вымышленные » KRIPER - Страшные истории
 
x

Лужи, или почему туда не стоит ходить

Источник: mrakopedia.org

(с утра)

… Да потому что не хрен тебе там делать, понимаешь? Тоже мне, нашли себе место для прогулок... Ой, да я знаю, что ты со своими друзьями — сталкеры, или свалкеры, или как вы там ещё себя называете, но — всему есть своя мера! Я прекрасно понимаю, что вы уже где только не побывали, и чего только не видели, и теперь ко всему готовы, и ничего не боитесь, но слушай меня: что бы туда — ни ногой! В городе ещё полным полно мест, куда вы могли бы сходить, и отдохнуть в своё удовольствие, а туда идти не надо. Всё, я тебе всё сказал, Вадя, не смей там даже носа показывать! Если тебя и твоих дружков там поймает охрана, я даже и не подумаю заступаться, как в прошлый раз, ты меня понял? Вот и ладно. Давай, быстрей доедай свой завтрак, и я довезу тебя до школы, а то мне тоже на работу надо.

(ближе к вечеру)

Что? Вадя, ты опять начал про эту хрень заново? Куда ты... Етить твою мать, а ну снимай свои чёртовы берцы, пока я тебя вместе с ними в шкаф не засунул! Что? Да! Я абсолютно серьёзно! Да хватит уже заливать, я же не глухой, я слышал о чём ты сейчас с Саньком своим трепался! Ага. Заброшенная стройка за улицей Красноармейцев... Или Доски, как вы её называете... Да нет тут больше никаких мест, которые бы вы, оболтусы, могли бы называть Досками, и нового ничего не появилось! Так что снимай свои боты, набирай своего Санька снова, и при мне придумывайте, в какое другое место ты и твои корефаны сегодня пойдёте. Уж поверь, я лично прослежу за тем, что бы вы пошли именно туда, куда вы при мне договоритесь, по крайней мере сделаю всё, что бы вы всё-таки не сумели попасть за Доски... Да, я это могу. Давай, давай, снимай свои чоботы, не надо злить отца.

(двадцатью минутами позже, на кухне)

Отлично. Старый литейный завод, так старый литейный завод. Там, по крайней мере, нет ничего такого, чего бы вы не могли одолеть все вместе. И всё равно — смотрите осторожнее там, мало ли какой чокнутый бродяга...

Ну что тебе?! Почему на сталелитейку можно, а в какой-то заброшенный недостроенным квартал в три с половиной дома нельзя? Нет, а ты думаешь, что если бы это была просто заброшенная стройка, то там ходила бы охрана с автоматами?… Ну, ладно, может быть, насчёт автоматов я и загнул, но резиновые палки и электрошокеры есть у них всё равно есть, и автоматы тоже были, раньше, по крайней мере, ещё год с небольшим тому назад. Да не важно это. Важно, что просто стройки, тем более, заброшенные и никому не нужные, никто не охраняет, и заборы вокруг них почти никогда не строят. Да сам ты теория!… Не, ну как тебе сказать... Ну, знаю... Кое-что. А это уже не твоё дело, друг мой, не тот это вопрос, что б тебе совать в него свой нос!

Нет, чёрт подери, слушай, что я тебе говорю — ни ты, ни твои друзья, ни твои знакомые, никто из вас не смеет лезть через Доски, пока... Пока... Чёрт, да если у кого-то из вас сохранилась к голове хотя бы маленькая частичка мозга, то он не полезет туда вплоть до самого выхода на пенсию, и смерти по естественным причинам! Я туда не полезу, пока меня начальство не заставит, а уж тебе, и твои приятелям там и подавно делать нечего.

Да что тебе рассказывать-то?! Ну да, был. Чо-чо, стройка, дома недостроенные, вот чо... Кусты, трава там всякие, дорожки без асфальта, грязь, мусор, пыль, брошенные стройматериалы... Кран башенный. Ну, понятное дело, нет!… Уффф, Боже, допечёшь же сегодня ты меня, устрою тебе порку!… Тебе же всё рассказать, у тебя и глаза под образа, ты информацию-то получить получишь, а истинный масштаб опасности так и не усвоишь, и, наоборот, дьявол тебя потянет туда лишь только с ещё большей силой. А не тебя, так кого-нибудь из твоих друзей-приятелей, а уж им-то ты всё растреплешь, тут и к бабке не ходи. Ой, да что вас, прохиндеев, может вообще напугать? Разве что тем, что полиция вас заберёт, и в камеру на пару суток посадит, и то — просто потому что так уже с вами было. А то, чего вы никогда не видели, а только лишь об этом слышали, для вас будет только лишней заманухой...

Да... Надо позвонить им туда, сказать, что бы они охраняли эту фигню повнимательней, а то что-то ни тебе, ни твоему Саньку я верю не особо... Да. И не надо чертыхаться. Доедай обед, и можешь валить уже на все четыре стороны... Да, уроки-то на завтра когда делать будешь? Что? Ах, да, завтра же суббота, на субботу вам никогда ничего не задают... Верится в это с трудом чего-то... Не дай Бог, завтра пару домой принесёшь за невыполненную домашку, сталкер чёртов... Да, да, да... Давно уже не было. Ты у кого-то там уже списывать просто приноровился... Чёрт с тобой, иди гуляй... Ага, ага, как Санёк позвонит...

(минутой позже, в своём кабинете)

Василич! Да, это я, Николай. Ну, как вы там живёте-можете? Всё нормально, всё как всегда? Как семья, дети? А как служба? Ясно... Из луж никто больше не лезет? Ха-ха-ха, да что ты?! Уху варить из неё не пробовали? И правильно, одному только Богу, откуда эти твари появились, и из чего сделаны, я бы и крошки, даже под дулом пистолета, в рот не взял. Во-во, превратишься ещё во что-нибудь вроде... Слышь, Василич, я чего тебе, собственно, звоню — у меня сын, Вадик, помешался на вылазках на разные заброшенные руины, вроде давно закрытых заводов, покинутых военных баз, посёлков за чертой города, нежилых домов... Ага, этот, как его там называют, сталкинг... Короче, они тут ваши Доски облюбовали, хотят во что бы то ни стало туда попасть. Я ему, конечно же, сказал, что бы он не смел и на километр к ним приближаться, и вроде бы убедил его не делать этого, но эти подростки, ты же сам знаешь... Да, да, мы сами такие были, но в наше время не было ни этого поганого квартала, ни луж, ни бродяг, которые могут удавить из-за дешёвого сотового телефона...

Короче, чует моё сердце, что мой Вадимка послушался меня только на словах, а на деле ему и его друзьям-товарищам может придти в голову всё, что угодно. В общем, вы там, если что, усильте патрулирование, и будьте повнимательнее. Ни мне, ни моему начальству, ни, тем более, вам, такой фигни и задаром не надо, ты же сам понимаешь. Да за своим-то я вообще буду в оба глаза следить, если надо, то из квартиры-то не выпущу, но ведь ещё остаются его дружки! Их я контролировать не могу. Да, в ближайшие дня три или четыре... Ты думаешь? Ну, я не знаю. Мне кажется, что если им всё рассказать, то они лишь только наоборот с ещё большей отчаянностью полезут в пасть к дракону. Надо пустить слушок, что там такая радиация, что волосы вылезают в пять минут, или о поселившейся там банде головорезов-каннибалов-педофилов... Да не, я это не о вас... Ну, в общем, сделаете, ладно? Ну, вот и договорились. Передавай привет этому, как его, Сёмину... Что? Пусть сам чёрт ему приветы передаёт? Ну, так скоро с чёртом я видеться пока ещё не намереваюсь... Ага, ладно, давай, Василич...

(позже)

Да... Чего тебе? Ой ты Господи, ты меня уже вконец своими Досками доканаешь! Слышал он... Вот и хорошо, что ничего не понял! Рано тебе ещё такие вещи понимать, вот что я тебе скажу! Вы собирались на сталелитейку, вот и идите туда, и нечего меня донимать... Санёк твой уже позвонил тебе? Что? Планы расстроились? Никто не хочет туда идти? Вот и ладушки. Сталелитейка тоже та ещё дыра, не дай Бог, ещё куда провалитесь, а мне потом за тебя отвечать. Меньше головной боли... Господи, ну и молодёжь же пошла, мы в ваше время в кинотеатры без спросу пробирались, гоняли футбол во дворе, а вам подавай всякие развалины.... Ненормальные.

Всё, сиди дома, и играй в компьютер, раз никуда не идёшь. А лучше возьми книжку почитай. Компьютер — он-то тоже ничему хорошему тебя не научит, наигрались вон в этого самого «сталкера-свалкера», и теперь все грезите зонами, хабрами этими... Не, хабарами... Одним словом, ты меня понял. Вон по телику передают — один наигрался, в такие вот, как ваши, игры, а потом взял и всю родню из ружья перестрелял. Хорошо, что у нас не как у них, и нельзя оружие просто так за деньги купить, а у них же в каждом доме по дробовику.

Что — фигня? Ты телевизор смотри, что там говорят, а потом говори, что фигня, а что не фигня! Ну, может и не фигня, но стреляют же! Недавно вон тоже показывали, как один у них в школу с автоматом пришёл, перестрелял всех учеников, и учителя в придачу. Что, это тоже фигня, по твоему? У Антошки пистолет... Стой, а у него откуда? Стоп-стоп, это у которого батю недавно током насмерть убило? И... Пистолет-то этот батин? Так, ты давай, не отмазывайся, сказал «А», говори и «Б»! Да ладно, травматический, по глазам же вижу, что он такой же травматический, как асфальт — резиновый! Он тебе его показывал? Да что значит — какая разница, ты забыл что ли, где я работаю? Слышь, ты, а ну-ка стой! Стой, говорят тебе! Любое незарегистрированное огнестрельное оружие — это дело полиции, а значит, и моё! Тем более, в таком небольшом городе. А если твой Антошка себе голову отстрелит? Ты представляешь, что потом в газетах писать будут?! «Друг случайно застрелившегося из пистолета парня был сыном майора полиции». Хочешь, что бы меня на всю область ославили, звания лишили, в тюрьму посадили из-за твоего Антошки? Я ничего не преувеличиваю, чёрт! (бьёт кулаком по дивану, на котором сидит)

Ой, да хватит мне на уши лапшу-то вешать, пошутил он! Как пошучу тебе... Разок по заднице. Откуда у него пистолет, говори! Где он его прячет, видал? Не стукач он... Твой Антошка, что — предатель Родины, что бы говорить об этом таким макаром? Я же ему, наоборот, хочу добро сделать... В общем, хрен с ним, не хочешь — не говори, завтра просто навещу его родителей, и всё узнаю сам, и пистолет мне они отдадут. Где он живёт, говоришь? А, ладно, сам узнаю... Что значит — завтра пистолета у него может и не быть? Да, говорил... Стой, так они всё-таки туда попёрлись? И он пистолет взял? Секретный ход? Ох, ну это просто два в одном, киндер-сюрприз какой-то. Номер мне дай своего Антошки!… Нет, кто у вас там главный? Санёк? Его номер давай! Мало, что попёрлись в эту задницу, так ещё и с оружием. Смерти своей хотят... Быстрей телефон его неси! Вот блин...

(полчаса спустя)

Еле ведь отговорил... Вы такие ненормальные, что с вами только на следственном допросе можно разговаривать! Хорошо, что твой Саня ещё никуда из дому лыжи не навострил, а его мамаша поблизости оказалась! Да, ей и рассказал! Да хватит тебе пыхтеть, как ёж беременный, никто ни в чём тебя обвинять не будет, я им сказал, что случайно подслушал твой разговор, пока ты базарил с Саньком по телефону в своей комнате. Сказал, что ты говорил очень тихо, но я всё равно всё услышал.

Всё, успокойся, я их так всех запугал, что его мамаша ещё год никуда на улицу выпускать не будет. Да, и в школу, и из школы провожать будет... А с Антошкой я поговорю отдельно. Завтра. Пистолета у него не будет. И никто туда не пойдёт, с пистолетом, или без. И вообще, давайте завязывайте с этим бредом, всеми этими стройками-хренойками, вы, что, дети малые, лазить там? Ещё ладно — было бы вам лет под тринадцать, а то десятый ведь класс, ещё год — и тебе в университет надо будет поступать. Ты, что, и там будешь лазить по этим трущобам? Уффф... Ну, ладно, скажу, уж если сказал твоему дружку-приятелю, то и тебе, сказать, наверное, уже можно тем более... Короче, так.

Эту стройку начали лет пять тому назад, и ничего особенного в ней вроде не было, типа новый район, дескать, будут там жить работяги с завода. Раньше там было болото, но ещё раньше, при коммунизме, его осушили, типа хотели что-то там сеять, или опять же строить, а потом грянула перестройка, ГКЧП, и всё нахрен забыли. А земля осталась. Вот и решили там построить. Короче, достроили где-то три четверти, осталось довести до ума самую малость, как там вдруг ни с того ни с сего начали пропадать рабочие.

Вроде и делов-то ничего, там строили, в основном, одни приезжие, таджики, молдаване, хохлы, у половины нет легальной прописки в стране, и жаловаться не об чем, и не на кого, даже предположили, что они там сами друг-друга мочат, потому что не поделили чего-то, а трупы оттаскивают в ближайший лесок. Но потом там однажды взял и пропал помощник главного инженера, человек нормальный, местный, с высшим образованием.

Ну и чо, разумеется, тогда всех нас, тогда ещё ментов, взбутетенили, велели найти этого мужика, живого или мёртвого, во что бы то не стало, а если мёртвого, то, дело ясное, найти ещё и убийцу, ну, если этот парень умер не естественной смертью. Ну, мы начали искать, шарили по стройке, по окрестным лесочкам, по примыкающим районам, дали сообщения о пропаже на телевидение и радио, в газеты, озадачили кое-кого, что бы развесили объявления. Всё попусту — от мужика этого и дух простыл, родственники его не видели, друзья не видели, коллеги на работе в один голос утверждают — мол, пошёл он с проверкой на стройку, повертелся там час-полтора, потом куда-то отошёл, и всё — хана, нету его. Смысл искать его был только на самой стройке, или в тех дебрях, что росли за ней, потому что на входе на территорию стройки было КПП, и уж мимо него пройти он никак не мог, да и ни к чему ему это было — что он, больной, прыгать через забор и куда-то там удирать ни с того, ни с сего? Кстати, и машина его как осталась стоять на стоянке, так и была там, он там даже документы какие-то свои оставил.

Опять перерыли весь окружающий лес, походили по подвалам, по баракам, в которых жили гастарбайтеры — ничего нигде нет, даже следа его. Показывали его фотку тем чучмекам, а они его знают, что-то мычат по своему, кивают, машут руками, но ничего толком сказать не могут. Парочка, правда, могла по-нашему, но они, как назло, собаки, ничего не знали, сказали, что видеть его видели, но потом он ушёл на другой объект, где работали одни совсем уж нерусские. А басурмане, которые по нашему вообще не бельмеса, лопотали-лопотали что-то там, а потом один из них, самый молчаливый, встаёт с места и говорит — дескать, я видел. Давайте, дескать, вам покажу. Мы ему — ну давай, болезный, помощь следствию окажешь.

Тот пошёл из барака, и приводит, значит, нас к какой-то луже, которая на площадке между трёх недостроенных жилых корпусов. Указывает нам на неё — там он, ваш инженер. Мы посмотрели на лужу, потом на него — не наркоман ли, не сумасшедший, не вздумал ли издеваться над нами? Но нет, рожа у него была серьёзная, и, хотя один чёрт их разберёт, этих чуркабесов, но вроде бы вид у него был здоровый и вменяемый, только какой-то немного боязливый, причём боится явно не нас, ментов, что мы ему по башке дубинками за его чепуху настучим, а косит, дьявол, глазами именно в сторону этой самой лужи. Словно там, на её дне сидит Лох-Несское чудовище, которое вот-вот, того и гляди, оттуда выползет, и в один присест нас всех слопает. А лужа там хоть и здоровая была, с пол-этой комнаты размером, но я что-то тогда засомневался тогда, что бы здоровый мужик мог вот так просто взять и пропасть в ней. Фигня какая-то, в общем.

Один из наших взял палку какую-то, подошёл к ней, стал мерять её глубину — всё тут же стали смеяться, мол, что ты, Семёныч, уж не думаешь ли ты, что он в ней утопился? — а у чуркана, так у того и вовсе глаза на лоб полезли, он ему что-то заорал на своём, потом подбежал к нему, стал от лужи отволакивать, за руки тянул, чуть ли не поперёк пуза хватал! Шайтан, орёт, шайтан там, уходи, уходи быстрей! Еле успокоился, и то — только после того, как Семёныч, чуть ли не пинками его от себя отогнав, всё-таки померял глубину этой чёртовой лужи, и, наконец, отошёл от неё. Глубины там где-то в полуметре от края было на полторы ладони, а это было где-то в десятке сантиметров от её середины, может, чуть больше — короче, что за шайтан там мог прятаться, было просто уму не постижимо. Разве что какая-то гигантская камбала-людоед. Короче, гастарбайтера мы отпустили, всё-таки решили, что он слегка того, двинутый, и стали собираться домой — смена наша уже заканчивалась.

Пошли уже, и тут один из нас говорит мне: слышь, Николай Иваныч, фигня какая-то выходит — на дворе июль-месяц, жара стоит уже третью неделю, а у них там эти лужи. Причём не только та, большая, к которой нас водил этот чуркестанец, а везде — на подъездных дорожках, рядом с КПП, на обочинах, на площадках, на которых ещё ничего не выстроено, ну, и в самом подлеске — как будто бы дожди шли совсем недавно, да причём не один день, а как осенью, с неделю, а то и больше. Я говорю — может, они сюда подвозили чего, ну, что бы раствор мешать, и всё такое, хотя сам понимаю, что глупость говорю, потому что лужи эти везде, и совсем не выглядят так, словно бы их делали специально, и тем более, случайно — земля там песчаная, сухая, всё бы уже давно впиталось и испарилось, да и потом — в лес-то им зачем воду таскать? А вода в лужах мутная, земляная, и ещё цвет у неё — я только тогда обратил внимание — какой-то странноватый, красно-бурый, как будто на глине вода стоит. Но и не такой — там вода потемнее была, почти как кирпичный, но больше в красный, как кровь засохшая, или томатная паста. Одним словом, если ты к ним не присматриваешься, то ничего такого особенного в них не видишь, но если возьмёшь на себя труд присмотреться к ним повнимательней, то у тебя невольно возникнет впечатление, что с ними что-то не так, и касаться той воды, что в них, желания у тебя будет маловато.

Но мысль, что вся загвоздка с этими пропажами заключается именно в этих стрёмных лужах, по прежнему казалась мне глупой. У меня всё в порядке с воображением, ты сам знаешь, но никакие шайтаны, как бы я не пытался заставить себя вообразить это, в моей голове в этих лужах не помещались. И живого, здорового мужика, по моему мнению, спрятать пусть даже и в самой большой из них навряд ли у кого вышло б. Может быть, думал я тогда, где-то в окрестностях этой стройки, в лесу, или ещё где-то, есть какое-то озерцо, или карьер, так же заполненные этой непонятной красной водой, и этот чурек просто видел, как несчастный инженер случайно утоп в нём, после чего связал это несчастье с этой непонятной красноватой водой, и теперь полагает, что в каждом из водоёмов, заполненных подобной жидкостью, водится жуткого вида «шайтан»-водяной, норовящий утащить к себе на дно всякого неосторожного купальщика, или просто зазевавшегося человека, имевшего неосторожность пройти слишком близко от его владений?…

Посовещавшись с остальными, я всё-таки решил прихватить с собой несколько проб воды из этих луж, послал за ними человека, и, после того, как он их сделал, отдал приказ покамест валить с этой непонятной стройки. Пробы, естественно, отдали в нашу химлабораторию, но наши химики ничего особенного в той воде не нашли, сказали, что всё, что там есть, вполне стандартно для луж в городской черте, все те же примеси, грязь, микрочастицы пыли, добавления бензина и масла, те же бактерии и прочая мелкотравчатая мразь, которую без микроскопа хрен и углядишь... И ни каких-либо жутких ядов, кислот, и личинок неведомых человеку тварей, которые после того как вырастут, смогли бы сожрать живьём целого взрослого здорового дядю, там не было. Правда, сообщили ещё, что содержание солей в этой воде немного выше нормы, но это вполне можно было объяснить тем, что рядом активно строились, и в воздухе там витала сопутствующая этому химия — цементная пыль, извёстка, высушенная дорожная грязь с колёс больших рабочих автомобилей — грузовиков и самосвалов, да и почвы там сами по себе могли быть с высоким содержанием этой самой соли, короче, ничего такого особенного в этой солёности не было.

