккуратно пытался пройти на кухню, как там загорелся свет. Он стоял там и улыбался.

Сначала я чуть не упал и завизжал как собака, но вдруг пришло четкое осознание того, что вне зависимости от моих действий меня убьют. Думаю, только на пороге смерти человек действительно начинает понимать, что такое жизнь. И мне до тошноты захотелось жить, до помутнения в глазах. Я бросился ему навстречу. Мы столкнулись в коридоре, и он оказался сверху. Попытался выдавить мне глаза, но я отбивался как бешеный, кровавая пелена застлала глаза. Резко рванув к нему, я вцепился ему в горло и вырвал кусок мяса. Он начал отползать, пытаясь остановить кровь, но вдруг замер и засмеялся.

— Удачи, с-сук... — начал хрипеть он. Но я не слушал и кинулся к нему, схватил какую-то сковороду со стола и начал бить его по голове, пока она не превратилась в кровавое месиво. Уйти, отсюда, срочно уйти — только одно было в голове, но на задворках сознания билась мысль: «Я оказался сильней! Я свободен!»

В каморке меня ждал старый знакомый, он с улыбкой глядел из зеркала. Только вот теперь это был не сон.

— Поздравляю с победой, Костя, — сказало мое отражение. — Как себя чувствуешь?

Без лишних слов я метнул сковороду в зеркало, но, не долетев она упала. А вот меня пронзил разряд такой боли, что предыдущие мучения показались отдыхом.

— Ты же обещал, что выведешь меня отсюда, — простонал я. — Ты обещал вывести меня отсюда.

— Так я и вывел.

— Куда ты меня вывел? Что за бред? — зеркало больше не отвечало. В нем бесновался только я сам.

Оказалось, что теперь я не могу покинуть квартиру. Второй день я пытаюсь выбраться из квартиры — ни окна, ни двери, ни крики не помогают. За окном другой город — я нашел бумажку с адресом квартиры на тумбочке возле двери: «Октябрьская, 51, квартира 34». По всей видимости, то, что было в зеркале, выполнило свою часть уговора: я уже не в той квартире и не в том городе. Но свободу это мне не дало. Я смотрю на улицу за прохожими, там все так обыденно, но я не могу докричаться до них. Это сводит с ума.

А еще с ума сводит голод. Голод — тот механизм, что стирает рамки. По крайней мере, для меня. И я их перешел. Я уже ел свою плоть, почему не могу съесть чужую? Мой бывший мучитель пошел в пищу. Когда-нибудь еда кончится — но если я не могу выйти, значит, придется кого-то вызывать...

На больничном

Сижу с ребёнком, в садике скарлатина. Вызывают на работу — так и так, без тебя никак. Вызываю жену домой, сам одеваюсь и говорю сыну (три года):

— Посидишь один до вечера? (Он не знал, что сейчас мама придёт)

— Нет, мне страшно будет.

— А чего тут бояться-то? Мультики посмотришь один.

— Я мальчиков боюсь.

— Каких мальчиков?

— Они там, в зеркале, мёртвые.

Аж волосы дыбом встали. Вечером с родителями поговорю о квартире этой.

САМОЕ ВРЕМЯ ПОДПИСАТЬСЯ!

Помоги

Лежу в квартире один, вся родня разъехалась. Лежу, значит, слушаю музыку да с девушкой переписываюсь. И тут как молнией ударило. Ног не чувствую и смеяться начинаю. Тихо и задыхаясь. И пишу девушке одно и то же сообщение: «Помоги». И все. Раз двадцать написал, тем временем отнялась левая рука и нижняя половина живота. Не на шутку охренел, но смеяться продолжил. Страшно, пишу ей дальше, опять же: «Помоги». И слезы из глаз текут. Напротив кровати стоит зеркальный шкафчик с бокалами, сдуру туда глянул — а там мое отражение с широко раскрытым ртом и глазами навыкат. Испугался еще сильнее, отнялось все, кроме правой руки — ею в панике по нетбуку стучу: «Помоги». Девушка отвечает что-то, а я пишу и пишу. В итоге расхохотался в голос, упал с кровати и уснул с рукой на клавиатуре. С утра посмотрел — там какая-то бессвязная мешанина из букв. С тех пор иногда немеют разные части тела, смеюсь пореже.