Мы продолжили свои безуспешные поиски дальше, часть моей группы отправилась дежурить на стройку в надежде наткнуться на то, что таскало оттуда людей, повторно, во время очередной его попытки похищения, а часть — со мной во главе — лазила окрест, в городе, по свидетелям и знакомым и в лесу за стройкой.

И всё без толку; но вот — сижу я как-то раз в конторе, и бумажки какие-то разрисовываю, и тут стучатся ко мне в дверь, а потом заходит один из моих сержантов, Мишкой его, кажется, звали, а в руке у него какой-то пакет, вроде тех, что в супермаркетах дают. А пакет этот шевелится. Вот, полюбуйтесь, товарищ капитан, говорит мне Мишка, и ставит, короче, пакет мне на стол, смотрите, какой улов мы поймали. Я заглянул в пакет — и тут же чуть ли не на метр на своём стуле подскочил! Знаешь, есть такие штуки — щитни называются? Ну, они вроде раков каких-то, только у них панцирь на спине, один глаз, и усы — они, короче, как раз в лужах любят ползать, или в мелких болотцах... Во-во, в деревне они были, в колеях, циклопы, верно! Так вот, представь себе этого циклопа размером с хорошую черепаху, ну, такую, каких в зоомагазинах можно купить. Во-от такая хреновина, и панцирь у неё с миску, ну, с блюдце, по крайней мере!

Я, короче, тогда этого Мишку чуть не убил. Нахрен, ему говорю, ты эту хренотень сюда приволок? Если поприкалываться, то ты явно не по адресу, я таких шуток не очень большой любитель, могу и уволить ненароком. А он мне — нет, тааищ капитан, какие тут приколы, нашли на стройке, в той большой луже, которая между домами. А я сижу на месте, смотрю, как эта мерзость в пакете шебуршит, лапами перебирает, и даже на стуле от стола чуть-чуть отодвинулся, и волосы на затылке шевелятся, такое впечатление, что постепенно седеют. Вонь от твари — не пойми какая, и дохлятиной, и тухлой рыбой, и вообще не пойми чем — Господи, до сих пор как вспомню, так ком в глотке подымается. Тащи это, лепечу Мишке, в лабораторию. Он утащил, а я сразу же к окнам — открывать, кабинет свой проветривать...

Буквально минут через десять ко мне мужик из лаборатории, весь взъерошенный — вы где, мол, эту хрень нашли? Я ему сказал. Он мне — да быть того не может, это же никакой не щитень, а трилобит, они уже миллионы лет, как все вымерли... Да, да, тот самый трилобит, про них в учебниках по биологии пишут. Ну, в интернете, какая разница, в общем, ты понял, о чём я. Тут у нас уже всё отделение переполошилось — стало ясно, что тут явно не какое-то простое похищение, или ещё что-то, с этой стройкой самой по себе что-то не так... Но с другой стороны, если подумать, сколь бы большой эта штуковина не была, она навряд ли могла сожрать целого мужика в одиночку, разве что они на него целым гуртом — да и то б — должны были остаться какие-то следы, кости там, кровь, одежда. Но всем было уже пофиг, никто на эту стройку ехать уже не хотел, говорили, что если там есть эти щитни, ну, то есть, трилобиты, то там по любому может быть что-то и побольше. Говорили, что её просто надо закрыть нахрен, людей повыгонять, и никого туда больше, чем на триста метров, не подпускать, а, лучше всего, вызвать военных, или кого-нибудь в этом духе. Паникёры, обсмотрелись «Секретных Материалов», и теперь болтали, что там высаживаются инопланетяне, бродит снежный человек, короче, на одном конце села пёрднул, а на другом уже говорят, что ты обделался... Но в итоге, конечно, выяснилось, что все эти болтуны были отчасти, но правы...

Я, короче, и сам тогда струхнул, но честь мундира отказом от дела марать не хотел, да и самому любопытно стало. Примерно прикинул — все пропавшие люди исчезли там под вечер, где-то как раз в то время, когда у них официально рабочая смена заканчивается, и это чудо на «берегу» лужи тоже где-то часика в четыре поймали — потом набрал бойцов из числа тех, кто не зассал, и отправились на стройку — ловить монстров. Ох, знал бы я, что нас там ждёт, то не выёживался, и сидел бы дома, и людей своих в покое оставил. Но я не Ванга, ни Нострадамус, будущее проглядывать не могу, неведомое для меня остаётся неведомым до тех самых пор, пока я не найду способ взглянуть на него своими глазами, а шило в жопе у меня в то время имелось не особо короче, чем у тебя, так что шёл я туда, скорее, с воодушевлением, нежели со страхом, хотя, что там говорить, одновременно и боялся я до усрачки.

Как назло, тогда, как я говорил, было лето, и солнце садиться за горизонт торопилось не особо, а день был ясным, а вышли мы без четверти четыре, и нагнетанию страха всё это способствовало не особо. Разумеется, мы взяли с собой и оружие, даже автоматы, но все прекрасно сознавали, что это — скорее для бравады, потому что никто из нас не имел никакого понятия, с чем мы там столкнёмся, и насколько действенны будут против этого пули. По прибытию мы немедля заявились к присутствующему там начальству стройки — их там немного было на то время, парочка каких-то местных бригадиров, прохлаждавшихся в строительном вагончике — и сказали им, что бы они немедленно уводили всех присутствующих на стройке гражданских, ну и, разумеется, делали отсюда ноги сами. Потом зашли к начальнику местной охраны, благо, что тогда он был на месте, и рассказали ему о сложившейся ситуации, и попросили его выделить нам посильную помощь. У него самого народу на тот момент было не очень много, а потому нам в пользование досталось всего три с половиной человека, с половиной потому что четвёртым был здоровенный такой мужик из числа местных рабочих, хрен пойми какой национальности, не то немой, не то ни черта по нашему не понимавший, но по какой-то причине заслуживший неимоверное доверие у начальника тамошней охраны, который, в свою очередь, выслушав то, что мы ему рассказали, немедленно выкатил глаза, потом посуровел, и сказал, что бы к нему немедленно привели этого самого Мамеда. Впрочем, сам он не вызывал у меня никакого недоверия, более того, я знал его ещё со времён молодости, и с той поры, когда он ещё был ментом, как я... В общем, я не стал возражать против его решения, тем более, что он заверил меня, что лучше этого самого Мамеда нам в этой ситуации не найти, а мне самому присутствие такого здоровяка, да ещё и такого, который в принципе должен был хорошо знать это место, так как давно уже тут работал, вовсе не казалось лишним.

Все вместе мы отправились в одно из недостроенных зданий, находившееся рядом с той здоровой лужей, и засели там, в одной из «квартир». Двух парней я выставил снаружи, у ближнего к нам «подъезда», что бы они поглядывали и за лужей, и за местностью вокруг, но, впрочем, и сам торчал в окне неотрывно, в ожидании, когда же на улице завечереет окончательно, и вся эта хрень, наконец-таки, начнётся.

Ждать пришлось довольно долго, тем более, что мы в принципе пока ещё не понимали, что конкретно должно начаться, когда, и с чего именно, но вот, где-то часам к пяти мы увидели, что по поверхности большой лужи-озера пошли какие-то пузыри. Ребята на входе забеспокоились, стали оглядываться назад, и на нас, торчащих в окне, наверное, ожидая от меня какой-то отмашки, и я сказал им: валите внутрь, в «подъезд», но, едва они это сделали, как поверхность лужи успокоилась. Уж не знаю, что там конкретно в тот момент сидело, но оно, очевидно, решило, что добычи ему этим вечером лучше не ждать; зато с другого конца стройки, там, где мы ничего не видели, послышался чей-то крик. Парни зашевелились, взялись за оружие, но я велел им сидеть пока что смирно. В промежутке между соседними, стоящими впереди домами показался какой-то мужик, вскачь бегущий куда-то, наверное, и сам, должно быть, не понимавший, куда это он, а потом, в любом случае, не добежав туда, куда он там хотел, вдруг резко свернул в этот самый промежуток. Чего ему тогда в голову взбрело, и как он вообще там оказался, я не знаю, но, в любом случае, ему в решении его проблем это помогло мало — не пробежав и пяти метров по внутреннему двору между тремя домами, он рухнул носом вниз, подёргался ещё с секунд пять, и замер. На спине у него сидело... М-м, ну как это тебе объяснить... Видал когда-нибудь по телику этих самых, ну летучих рыб, ну, таких, которые из воды прыгают, а у них плавники как крылья, но не как у птиц, а как у самолёта, и они на них планируют? Ну вот, а в этого беднягу вцепилось что-то похожее, но только, пожалуй, не летучая рыба, а летучий рак. Или омар. Или фиг поймёшь, что это, в общем, но я точно видел у этой хреновины клешни, глаза на палочках, тело, как у креветки, и хвост, ну в точь-точь, как у нашего обычного речного рака... Да, и крылья, вроде как у стрекозы, только по форме не такие, а, скорее, как треугольники. И да, эта штуковина была здоровой, как чёрт, метровая, а то и больше, этому мужику во всю спину, ну, и пока он лежал, жрала его, хотя понятно, что начала заниматься этим делом ещё до того, как он грохнулся наземь и помер. Вместо рта, или челюстей у неё, кстати, были какие-то трубочки, много, штук семь, не меньше, они все извивались, как будто бы жили сами по себе, и она каким-то образом умудрялась отрывать ими от спины этого несчастного довольно приличные куски, и ими же их проглатывала...

Парень, который стоял рядом со мной у окна, очевидно, не выдержал, и, вскинув свой автомат, дал из него по этой мрази очередь, но промахнулся, так как я, испугавшись, что он сейчас подымет этим самым лишний шум, ударил его по стволу сверху, и пули пошли как раз чуть ниже и тела того незадачливого парня, и этой погани, которая в него вцепилась. В общем, её удалось спугнуть, она резко взлетела вверх, махая крыльями быстро-быстро, как колибри, при этом таращась в нашу сторону — однозначно в нашу, потому что я прекрасно ощутил взгляд этой хреновины на себе, и глаза-стебельки вытянулись вперёд, то есть в нашу сторону, потом было рванула вперёд, к нам, но как только наши мужики наставили на неё свои автоматы, отлетела назад, а потом опять резко, как ракета, влетела в ту огромную лужу, что была посреди двора. Уже минут через пять я понял, что мы зря заявили этой штуке о своём здесь присутствии, лучше бы мы вообще ни хрена не делали, дали бы этой погани завершить свой обед, или ужин — звучит погано, конечно, но, чёрт подери, скольких бы парней мне тогда бы удалось спасти, и насколько бы грамотней и чище удалось бы завершить эту операцию... В общем, потом, меньше, через минуту, озеро забурлило, что твой борщ на плите, и из неё полезло такооооеее... Ох, сынок, многое я видел на своём веку, даже уже к тому времени — и разодраные одичавшими собаками человеческие трупы, и как люди дохнут, обожравшись стрихнина, участвовал в перестрелках, наблюдал, как воры в законе казнят провинившихся перед ним людей, и мёртвых детей, совсем маленьких... Прости, изнасилованных... Короче, говна навидался столько, что хватит на целый месяц непрерывных ночных кошмаров, но это... (задумчиво молчит) Да что-что, хрен во что! До сих пор как вспомню, так вздрогну... Помнишь, фильм с тобой смотрели в кинотеатре, ты ещё маленький был, там эти были, эльфы там, гномы, хобеты... Ну, хоббиты, какая разница... Да, «Властелин Колец», точно. Ты помнишь, они там подошли к каким-то горам с воротами, а там рядом было озеро, из которого потом полезли щупальца, которые потом пытались всех переловить? Ну вот, там было что-то вроде этого, но только эта мразь, как я понял, лезла из каждой лужи, что была на этой трижды проклятой стройке...

Да, Вадик, похрен, из какой, из большой, маленькой — они лезли ото всюду, откуда только можно, вся стройка в течение нескольких минут превратилась просто в лес из этих щупалец, куда бы мы не пытались убежать, они лезли повсюду, буквально из под наших ног, хватали, тащили, сдавливали и превращали в мясной фарш на месте, а ещё плюс ко всему повсюду залетали эти ракообразные стрекозы, которые атаковали нас сверху, а по земле ползали эти поганые трилобиты, которые взбирались на нас, как тараканы — у них была какая-то сильная кислота, которая выходила у них из пасти, она разъедала нашим ребятам одежду и амуницию, и они заползали прямо под неё, целым скопом, как муравьи на дохлую мышь, и жрали людей заживо. Это была самая натуральная бойня, сынок, мы бегали по всей стройке, не как честные менты или солдаты, которые, вооружившись до зубов, совершали операцию, а как коровы по полю, которых оводы и слепни довели до сумасшествия, и они не знают, куда им от них деться... Ну да, да, само собой, мы сначала находились в укрытие, но нас выкурили из этого недостроенного дома в считанные минуты... Ну ты представь себе — сидишь ты в этой идиотской не то квартире, не то в хрен знает в чём, окна там нет, просто дырка в стене, а из этой лужи лезут грёбаные щупальца, целая роща, а длиной они, наверное, как были бы в длину сразу три таких дома, поставленные друг за другом. Чёрт, да он копался в этой дебильной недостроенной «хрущевке», как ребёнок в коробке конфет — мы только чудом сумели вовремя повыскакивать из неё... Хотя и не все... Парочку моих ребят эта мразь сумела выловить и удавить прямо там... Да какие-такие, нахрен, сказки, Вадик! Мне, наверное, просто делать нехрен, сидеть тут перед тобой, и сочинять всякие небылицы, как будто бы я какой-то фантаст недоделанный... Ну, хочешь, я дам тебе номер Василича, начальника охраны на этой долбанной стройке, он там был в тот вечер, и подтвердит тебе каждое моё слово? Он, а, кроме него, ещё три человека, которые, как и он, выжили тогда в той переделке...

Да, кроме нас, там были и они, только их тогда было не четыре, а десятеро... Всего? В сводках этого, конечно, хрен уже найдёшь, потому что стараниями этого пингвина Сёмина всё засекретили, и вывезли в столицу, но я тебе скажу точно — двадцать пять человек, шестеро из команды Василича, десять моих ментов, ещё девять вся эта разбушевавшаяся пакость сумела найти на улицах города, за пределами стройки, когда попыталась вылезти за них...

Как остановили? Мы кое-как удрали, а по пути кто-то из нас догадался позвонить в местное лесное хозяйство, там у них как раз была парочка вертолётов, которые обрабатывали окрестные леса химикатами против древоточца, клещей, или кого-то в этом духе. Прилетела вертушка с полным баком отравы против насекомых, и с не очень большой высоты вылила её на всю эту копошащуюся внизу, на стройке, ползучую и летучую мерзость... Да, безусловно, движение наугад, на удачу, но что у нас тогда было, в конце-концов, я бы вообще предпочёл залить всё это к такой-то матери напалмом, но не было у нас тогда никакого напалма... Главное, что это помогло... Ну да, там ещё теперь и всё отравлено... Да какой нафиг Чернобыль, они что, туда, воду с ядерного реактора лили...

Чёрт, парень, я что-то не пойму, ты меня что, подкалываешь сейчас? Всё ещё не веришь? А показать тебе... Дьявол, да ты же сам эту хренотень не раз у меня видел... Ты же помнишь, как когда тебе было годика четыре, я загремел в больницу на три месяца?… Да хрена с два, что ты там сейчас уже помнишь... Но шрам у меня на ноге видел уже раз сто, правильно? Да, как будто бы кусок мяса из мышцы на голени выдран, я из-за этого ещё хромаю постоянно... Да никакая это не граната, взрыв кусок мышцы от живого тела так никогда не отрежет, неужели ты никогда не думал об этом? Ну... Баранки гну! Оно и есть. Один из этих летающих раков тогда приземлился мне аккурат на спину, вероятно, хотел проделать со мной то же самое, что и с тем гастарбайтером, от тела которого мы, на свою беду, отогнали первую из этих тварей, но Санёк Версевский успел вовремя подскочить ко мне, и сшибить с меня эту мразоту наземь, но до конца не убил, и эта погань сумела изловчиться, и вцепилась в меня своей клешнёй напоследок. Еле сумел её от себя оторвать, а потом прикончить, тогда, в тот момент, сделать это было практически невозможно, я думал уже, что всё, конец, сдохну прямо там, на этой грёбаной стройке, но нет, Бог миловал, и я всё-таки выжил.

А Санёк — нет, его тогда всё-таки утащило щупальцем в одну из этих чёртовых луж... Чёрт, никогда не забуду этого зрелища — нет, ты только представь себе это: живого, взрослого мужика целиком утягивают куда-то вниз, через какую-то несчастную лужицу, шириной, наверное, с ту кастрюлю, в которой у нас мамка картошку отваривает... А как он тогда орал, Господи!… Никогда в жизни больше не слышал, что бы люди так орали, так, наверное, даже бабы не орут... Сначала вопль, потом треск, хлюпанье — а потом, под конец, фонтан из крови, мяса, переломанных костей, воды, кишок, и ещё чего-то, я даже не знаю, чего, бьющий прямо из-под земли, и все эти грёбаные твари вокруг сползаются, слетаются к этому месту, и начинают клевать, подбирать и слизывать все эти жуткие останки прямо с мокрой, пропитанной кровью земли... Брррр!… Помнишь, как я тогда отказался идти вместе с тобой и матерью на какой-то ужастик в кинотеатр, что-то там про резню пилой какой-то? Так вот, я с тех самых пор просто не могу смотреть ужастики, особенно те, в которых мясо да кровища, как только вижу такое, так сразу же вспоминается, как нас тогда хреначили на этой поганой стройке, а особенно смерть Санька, меня всегда тянет убежать в туалет, и вывернуться там над унитазом наизнанку... В тот день, но уже позже, когда мы уже вернулись в участок, я бегал в толчок раза три до полуночи, и ещё пару раз после, и всякий раз торчал там минут по пятнадцать, хотя под конец мне и блевать-то было нечем, и меня рвало желчью...

(молчит довольно долго)

Да мне-то откуда знать, что это такое там было?! Нет, и никакой официальной версии по этому поводу не было, откуда ей было вообще взяться, если уже буквально через несколько дней в наш город нагрянул этот чёрт, Сёмин, вместе со своей не то секретаршей, не то замом Алисой Валерьевной — они мгновенно прибрали к рукам все материалы по делу, заставили нас в срочном темпе дописать то, что было не написано, тоже забрали, а затем уволокли куда-то в Москву... Блин, ещё хорошо, что не порешили нас всех, оставшихся в живых, как свидетелей, а они это могли, по рожам было видно, особенно у этой змеи, Алисы — у этой вообще был такой взгляд, как будто она не может представить себе ни одного ужина без участия одной из этих тварей в качестве главного блюда, причём жрёт их обязательно живьём... Не знаю, кто они, представились тогда, как сотрудники какой-то научной лаборатории, которая сотрудничает с оборонкой и государственной безопасностью, но я как-то раз решил погуглить название этой самой лаборатории в Интернете, но ни хрена даже чуть-чуть похожего на неё не нашёл... А? Что ещё за эсцепе?… А, ну может быть, и они, только что-то я ни разу не слышал о таком названии, наверное, это опять какая-то выдуманная хрень у тебя из компьютера... Короче, не знаю, кто это такие, масоны какие-то... Ага, жидорептилоиды, как по телику. (невесело смеётся) Они, короче, теперь каждый год наезжают к нам в город, снимают номер в гостинице месяца на три, но живут там мало, всё чаще бродят по этой поганой стройке вместе со своими ухарями, что-то там изучают, проверяют, пробы собирают какие-то, иногда даже до самого вечера... Это мне всё Василич рассказывает, они, кстати, наняли его тогда вместе со всей его бандой, ну, из числа тех, кто выжил и согласился, доукомплектовали, построили им мощные бронированные лабазы, всучили оружие и повысили зарплату раза в три, наверное... Василич важный мужик теперь... Я всё надеюсь на то, что когда-нибудь из одной из тех луж вылезет одно такое щупальце, которое мы тогда видели, и утянет к себе одного из этих московских хорей, ну, или хотя бы расцарапает ему физиономию, и я иногда, когда они тут, у нас в городе, звоню Василичу, и интересуюсь: не случилось ли? Но он меня всякий раз огорчает, и говорит, что нет, всё было спокойно, и ничего такого не происходило. Наверное, они, тварюки, эту гарпию Алису боятся до усрачки, она небось при случае и это щупальце проглотила бы, как макаронину...

Сейчас? В смысле уже после того, как там побывали мы? Нет, я ничего об этом не знаю, по крайней мере, лично ко мне такие сведения не поступали. Рабочих тогда сразу же всех разогнали, а стройку прекратили, и не планируют продолжать, теперь там только охрана Василича, и те московские придурки, но эти штуки их не трогают, я не знаю почему. Говорят, правда, что в последнее время люди из прилегающих кварталов стали куда-то исчезать, причём не по одному, а целыми семьями. Может быть, просто решили выселиться, и переехать подальше оттуда... Хм, ну, может и так, но если судить здраво, то они просто решили оттуда переехать, как люди делали несколькими годами раньше, сразу же после того, как это всё произошло... Да хрен его знает, Вадь, что у них там сейчас происходит, логичнее всего предположить, что да, эти московские хмыри раскопали там себе наконец-то что-то на свою голову, и теперь в том районе беспокойно даже несмотря на наличие забора вокруг стройки, но... Я вишь что слышал... Василич мне тут говорил как-то раз, что как-то раз, в его смену, Сёмин и Алиса привезли на стройку какой-то народ в крытом фургоне... Не, не ещё солдат своих, а каких-то вроде того что бы бездомных, наркоманов, алкашей там всяких — чёрт знает, где они их наловили, но что Василич, что я поняли всё это так, что им нужно было нечто вроде кроликов для эксперимента... Или, скорее, какой-то наживки. Василич сказал тогда, что сам ничего не видел, он сразу же заперся у себя после этого в каптёрке, потому что сразу же почуял, что дело пахнет керосином, но он сказал, что слышал тогда вопли. Много воплей, то тут, то там, как в тот раз, когда всю эту нечисть пытались приструнить я и моя бригада. Наверное, эти крики слышали и люди, живущие в домах окрест. Может, эти вопли потом ещё повторялись. А, может, какие-то бродяги и алкаши исчезли прямо с улиц этих кварталов. Может, исчез чей-то загулявшийся пацанёнок или девчонка, может, парочка нетрезвых подростков. Мне уже не дают в руки дела о происшествиях в этом районе, всё подмяли под себя Сёмин и его коза-секретарша, иначе бы я и так знал, что почём. В общем, люди там, в этом районе, увидели или услышали что-то нехорошее, и, по всей вероятности, не раз, а потому и решили, что самым умным в этой ситуации будет сворачивать вещички...

И вообще, скажу тебе по секрету, за всё то время, что прошло с тех пор, как к нам стали заезжать эти хмыри из столицы, немало народу поубавилось и в самом нашем городе. Нет, нет, не после того, как мы туда заявились, и чудом сумели унести оттуда свои задницы, хотя там тоже некоторые подняли панику, но они все, в основном, были из того самого жилого квартала, и их было не очень много, в основном, родственники и знакомые тех, кто, находившись снаружи, умудрился пострадать от лап и клешней этих тварей, что повыползали тогда из луж... Нет... Я тебе говорю, что это именно этих два ублюдка, Сёмин и его секретарша, во всём виноваты. Они там что-то делали, у них были там какие-то интересы, и всё это время, пока они здесь путались, они пытались их осуществить... У них там что-то есть, что бы делать там то, что они хотят, я не знаю, что это, но я ещё и не знаю, с чем бы я предпочёл бы связаться — с тварями, которые прячутся там, в лужах, или с тем, что туда притащили Сёмин и его гопкомпания... Я не знаю...

Вот ты спрашиваешь тут меня — а что это такое там, собственно, было, как могли в таких маленьких лужицах воды, которые я тебе описал, прятаться этакие огроменные крокодилы, да ещё и способные нападать, и убивать людей... Да, я-то сам человек простой, я и в том-то, что может происходить, и происходит в нашем мире на самом деле каждый Божий день разбираюсь не очень-то, что уж там говорить о какой-то там аномальщине, я не силён не в физике, ни в химии, ни в биологии, я силён в сугубо своей, ментовской сфере, да и то, наверняка в нашем ремесле есть мастера куда сильнее и прозорливее, чем я, а выдумывать какие-то дикие, основанные хрен пойми на чём теории, как все эти придурки с РЕН-ТВ и ТВ-3, я не люблю и делать не собираюсь, я не скучающий пенсионер, пялящийся в телик с дивана, я полицейский и следователь, и, кроме того, управляю точно такими же полицейскими и следователями сам, мне было бы не к лицу выдумывать всякую чушь, как будто бы я член-корреспондент какой-нибудь занюханой жёлтой газетёнки, но... Я бы тебе сейчас наврал, если бы сказал, что у меня совсем уж нет никакой теории по поводу того, что там, на этой поганой стройке, происходило, и до сих пор происходит. Я... (понижает голос) Я думаю, что там какой-то портал в параллельный мир...

Да, суть в том, что возможно, где-то на другой планете, или в другой галактике, или хрен с ним — быть может, даже в другой Вселенной, есть место, какое-то болото, море или океан — а, может быть, вся эта планета, на которой эта штука находится, покрыта водой, и бывает так, что прямо над поверхностью этого чего-то иногда возникают отверстия, но они ведут не на открытый воздух, а прямиком в наш мир... Может быть, даже в какие-то другие миры, не обязательно в наш, и то, что живёт там, в этом океане, вылезает не просто наружу, а в те миры, в которые открыты эти дырки. Вылезает, что бы охотиться. Может быть, что-то из этих тварей само же их делает — допустим, если обладатель всех этих щупалец — один единственный, то почему бы и нет, быть может, он вообще разумен, ну, навроде как дельфины, или ещё кто-нибудь, короче, умён, но не нашим, не человеческим умом. Такая, мать его, подводная ловля наоборот, всё равно что бы рыбы бурили лунки во льду изнутри, высовывали бы из них свои рыла, и пытались бы поймать всё, что пробегает и пролетает поверху. А все остальные штуки, эти летающие омары, трилобиты, тот клубящийся зеленоватый туман, который мог окружить человека, и за считанные секунды обглодать его до костей — это, быть может, какие-то его паразиты, или нахлебники, вроде лоцманов и рыб-прилипал, как у акул...

Не-не, я не спорю, это всё смешно звучит, особенно из моих уст, какая-то идиотская научная фантастика, я потому до сегодняшнего дня никому и не говорил эту свою версию, ещё скажут, что я с ума сошёл, повернулся на всякой херне, вроде чудовища из Лох-Несского озера или летающих блюдцев, или что вообще — спиваюсь, но... Короче, подойди сюда, я кое-что тебе сейчас покажу... (подводит сына к своему письменному столу, и достаёт из одного из ящиков лист формата A-4 с распечатанным на нём при помощи принтера цветным фото) Есть же такая хреновина — Гугл:Карты, ведь правильно? Типа над землёй по орбитам летают спутники, и дотошно снимают всё-всё, что есть внизу, так подробно, что видно всё до последнего сарая. И, вот, видишь, они и тот пустырь сумели снять, правда, его изображение потом замазали, так что теперь его ни хрена уже не увидишь. А смысл замазывать его был — смотри, как тут всё получается: в центре большая эта лужа, которая находилась посреди всех этих домов, а вокруг, видишь, всё, что меньше, и всё лежит в определённом радиусе, как будто бы циркулем очертили... Видишь? И сами-то лужи, что поменьше, они не абы как лежат, а рядками, по спирали идут к самой большой... Да ну тебя нахрен, чего мне тут кажется! Ты видишь деревья, а леса за ними не видишь нихрена. Вот, сам гляди. (кладёт лист на стол, берёт из органайзера простой карандаш, и сначала обводит им всю область на фото, заполненную пятнами луж, а затем соединяет каждую из них дугообразной линией, идущей в центр, к самой большой луже) Видишь, какая она овальная? А как лужи идут вслед друг за другом? Ничего тебе не напоминает? Да сам ты лейка от душа, чёрт возьми! Ты в биологии вроде же неплохо разбирался? Видел когда-нибудь миногу, ну, в смысле, её фотографии в Интернете? Ну да, такая длинная хренотень с пятаком, и у неё из этого пятака, короче, типа шипы торчат... Ну вот, так ты можешь представить себе, что такой вот пятак, но только здоровенный, мог оставить в земле такой след, как этот? Ну, разумеется, там были щупальца, а не чья-то пасть с зубами наружу, но откуда знать, что именно эти щупальца питали? Да и не обязательно это след от пасти, просто ведь видно, что эти лужи не были накиданы абы как, хаотично, что тут есть порядок, как от следа прикосновения чего-то живого...

Да нет, ну какие нахрен тарелки, никто там не садился, все бы в городе об этом давно знали... Ну, или не знаю, с городом бы что-то сделали, здесь были бы какие-нибудь войска — короче, такое бы событие было бы куда заметнее, и наделало бы куда больше шума... И вообще, мне лично совсем не кажется, что эта хренотень как-то связана с какими-то там инопланетными гуманоидами. Я своими глазами видел всех этих гадов, и никогда бы не поверил в то, что эта гадость может быть как-то связана с какими-то там пришельцами. Эта штука пришла сама, и пришла снизу вверх, а не спустилась к нам сверху, из космоса. Лужи — это оконца, форточки, которые эта дрянь к нам открыла, желая узнать, чем тут у нас можно поживиться, и она приходит сюда каждый летний вечер, как в ресторан на ужин, а, когда у нас день, или земля покрыта снегом и льдом, она, возможно, ищет там, у себя, какие-то другие форточки в какие-то другие более благоприятные для трапезы места. Холода она просто не переносит, а дневной свет её, наверное, слепит. Наверное.

Ну да, конечно же, это всего лишь мои предположения, как бы я мог вообще выдавать кому-то такое за правду, а тем более тебе, собственному сыну, я же не байки тут травлю в курилке нашего участка, но... Да, чёрт подери, какие тут ещё могут быть варианты? Нет, ну если бы я слышал об этом через третьи руки, если бы мне рассказывали мне это, как слух, или если бы я только лишь наблюдал это краем глаза, там, исследовал стройку днём, а потом плюнул бы на всё это, превратил это дело в глухаря, и убрал бы в нижний ящик стола, у меня, конечно же, было бы полным-полно вариантов для самых разнообразных домыслов — единоутробный брат лохнесского чудовища, снежный человек, тайные правительственные эксперименты, те же инопланетяне... Но, Вадик, ведь я же, мать его так, всё видел собственными глазами, я был свидетелем того, как там всё это там происходило, видел, что днём эти лужи — самые обычные, в таких и головастику-то трудно спрятаться, при мне человек, которому мне не было никаких причин не доверять, замерял глубину самой большей из них с помощью палки, и показал тем самым, что она не глубже стакана с водой, и при мне же, едва наступил вечер, а солнце начало уходить за горизонт, дно у этих луж исчезло, и из них полезло нечто такое, что оно могло бы находиться там лишь при условии того, если бы все эти лужи на самом деле были ходами, ведущими в бездонные подземные пещеры. И я видел этих чудовищ, и со всей уверенностью могу сказать, что таких тварей не родит наша планета, ни самые дикие, непролазные джунгли, ни самые глубокие и загадочные океанские впадины в этом мире не могут быть местом обитания ни для чего подобного...

Это нечто чуждое, ты понимаешь? Таких тварей ты можешь увидеть только в кошмарном сне, и даже во сне ты сразу же поймёшь, что в нашем мире такого не было, и быть не может... А эти двое — Сёмин и Алиса — поняли это тоже. И насчёт луж они тоже всё поняли. Быть может, они даже уже сталкивались с чем-то подобным, особенно Алиса, бес бы её побрал... Сталкивались, быть может, и не раз, но или не сумели понять, какую выгоду они могут с этого получить, или поняли, но не сумели этим воспользоваться. А тут — смотри, как всё откровенно. Есть лужа, которая к закату солнца превращается в бездонное озеро, вход в которое охраняет страшный дракон — убей дракона, и, нырнув в озеро, ты сумеешь попасть в новый, сказочный мир, в котором никто, кроме тебя не бывал. Но эти двое — они не рыцари из сказок, не какие-то там хреновы герои, им не надо никакой дороги в Изумрудный Город, или куда-то там ещё, они... Они разведчики... Хотя не, какие нахрен разведчики, язык не поворачивается их так назвать... Короче, кое-кто узнал об этой штуке здесь, и послал их сюда, что бы они исследовали это, устранили все сопутствующие проблемы, и сделали так, что бы это работало. Любой ценой, какой угодно, даже человеческой кровью, если она понадобится, дабы выманить дракона из бездонного озера, потому что за это уже начали платиться очень и очень большие деньги, такие, о каких большинство жителей нашего города даже и слыхом не слыхивало. И они будут делать это — понадобится засрать ради этого всю экологию в округе, так они её засерут, понадобятся массовые человеческие жертвоприношения — они наприволокут на эту треклятую заброшенную стройку целые батальоны бродяг, бомжей и просто неприкаянных людей, которые, на свою голову, оказались не в то время, и не в том месте, и будут пристреливать их, выводя на берег самой большой лужи, по одному, пока из неё не появятся эти грёбаные щупальца, или возьмут троих, прострелят им по одной ноге, и заставят бегать во кружки по всей стройке, спасаясь от полезших из луж монстров... Чёрт, если выяснится вдруг, что для их поганого дела Сёмину и Алисе придётся взорвать весь наш городишко, то они, я думаю, будут обдумывать это не дольше, чем полдня, а потом примутся за минирование наших улиц. Нисколько в этом не сомневаюсь... Да, это верно, я действительно давно уже хочу переехать отсюда вместе с тобой и мамой, ещё с тех самых пор, как в первый раз увидел эти поганые щупальца, полезшие из луж... Нет, я не шучу... Мне тут сказали, что для меня скоро появится вакансия в области, так что, скорее всего, в ближайшие полгода мы и впрямь переедем... Катись оно всё к чёрту, что бы оно там не было... Главное — не ходи туда, понял? И друзей своих туда не пускай. Забудь о том, что эти Доски вообще существуют — я хочу увезти тебя отсюда живым и здоровым, ни разу так и не увидевшим всего того говна и смертей, что довелось повидать мне. Обещай мне, что не пойдёшь туда ни в коем случае. Обещаешь? Ну ладно. А теперь иди к себе, и, ну и поиграй в компьютер что ли... Теперь ты знаешь, почему туда не стоит ходить.

Фортепианный мастер

Источник: darkermagazine.ru

Автор: Андрей Анисов

Первая декада октября тысяча восемьсот девяносто девятого выдалась тёплой. Самое что ни на есть бабье лето. Одинцов накинул на плечи шарф и вышел из дому. С подпрапорщиком Лыткиным, с которым приходилось делить комнату в одном из доходных домов на Каменноостровском проспекте, он практически не пересекался. Тот, шатаясь, приходил поздно, валился спать и громко, как дизельный двигатель, храпел.

Несколько раз они чаёвничали вместе, и Лыткин, накручивая дрожащими после перепоя руками усы, жаловался ему на судьбу. Сетовал на разгильдяйство в армии, произвол высших чинов, на то, что вымотан, а в Петербурге извелись неиспорченные барышни. Мимоходом он упоминал отца, который перестал высылать из Москвы деньги, пунцовел от злости и быстро курил. Одинцов листал газету и понимающе кивал. Хотя будущее Лыткина видел как на ладони: не сдаст на обер-офицера, в пьяной потасовке сорвёт с юнкера погоны, обшитые золотым галуном, вылетит со службы и, так как дома не примут, сгинет в опиумном дурмане в одной из ночлежек.

Одинцова чужие проблемы волновали едва — своих невпроворот. Взятая пятнадцать лет назад ссуда на производственное дело не оправдала надежд. Фамильный особняк изъяли, за душой остался непогашенный по договору долг, а жена, забрав сына, ушла к молодому биржевику.

Не такой Одинцову грезилась счастливая дорога жизни.

Уроки музыки в детстве переросли в увлечение, а после в профессию. Отец, усмотрев, что мальчик помимо нот проявляет интерес и к внутренней конструкции фортепиано, отвёл тринадцатилетнего Петю для обучения к мастеру. Уже работая, ощутив нехватку знаний, юный Одинцов отправился в Нижнюю Саксонию — глубже познавать премудрости фортепианного ремесла.

В один из дней от матери пришло письмо: отец болен. Пётр Одинцов оставил тогда Германию и вернулся в Петербург — в полной решимости открыть собственную мастерскую. Несмотря на отговоры родителей, он заложил дом, купил оборудование, арендовал помещение и нанял людей. Первое время всё складывалось благополучно. Неплохую прибыль имел уже через полгода. Ориентировался, главным образом, на непрофессионального потребителя. В начале девяносто первого продажи, к несчастью, сильно упали. В основном выходил в нуль. Вскоре стало ещё хуже.

Фабрики-гиганты — Шрёдера, Беккера, Мюльбаха — год за годом притеснялись мелкими. Открылась фабрика Леппенберга, рояли и пианино которой, по мнению Одинцова, ужасно держали строй и имели несочный звук. Прибывший из Берлина Гергенс, работавший там техником у Карла Бехштейна, открыл своё производство, где выпускался недурственный, обладавший мягким туше1 инструмент. Переведённая из Тарту, заработала фабрика Рудольфа Ратке, фортепиано которой, несмотря на простоватый звуковой тембр, имели хороший спрос ввиду приемлемости цены. Появлялись и другие.

Одинцов прогорел. Лицо его приняло, как казалось, сероватый, ставшим популярным в архитектуре модерн, оттенок. Он прятал поджатые от грузных мыслей губы под бородой, в свои сорок три отшучивался, что ему шестьдесят, и тускло улыбался. Отец умер, с матерью виделся редко. Оборудование продать не удавалось.

Помог случай.

Франц Кальнинг, с которым ему посчастливилось сдружиться в Германии, работал техническим директором на фабрике братьев Дидерихс (старший, Роберт, к слову, умер за месяц до того, управлять остался Андреас) и, зная Одинцова как высококвалифицированного «шпециалистн», пригласил к себе. Оборудование из его мастерской предложил забрать в счёт погашения пени. Одинцов согласился.

Четырёхэтажное фабричное здание располагалось на тринадцатой линии Васильевского острова. Производственные возможности не шли ни в какое сравнение с имевшимися у Одинцова: паровая машина мощностью в двенадцать лошадиных сил, современная отопительная система, подъёмная установка, помещения для хранения материалов — всё на высоте. В прошлый год фабрика на зависть другим выпустила более пятисот инструментов.

Рабочие к Одинцову относились уважительно, а Кальнинг поручал ему контроль на самых разных производственных этапах. Зарабатывал он сносно, но, между тем, слыл прижимистым. Почти все деньги Одинцов клал на счёт (в надежде выкупить особняк), а также копил на обучение сына Дмитрия, с которым виделся с позволения жены раз в месяц.