Тождество

Источник: g-starkov.ru

Автор: Георгий Старков

Вернувшись домой с работы, Джордж обнаружил, что ужин ещё не приготовлен. Он поднялся на второй этаж в спальню и увидел, что жена сидит на табурете перед трюмо, почти касаясь зеркала лицом. Гейб, их годовалый сын, лежал в своей кроватке, время от времени смешно надувая во сне щечки.

«Ох, чёрт возьми», — в панике подумал Джордж.

— Анна?

Жена вздрогнула и посмотрела на него. Ещё секунду её взгляд оставался остекленевшим, а потом пустое выражение на лице сменилось смущением:

— А, это ты… Извини, не заметила, что ты вернулся.

— Конечно, не заметила, — Джордж присел на край кровати. — Анна, ну что ты делаешь?

— Просто сижу. Отдыхаю.

— Отдыхаешь? Перед зеркалом? Знаешь, в нашем доме полно других мест, которые лучше подходят для отдыха.

— Ну… — она запнулась, нервно заламывая пальцы. — Понимаешь, тут Гейб рядом, можно заодно за ним присматривать, не беспокоиться за него…

— Врушка из тебя никакая, — Джордж покачал головой. — Анна, так не годится. Ты опять взялась за своё, верно?

Она вскочила и выбежала из комнаты. Джордж с кислой миной посмотрел вслед жене, потом встал, подошёл к кроватке и поцеловал спящего сына в лоб.

— Ну что нам поделать с твоей мамой? — прошептал он.

* * *

Ели в этот вечер поздно. Гейб к тому времени уже проснулся и за столом веселился вовсю, выдувая суп себе на штанишки из подносимой матерью ложки. Анна была необычно тихой и суетливой, будто куда-то спешила. В сторону мужа она старалась лишний раз не смотреть.

— Дорогая, — не выдержал наконец Джордж, — ты уверена, что нам не стоит снова обратиться врачам? В прошлый раз они помогли.

Она молчала, вытирая пальцем суп с краешков губ Гейба.

— Я просто беспокоюсь за тебя. Знаешь, то, что ты делаешь — это нездорово, странно. Ты ведь это понимаешь?

Она кивнула, по-прежнему отводя взгляд, и взялась за чай. Пальцы у неё дрожали.

— Ну так прекращай.

Анна замерла с чашкой у рта, будто о чём-то напряжённо размышляя, потом вернула её на стол, так и не сделав глоток. Она посмотрела на мужа, и в её глазах заблестели слезинки:

— Я не могу.

Джордж вздохнул:

— Наверное, мне нужно снова вынести из дома все зеркала.

— Нет! — воскликнула она. — Не надо. Я справлюсь, вот увидишь. Обещаю.

— В прошлый раз ты сама не справилась.

— Но ведь я уже излечилась. А сегодня… просто… случайно вышло. Сама сдуру слишком долго расчесывала волосы утром, вот и…

— Ну хорошо, — мягко сказал Джордж. — Ты девочка сильная, я в тебя верю. Но если ещё раз увижу тебя прилипшей к зеркалу, тут уж всё — будет тебе доктор, и зеркала вмиг уберу.

— Конечно, — Анна улыбнулась, но Джордж видел, что улыбка далека от непринуждённой.

* * *

Ночью он долго не мог уснуть — лежал на спине и смотрел на синий отсвет уличного фонаря на потолке. В полумраке в углу спальни переливалось ночным миражом зеркало. Отчаявшись заснуть, Джордж повернулся набок и нежно зажал в ладони длинные шелковистые волосы жены.

«Только бы снова не началось, — грустно подумал он. — И почему это нашло именно на неё?».

Это было три месяца назад. По словам Анны, она проснулась ночью и встала с кровати, чтобы сходить в туалет. Нашарила на полу тапки, проверила, как там спит Гейб, потом случайно глянула на зеркало и увидела в сумраке, что вместо кровати сына стоит маленький гроб с открытой крышкой, а в нём…

Тогда Джордж проснулся от её истошного крика. Испуганный Гейб заливался плачем, дрыгая ножками, да и состояние матери мало чем отличалось от него. Джордж целый час утихомиривал их обоих. И если Гейб быстро успокоился и уснул снова, то Анну всю трясло — она никак не могла прийти в себя. Джорджу пришлось закрыть трюмо, напоить жену тёплым молоком и долго обнимать её, пока она пыталась забыться у него на груди.