Одинцов привычным делом ходил пешком. Извозчиков, от которых несло рыбой и перегаром, не любил. Кроме того, экономил — ездил по надобности или когда ныли суставы.

Ждал зиму. Тогда он, оттаивая в душе и приходя в какой-то ребяческий восторг, преодолевал расстояние между Сенатской площадью и Румянцевским сквером на трамвае. Первый год петербуржцы давались диву, когда в лёд на Неве вморозили рельсы, шпалы и контактные провода. Электрическим трамваям — из-за контракта владельцев конки2 с Городской думой на право перевозки людей — разрешалось использовать лишь водные пути, в зиму по Неве, то бишь.

Пётр Михайлович Одинцов, фортепианный мастер, переоделся в рабочее и приступил к обязанностям. Он изучал листы заказа, раздавал поручения, отслеживал поставку древесины, после обеда заглянул к ящичникам, изготавливавшим остов, а также выслушал матёрых «штучников», которые требовали сократить рабочий день.

Вечером его к себе вызвал Кальнинг.

— Петер, — он называл его на немецкий манер, — на днях я встретить майн фройнд, и он просить оказать помощь его знакомый. С настройкой, — добавил он с гортанным «р».

На фабрику иногда обращались в частном порядке, чтобы произвести настройку на дому.

— Сделаем-с, — ответил, вытирая о фартук руки, Одинцов, — завтра отправлю, кто свободен. У Шубина, кажись, форточка после двух. Ещё доделывают рояль для дочери текстильщика… как его там… Смирнова.

— Нет необходимости, — Кальнинг поправил очки. — Это, как правильно сказать, личное поручение, не по работе. Просьба.

Одинцов опустил брови, пытаясь уловить мысль директора.

— Дело в том, что, как мне сообщили, инструмент старый и, полагаю, справится не каждый. А вам я, Петер, доверять. Заплатят гут, — Кальнинг кивнул кистью, успокоив.

«Приработок лишним не станет», — прикинул Одинцов.

— Чего ж, настроим, — согласился он.

* * *

В выходной Одинцов отправился на Каменный остров. Погода стояла скверная. Дождь, разогнав по домам люд, заливал проспект. Город принял свой истинный окрас: цвет безутешной меланхолии, в которой где-то за жидкой полосой горизонта мрачнела надежда. Петербург казался таким, с которым в своём стихотворении прощался поэт Аполлон Григорьев: «…холодный и бесстрастный, великолепный град рабов, казарм борделей и дворцов, со своей ночью гнойно-ясной…»

Горожане прятались в распивочных и кабаках, расцвечивая каждый свою осень алкогольной акварелью. Укрывая плащами головы, по улицам бежали студенты. Толкаясь под навесами, на непогоду из-за неимения выручки плевались молочницы и небритые точильщики ножей. Недовольно гомонили торговцы пирожками, дичью, баранками, сбитнем и корзинами.

В такую погоду словно оживали сфинксы на набережной. Дрожали выщербленные лица, сфинксы тряслись от страха и возбуждения, выжидая, когда, вспенивая воду, из Невы покажется их хозяин — нечто медленное, с множеством то ли щупалец, то ли деформированных рук. Оно будет двигаться от моста к мосту, стремительно выкидывать конечность и, обволакивая ею, затягивать под воду зазевавшихся прохожих. В такую погоду пробуждалась душа Невы, вобравшая в себя не одну жизнь утопленников, казнённых и убиенных.

Одинцову пришлось ловить извозчика, хотя бы от того, что он не желал испортить дождём деликатный рабочий инструмент.

Двухэтажный особняк выглядел сдержанно. Ещё на дороге Одинцова встретил пожилой лакей в вымокшем насквозь камзоле и пригласил внутрь. В зале — он же комната, по-видимому, служил и столовой — завтракали двое. Хозяева поднялись и спешно направились встречать гостя.

— Вы, должно быть, Пётр Михайлович? — протянул руку статный мужчина в костюме цвета маренго с бежевым платком в кармашке. Волосы его были зачёсаны, растительность на лице отсутствовала, пахло от него дорого.

— Он самый, — пожал, слегка тушуясь, Одинцов.

— Казимир Андреевич, — не пуская руку и с неким уважением заглядывая в глаза, представился хозяин.

— Гущина Анна Васильевна, — изящно протягивая руку в перчатке, представилась жена. На глаз ей было до сорока, волосы русые, одета в бледно-розовое платье из батиста с кружевными фонариками на рукавах. — Лебедева по папеньке, — добавила она, видимо, испытывая гордость быть дочерью известного купца.

— Герр Кальнинг порекомендовал вас как своего лучшего специалиста. У нас, безусловно, в этом никаких сомнений. Уверены, вы поможете с нашей проблем, — последнее слово Гущин произнёс с английским акцентом.

— Попробуем-с, — переставил ноги Одинцов.

— Может, чаю? — спохватилась Гущина.

Гость вежливо отказался, после чего хозяин повёл мастера через облицованный светлым мрамором зал. В центре был камин из изразцов с рельефами на античные темы вокруг, с потолка свисала хрустальная люстра. Имелся буфет в виде огромного шкапа, вероятно, из красного дерева, где хранилась посуда.

«Не бедствуют», — подумал Одинцов.

Они продвигались через анфиладу комнат — парадная, диванная, прихожая, спальня, — разделённых арками с колоннами, так что создавалось представление цельного помещения. Комнаты особняка Анны Васильевны, который перешёл к ней по наследству от прадеда помещика Ильина, были окрашены в разные колеры — абрикосовая, фисташковая, бирюзовая, карамельная…

Хозяин остановился. Здесь, похоже, располагался рабочий кабинет.

— Прошу. — Гущин одним жестом пропустил мастера вперёд и указал на фортепиано.

Одинцов поставил на пол чемоданчик и приблизился к инструменту. Выглядело фортепиано ветхим, точно из прошлой эпохи. Мастеру доводилось встречать похожие в Германии.

— Любопытный экземпляр, — пробурчал он.

— Досталось по наследству. Анне. Ещё от прабабушки, — пояснил Гущин. — Вы, скорее всего, будете смеяться, что от такой рухляди не избавились, но это, знаете ли, семейная реликвия. Прабабушка Анны играла на нём, бабушка, затем её мама, Анна Васильевна, собственно, и вот задумали приобщить к музыке нашу дочь. И решительно на этом фортепиано.

— Понимаю, — задумчиво произнёс Одинцов, ощупывая профессиональным взглядом запылённый инструмент. Он и не думал смеяться. Напротив, он всем сердцем ценил опыт старой школы мастеров. Не единожды случалось убеждаться, что инструменты того времени отличались добротностью, певучим тоном и безукоризненной отделкой.

— В таком случае не смею вас отвлекать, — Казимир Андреевич коснулся плеча мастера. — Если что понадобится, зовите, не стесняйтесь.

Одинцов остался наедине со старинным фортепиано. Внутри зародился азарт, о котором он уже, казалось, позабыл. Фабричная рутина давно не приносила удовлетворения. Фортепиано пахло не прелым деревом, нет, так пахли отголоски молодости. Всей душой Одинцов возжелал, чтобы фортепиано вновь задышало, запело.

Первым делом он снял крышку. Одинцова охватил восторг, когда он не обнаружил изобретённую ещё в двадцатые годы американцем Конрадом Мейером чугунную раму, позволявшую увеличить натяжение струн. Между колковой доской и задней пластиной, к которой крепились концы струн, находились железные распорки. Настоящий раритет!

Одинцов принялся за музыкальную деку. Какого же было его удивление, когда оказалось, что вместо выпущенных девяносто лет назад фабрикантом Круппом струн из тигельной стали были железные, как в популярных ещё в прошлом веке клавикордах. Молоточки изумили не меньше: их обтягивал не спрессованный войлок, а уже обтрепавшаяся от времени лосиная кожа. Одинцов читал, что в Америке раньше применялся для этих целей трут, древесный гриб. Предполагая, насколько непривычным для уха окажется звук инструмента, он сделал в блокноте пометку, что необходимо ко всему ещё закупить лосиную кожу.

За работой Одинцов и не заметил, как пролетел день. Один раз он просил проводить его в уборную. Он обратил внимание, что на заднем дворе находилась оранжерея, за которой раскинулась ухоженная лужайка. Прислуга, по всей вероятности, обитала в антресоли, углублении в задней части особняка. Дочь, о которой говорили хозяева, Одинцов не встретил.

Вечером мастер откланялся и, отказавшись от ужина, покинул дом.

* * *

Одинцов, раздобыв необходимые для ремонта принадлежности, явился к Гущиным в следующий выходной. Хозяева настояли, чтобы он составил им компанию за завтраком.

Мастер, запивая круассаны с малиной перловским чаем, без особого удовольствия выслушивал рассказы Гущина о металлургии, на которой тот поднялся, и поглядывал на погружённую в себя Анну Васильевну.

— Я к Агафьюшке, — перебила она внезапно мужа и поспешила наверх.

Одинцов выдохнул в душе, что, наконец, представилась возможность приступить к работе.

Мастер занялся вирбельбанком, проверяя на износ колки и состояние струн. По надобности — менял. Когда он, голосом пытаясь изобразить «Четвёртую симфонию ми минор» Брамса, возился с демпферами, заглушающими колебания струн после нажатия клавиш, случилось необъяснимое. Одинцов ещё некоторое время не воспринимал происходящее, как того требовало логическое мышление, и плыл по течению мелодии, подспудно осознавая, что тело его подвержено какому-то гипнотическому оцепенению. Мелодии, зарождавшейся в груди и выдуваемой носом, вторила музыка. И она звучала! Инструмент, механическая часть которого была разобрана, издавал звуки, точно повторяющие напеваемую мелодию. Одинцов замолк и, наслаждаясь вытекающей из пустоты музыкой, смотрел отрешённо в окно. Казалось, боковым зрением он видел, как невидимые пальцы, вознося и опуская молоточки, играли на клавиатуре. Выступление призрака, концерт искусителя.

Из захватившей его сладкозвучной одури вывел хмыкнувший за спиной лакей. Одинцов обернулся. В ушах противно заскрежетало. Разнося до самых кончиков пальцев горячую вибрацию, под кадыком лопнули натянутые через всё тело струны.

— Хозяин велел позвать к обеду, — робко доложил лакей, поклонился и, бросив какой-то вожделенный, как показалось, взгляд на фортепиано, ушёл.

* * *

То, что происходило с Одинцовым после, иначе как наваждением не назовёшь. Чем бы он ни занимался, его повсюду сопровождала музыка. Однако это были не великолепные рапсодии Листа или блестящие романсы Глинки, отнюдь. Его преследовали демонические, совершенно безвкусные мотивы, хаотическая последовательность небрежных ударов по клавишам.

На фабрике, приглушаемая гулом механизмов и гомоном людей, музыка казалась жиже. Но по возвращении домой Одинцов всем телом пугался, от того что из пастей лошадей вместе с паром вырывалось острое металлическое дребезжание, детский плач превращался в беглое скольжение по контроктаве, а разговоры — в попарную фонацию: ву-бу, ву-бу, ву-бу… Люди, шевеля нелепо губами, словно общались на каком-то примитивном языке.

Одинцова навещали кошмары, аккомпанируемые отзвуком одной и той же низкой устрашающей ноты. Гробовая мелодия продолжала звучать, даже когда он просыпался от шарканий являвшегося среди ночи Лыткина.

«Гоннн… гоннн… гоннн… гоннн…» — стучало в голове, когда больше не в силах уснуть, Одинцов, подбирая к себе ноги, протискивал взгляд в переплетения на потолке крючковатых теней от дерева за окном.

Прибыв в следующий раз к Гущиным, мастер повстречался с их дочкой. Бедное дитя, лет одиннадцати, было приковано к креслу-коляске. Анемичные, тонкие, будто стебельки, руки были сложены на такой же болезненно хрупкой ножке. Лицо Агафьи выглядело застывшим в так и не выраженной до конца счастливой эмоции. Сдавалось, пробьют куранты, спадёт заклятье — и девочка, наконец, улыбнётся, поведает, вскинув задорно брови, всё, что накопилось у неё за это время в душе. Одинцову было невдомёк, что имел в виду отец девочки, когда говорил, что её — больного ребёнка, которому окажется бесполезен и «хирогимнаст»3, — хотят обучать музыкальной игре. Вероятно, решил мастер, таким образом родители направляли Богу посыл на её выздоровление, просили о помощи, обманываясь.

— С самого рождения, — прошептал Гущин, глядя, как служанка везёт Агафью на прогулку, и похлопал Одинцова по спине, будто в утешении нуждался он, а не сам отец несчастной девочки.

Боль, которая пронзила сердце мастера после знакомства с несчастным ребёнком, заглушила звучавшие в голове ужасные звуки. У Гущиных он их не слышал. Одинцов даже, улыбнувшись, постучал себя по ушам. Может, наваждение покинуло?

Оставалась самая трудоёмкая, но, тем не менее, вызывающая воодушевление работа: настройка. Благо, опыт позволял делать это на слух уверенно, получая от процесса удовольствие. Одинцов, настроив по камертону «ля» первой октавы, принялся согласовывать звукоряд.

Он подрезал молоточки, заглушал струны резиновыми клиньями и натягивал их настроечным ключом. Уйдя с головой в работу, Одинцов вдруг, ощутив затылком чьё-то присутствие, обернулся. Кровь в жилах вмиг остыла. Изо рта, зародившись в булькнувшем животе, выполз одновременно схожий на «ы» и «э» звук. Прямо за спиной, раздувая ноздри и упёршись в ноги руками, на фортепиано таращился лакей. Одинцов рывком отстранился, но слуга, будто и не заметив испуга мастера, продолжал водить отуманенными глазами по внутренностям фортепиано.

— Ч-чем-то могу помочь? — прохрипел Одинцов, изучая безумное лицо лакея.

— Скоро заигра-а-ает, — скривил тот в нездоровой улыбке рот.

Одинцов, в руке которого подрагивал настроечный ключ, смотрел на лакея, пытаясь постичь этот одержимый интерес к фортепиано. Возможно, конечно, тот просто восхищался музыкой. Либо, что более правдоподобно, был не вполне в себе.

— Позвольте… продолжу, — выдавил Одинцов и, искоса посматривая на лакея, потянулся к струнам.

Слуга медленно выпрямился и, облизывая инструмент глазами, удалился.

— Идиот, — тихо произнёс мастер. Пальцы дрожали, пришлось некоторое время выждать.

К вечеру всё было готово. Гущины рассыпались перед Одинцовым в благодарностях, а Анна Васильевна, получив от прислуги аплодисменты, даже сыграла «Английскую сюиту фа мажор» Баха.

— Через две недели у Агафьюшки день рождения. Мы собираемся музицировать на фортепиано. Вы обязательно должны присутствовать. Даже не смейте нам отказывать, — сообщила хозяйка.

Одинцову, несмотря на закрытый образ жизни, Гущины приглянулись. К тому же хотелось насладиться игрой старинного фортепиано.

— Непременно буду, — дал согласие мастер.

* * *

«Это он… он украл деньги», — царапал застенки ещё дремлющего разума скрипучий детский голосок.

Одинцов открыл глаза, в голове дребезжала навязчивая мысль: деньги, за фортепиано. Преследующую его ужасную музыку Одинцов не слышал. Видимо, она окончательно стихла вместе с завершённой работой.

За перегородкой, напитав комнату винными парами, спал Лыткин.

Одинцов поднялся и запалил керосиновую лампу. Он протиснул руку в карман шинели. Затем в другой. Денег, полученных от Гущиных, не оказалось.

— Негодяяяй, — озлобленно процедил сквозь зубы Одинцов, схватил со стола портные ножницы и в несколько шагов оказался за перегородкой.

Язык пламени осветил мерзкую физиономию подпрапорщика. Уродливая родинка у носа выпирала воспалённым бубоном, подёрнутая верхняя губа обнажила редкие зубы, его мизерабельные хитрые глазки блуждали за опущенными веками. Как же Одинцов его ненавидел! В груди вскипало желание навсегда оградить себя от тошнотворного солдафонского присутствия.

Он вонзил взгляд в шею подпрапорщика. Туда же направятся и ножницы. В выпирающую вену. Лыткин, не осознавая, сон ли это, схватится за шею, тщетно останавливая руками кровавый фонтан, увидит Одинцова, его сияющий местью взор. Он не успеет попросить о помощи, его опередит сосед, закричит что есть сил: «Вооор! Подыхааай, сволота!»

Лыткин захрапел громче, но Одинцов перестал воспринимать происходящее вокруг — схватился за голову. Мозг, разнося по черепной коробке скрежет, будто пилили тонкие струны. «Се-се-се-се-се-се…», — ездили по кровоточащим извилинам стальные нити.

«Банк», — протиснулось через распилы.

На него нахлынуло воспоминание. Как же он мог забыть? От Гущиных он ведь сразу направился в «Коммерческий банк», что на Невском, пятьдесят восемь, и положил на счёт все триста рублей. Одинцов, не затушив лампу, повалился на кровать, и, не убирая рук от раскалывающейся головы, пролежал так до самого утра. Как же он ненавидел Лыткина!

* * *

Одинцов сделался рассеянным. Порой он забывал, где оставлял рабочий инструмент, не помнил, о чём вёл разговоры, а порой даже — как добирался домой.

Возник страх преследования. Или же это было в действительности? Мастер не единожды наблюдал, как его провожала глазами троица детишек — двое мальчиков и девочка. Один раз он спешно направился в их сторону, но дети бесследно растворились в толпе.

Звуковые галлюцинации канули, но вместо нескладных грубых мотивов Одинцов слышал незнакомую ему дивную мелодию. Она доносилась из окон омнибусов, трактиров, дворовых выгребов, арок «колодцев». Одинцов тянулся на звук, но мелодия только отдалялась. Он оставил тогда затею отыскать место её зарождения и просто наслаждался мелодией. Свои помешательства он относил к усталости и невозможности находиться вместе с сыном.

В назначенное время Одинцов явился к Гущиным. Собравшаяся публика всецело соответствовала званию аристократии: банкиры, промышленники, импортёры чая, биржевики, нефтяники — все были одеты по моде, расхаживали с высокомерным видом. Одинцов чувствовал себя среди них крайне неловко и неуместно.

— Благодаря этому человеку мы имеем честь поздравить сегодня Агафьюшку игрой на нашем прекрасном фортепиано, — взял слово Гущин, указал на мастера и захлопал. Гости, сделав такие лица, будто Одинцов сотворил некий подвиг, поддержали хозяина рукоплесканием.

«Браво!», «Вот что значит профессионель!», «Не дал загубить традицию!» — гудели вокруг сконфуженного Одинцова.

Стол накрыли в зале, туда же вынесли фортепиано. Агафью усадили в центре, нежно поглаживали её по рукам, высказывали поздравления и дарили подарки. По глазам и лицу девочки трудно было, однако, понять, осознавала ли она что-либо.

Одинцов, не желая вызвать подозрений насчёт физического потенциала девочки обучению игре, и тем самым не ставя под сомнение психическое состояние родителей, приобрёл в подарок сборник технических упражнений и этюдов Муцио Клементи «Прелюдии и экзерсисы во всех тональностях мажора и минора».

— Гран мерси! — поблагодарила Гущина. — Агафьюшке очень пригодится.

Гости вскоре, подогретые алкоголем, принялись танцевать. Хозяйке, игравшей на фортепиано, помогали разместившиеся у противоположной стены музыканты. Одинцов, употребив прилично бордосского вина, раскрепостился. Откинувшись в кресле, он вёл в курительной комнате спор о музыке с банкиром в шевиотовом пиджаке.

— Недаром искусных музыкантов называют виртуозами, от «virtus» по-латински, что значит «доблесть», — заплетающимся языком доказывал Одинцов. — Только смелый, доблестный осилит весь путь обучения и овладеет всеми азами музыкального искусства.

— Как скрипка поёт, мне нравится, но вот фортепиано… — тучный банкир приблизился, чтобы не обидеть хозяев, — даже Вольтер называл его «изобретением кастрюльщика».

— Позвольте-с, — протестуя, задвигал указательным пальцем мастер.

— Мне вот, знаете ли, синема пришлась по душе, — продолжал, затягиваясь какой-то необычной по запаху сигарой, банкир. — Довелось посетить одним разом сеанс в театре «Аквариум». Милейшее, признаюсь, дело. А как вы относитесь к оскоплению?

Так за светской болтовнёй, за обсуждением выпускаемых фабрикой «Фрезе и К°» автомобилей, за сюсюканьями перед нереагирующей ни на что именинницей наступила ночь.

Экипажи увозили гостей.

Осталось несколько человек, и хозяйка их задержала:

— Позвольте завершить вечер моим любимым произведением.

Одинцов упёрся о стену. Хмель ещё сильней волновал вкушавшие музыку рецепторы. Мастер желал напоследок вдоволь упиться голосом инструмента.

Анна Васильевна тронула клавиши, и фортепиано ответило невероятно стройным, волнующим аккордом.

Зал вдруг расширился, боковые стены убрались куда-то за охватываемую взглядом область. Присутствующие словно передвинулись далеко назад, сделались игрушечными. Одинцов различал лишь фортепиано и Анну Васильевну, извлекавшую из инструмента — не может быть! — ту мелодию, что непрестанно следовала за ним в последнее время. Мастер утопал в густоте музыки, его обволакивали завихрения так точно следовавших друг за другом нот, звуки очищали тело от скверны, вымывали тоску, боль и разъедавшую всё внутри обиду. Одинцов, изогнув невообразимо конечности, принял вид ноты, взмыл ввысь и занял положенное ему на стане благозвучия место.

Мелодия долго ещё звучала… и звучала… и звучала.

* * *

— Что ж вы так, Пётр Михалыч, перебрали-с, — придерживая Одинцова под руки, ворчал Лыткин. — Хорошо, Танечку, дочь тайного советника Егорова, провожать не стал, а то ведь и не добрались бы без меня. Страшная она, скажу вам как на духу, жуть просто, лишь протекция папеньки её и привлекает. Сколько? — гаркнул он извозчику.

— Так господин уже ж, откуда забирал, расплатился. Сверху ещё дал, чтоб без укачки довёз.

Одинцов проснулся со светом, Лыткина в комнате не было. Похмелье дало о себе знать сцепившими затылок болевыми жгутиками. На фабрику Одинцов явился опоздавши.

«Что вчера произошло? — силился он вспомнить. — Анна Васильевна играла то произведение, а потом…» Одинцов списал провал в памяти на причину чрезмерно выпитого.

Единственное, что не оставляло в покое, это возникшее неведомым образом посинение на шее, под самым кадыком. Одинцов ощупал место: побаливало. Откуда его получил — никаких догадок. Мастер спрятал шею за шарфом и пошагал на работу.

По прошествии нескольких дней в душе зародилось опустошение. Одинцова раздражали рабочие, их унылые лица, концентрированный запах пота и щепок, заказчики, которые приобретали фортепиано, для того чтобы, большей частью, красоваться перед такими же несведущими в музыке буржуа, а после — бросить инструмент в кладовой и слушать, слушать свои дурацкие граммофоны.

Одинцов, вязнув в липкой тишине, когда Лыткин, верно, сумасбродничал на одном из балов, осознал, наконец, чего ему так не хватало: старинного фортепиано Гущиных, его певучего тона, тянущегося сквозь года яркими красками музыкальной пастели. А ещё — Одинцов вожделённо хотел вновь услышать то немыслимой красоты произведение, которое играла Анна Васильевна, снова раствориться в нём.

Случиться этому выдалось в декабре. С Казимиром Андреевичем Одинцов случайным образом столкнулся у фабрики.

— Пётр Михайлович, милейший, чего ж в гости к нам не заходите? — как с давним другом заговорил Гущин. — Вы, должно полагать, и не знаете, что наша Агафьюшка уже делает первые шаги в музыке.

— Как?.. — озадаченно вопросил Одинцов, обдумывая, стоит ли уточнять, что встреченное им состояние девочки не позволяло вести речь даже о простых бытовых действиях, не то что о музыкальной игре.

— Да-да, Анна ежедневно занимается с ней по нескольку часов. Заходите, как будете иметь возможность. Ваши советы, несомненно, окажутся ценными. Агафьюшка и сама желала с вами познакомиться.

Одинцов не считал Гущина человеком, которому свойственны глупые дурачества. Возможно, это жену настолько удручало состоянием дочери, что она понудила его воспринимать Агафью здоровым ребёнком. А Гущин, увы, чрезмерно вжился в эту роль.

— Буду рад, — отозвался на приглашение Одинцов, и по телу разошёлся приятный жар предвкушения.

* * *

В выходной день фортепианный мастер двинул на Каменный остров. Свежевыпавший снег дивно искрился под зимним солнцем — считай, пушкинское утро. Лакей, гостеприимно осклабившись, пригласил в дом.

Фортепиано находилось в зале на прежнем месте. Одинцов бросил взор на ступени, ведущие на второй этаж, и озадачился, не увидев прежних пазов для колёс.

— О-о, Пётр Михайлович, рады вас видеть! — вытянул руки для любезного приветствия Гущин. — Присаживайтесь, Анна с дочерью занимаются музыкальной грамотой, скоро будут.

Хозяин провёл экскурсию по оранжерее, в которой Одинцову не приходилось бывать раньше. В ней росли пеларгонии, олеандры, финиковые пальмы, розы, внутри всё пестрело и благоухало. Оранжереей занимался сам Гущин, который о каждом растении рассказывал с воодушевлением. Одинцов только сейчас заметил, что забор, огораживающий задний двор, имел довольно большую высоту, достаточную, чтобы не видеть, что за ним происходит. Вероятно, Гущины, как это часто бывает, не ладили с соседями. Мастер обернулся и встретился взглядом с наблюдающим за ними через окно лакеем — тот задёрнул штору.

Через час спустилась Анна Васильевна с дочерью. Одинцов проглотил слова и лишь кивнул, приветствуя, когда Агафья, совершенно здоровая, тихо по слогам сказала «здравст-вуй-те». За это время она значительно поправилась в весе, лицо приняло свежий румяный оттенок, а глазки живо бегали, изучая всё вокруг. Ходить только девочке давалось с трудом, ноги едва сгибались, она сжимала мамину руку.

Одинцов терялся в догадках, каким недугом страдала девочка и что послужило столь чудесным исцелением. Спросить, разумеется, он не решался.

В гости в это время зашёл Павел, младший брат Казимира Андреевича. Ему ещё не было и двадцати, но, несмотря на юный возраст, он, по впечатлению Одинцова, оказался весьма образованным и начитанным, много спорил о православии.

Велели накрыть стол, и Гущина попросила мастера рассказать что-нибудь о музыке. Он, слегка стесняясь, поведал о некогда экспонируемом на Парижской выставке Себастьяном Эраром рояле, имевшем механизм с двойным ходом, о назначениях педалей и об организовываемых в Петербургской консерватории музыкальных конкурсах имени Антона Григорьевича Рубинштейна. Агафья заинтересовано его слушала. Затем Анна Васильевна села за фортепиано. Как раз в тот момент, когда девочку повели на вечернюю прогулку, она заиграла то самое произведение, с таким трепетом ожидаемое мастером.

Одинцов, погружаясь в кипяток музыкальной бездны, закрыл глаза. Ему представились бегущие по лугу дети, он шёл в их сторону. Девочка и двое мальчиков смеялись и играли в догонялки. Музыка, сплетая гармонию, как нельзя лучше дополняла это радостное действо. Дети внезапно умолкли. Одинцов остановился. Он всё ещё не видел их лиц. Повернитесь, подумал он. Дети словно услышали его просьбу — разом повернулись. Однако милых личиков мастер не увидел — их исказило уродство. Вместо глаз чернели провалы, со щёк кровавыми лохмотьями свисала рваная кожа, челюстные кости раскрылись в немом крике. «Бам! Дам! Бам! Бам! Дам! Бам! Дам! Дам!» — заколотили по клавишам с невиданной силой, извлекая глухие, подземные звуки. Дети двинулись с места и рванули в его сторону. Одинцов захотел пуститься бегом, но не смог и пошевелиться, точно врос в землю. Дети, растопырив когтями пальцы, приближались — ближе, ближе, ближе, ближе…

Бам! Дам! Бам! Бам! Дам!

Одинцов прикрыл беспомощно руками лицо и испустил глухой вопль.

* * *

В нос ударил ихорозный смрад. Конечности людей будто ходили на шарнирах. Одинцов сделал глубокий вдох. Осмотрелся: трактир. Перед ним стояла выпитая наполовину кружка пива.

«Как я сюда попал?»

Туман в голове рассеивался. Запах становился таким, как и должно пахнуть в этом зловонном, залитом солодовой рвотой месте.

Одинцов поднялся и, пробираясь через галдящих посетителей, вышел на улицу. Светила луна, выпивохи орали песни, спали в сугробах.

Мастер, дрожа всем телом от холода, побрёл домой.

Лишь спустя несколько дней, переодеваясь на фабрике, Одинцов заметил посинение — как и после предыдущего визита к Гущиным. Сине-фиолетовая полоса тянулась по правой стороне живота, от пупка до рёберной дуги. Если в прошлый раз он не придал этому значения, посчитав, что травмировался по пьяному угару, то сейчас жуткая закономерность его насторожила. Очередной провал в памяти уже не являлся следствием выпитого алкоголя, и Одинцов принял это за некое заболевание. К доктору, однако, обращаться не стал, а про то, что дважды впадал в беспамятство под влиянием манящей его мелодии, старался не думать, считая это зловещим совпадением. Однако и от любой музыки Одинцов отстранился.

Проводя время с сыном, он не посещал с ним концертные залы, театры и даже цирк, а они вместе гуляли по парку или наведывались в места, где определённо не зазвучит ни один инструмент, тем более фортепиано. Одинцов чувствовал, что должен оберегать Диму от музыки.

В середине января, после Нового года, съехал Лыткин.

— Переводят меня, прощайте, — подал он руку и убрал глаза.

Одинцов предполагал, что причиной, скорее всего, являлся он. Подпрапорщик не раз был в претензии на Одинцова, что тот, мол, сильно кричал во сне, не давая спать. А однажды сказал:

— Провериться бы вам, Пётр Михалыч, микстуры какой попить.

Одинцов крепко-накрепко обнял Лыткина. Чувствовалось, что уходит что-то родное, то, что тяжело отпустить. Словно один Лыткин на всём свете и мог ему помочь.

— Удачи тебе, Василий, — сдерживая слёзы, прохрипел мастер на прощание.

В комнату подселять после этого Одинцов никого не стал — не доверял никому, платил за двоих.

А в марте парнишка-посыльный принёс на фабрику письмо.

«Дорогой Пётр Михайлович!

На днях нашу семью посетило настоящее горе. Маменька, совершая конную прогулку, сорвалась, на беду, с седла и страшно ударилась о землю. Не волнуйтесь, сейчас она идёт на поправку, и эту оказию легко можно было отнести к несчастному случаю, который скоро позабудется, если бы душевное состояние маменьки не превосходило многократно по силе боли её физическое. Она не перестаёт повторять, что если ей и суждено умереть, то лишь прежде попросив у Вас прощения за негодное окончание вечера во время Вашего последнего к нам визита. Не сочтите за назойливость, но я буду бесконечно благодарна, если Вы придёте к нам и позволите маменьке высказать всё, что её так тревожит. Пожалейте меня, прошу Вас.

Агафья Гущина».

Одинцов нахмурился. Почерк явно принадлежал ребёнку, но создавалось впечатление, будто двенадцатилетней девочке — ещё недавно пребывавшей в парализованном состоянии и, как оно случается с такими людьми, с заторможенным развитием — кто-то надиктовал этот текст. Так или иначе, отказать в молении Агафьюшки он не мог. Заодно и выяснится, что происходило в то время, между тем как зазвучала мелодия и его загадочным «отрезвлением» в трактире.

В тот же день, уйдя пораньше с работы, Одинцов направился к Гущиным.

Ещё у двери мастер услышал заливистый смех. Удивлению не было предела, когда он застал Анну Васильевну в полном здравии, лишь кисть её была перевязана цветастым платочком. Бросая по очереди кости, они забавлялись с дочерью в «Охоту», настольную игру, где в зависимости от того, попадал игрок на клетку загонщиков или животных, прибавлялись либо отнимались игровые деньги.

— Вы пришли! — сорвалась Агафья, обхватила мастера и прижалась щекой к груди.

В движениях девочки не было и намёка на прежний недуг. Двигалась она, как и любой ребёнок её возраста, а в речи не прослеживались никакие артикуляционные дефекты.

— Пётр Михайлович, любезный, присаживайтесь, поиграйте с нами. Только в это пока и могу, на фортепиано играть не выходит, рука так ещё не зажила. Агафьюшка мне рассказала, что отправила вам письмо. Наивная простота, — улыбнулась Гущина. — Она, конечно, преувеличила с тем, что со мной приключилось, но прощения я, впрочем, у вас обязана попросить.

— За что же? — погладив девочку по волосам вспотевшей ладонью и с нетерпением ожидая, о чём поведает Гущина, спросил Одинцов.

— За то, — проговаривая каждую букву, с хитринкой начала Анна Васильевна, — что в прошлый раз я забыла угостить вас вкуснейшим фисташковым мороженым.

Одинцов натянул улыбку и как-то по-козлиному засмеялся.

— В этот раз я такую оплошность не допущу. — Гущина жеманно разрезала «больной» рукой воздух.

За столом беседовали о тенденциях в современном искусстве, которые Гущин не хотел ни в коем разе принимать, называя их «мещанским борщом», в то время как Агафья неуверенно нажимала на клавиши.

Одинцов тихо радовался про себя, что Гущина не усаживалась за фортепиано, а иначе пришлось бы придумывать причину спешного ухода. У него не было никакого желания вновь подвергаться влиянию загадочной композиции.

Агафья настукивала одним пальцем «Блошиный вальс», как вдруг однотонные «тати-тати, тата-тати…» внезапно обрели выпуклость и перетекли в многоцветную мелодию. Одинцов не мог в это поверить! Агафья, виртуозно бегая по клавиатуре тоненькими пальчиками, наигрывала — мастер с каждым тяжёлым вдохом, сдавалось, терял сознание — то самое произведение.

Опушка леса. У ствола высокой сосны сидели, не двигаясь, девочка и двое мальчиков. Женщина, всхлипывая, возилась со свисающей с ветки верёвкой. Она спустилась с козел и по очереди поцеловала детей в лоб. Одинцов двинул вперёд. Женщина снова забралась на козлы. Предчувствие беды нарастало вместе со вселяющей ужас угловатой музыкой. Или всё самое худшее уже случилось? «Бам! Дам! Бам! Бам! Дам! Бам! Дам! Дам!» — забарабанили по клавишам. Одинцов, осознавая, что вот-вот случится непоправимое, рванул к дереву. Не надо! Глаза набухли слезами. Н-е н-а-д-о! Женщина накинула петлю на шею и откинула помост ногой, козлы упали набок. Тело её рухнуло вниз и, подёргиваясь, стало покачиваться над мёртвыми детьми. Одинцов остановился, замер в оцепенении, опустил взгляд. В белой от напряжения руке он стискивал рукоять ножа.

Глоток воздуха.

Ещё.

Одинцов стоял перед своим бывшим особняком. Позади занавешенных окон ходили.

— Димка, — простонал Одинцов, заметив, как мальчик — сын? — размахивал наподобие дирижёра с палочкой руками.

Одинцов, ужаснувшись, отбросил нож в лужу и осмотрел руки: крови не было. Вытирая на ходу слёзы, он со всех ног бросился наутёк.

Подальше.

Куда глаза глядят.

* * *

Фортепианный мастер заперся в комнате, на работу не выходил. Свернувшись калачом, он сутки напролёт лежал, трясясь в припадках, на кровати.

На третий день он решился осмотреть себя. Ужасная находка обнаружилась аккурат в области сердца: тёмно-синее неизвестно как появившееся пятно.

— Избивали… они душили меня, проклятые Гущины, — бредил вслух Одинцов и смотрел через занавеску на улицу, вглядываясь в лица незнакомцев.

В среду к нему наведался Кальнинг и раздражающим немецким акцентом траурно заговорил:

— Петер, вы нехорошо выглядеть. Я пришлю к вам доктор. Даже не смейте противиться. Мы все очень переживать. Обязательно поправляйтесь.

Одинцов, пряча в темноте лицо, не ответил. Он знал, что ему никто не поможет. Заражено не тело — разум. Наточенные грани нот жуткой музыки искромсали его сознание, вспороли брюхо действительности, разрушили и до того непрочный каркас настоящего.

— Ауф видерзеен, — попрощался директор и глянул на Одинцова с некой печалью, будто видел его в последний раз.

Следующим днём, как и пообещал Кальнинг, приходил доктор, но Одинцов так и не впустил его.

Вскоре снова постучали.

— Пётр Михайлович, откройте, — послышался женский голос.

Одинцов вздрогнул. Гущина?

— Я знаю, что вы ходили чинить то фортепиано. Мне сказали на фабрике ваш адрес.

— Кто вы? — рявкнул, испуганно крадучись к двери, Одинцов.

— Я хочу вам помочь. Выслушайте меня.

Одинцов приоткрыл дверь. Эту женщину он видел впервые.

— Что вам нужно? — щуря от света впалые глаза, недобрым тоном спросил мастер.

— Я знаю, что вы страдаете, — сочувствующе произнесла женщина. — То же испытывал когда-то и мой отец.

Заинтригованный Одинцов, удостоверившись, что в парадной больше никого, недоверчиво пригласил незнакомку в комнату.

Женщина, представившись Елизаветой Матвеевой, поведала историю, которую кто-то непременно мог счесть вымыслом и издёвкой, если бы то, о чём она рассказывала, не повторяло в точности то, что лично пережил в последнее время сам Одинцов.

С её слов, когда она была ещё ребёнком, к отцу, известному в городе фортепианному мастеру, обратился купец Лебедев, попросив его оказать помощь в починке и настройке старинного фортепиано. Иван Матвеев трижды посещал особняк, принадлежавший внучке богатого помещика Ильина, на Каменный остров, после чего его душевное состояние пошатнулось настолько, что ему, дабы не причинить ввиду помешательства вред своей семье, пришлось найти уединение в гиблой деревне. Маленькая Анна, больная дочь Лебедевых, прикованная к креслу-коляске, странным образом излечилась после того, как отец вдохнул в музыкальный инструмент новую жизнь.

Одинцов, раскрывши рот, внимал историям гостьи о том, как её отец в любой момент мог вскочить с места и напевать каждый раз одну и ту же мелодию. Ему неустанно мерещились двое мальчиков и девочка в белом одеянии, которые наблюдали за ним издали. Но с наибольшим трепетом Одинцов слушал про посинения на теле отца Елизаветы, которые не проходили до самой смерти.

— Его обнаружили рыбаки, — борясь со слезами, промолвила женщина. — Он истёк кровью. Одна рана была здесь. — Женщина провела рукой у шеи. — Другая — на правом боку, а третья…

Перепуганный до смерти Одинцов ответил за неё, приложив к груди ладонь.

Елизавета кивнула, всхлипнув.

— Утверждали, что его убили местные воришки. Но это не так, я знаю. — Она вскинула голову. Глаза её зловеще блеснули, словно жаждали возмездия. — В тот день, когда нашли отца, у вышедшей замуж за промышленника Гущина Анны родился ребёнок, девочка. Агафья. — Елизавета поднялась и упала перед Одинцовым на колени. — Это всё из-за того фортепиано. Его нужно уничтожить. Оно будет и дальше забирать жизни. Уничтожьте его, уничтожьте, прошу вас, уничтожьте!

— Пустите! — Одинцов выдернул руку из холодных ладоней. — Вам надо уходить. Уходите! Уходите! Оставьте меня! Уйдите же, наконец! — завопил он в истерике.