«Он был мёртвый, — шептала она, стуча зубами. — Совсем мёртвый. Личико такое бледное, ни кровинки…».

«Тебе просто померещилось. Ты была сонная, да и темнота…».

«Но это выглядело так реально! Он был мёртвый…».

С той ночи она и повадилась часами сидеть перед зеркалом, отрешившись от всего. Могла даже забыть покормить сына, хотя, если он начинал плакать, она мигом приходила в себя. Поначалу Джордж старался не замечать странности в поведении жены, но потом игнорировать их стало невозможно: всё существование Анны свелось к тому, что она либо спала, либо смотрела на своё отражение, причём делала это не только в спальне, а везде, где замечала зеркало — в прихожей, в туалете, в гостях… А если блестящих поверхностей рядом не было, она доставала свою косметичку.

«Что ты ожидаешь там увидеть? — раздражённо спрашивал Джордж. — Так хочется снова полюбоваться на тот чёртов гроб, который тебе привиделся?».

Анна вместо ответа лишь беспомощно смотрела на него.

Джордж понял, что дело принимает скверный оборот, и обратился к врачу. Не хотелось признавать, что его жена — всегда такая спокойная и умная, намного умнее его самого — попросту сходит с ума без всяких причин, но он не мог дальше безучастно смотреть на её угасание. Он отвёз Анну в хорошую психиатрическую клинику, и там она месяц проходила курс лечения. Вернулась слегка отощавшей, но зато она стала прежней Анной — женщиной, которую он любил, а не призрачной тенью перед зеркалом. Он уж думал, что всё кончилось. Но вот опять…

Джордж скрипнул зубами. Чтобы успокоиться, он прижался лицом к теплому затылку жены и вдохнул запах её волос.

«Неужели мне никак тебе не помочь, малыш?».

Поняв, что заснуть не удастся, он тихо поднялся и, не включая свет, подошёл к трюмо. В скудном свете комната в отражении казалась совсем маленькой. Джордж посмотрел на тёмную фигуру, в которую превращался он сам по ту сторону холодного стекла, и ему вдруг стало зябко. Вспомнились страшилки, которые он слышал в детстве — якобы зеркала являются проходом в другой мир и способны высосать душу из человека, если он будет слишком часто в них смотреться…

«Пойду приму горячую ванну, — устало подумал Джордж. — Расслаблюсь, выкину из головы плохие мысли, а там и заснуть будет проще».

Отворачиваясь от зеркала, он заметил краем глаз нечто, что заставило его замереть.

Кроватки Гейба за его спиной не было — только пустой паркет…

Джордж быстро обернулся. Гейб был на месте — мерно посапывал носом, и кровать, в которой он лежал, тоже не собиралась никуда исчезать.

Он ещё раз посмотрел на зеркало с гулко бьющимся сердцем. На этот раз в отражении всё было правильно.

«Показалось… Чёрт, с выходками Анны я скоро сам свихнусь».

Вздохнув с облегчением, он пошёл прочь от трюмо. Открыв дверь спальни, он обернулся и посмотрел на зеркало в последний раз. Чёрный силуэт в мире-перевертыше сделал то же самое, и в напряженности его позы Джорджу почудилось немое отчаяние.

* * *

Анна сидела перед зеркалом. За окном сгущались сумерки, в домах зажигались вечерние огни, но она не спешила включать свет. Гейб ползал в манеже, играя с разноцветными пластмассовыми шарами, и время от времени хлопал в ладоши, но Анна не смотрела на сына. Оцепенение охватило её — мыслей в голове не было, она полностью сосредоточилась на бледном пятне в полумраке, которое было образом её лица.

Всю прошедшую неделю она, как могла, боролась со своей тягой. Она обещала Джорджу, что справится с напастью, и действительно старалась… по крайней мере, когда он был в доме. Оставаясь же одна, она не могла ей противостоять — снова и снова обнаруживала себя перед зеркалом и стояла так минутами, порой часами. Только Гейб мог вырвать её из этого ступора, и она спешно шла к сыну, а потом на скорую руку занималась домашними делами, чтобы всё успеть к возвращению Джорджа. Муж, видимо, считал, что она постепенно отвыкает от навязчивого действия, но правда была в том, что ей становилось только хуже: сегодня Анна целый день с утра до вечера просидела перед трюмо, лишь ненадолго прервалась в обед, чтобы покормить ребёнка. В доме было не убрано, еда кончилась, на автоответчике копились сообщения. Раньше Анна до такого не доходила.

«Скоро вернётся Джордж», — подумала она, но чувство вины, вызванное этой мыслью, быстро растворилось в омуте кататонии.

Анна пристально смотрела на отражение, а оно, в свою очередь — на неё. За эти дни ей сотню раз мерещилось, что оно совершает движения, которые она не делает, и наоборот — остаётся на месте, когда она шевелится. Но Анна понимала, что это обман зрения из-за того, что она слишком долго смотрит в одну точку. На самом деле зазеркальная Анна двигалась тождественно с ней, как полагается. А то, что Анна порою могла найти на лице двойника эхо чувств, которые она сама вовсе не испытывала — то были проблемы в её собственном восприятии…

Окно осветилось жёлтым светом от автомобильных фар, и Анна услышала знакомый рокот мотора «Плимута». Джордж вернулся с работы. Нужно было немедленно заставить себя оторваться от зеркала.

«Давай», — сказала Анна себе. Она медленно встала с табурета, но так и не смогла отвести взгляд от зеркала. Гейб в манеже следил взглядом за матерью, посасывая пальчик.

Машина заехала в гараж, мотор заглох. Анна замотала головой, чтобы избавиться от наваждения.

«Ну же!».

Дверь гаража закрылась под гудение мини-лебедки. Джордж обогнул дом и направлялся к крыльцу. Анной овладела паника. Нельзя допустить, чтобы он опять увидел её такой. Больше всего она боялась разочаровать мужа, а вовсе не клиники. Она дала ему слово справиться, и он ей поверил, дал шанс, а теперь…

«Отпусти!». На глазах от напряжения выступили слёзы. Они блеснули и на лице отражения.

Хлопнула дверь; Джордж вошёл в дом.

— Дорогая?

Последним нечеловеческим усилием Анна отвела глаза от трюмо. Дышать сразу стало легче.

— Иду! — громко откликнулась она и поспешила к Гейбу, чтобы взять его на руки и отнести к отцу. Они всегда встречали Джорджа вместе.

Гейб пропал из комнаты.

И не только он — в спальне не было манежа, игрушек, кроватки. Анна с открытым ртом посмотрела на одинокий шкаф с пустыми полками. Ещё днём они ломились от вороха детской одежды.

Анна всхлипнула. Отшатнувшись назад, она оглянулась на зеркало, из глубины которого на неё смотрела женщина-двойник, поражённая происходящим не меньше её самой. Потом она вскрикнула и побежала. Пулей слетая вниз по лестнице, она столкнулась с поднимающимся навстречу мужем.

— Дорогая, ты куда?

— Г-гейб, — она схватила Джорджа за плечо. — Где он?!

— Анна, что с тобой? — муж попытался взять её за руку, но она вырвалась:

— Он внизу, да? Ты отвёл его в кухню?

— Анна…

Отстранившись от него, она побежала дальше, в кухню. Но и там никого не было. Стол, стулья, холодильник, раковина, гарнитур — и всё. Высокий детский стул исчез бесследно, как манеж, игрушки… как сам Гейб.

— Где он? — закричала Анна. — Где наш сын?!

— Анна, успокойся!

Она повернулась к мужу, тяжело дыша. Джордж стоял в трёх шагах от неё, совершенно потерянный.

— Где Гейб? — пролепетала Анна. — Нужно найти его. Давай поищем. Он должен быть где-то здесь. Я же его пять минут назад видела, он играл со своими шариками…

— Анна, — Джордж говорил очень тихо. — Гейба нет. Он умер.

— Как… — она запнулась. — Как умер? Джордж, ты…

— Он умер три месяца назад, Анна. Грипп. Ты не помнишь похороны?

— Какой грипп? Какие похороны? О чём ты болтаешь? — она готова была влепить ему пощечину. Такого не могло быть, это гнусная ложь. Она видела Гейба, он был жив, он все месяцы был тут, он не мог умереть, как Джордж может выговорить такую жуть?!