Женщина поднялась, вытерла платком лицо и, перед тем как выйти, прошептала:

— Уничтожьте его…

* * *

Солнце захлёбывалось в мартовских лужах. Одинцов, сторонясь людей, как прокажённых, сдавливал в кармане пузырёк с керосином.

«Сжечь…» — пылало неустанно в голове после общения с Елизаветой Матвеевой. Он рисовал себе, как вспыхнут вместе с инструментом его видения, обратится в пепел тревога о Димке. Мастер напишет для фортепиано прощальную сонату огня.

Одеваясь в неприметное и пряча за воротником лицо, Одинцов бродил у дома Гущиных, выжидал. Хозяева, между тем, особняк надолго не покидали. Но однажды до него донеслись звенящие слова Агафьи:

— Я прекрасно помню, что у тебя через неделю день рождения. Мне так сильно хочется тебя поздравить!

— Моя ты самая любимая племянница! Мы будем праздновать и играть всю ночь напролёт, — отозвался Павел.

Одинцов не сомневался, что Гущины будут выдвигаться в свет. В этот вечер он и предаст забвению вместе с пламенем всё клыкастое, чёрное, режущее слух и горло, всё, что связано с этим дьявольским инструментом, резонирующим со звуками преисподней.

Фортепианный мастер пришёл к закату. Свет горел на кухне и в комнате прислуги. Одинцов, стараясь не шуметь, открыл калитку, прокрался к входной двери и тихо вошёл в дом. Гущиных, похоже, не было. Одинцов дрожащими руками вынул из кармана пузырёк и коробку спичек. Воровато прижимаясь к стене и ориентируясь по отблескам из комнаты, он зашёл в зал, прищурился. Страх быть обнаруженным тут же затмила жгучая досада — фортепиано на прежнем месте не оказалось.

Только Одинцов подумал, пуститься ли на дальнейшие поиски инструмента или покинуть дом, как услышал за спиной противный смешок. Он резко обернулся.

— Тебя разве звали, мастер? — раздался из темноты голос лакея. — Или раз и навсегда убить тебя?

Одинцов отступил на шаг. Тьма хищно зашикала и бросилась ему на грудь. Мастер упал на спину, выронил керосин, лакей схватил его одной рукой за волосы, а второй ударил чем-то тяжёлым по голове. Одинцов потянул лакея за ворот, тот ударил ещё раз. Перед глазами вспыхнуло. Фортепианный мастер ослабил хватку.

От оранжереи вглубь лужайки тянулся похожий на шатёр холщовый навес. Одинцов лежал на земле. В голове гудело, правый глаз не видел. Вокруг, одетые в длинные белые рубахи, странным образом подпрыгивая, друг за другом гуськом ходили люди. Одинцов, кажется, узнал некоторых: гости, те, что приходили к Гущиным.

— Посвятим радение нашему отцу-искупителю, указавшему нам праведный путь. Славим Кондратия Ивановича4!

Люди вскинули вверх руки и пошли в обратную сторону, произнося хором прославляющие общину распевы.

— Примем же в наш «корабль» нового члена, Павла! — снова закричал Гущин. — Сегодня он, наконец, лишился небогоугодных близнят. — Люди подхватили его слова одобрительным ором. — А сейчас мой брат, как и мы некогда, стойко примет огненное крещение!

Одинцов вывернул шею и ужаснулся. Голому юноше, выглядящему одухотворённым, одна из участниц чудовищного обряда зашивала тесьмой мошонку. На столе рядом с ней лежали окровавленные, на вид острые инструменты.

Тучный банкир, с которым Одинцов вёл спор у Гущиных, вознёс, накалив над горящим на лужайке костром похожий на кочергу с широким концом прут.

Люди, чьи лица исказились в мёрзлых улыбках, нескладно запели:

Наш батюшка искупитель
Кротким гласом провестил:
«Я бы Павлушку простил:
Воротись ко мне ты, Павел,
Я бы жизнь твою исправил»…

Банкир подошёл к Павлу и одним резким движением прижал калёное железо к ране. Юноша лишь стиснул зубы и, превозмогая боль, зашипел вместе с запёкшейся плотью.

Дьявольское действо, пахнущее палёной кожей, увлекало Одинцова в чертоги невиданного ужаса. Более мерзкого представления он не мог себе и вообразить.

Гущина приблизилась к нему.

— Зря вы пришли, Пётр Михайлович. Ваша заблудшая душа так и не пустила в себя провидение. Затмившее сладострастие заглушило спасительную музыку в вашей голове.

Одинцов увидел Агафью, девочка смотрела на него печальными глазами.

— Фортепиано — наш грех и наше спасение, — продолжала Гущина. — Столкновение силы материнской мести и возвращающей к жизни музыки детской души. Яда проклятия и пробивающегося через гранит людских пороков незапятнанного всепрощения. От вас всего-то требовалось отдать трижды свою жизнь. За каждого ребёнка, убитого умалишённой крестьянкой из-за моего прадеда. Вы ведь получили обратно свои жизни. Вы даже не помнили, что происходило, не помнили, как лакей убивал вас, как зарастали ваши раны. Вы стали нашим прощением тем детям — за перерезанное горло, за вспоротый живот, за удар в сердце. Насколько безграничной бывает любовь матери, настолько и одержимым может быть желание — вырвать детей из паутины чуждых убеждений.

Агафья подошла и подняла крышку фортепиано. Анна Васильевна любяще улыбнулась дочке.

— Мой прадед-помещик отдал троих крестьянских детей, забрав их у матери, кормчему общины, располагавшейся в его деревне. Их предали оскоплению. Женщина эта, как утверждали, была ведьмой. Может, это и не так, конечно, но разве есть что-то более весомое по своей силе, чем материнское проклятие? Из сосны, у которой она зарезала своих детей, а сама повесилась, общиной было решено сделать фортепиано. Мастер, работавший над ним, умер сразу по завершении от сердечного удара. Тогда-то фортепиано, впитавшее наряду с материнской злобой детскую чистоту, впервые и заиграло мелодию воскрешения. — Гущина закачалась вместе со сцепившими руки сектантами. — Тогда запели дети, их души. А моя бабушка, будучи нездоровым ребёнком, пошла на поправку. Прадед увидел в этом знак божий и перерезал мастеру горло. Фортепиано заиграло вновь, и можете не верить, но тот ожил. То же случилось и в третий раз, когда прадед ударил мастера ножом в живот. Бабушка окончательно выздоровела. Но проклятие, к сожалению, не ушло: моя мама родилась калекой, как, в общем-то, и я, как и Агафьюшка. Фортепиано расстраивалось каждый раз с рождением ребёнка, требуя взамен новую душу. С тех пор, когда ребёнку исполнялось двенадцать лет, как и старшей убитой дочери крестьянки, в нашей семье приглашали фортепианного мастера.

— Сжечь, — выдохнул Одинцов.

Он ощупал карманы — пусто. Нужно было каким-то образом прекратить это сумасшествие.

Подошёл Гущин:

— А знаете, Пётр Михайлович, Прохор Филиппович, прадед Анны, наряду с тем, что не бедствовал, был прозорливым человеком. Он принял оскопление, лишь когда у него родилась дочь, несмотря на то, что в общине это многим не нравилось. Кормчий не желал ссоры с оберегавшим общину помещиком, поэтому пресекал все нападки «белых голубей». Благо, рождались одни девочки, которым оскопление не вредило деторождению, поэтому и удалось сохранить род. Мужчины бы, как вы понимаете, не оставили потомства.

Банкир, втянувший блаженно воздух, подхватил:

— Нынче, дорогой Пётр Михайлович, непросто найти новых братьев или, как сейчас принято говорить, адептов в Петербурге, не жалует нас нынешняя власть. Вот и приходится зазывать ищущих себя на вечера, попивая подкрашенную водицу и чадя травой какой-нибудь, словно табаком. А кто приходит, поверьте, не жалеет: мы и с коммерческим делом помогаем, да и член после «малой печати» колом подолгу стоит.

Агафья, под завывания кружащихся вокруг себя юлой сектантов, заколотила по клавишам.

Бам! Дам! Бам! Бам! Дам! Бам! Дам! Дам!

Звёзды тряслись на небе, луна, казалось, вот-вот свалится вниз. Одинцов слышал за спиной ядовитые нечеловеческие голоса.

«Прохор Филиппович, детишки же». — «Мракобесы будущие, отродья бесовские! Оскопить! Соски, яйца отрезать, ведите их!» — «Сучий потрох! Что ты наделал?! Пусть в роду твоём, пока это дерево не заговорит, калеки одни рождаются! Тьфу на тебя!»

Одинцов летел куда-то вперёд. Голоса позади стихали, снова послышалась та упоительная мелодия. Навстречу, друг за дружкой, бежали дети, четверо. Мальчик, тот, что был последним, остановился. Димка. За ним шествовали люди в белом одеянии. При мысли о возможном оскоплении сына в паху Одинцова разлился ноющий огонь.

— Дима, беги, — губами произнёс фортепианный мастер, а затем сорвался на беспомощный крик: — Дима! Диима! Дииима! Диииима!

* * *

Июльским утром врачам одной из психиатрических больниц Петербурга открылась невероятная по своему ужасу картина. Пётр Михайлович Одинцов, пациент, зарезавший сожителя бывшей жены за то, что тот якобы являлся последователем секты скопцов и влиял неким таинственным образом на сознание его сына Дмитрия при помощи неизвестной мелодии, был обнаружен мёртвым в своей палате. На шее, животе и в области сердца пациента имелись глубокие раны, нанесённые, предположительно, острым предметом.

У Агафьи Казимировны Гущиной в тот день родилась дочь.

------

Примечания автора:

1 Туше (фр. toucher — касаться) — манера прикосновения к музыкальному инструменту при игре на нём, влияющая на характер его звучания.

2 Конка (конно-железная городская дорога) — вид общественного транспорта, широко применявшегося до перевода железной дороги на паровую, тепловую, электрическую или канатную тягу.

3 Хирогимнаст — прибор для растяжения пальцев руки.

4 Кондратий Селиванов — крестьянин, основавший секту скопцов, возводящую операцию оскопления в степень богоугодного дела.

САМОЕ ВРЕМЯ ПОДПИСАТЬСЯ!

Человек-история

Источник: ffatal.ru

В тот Новый год Пашка во-первых, опоздал, во-вторых, приволок с собой какого-то левого хмыря.

— Это вот, — сказал он, показывая на гостя, — Это вот… Не знаю кто.

Левый хмырь не сказал ничего, молча снял шапку и замер около вешалки. Он был лысый и бледный и весь какой-то неприятно водянистый.

— Я, — сказал Пашка, — встретил его около… ну, там, где еще это… короче. И позвал с собой, а то чо он один там?

Хмырь несколько раз мигнул, но опять ничего не сказал.

— Хотя нет, он вроде как сам попросился со мной пойти, но только я что-то… — Пашка озадаченно почесал голову, — Как же попросился, если он ничего не говорил… вроде.

Нам разбираться во всем этом особо не хотелось, потому что мы уже начали отмечать, и Пашка, видимо, тоже начал, поэтому и привел этого, и ничего не помнит.

— Ну раз привел, так что ж, — сказал Витька, — пусть будет.

— Благодарю, — сказал хмырь. Голос у него тоже оказался неприятным, бледным и водянистым. Он снял куртку и ботинки, но с места не сдвинулся.

— Ну проходи, чё застыл, — сказал Витька.

— Благодарю, — снова сказал хмырь и прошел в комнату.

— Как его зовут-то? — спросил я у Пашки, сражающегося с заевшей молнией на куртке. Он неопределенно взмахнул рукой, что-то неразборчиво пробормотал и продолжил попытки расстегнуть замок.

— Ладно, — сказал я и пошел в комнату.

Хмырь уже устроился в кресле, стоявшем в углу.

Витька выдал ему тарелку салата и стакан вина, но он не стал есть и пить — поставил их на пол рядом с собой. Просто сидел там и наблюдал за нами.

А мы почему-то как будто забыли про него — проводили старый год, проводили его еще раз, встретили новый, выпили за то, за это…

Часа в два, когда всем уже стало совсем хорошо, он вдруг начал говорить.

— Одна моя знакомая, — сказал он своим неприятным голосом, — на Новый год загадала желание — выйти замуж. С той ночи под ее окнами начала постоянно лаять собака, с каждым днем все ближе и ближе, и в одну непрекрасную ночь собака влезла к ней в окно — на пятый этаж. У собаки были длинные тонкие телескопические ноги, пустые черные глаза и огненный ошейник. В зубах она принесла оборванное свадебное платье. С тех пор эта собака не выпускает знакомую из комнаты — караулит ее для своего хозяина, который придет и женится на ней, как только закончит другие свои дела.

— Какие ноги? — переспросил Витька.

— Раскладывающиеся, — пояснил Пашка.

— А другой мой знакомый, — сказал хмырь, не обращая на них внимания, — каждый Новый год уходил в поход с парой-тройкой друзей. Однажды он сказал, что видит фей, вышел из палатки и не вернулся. Те друзья, что были с ним, потом рассказывали, что видели, как он танцует среди маленьких синих огоньков, наутро огоньки пропали, и друг пропал тоже, осталась только слепленная из снега фигура, очень похожая на него.

— Феи, — хмыкнул Витька.

— Еще один знакомый наряжал елку и пропал, — не умолкал хмырь. — До сих пор живет в елке и болтает там с игрушками. То есть, только на Новый год, а где он бывает, когда елка разобрана и убрана, никто не знает. Если как следует присмотреться, то можно его заметить среди иголок. Если воспользоваться лупой и рассмотреть его лицо… но лучше не стоит.

— … А еще как-то один знакомый в новогоднюю ночь вышел на улицу запускать фейерверки, запустил, поднял голову и увидел огромное лицо на все небо. С тех пор он боится выходить из дома, потому что случайно попал этому лицу фейерверком в глаз — правильно боится, кстати, никто не спустит такое на тормозах, а тем более — огромное лицо.

— Зачем это лицо вообще высунулось туда, где фейерверки? — шепотом спросил Витька. Хмырь неодобрительно глянул на него, как бы говоря, что гигантскому лицу никто не указ, где высовываться, и продолжил:

— … Одна семейная пара купила квартиру и все было хорошо, пока не настал Новый год — все праздники у них на кухне провисел призрак предыдущего жильца, который повесился на елочной гирлянде — вдобавок ко всему он еще и мигал огоньками.

— … Одну девочку в школе научили вырезать бумажные снежинки, она пришла домой и навырезала их столько, что под ними погибла вся ее семья. Подозревают, что ей кто-то в этом помогал. К тому же, снежинки, хоть и бумажные, были холодными на ощупь, и потом все пропали, как будто растаяли…

— … Одна старушка пережила всю свою семью и всех своих друзей, потому что ее новогоднее желание случайно услышал тот, кто не должен был слышать. Теперь она будет жить вечно, и, несмотря на то, что ее семья и друзья давно мертвы, они всегда будут встречать Новый год с ней.

— … Один мужик подавился оливье и умер. Теперь в новогоднюю ночь он ходит по домам и если где увидит этот салат, так сразу приходит в неописуемую ярость, хватает ложку и запихивает салат в глотку всем присутствующим до тех пор, пока они тоже не подавятся и не умрут.

Он рассказывал и рассказывал, и ночь длилась невыносимо долго, растягиваясь, чтобы вместить все его странные, короткие, иногда пугающие, иногда забавные истории. Мы молча сидели и слушали, и трезвели, а в комнате становилось все темнее и холоднее, и по углам уже лежал снег, присыпанный хвоей и осколками разбитых елочных игрушек.

Наконец, спустя вечность, он сказал:

— Последняя история.

Немного помолчал, вздохнул и продолжил шепотом.

— Один парень шел в гости к своим друзьям. Ему показалось, что его кто-то зовет и он остановился. К нему подошел человек, бледный и грустный, и глаза его были как дыры в бездну. Он ничего не сказал, но парень почувствовал, что должен взять его с собой, на праздник, потому что никто не должен быть один в Новый год. Даже такой неприятный субъект.

Он снова сделал паузу и добавил:

— Большая ошибка.

И снова пауза, длиннее предыдущей.

— Тот человек был переполнен историями, и он отогрелся в тепле, и истории просто выплеснулись из него, он как будто не мог остановиться.

Еще пауза.

— Когда он рассказал последнюю, он просто исчез, от него ничего не осталось, потому что в нем ничего и не было, кроме историй.

Пауза.

— Зато мы все… мы все… но теперь ваша очередь, я опустошил и истощил себя, во мне больше нет ни одной. Они теперь все в вас, все.

Пауза была такой длинной, что мы подумали, что он больше ничего не скажет.

— На следующий год пойдете — с надеждой на освобождение, с надеждой, что вас кто-нибудь подберет, с надеждой, что вы избавитесь от этого груза слов…

После этого он замолчал, и не осталось ничего, кроме холода, и пустоты, и бесконечно падающего в пустоту снега.

И историй. Историй, которыми теперь были переполнены мы, которыми мы стали. Историй, которые могут быть рассказаны только раз в году, и только если нам повезет и кто-нибудь пригласит нас, чтобы мы могли их рассказывать.

Пригласите нас, пожалуйста.

Никто не должен быть одинок в Новый год.

Гарь

Автор: Дмитрий Тихонов

Старуха сидела в красном углу, прямо под образами. Впрочем, это только в первые несколько мгновений показалась она Игнату старухой. Когда глаза его привыкли к полумраку, стало ясно, что до старости ей еще далеко — обычная, средних лет баба, неприятно полная и рано поседевшая, облаченная в грязную исподнюю рубаху и не менее грязную душегрейку. Она взгромоздилась на лавку с ногами, опустила голову меж коленей и смотрела на вошедших мутными глазами, по-совиному круглыми и пустыми.

Дед тоже не сводил взгляда с кликуши. Он стоял посреди горницы, ссутулившись, как обычно, чуть наклонив голову на бок. Не было в его позе ни малейшего напряжения — так человек изучает пусть и важную, но привычную, рутинную работу, которую предстоит сделать: дыру, например, в крыше залатать или сено в стог собрать. Неспешно оценивает, обдумывает, примеривается, с какого края сподручнее подступиться.

Сам Игнат, конечно, боялся. Хоть и думалось прежде, будто после того, что довелось увидеть в старой церквушке на берегу возле Работок, страху куда сложнее станет находить дорогу в его сердце, а все одно — подрагивают колени, и под ребрами похолодело, и пальцы вцепились в штанину так, что клещами не оторвать. Он переводил взгляд со старухи на деда и обратно, в любой момент готовый броситься к выходу.

— Ну! — первым молчание нарушило существо на лавке. — Спрашивай, коли пришел!

Голос был не женский, но и не мужской. Сиплый, неестественно низкий, он выходил изо рта, полного длинных желтых зубов, но рождался, похоже, вовсе не в горле, а гораздо глубже. Словно что-то внутри этого обрюзгшего тела лепило слова из голода и безумия, а затем выталкивало их наружу одно за другим.

— Не волнуйся, спрошу, — сказал дед, прищурившись. — Только как мне тебя называть?

— Кузьмой зови, — прохрипело в ответ. — Кузьма Удавленник я.

— А по чину кто?

— Чин мой невысок, но уж не ниже поручика.

— Хорошо, Кузьма. А откуда ты взялся? Кто тебя посадил?

— Не скажу, — лицо одержимой исказилось ухмылкой. — Не скажу! Батюшка-благодетель без имени ехал на повозке, утопленниками да удавленниками запряженной, и меня сюда закинул. А кто его попросил об этом, да что взамен отдал — не скажу.

— Давно это случилось?

— Давнехонько, — вздох звучал совсем по-женски, устало и отрешенно. — Много лет минуло. Отдыхал я сперва, отсыпался да отъедался, а теперь скучно мне стало.

— А раньше сидел в ком?

— Сиживал. Все по девкам обычно, но, бывало, и мужичков мне поручали. Однажды даже инок достался. Эх, и воевали мы с ним! Тут спокойнее.