— Дорогая, это правда…

Анна крепко закрыла глаза и закрыла ладонями уши, чтобы не сойти с ума. Потом резко выпрямилась и побежала в ванную. Джордж поспешил за ней.

— Что ты делаешь?

Попав в тесную комнату, она подбежала к раковине — точнее, к висящему над ней зеркалу. С той стороны на неё взглянула женщина с растрепанными волосами, диким лицом и блуждающим взглядом — всё то же, что у неё. Вот только ей показалось, что причины такого состояния у двойника совсем не совпадают с теми, что у неё. Настоящую Анну такой сделал ужас, а зазеркальную — возбуждение, неверие в собственное счастье.

Они смотрели друг на друга всего одно мгновение, потом обе подняли руки и со всей силы ударили по хрупкому амальгамированному стеклу, расколов его на плеяду осыпавшихся на фаянс и кафель осколков. На костяшках пальцев выступила кровь. Анна увидела, как алые капли набухают, стекают вниз и превращаются в тонкие ручейки. Она запрокинула голову и засмеялась. Джордж далеко-далеко что-то говорил, кричал, но Анна его не слушала. Она всё поняла — слишком поздно. Её обставили. Провели, как последнюю дурочку.

Как далеко могла пойти в своём стремлении всё вернуть женщина, убитая горем, потерявшая сына и знающая, что рожать она больше никогда не сможет? Много ли требовалось для зарождения в ней безумной надежды — пусть крохотной, пусть невероятной, но всё же?.. Что она могла замыслить, когда в самый тёмный час ночи перед похоронами своего малыша, стоя у его гробика, она случайно подняла взгляд и увидела там, за кромкой стекла, своего ребёнка живым, здоровым и мирно спящим? Сразу ли поняла, что это значит? Вспомнила ли услышанные в детстве байки, что зеркала соединяют миры и способны вытянуть души неосторожных людей в другую реальность? Через какое время после призрачного видения в её голове созрел этот дьявольский план?..

Анна не знала всех ответов, но они и не были нужны. Того, что она поняла, было достаточно для помешательства.

Наверняка ей приходилось несладко. Никто бы её не понял, даже муж; все бы считали, что она впала в безумие, не перенеся трагедии. Поэтому она была одна своей борьбе. Каждый день, как только выдавалась свободная минута, она подходила к зеркалу — и в том, ином мире, который был лучше её собственного, её копия была вынуждена делать то же самое, не отдавая себе отчёта, зачем, и пересекаться с ней взглядом, всё больше и больше истончая перегородку между реальностями.

Вот что было её оружием, способным спасти её из ада. Зеркала, соединяющие миры, не терпели ничего, кроме полного тождества, и мать живого ребёнка вслед за безутешной несчастливицей впадала в транс перед зеркалами. Лица, движения, мельчайшие детали внешности — по обе стороны зыбкой грани всё было одинаково… кроме причин, мотивов.

И вот — победа. Миг, когда мечта стала явью, и две души проскользнули сквозь серебристые врата, чтобы обменяться местами. После всех мрачных холодных дней, после всего непонимания, после того, как её любимый человек самолично сдавал её в психушку — она добилась своего. Что она чувствовала в ту секунду? Осознавала ли, что творит, жалела ли свою сестру-близняшку, которую она обрекала на нескончаемый кошмар? Были ли те слёзы в последний момент знаком раскаяния?

— Она! — взвизгнула Анна, топнув ногами. — Вот тварь!

Вся клокоча от гнева, она повернулась к Джорджу, который разговаривал по телефону в гостиной.

— Джордж, это всё она, понимаешь? Эта ведьма забрала нашего сына!

Он кивнул и положил трубку. Анна побежала к лестнице, чтобы подняться опять к трюмо. Это ей с рук не сойдёт! Тождество не признаёт главенства, оно справедливо для обеих сторон — и она применит против той суки её же оружие!

Оставляя на паркете кровь, капающую от раненой руки, Анна достигла первой ступеньки, и тут Джордж обнял её сзади:

— Успокойся, милая. Просто дыши глубже. Они уже едут.

— Кто едет? — она попыталась взбрыкнуть, но хватка мужа внезапно стала железной. — Что ты делаешь, Джордж? Ты не понимаешь! Куда ты меня несёшь?! Пусти! Пусти-и-и!!!

* * *

— Скажите честно, она поправится? — спросил Джордж.