— Один ты там?

— Почему один? Нет, у меня тут цельное хозяйство. И собака есть, и кошка, и кукушка. Змея есть.

Прежде, чем дед успел что-либо сказать, кликуша запрокинула голову, широко распахнув рот. Из этой черной ямы послышалось шипение. Негромкое, но отчетливое посреди сплошной тишины. Игнат моргнул от неожиданности, и в этот момент почудилось ему, будто там, между зубов, и вправду мелькнула треугольная голова гадюки с крохотным раздвоенным языком. Мелькнула — и скрылась тут же, словно устрашившись тусклого света. Кликуша захлопнула пасть, снова заулыбалась:

— Нельзя мне уходить, дурак. Нельзя скотину бросать.

— Оно и видно, — пробормотал дед. — Тебя, поди, ни крестом, ни ладаном не вывести?

— А попробуй! — хихикнула тварь под образами. — Попробуй, Ефимушка-мастер! Как знать, может, и получится. Ежели что, так, я уйду, но прежде сгубишь ты это тело и душу эту невинную. Она ведь непорочная совсем, жизнь прожила, мужика не отведав. Ей-ей, анафема мне, ежели лгу!

И старуха снова загоготала.

— Откуда ты меня знаешь?

— Тебя все знают, Ефимушка-мастер, Ефимушка-расстрига, Иудово семя. Ты у нас — там, внизу — в большом почете. На железных воротах крюк особый для тебя заготовлен, по сотне железных зубов каждый день на тебя точат. Многих знатных бригадиров и полковников отправил ты обратно в пекло, много нашего брата повычитал. Да только меня тебе не отчитать, ясно?! Я прижился здесь, корни пустил. Я тут хозяин, и любые заклинания твои бесполезны!

— Посмотрим, — сказал дед. Голос его звучал ровно и спокойно, но появилась в нем странная, непривычная нотка. — Игнат, доставай требник.

Требник Петра Могилы являл собой главное сокровище и главное оружие деда. Ухаживать за этой книгой и таскать ее было основной обязанностью Игната. Толстенный том весил немало, и за полгода, что мальчишка провел у старого экзорсиста в услужении, он успел свыкнуться с угрюмой тяжестью в заплечном мешке. Время от времени он должен был вытаскивать плотный сверток на свет Божий, разворачивать его, заново завязывать ослабившиеся тесемки, что стягивали расползающиеся веленевые листы, чистить кожу переплета и медь застежек. Читать он не умел и, хотя дед успел дать ему несколько уроков, научиться не стремился. Разводить костер, ставить силки, варить похлебку и штопать одежду, носить провиант и книги — такая жизнь вполне его устраивала. А мудрость, молитвы и темные тайны пусть осваивают те, кому есть до них охота.

Требник перекочевал в руки деда. Тот с невозмутимым видом послюнявил палец, принялся переворачивать страницы в поисках нужной молитвы. Массивный фолиант он держал на весу без всякого усилия, чем снова поразил Игната. При нем книга Могилы пускалась в ход всего дважды, и оба раза бесы цеплялись за своих жертв до последнего, бились и сопротивлялись по часу, а то и более. Но от начала до конца отчитки дед не выпускал требник из рук, бледных и тощих, невесть откуда черпающих силу. Когда он работал, усталость не брала его.

Кликуша вытянула вперед голову, впилась птичьим взглядом в лицо старика.

— Эвон! Книжицу прихватил! — гортанно выкрикнула она. — У Исуса не было книжек-то!

— У меня и ученик всего один, — хмыкнул дед, не прекращая листать.

— Не прикидывайся, не лебези перед Ним, не надо. Я ж тебя насквозь вижу, душу твою мертвую, прокопченную, прекрасно разглядел. Ведь не веришь в Исуса, расстрига?! Лишил он тебя своей благодати? Ты ж не признаешь его, когда встретишь!

Игнат прикусил губу. Откуда эта... это создание знает о том, что случилось в Работках? Знает ли? Видело ли оно процессию из белеющих в полумраке фигур, тянущуюся к полуразрушенной церкви на берегу, и обитателя этой церкви, с головой, охваченной пламенем, в котором метались страшные крылатые силуэты? Слышало ли речи того, кто провозгласил себя вернувшимся Спасителем? И почему так упорно именует оно старика расстригой?

Дед даже бровью не повел. Отыскал нужную страницу, кашлянул, спросил буднично:

— Ну что, Кузьма Удавленник, последний раз спрашиваю: пойдешь добром прочь или упорствовать станешь?

Кликуша ничего не ответила, только оскалила мерзкие свои зубы — то ли в ухмылке, то ли в гримасе. Дед пожал плечами, еще раз откашлялся и принялся громко, нараспев, читать молитву Василия Великого к страждущим от демонов. Слова звучали отчетливо и гулко, наполняли приземистую курную избу торжественностью храма, разгоняя сгустившиеся тени. У Игната дух захватило от красоты этих слов, хоть и не впервой довелось ему их слышать. Голос деда рос, избавился от старческой хрипотцы, развернулся во всю свою мощь. Казалось, еще чуть-чуть — и отзовутся на него святые с почерневших образов.

Но сидевшая под ними кликуша сперва молчала, а спустя несколько минут принялась посмеиваться — громче и громче:

— Щекотно мне! Ой, щекотно! На потуги твои смотреть мочи нет... Исуса не признал, а мной командовать удумал!

Она зашлась в беззвучном хохоте, по дряблым щекам побежали слезы.

— Ох, Ефим, не смеши меня... я ж других разбужу! Так вся деревня из-за тебя закричит. Скоро-скоро-скоро... будет свадьба, будут девки гулять да пиво пить, с пивом и получат. Луна не сменится, а они уж все заголосят. Дождешься!

Дед не обращал внимания на угрозы кликуши. Он перешел к запрещению святого Григория Чудотворца, затем — к молитве от колдовства и действий лукавого. Успокоившись, Игнат прислонился к бревенчатой стене, положил мешок на пол. Никаких сомнений в успехе у него не было, но случай явно выдался сложный. Одержимая не впадала в ярость или в панику, не лаяла и не рычала по-собачьи, она лишь смеялась в ответ на отчитку, да время от времени принималась рассказывать о своем нелегком бытье. Их с дедом голоса перемешивались, сливались в общий гвалт, в котором тонуло все величие записанных некогда митрополитом Петром Могилой молитв, следовавших одна за другой.

— Она, несчастная эта, срам свой презирала пуще червей земляных. Трогать себя боялась, но справиться не могла, не умела. Изошла ненавистью к себе, душу наизнанку вывернула, спать ложиться страшилась — сны ее смущали, видения похотливые мучали. Ворота были распахнуты, мне даже стучаться не пришлось... а ты, расстрига, хорошо спишь по ночам? Грехи не подступают, не берут за горло? Не преследует ли тебя, Ефим, запах гари? А? Запах гари?!

Старуха снова захохотала — с особым удовольствием, взвизгивая и прихрюкивая. А дед вздрогнул и замолчал. Зажмурил глаза, стиснул зубы. Игнат, очнувшийся от дремы, с изумлением увидел, как дрожат костлявые пальцы наставника, как течет по его лицу крупными каплями пот. Мотнув несколько раз бородой, Ефим вновь открыл требник и принялся читать молитву святого Иоанна Златоуста, но в тот же миг кликуша прервала его:

— Ой, опять щекотно! Ты, ненаглядный мой, как помирать соберешься, книжицу эту с собой прихвати! Будешь на железных воротах висеть, да нам, добрым господам, почитывать из нее. Это зрелище смешнее, чем свинья, торгующая бисером! Смешнее, чем полоз, рассуждающий об ошибках Евы...

Не закончив молитвы, дед захлопнул книгу и, резко повернувшись, шагнул к выходу. Распахнул дверь, сказал Игнату хриплым шепотом:

— Пойдем!

Кликуша замолкла, опустила лохматую голову. Сквозь свисающие на лицо грязные пряди виднелась змеиная ухмылка. Потрясенный, Игнат вышел следом за наставником и только тут понял, что солнце уже висит над горизонтом. В избу они зашли вскоре после полудня. Несколько часов. Отчитка длилась несколько часов и не принесла результата. Дед, ссутулившись сильнее обычного, объяснял что-то столпившимся у крыльца бабам. Руки его все еще дрожали.

***

Пироги с капустой оказались вкуснее остальных, а потому Игнат налегал на них с особым рвением, чем привел хозяйку в восторг.

— Кушай, — ласково глядя на него, приговаривала она. — Изголодался, поди, по лесам мотаясь?

Игнат кивал, старательно улыбался. Дед сидел напротив и монотонно жевал, погруженный в мрачные раздумья. Хозяйка, дородная и краснощекая женщина, то и дело пыталась разговорить его, но получалось не очень. Хуже, чем пироги. По большей части она болтала сама:

— Кликота на Авдотью напала позапрошлой зимой. Никто не знает, откуда это взялось. Да и почем нам узнать-то... начала, бедняжка, в припадках биться. Потом, как весна наступила, принялась по-волчьи выть, по-звериному, по-птичьи кричать. Бывало, уйдет за околицу, на березку возле старого колодца взберется и сидит, кукует во всю глотку. Поначалу посмеивались над ней, вроде как за блаженную почитали. А летом она пророчествовать стала. По мелочи: дядьке моему, нынче покойному уже, рассказала, где у него корова завязла в болоте, еще одному мужику объявила, что дочь у него гуляет, значит, до свадьбы. Одно, другое... погоду предсказывает, говорит, у кого роды тяжелые будут, у кого скотина сдохнет. То есть, выходит, польза от нее есть. Уж какая-никакая...

— От бесов пользы не бывает.

— Конечно. Ну... мы же понимаем, грешно это. На всех порча, когда в деревне нечистый в избе живет, а люди к нему на поклон ходят, еду дарят и погадать просят. А какой-такой Кузьма Удавленник? Бог его знает! Вроде, и не было здесь такого никогда. Ждали, что колдуна она на чистую воду выведет — того, который ей беса-то посадил — но без толку. Тебе, батюшка, не сказала?

— Нет. Отбрехалась.

— Вот-вот. Может, чужой кто. Мне тятька, помню, однажды сказывал, как у них в селе кликуша была. Ту калика проклял... она его ночевать не пустила, он и проклял. Может, у нас похоже получилось? Не знаю, только мы в конце-то концов поняли, что надобно беса изгнать. Крестом пробовали его выпроваживать, водой святой — страх, что делается. Мучается жутко, причем видать, что это сама Авдотья мучается, бес ее изводит. Приглашали попов — так они отказываются, не берутся. Был монах один проездом, пытался отчитать, но ничего не вышло. С сердцем у него плохо стало, еле выходили. Совсем уж отчаялись, и тут вдруг вы с внучком. Мы хоть и живем, почитай, в глухомани, а про тебя, батюшка Ефим, слыхали.

— И что же обо мне говорят?

— Да всякое болтают. Мол, супротив нечистой силы борешься. Ты, мол, ни разу не отступился, ни разу не сдался, всех, кому брался помогать, от врага избавил. Ересь, мол, на дух не переносишь, раскольники тебя боятся как огня.

Дед побледнел.

— Это кто же такое сказал? — вкрадчиво, недобро спросил он.

— Ну, кто... — замялась хозяйка, опустила глаза. — Кто... люди...

— Что за люди?

— Сама Авдотья и сказала, — подал голос хозяин, отдыхавший после ужина на печи. — Сама...

— Да, — подхватила его жена, залившись краской. — Авдотья. Мы спрашивали ее, мол, как тебе помочь? Кого позвать? Она и говорит: есть один человек, позовите старика Ефима Архипова, он сейчас на Макарьевской ярмарке. Ну и...

— Прямо так и сказала: раскольники боятся как огня?

— Да, чисто ее слова...

Дед кивнул, давая понять, что все понял.

— Ладно, — сквозь зубы процедил он после пары минут неловкого молчания. — Вот еще одно дело: намечается ли в деревне свадьба в ближайшие дни?

— Намечается. Послезавтра, кажись. У Фрола Бороды старший сын женится.

— Плохо, — вздохнул дед. — Отменить бы. Или, на крайний случай, все пиво вылить.

Хозяйка только глазами захлопала, а хозяин коротко хохотнул.

— Чтобы Борода пиво вылил?! Да ни в жизнь!

— Поплатится, значит.

— Его не запугать.

— Ясно, — сказал дед, поднимаясь. — Ну, добро. Утро вечера мудренее, придумаем что-нибудь. Спасибо за угощение, матушка, нам пора на покой. Умаялись.

— И то верно, день у вас тяжелый выдался. Ступайте, отдыхайте, — она с нежностью посмотрела на Игната. — А ты вылитый дедушка. Такой же молчун. Если хочешь, возьми с собой пирожок.

Игнат помотал головой, растянул губы в улыбке. Пирогов с капустой больше не осталось, да и он, похоже, наелся досыта. Надо же. Впервые за пару месяцев. Хозяйка, как и многие другие люди, встречавшиеся им за время странствий, приняла его за настоящего дедова внука. На самом деле они вовсе не приходились друг другу родственниками. Седобородый монах подобрал замерзающего мальчишку возле Сенной площади Нижнего Новгорода ровно полгода назад, в конце зимы, в самые лютые холода. Выходил, справил кое-какую одежду по погоде, оставил при себе. Ни отца, ни матери, ни других родных у Игната не осталось, он с радостью увязался за странным стариком, безропотно перенося все тяготы кочевой жизни. Поначалу планировал продержаться рядом до тепла, а затем пойти своей дорогой, но вот уже и лето завершается, а он по-прежнему в учениках. Мотается по непролазным керженским чащам, да по глухим селам, выручает ветхого мудреца, которому не под силу самому волочить повсюду свой нехитрый скарб. Ловит рыбу и зайца, время от времени столуется в крестьянских домах. Все лучше, чем воровством промышлять или попрошайничать. О том, чтобы покинуть деда, он давно забыл и думать. Да и резона никакого в этом нет — новая зима не за горами. Если бы не старая церковь в Работках... если бы не жуткая фигура с пылающей головой, вновь и вновь являющаяся по ночам...

На сеновале, где им отвели место для отдыха, Игнат набрался храбрости и спросил деда:

— А почему она... почему бес называл тебя расстригой?

Ефим молчал. В темноте не было видно его лица, и Игнат уже решил, что зря только потревожил старика, когда тот, наконец, заговорил:

— Потому что так и есть. Грех на мне большой. Великий. Пытаюсь искупить.

— Бес знает о нем?

— Знает. Затем и позвал сюда, чтобы с пути искупления сбить. Чтобы посрамить. Но я не сдамся, одолею его.

— А как? Молитвы сегодня не помогли.

Дед закряхтел, поворачиваясь набок, потом вздохнул. Ему не хотелось говорить.

— Будет сложно. Я всегда думал, что бес, посаженный в человека, не получает полной власти над ним, над его душой, что он только сливается с этой душой, поражает ее, как плесень поражает доброе дерево. И когда ты читаешь молитву, то обращаешься не к демону, а к человеку. Молитва дает ему силу, помогает вычистить плесень, изгнать нечистого из себя. Понимаешь? Не ты прогоняешь беса, а сам одержимый. Но здесь, с Авдотьей, иначе. В том, что говорило с нами сегодня, от нее ничего не осталось. Молитвы уходят в пустоту. Нужно придумать другой способ.

— Ты встречал похожее раньше?

— Не доводилось. Но хорошо, что встретил.

— Почему?

— Потому что, когда одержу верх над этим бесом, стану мудрее. Спи.

Игнат закрыл глаза. Терпкий запах свежего сена наполнял сознание тишиной и покоем. Замирали родившиеся за день мысли, остывали тревоги. Его спутник оказался вовсе не монахом, а попом-расстригой с темным секретом в прошлом. Наверное, нужно все-таки держаться от него подальше. Вернуться в Нижний, отыскать друзей, сколотить ватагу. За лето он здорово вытянулся и окреп. Завтра. Все завтра. Сон навалился тяжелой, мягкой глыбой, окутал плотным туманом без верха и низа.

Игнат проваливался ниже и ниже, на самое дно мрака — туда, где на высоком берегу Волги возвышалась старая, почерневшая от времени церквушка, окруженная бурьяном. Сквозь заросли крапивы и репейника, по единственной узкой тропе шли они с дедом за процессией облаченных в белые саваны баб и мужиков. А навстречу им, приветственно раскинув руки, двигалось нечто с пылающими бесами, вьющимися вокруг головы.

Невероятным усилием воли Игнат вынырнул из кошмара. Несколько мгновений лежал, хватая ртом воздух, слушая стрекот сверчков и ровное дыхание рядом. Жаловаться на видение было бесполезно. Старик уже не раз растолковывал, что обитатель той церкви на берегу сам себя стал именовать Христом, то ли из безумия, то ли из умысла мошеннического. Что на макушке его был обруч, к которому на тонкой проволоке крепились фигуры ангелов, из писчей бумаги вырезанные да раскрашенные. В сумерках и казалось, будто возле головы еретика, когда он шагает, движутся огненные фигурки. Но только вовсе не это пугало Игната. Взгляд самозваного Спасителя, устремленный на Ефима — вот от чего кровь стыла в жилах.

— Кликуша говорила про запах гари, — сказал он, сам не понимая, зачем. — Что она имела в виду?

Дед не ответил.

***

Мальчишка проснулся из-за тревожного предчувствия. Снаружи было еще темно и тихо. Старика рядом не оказалось. Игнат перевернулся на спину, укрылся сеном. Нужно спать, понежиться на мягком, пока есть возможность.

В этот самый миг зашуршало, зашелестело сено у входа, заскрипела лестница, ведущая на навес.

— Игнат? — шепотом позвал дед.

— А?

— Вставай, пойдем. Поторапливайся.

Собираться недолго: обмотки, лапти, шнурки, схватил мешок — и готов. Узкоплечий силуэт старика едва можно было различить на фоне проникающего сквозь дверь лунного сияния.

— Куда в такую рань? — спросил Игнат.

— Надо до петухов управиться, — ответил дед снова шепотом. — Вот куда. Тише ступай, смотри, скотину какую не спугни. Не шуми!

Крадучись, они пересекли двор, вышли на улицу. Ясная августовская ночь висела над спящей деревней, укутывала ее мягкой, уютной тишиной. Только где-то на дальнем конце редко тявкала собака. Дед, не оглядываясь, направился к избе Авдотьи. Игнат едва поспевал за ним. Наверно, старик хочет убить одержимую, вдруг подумал он. Нелепая мысль казалась до ужаса правдоподобной, но вызвала лишь улыбку. Наверняка, дело в другом...

Поразмыслить над иными вариантами он не успел. У авдотьиного крыльца дед обернулся, нагнулся к нему, заглянул в глаза:

— Будешь сам читать.

— Что?

— Тише! Сам ее отчитаешь. Мои грехи не позволяют взять власть над этим бесом. У тебя же грехов, почитай, и нет. Чистая душа стоит больше правильно расставленных слов в молитве!

— Но я ж грамоте не обучен.

— Не важно. Помнишь же хоть что-то?

— Помню, кажись.

— Ну и замечательно. А я рядом буду, подскажу всегда.

— Не знаю...

— Некогда сомневаться. Готов?

— Готов, — холодея, ответил Игнат.

— Молодец, — подбодрил дед. — Пойдем. Пока она...пока проклятый Кузьма дремлет.

Они поднялись на крыльцо, Ефим открыл дверь, пропуская Игната внутрь. Мальчишка переступил порог и в полосе неверного света увидел старуху, все так же сидящую на лавке в красном углу, опустив голову между коленей. Совиный взгляд уперся ему в лицо. Похоже, она вовсе и не думала дремать.

Игнат открыл рот, чтобы сказать об этом, но тут его толкнули в спину — да так, что, выронив мешок с книгой, он рухнул лицом вниз, растянулся на дощатом полу. Захлопнулась позади дверь, погрузив избу в полную темноту.

— Он твой, — произнес дед чужим голосом.