Седой доктор снял очки, протер стекла платком — хотя они и без того были чистыми, — и водрузил обратно на нос. Только после этого он ответил:

— Шанс есть всегда, мистер Беттингтон.

— Что значит «всегда»? — нахмурился Джордж. — Так ей станет лучше или нет?

— Понимаете, мистер Беттингтон, психиатрия — далеко не точная наука. Каждый случай уникален, и любой прогноз будет чисто вероятностным. Но в случае с вашей женой… Учитывая, что она у нас уже полтора месяца и что её состояние не улучшается, а бред при отмене лекарств рецидивирует с новой силой, я бы сказал, что случай действительно сложный. Правда, бредовая идея у Анны не развивается, а остаётся устойчивой… ну, вы знаете, зеркала…

— Уж знаю, — мрачно кивнул Джордж. — Надеюсь, вы по-прежнему следите, чтобы рядом с ней не было отражающих поверхностей?

— Строжайшим образом. Пока Анна у нас, зеркал она не увидит. В любом случае, неизменность направления бреда — это обнадёживающий признак. Но и выписывать её в таком виде нельзя: она представляет опасность для себя и окружающих. Пожалуй, если продлить курс нейролептиков ещё на пару недель…

— Хватит ходить вокруг да около, — не выдержал Джордж. — Отвечайте на мой вопрос: она поправится?

Доктор молчал. Джордж сглотнул солёный ком, подкативший к горлу, и придвинулся со стулом ближе к телевизору, транслирующему черно-белую запись из камеры с мягкими стенами. Анна сидела в углу; подобрав ноги и обхватив колени руками, она безучастно смотрела в одну точку.

«Как так вышло? — в отчаянии подумал Джордж. — Сначала Гейб, потом ты… За что нам всё это? И как мне теперь быть?».

* * *

Ещё с улицы он заметил, что во всех окнах горит яркий свет. Открывая дверь, он почуял запах шоколадного пудинга, который он так любил. Жена, как всегда, ждала его в прихожей с сыном на руках. Сегодня её улыбка была особенной — глаза так и лучились счастьем, и у него разлилось тепло в груди, когда он посмотрел на неё.

— Как прошёл день, дорогой? — спросила Анна после поцелуя.

— Ух, совсем загнали на работе, — он принюхался к приятному аромату, наполняющему дом. — Но я чувствую, что вечер будет намного приятнее…

— Не сомневайся, — Анна игриво щелкнула его по носу. Джордж засмеялся от неожиданности:

— Ох, шалунья! Ну ладно, пойду умоюсь, а то я грязный, как свинья.

— Хорошо. Только смотри… — она замялась. — Я убрала зеркало из ванной.

— Зачем?

— Я решила пока вывезти все большие зеркала из дома, чтобы не рисковать в лишний раз. Но ты не беспокойся — я там маленькое зеркальце в шкафчик над раковиной положила, можешь пользоваться им. Хорошо?

— Никаких проблем, — Джордж погладил Гейба по кудрявой голове. — Знаешь, я горжусь тобой, дорогая. Я говорил тебе, что ты сильная. Верил, что ты победишь.

— Да, — Анна смущённо улыбнулась. — Я победила.

1 2 3 4
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    494    20

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    363    4

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    253    4

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    219    3

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 157    3

Новые комментарии

jaskies

jaskies

Цитата: rainbow666Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию...

Полностью
rainbow666

rainbow666

Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию максимально простую...

Полностью
Зефирная Баньши

Зефирная Баньши

У меня тоже кнопочный телефон, тоже всегда читала старый Крипер с...

Полностью
jaskies

jaskies

Здравствуйте Администраторы сайта! Я любил и читал старую версию...

Полностью
Радужный Андрей

Радужный Андрей

Жутенько, особенно фотка,особенно когда я читаю это на ночь. ...

Полностью

Новое на форуме

{login}

Raskita76

Обсуждение - Фаза ходячего трупа

Вчера, 08:06

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - Дрифтер

15-09-2019, 23:38

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - «The Hands Resist Him»

15-09-2019, 23:37

Читать
{login}

rainbow666

Дайджест Kriper.RU - Выпуск первый.

15-09-2019, 23:14

Читать
{login}

rainbow666

Обновление от 15.09.19

15-09-2019, 22:12

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.