Громыхнула где-то во мраке скамья, и на Игната, успевшего только поднять голову, обрушилось нечто огромное и тяжелое. Воздух вылетел из груди, пальцы погрузились в отвратительно-податливую холодную плоть старухи. Не издав ни звука, она перевернула его на спину, взгромоздилась сверху, прижалась бесформенным туловищем, вцепилась острыми ногтями в волосы. Сальные пряди лезли в глаза. Вдохнув наконец достаточно воздуха, Игнат попытался закричать, но тут одержимая впилась в его губы своей уродливой пастью, и липкий язык ее, протиснувшись меж зубов, проник ему в рот, затем в горло, добрался до желудка. Он полз и полз, скользкий и ледяной, словно бесконечная змея, перетекал из одного тела в другое. Игнат уже не сопротивлялся, его била крупная дрожь, глаза наполнились слезами, в голове помутилось. Тьма вокруг полнилась отсветами пламени, искрами и отзвуками позабытых голосов.

Когда, спустя вечность, старуха обмякла и сползла с него, дыша тяжело, с тонким присвистом, Игнат, несмотря на тошноту, попытался подняться. Но тут же кто-то высокий и тощий оказался рядом, ударил по затылку — и он, проломив пол, рухнул в пропасть, туда, где среди репья и крапивы шли по узкой тропе простоволосые люди в саванах, кажущихся ослепительно-белыми на фоне подступающей ночи.

Они с дедом брели в десяти шагах позади. В вязком влажном воздухе лениво гудели комары. Темнела по левую руку река, непроглядной стеной вздымался лес на противоположном, пологом берегу. Шумные Работки остались где-то далеко, а здесь повсюду царило величественное безмолвие.

Тропа обогнула большой развесистый дуб, и их взглядам открылась старая деревянная церковь возле самого обрыва. Черный, отчетливый силуэт врезался в серое небо, разрывал его пополам. Сквозь щели между рассохшихся бревен проступало багровое сияние, будто бы внутри горел костер. Скорее всего, так оно и было.

Навстречу процессии из дверей выступил человек в молочно-белом саване. Был он высок ростом, плечист и, наверное, красив. Вокруг головы его висели в пустоте маленькие существа с распростертыми крыльями. Ангелы, выкрашенные алым. Последние закатные лучи, скользя по ним, обращали краску в пламя.

Пришедшие раскольники кланялись хозяину, которого считали возвратившимся Спасителем, и проходили внутрь. Проводив взглядом последнего из них, он повернулся к приближающемуся деду.

— Ефим! Уходи прочь. Ты здесь не нужен.

Тот слегка наклонил голову, развел руки в стороны, словно готовясь к схватке:

— Это еще почему?

— Не признал меня?

— Нет, — прищурился дед. — С чего бы?

— Мы встречались с тобой дважды. Сначала в селе Павлов Перевоз на Оке, случайно, а потом далеко на севере, в скиту на Керженце. От скита не осталось ни названия, ни жителей. Ничего, кроме пожарища, давно уже заросшего молодым лесом.

Дед отпрянул, глаза его забегали. Игнат впервые видел наставника потерявшим спокойствие, даже испуганным. Старик силился что-то вымолвить, но язык, похоже, не слушался его.

— Ты помнишь, но не узнаешь, — говорил человек с ангелами. — Потому что не видишь глубже лица. Ты бессилен против нас. Мы вернемся, один за другим, вернемся в разных обличиях, а ты ничего не сможешь сделать, ведь гарь изуродовала тебя. Там, в глубине. Под одеждой, кожей, мясом и костями. Там пепелище, Ефим.

Дед стиснул бороду в кулаке, отступил еще на два шага, потащил за собой Игната, все так же не сводя глаз с лжехриста.

— Но гарь изменила и нас, — продолжал тот. — Мы обратились в прах, затем поднялись из него. В этом кроется наше с тобой главное различие. Ты обуглился изнутри и потух. А я еще горю.

Ангелы вокруг его головы вспыхнули огнем. Ярким, обжигающим, беспощадным. Языки пламени взвились до небес, и, даже зажмурившись, Игнат видел их кроваво-красное сияние.

Он поднял веки и часто заморгал. Полуденное солнце жгло безжалостно, резало глаза. Игнат лежал на спине посреди лесной поляны, копья сосен в недосягаемой вышине вонзались в бездонно-синее небо. Он попытался перевернуться на бок, и тут обнаружил, что связан. Прочная пеньковая веревка стягивала запястья и локти, колени и лодыжки. Более того — он находился в неглубокой яме, со всех сторон обложенный сухим валежником и пучками соломы.

— Эй! — позвал Игнат. Крик отозвался густой болью в затылке, а вместе с болью пришли и воспоминания. Нахлынула тошнота, от омерзения свело скулы. Проклятая старуха, проклятый...

— Ох, ты очнулся, — дед Ефим появился в поле зрения, держа в руках плотную охапку хвороста. — Ну, может, и хорошо.

— Отпусти меня! — взвыл Игнат. Он понял, что произошло с ним, понял, что собирался сделать старик. — Отпусти! Во мне нет никого!

— Оно так только кажется, — сказал дед, пристально глядя на него. — Бесы хитрые, а Кузьма этот — особенно. Затаился, затихарился, как лягушка в траве. Но меня не проведешь. Хватит!

— Нет во мне никого, клянусь!

— Да тебе-то откуда знать? Уж поверь, порченный обычно долго ни о чем не догадывается. А я видал, как он в тебя перебрался. Сам видал тело его поганое. Узнал мерзавца сразу же...

Дед кинул хворост Игнату в ноги, утер рукавом выступивший на лбу пот, вздохнул:

— Мы с ним давно знакомы. Он один из тех, что в грех меня ввели тогда...

Ефим погрозил Игнату костлявым пальцем:

— Больше не выйдет! Не поверю ни единому слову вашему, погань! Вы мне про скорый конец света твердили! Вы меня смутили своими россказнями, обещали вечное спасение через огонь! А затем страхом наполнили и заставили бежать, бросив всех...

Голос его сорвался на визг, дед замолк на мгновение, всхлипнул, прижал ладонь к глазам.

— Те души несчастные, в скиту, верили мне. Они шли в гарь за мной, как дети за отцом. А вы лишили меня храбрости принять очищение и смерть вместе с ними — и теперь еще смеете винить?!

Он вновь закричал, обращаясь к лесу и небу, скрежеща зубами, остервенело тряся кулаками над головой:

— Не сдамся! Слышите!? Не скроетесь! Всех вас найду, из-под земли достану! Всех до единого спалю! Клянусь!

Эхо захохотало в ответ. Закашлявшись, дед опустился на колени возле ямы, подполз к Игнату, погладил его по волосам, прошептал, глядя прямо в полные слез глаза:

— Слышишь, Игнатушка? Прости... но нет другого способа одолеть эту мерзость. Я стар, а они не устают мучить меня. Только обманом. Ложью против лжи. Иначе не выйдет. Не серчай, твое место среди ангелов. Буду молиться за тебя до скончания дней. И ты там замолви за меня словечко, когда придет срок, хорошо?

Дрожащими губами он поцеловал Игната в лоб и поднялся. Деловито осмотрел валежник, кивнул и направился к костру, тлевшему чуть в стороне. Выбрал головню побольше, взвесил ее в руке.

— Деда, — взмолился Игнат. — Давай не так, а? Давай по-другому... вон хоть ножом. Только не жги.

Ефим встал над ним, покачал головой:

— Нельзя по-другому, внучок. Помнишь, что я тебе говорил про плесень? Ударом ножа или петлей ее не вывести. Лишь огнем.

Он опустил головню, сухой хворост занялся мгновенно. Пламя стало болью и пылало до тех пор, пока не погасло солнце.

Колодец

Кэлвин Спиндер допил кофе, утерся рукавом, не спеша набил трубку махоркой и, чиркнув спичкой по столу, принялся раскуривать, громко причмокивая.

Дора Спиндер едва притронулась к завтраку. С опаской взглянув на благоверного, она робко кашлянула и, поскольку тот не нахмурился в ответ, тихо спросила:

— Будешь сегодня копать колодец, Кэлвин?

Маленькие глазки с голыми красными веками уставились на нее. Словно не расслышав вопроса, муж произнес:

— Убери со стола и ступай за мной. Будешь вытаскивать землю наверх.

— Хорошо, Кэлвин, — прошептала Дора.

Прочищая горло, Кэлвин откашлялся: его острый кадык ходил словно поршень под красной шелушащейся кожей, дряблыми складками висящей на шее. Минуту спустя он вышел из кухни, озлобленно пнув рыжего кота, разлегшегося на пути.

Дора смотрела вслед мужу, в тысячный раз силясь понять, кого он ей напоминает. Нет, не соседей, а кого-то другого, но ужасно знакомого. Порой ей казалось, что разгадка совсем близко, — особенно остро она чувствовала это в те минуты, когда Кэлвин начинал откашливаться, дергая кадыком, — но каждый раз что-то мешало. Свою недогадливость она мучительно переживала. Впрочем, Дора почему-то была уверена, что рано или поздно ответ придет к ней. Очнувшись, она поспешно стала убирать со стола.

Посередине двора между домом и амбаром рыхлая горка земли окружала устье колодца. Кэлвин подошел к краю и с отвращением заглянул в яму. Лишь крайняя необходимость вынудила его заняться этой работой. Выбора не было: либо вырыть собственный колодец, либо возить воду тоннами с фермы Норда Фишера за полмили отсюда. С тех пор, как пару недель назад высох его старый колодец, Кэлвин не переставал изумляться жажде своего убогого стада. Овцы выпивали столько воды, что ему приходилось ежедневно ездить на поклон к Норду, — занятие малоприятное, ибо тот в последнее время стал грубо намекать, что вода, мол, тоже стоит денег. В нескольких футах от края колодца Кэлвин вкопал прочную железную стойку, к которой была привязана веревочная лестница. Она понадобилась, когда глубина колодца превысила длину всех деревянных лестниц, имевшихся в хозяйстве Кэлвина.

Сейчас, по его расчетам, глубина колодца достигала небывалых пятидесяти — шестидесяти футов. Кэлвин все-таки надеялся, что рыть осталось совсем немного. Больше всего он боялся наткнуться на скальный пласт — тогда придется раскошеливаться на бурильную установку. А таких расходов ни его заначка, ни его кредит не выдержат.

Кэлвин взял бадью с привязанной к ней веревкой и сбросил в колодец. Вытаскивать ее наверх с землей было обязанностью Доры.

Чертыхаясь, Кэлвин выколотил трубку и полез вниз по веревочной лестнице. К тому времени, когда он спускался на дно колодца и наполнял первую бадью землей, Дора уже должна была ждать сигнала, чтобы тащить землю наверх. Если же она опоздает, то может горько пожалеть об этом.

Некоторое время Дора наблюдала за приготовлениями хозяина, а потом засуетилась, замешкалась на кухне и едва успела к колодцу вовремя.

Напрягаясь изо всех сил, Дора вытянула груз наверх, опрокинула бадью и, опорожнив, вновь опустила в колодец. Ожидая вторую, она разворошила содержимое первой: земля влажная, как обычно на глубине, но не более того.

Дора была по-своему религиозна. Вытягивая каждую десятую бадью, она торопливо шептала молитву, чтобы хоть на этот раз появилась вода. Докучать Богу чаще она считала бестактным и даже изменяла слова в молитвах, чтобы не раздражать Всевышнего одной и той же просьбой.

Вот и теперь она прошептала:

— Пожалуйста, Господи, пусть на этот раз хоть что-нибудь произойдет... Ну, пожалуйста, сделай что угодно, только бы мне не таскать больше эти тяжести. Я не выдержу больше, Господи!

И в то же мгновение что-то случилось. Едва бадья достигла дна колодца и веревка в ее руках ослабла, как снизу донесся отчаянный вопль и веревочная лестница дернулась. Дора упала на колени и, вглядываясь в темноту колодца, крикнула:

— Кэлвин, что с тобой? Ты жив?

Внезапно из-под земли появился Кэлвин. Он вылетел, как пробка из бутылки, и упал на землю. В первый момент Дора не узнала мужа. Его обычно красное, словно обваренное, лицо сейчас было изжелта-зеленым. Он весь трясся и задыхался.

Должно быть, сердечный приступ, решила Дора, едва совладав с радостью, нахлынувшей на нее.

Кэлвин лежал на спине, тяжело дыша. Постепенно он начал приходить в себя. При обычных обстоятельствах он бы не удостоил жену и словечком, но сейчас ему, похоже, хотелось выговориться.

— Ты знаешь, что случилось там, внизу? — произнес он дрожащим голосом. — Знаешь? Земля у меня под ногами вдруг провалилась. Я остался стоять в воздухе, и если бы не успел схватиться за последнюю ступеньку лестницы... Да я бы летел тысячу футов без остановки!

Кэлвин продолжал что-то бормотать, но Дора не слышала его. Ее охватил благоговейный страх — вот, значит, как сбылась ее молитва: раз колодец стал бездонным, то и вытаскивать из него землю уже не нужно. Кэлвин, собравшись с духом, подполз к краю колодца и заглянул в него.

— Что ты собираешься делать, Кэлвин? — робко поинтересовалась Дора.

— Что собираюсь делать? Узнать, какой глубины теперь стала эта дыра. Притащи-ка фонарь из кухни.

Дора кинулась в дом. Когда она вернулась, Кэлвин уже распутывал огромный моток веревки.

Привязав фонарь, он включил его и стал опускать в колодец. Вытравив около ста футов веревки, Кэлвин остановился и посмотрел вниз. Тусклый далекий огонек, и ничего больше. Новые сто футов, потом еще и еще... Искорка в колодце давно погасла, а пухлый моток веревки похудел до тощего клубка.

— Почти тысяча футов, — прошептал Кэлвин озадаченно, — а дна не видать.

Он потянул веревку назад, но она натянулась и не шла вверх.

— Должно быть, зацепилась, — пробормотал Кэлвин и дернул ее. Ответом ему был такой резкий рывок из-под земли, что Кэлвин чуть не выпустил веревку из рук.

— Эй! — завопил он. — Веревка... того, сама дергается!

— Что ты, Кэлвин, — урезонила его Дора.

— Заткнись. Говорю тебе, там, внизу, кто-то есть.

Он снова потянул веревку на себя, и снова ответный рывок чуть не выдернул ее из рук. Кэлвин привязал конец к металлической стойке и сел рядом обдумать случившееся.

— Ничего не понимаю, — произнес он, обращаясь скорее к самому себе, а не к Доре. — Кто может быть там под землей, на глубине тысячи футов?

Спустя несколько минут он еще раз, но уже осторожно, потянул веревку. Неожиданно она подалась, и Кэлвин стал лихорадочно выбирать ее из колодца. Вот и конец появился, но без фонаря. Вместо него был привязан мешочек из материи, смахивающей на кожу.

Негнущимися пальцами он развязал мешочек и вытряхнул на ладонь слиток желтого металла и свернутый листок пергамента. Слиток был небольшой, но тяжелый. Кэлвин вытащил складной нож и поковырял металл острием лезвия. На слитке осталась глубокая царапина.

— Золото, — выдохнул Кэлвин. — Не меньше фунта золота... За ржавый фонарь. Они, наверное, сумасшедшие там, внизу!

Он сунул слиток в карман и развернул пергамент. С одной стороны лист был исписан мелкими непонятными значками. Кэлвин повертел его, ничего не понял и, скомкав, бросил на землю.

— Иностранцы, — заявил он. — Теперь я не удивляюсь, что они чокнутые. Зато главное мне ясно: им нужны фонари.

— Но, Кэлвин, — рискнула подать голос Дора, — как они оказались там, внизу? В наших краях сроду не было шахт.

— Ты что, ни разу не слыхала о секретных шахтах, что роет правительство? — презрительно бросил Кэлвин. — Должно быть, я наткнулся на одну из них. Сейчас же поеду в город и накуплю побольше фонарей, а ты хорошенько следи за колодцем, да смотри, никого не подпускай к нему.

С этими словами он направился к грузовичку, приткнувшемуся возле амбара, и через пару минут пикап уже дребезжал по шоссе.

Дора подобрала листок пергамента, расправила его. Ни один значок на бумаге ни о чем ей не говорил. Все это выглядело очень странно. Если правительство вело под землей какие-то секретные работы, то как там оказались иностранцы? И зачем им нужны фонари? Почему они готовы платить за старый фонарь целое состояние?

Внезапно Доре пришла мысль, что люди там, внизу, наверное, и не догадываются, что здесь, наверху, говорят по-английски. Она поспешила в дом и перерыла все ящики в старом расшатанном столе Кэлвина в поисках карандаша и бумаги. Попутно ей подвернулся маленький растрепанный словарик. Дора отправилась на кухню писать письмо иностранцам, прихватив с собою словарь, ибо правописание не входило в число ее добродетелей. Устроившись за кухонным столом, она составила перечень вопросов: кто там, внизу? зачем они там? почему они заплатили так дорого за старый фонарь?

На полдороги к колодцу Дора вдруг подумала, что подземные жители наверняка голодны. Она пошла на кухню и завернула в чистую салфетку каравай хлеба с изрядным куском ветчины, а в своей записке добавила, что извиняется за столь скромное угощение, но лучшего у нее нет. Тут ей пришло в голову, что иностранцы под землей наверняка плохо знают английский, и словарик будет им неплохим подспорьем, если они захотят ответить ей. Вместе с едой Дора завернула книгу и все уложила в бадью.

Чтобы опустить ее на глубину в тысячу футов, потребовалось достаточно много времени, но наконец веревка ослабла. Она выждала несколько минут и легонько потянула конец. Веревка вверх не шла. Дора присела на кучу земли и стала ждать. Теплое солнышко грело ей спину, и Дора разомлела, наслаждаясь ничегонеделанием. Можно не волноваться, Кэлвин вернется не скоро. Уж она-то знала, что ничего на земле — и под землей тоже — не удержит Кэлвина от посещения всех городских кабаков, и от забегаловки к забегаловке категория времени будет становиться для него все менее значимой. Дора даже сомневалась, что муж вернется к завтрашнему утру.

Спустя полчаса она вопросительно подергала веревку, но та не подалась. Ну что ж, Дора не спешила. Так редко ей выпадали минуты безделья. Обычно, уезжая в город, Кэлвин наваливал на нее кучу дел, сопровождая каждое поручение угрозой разделаться с ней, если она что-то перепутает или не выполнит.

Выждав еще полчаса, Дора снова дернула за веревку. Снизу ответили резким рывком, и она стала выбирать ее. На этот раз бадья оказалась тяжелее обычного. Дора дважды отдыхала, прежде чем вытянула ее наверх.

— Боже милостивый! — ахнула она, заглянув внутрь. На дне лежало около дюжины желтых слитков и листок пергамента. — Кажется, они там умирают с голода.

Дора развернула послание, ожидая опять увидеть непонятные значки.

— Вот те раз! — воскликнула она, разглядев английский шрифт на бумаге печатные буквы, точь-в-точь, как в словаре.

Шевеля губами, Дора начала медленно читать:

«Ваш язык поистине варварский, но посланная вами кодовая книга помогла нашим ученым дешифровать его. Что вы делаете наверху? Как вам удалось решить проблему выживания под лучами смертоносного света? В наших преданиях сохранились сведения о расе, обитающей на поверхности, но до сих пор здравый смысл не позволял нам доверять этим легендам. Мы бы и до сих пор в этом сомневались, если бы наши приборы не зарегистрировали, что отверстие над нами ведет к смертоносному свету.

Примитивный источник лучей смерти, который вы послали нам, свидетельствует о низком уровне развития вашей науки. Ваш фонарь заинтересовал нас лишь как курьез примитивной расы. Мы послали вам золото не в обмен на него, а из чистой любезности.

Еда, которую вы называете «хлеб», непригодна для нашей пищеварительной системы, но «ветчина» поистине великолепна. По всей видимости, это — мясо какого-то существа. Мы готовы обменять на двойную массу золота все, что вы можете послать нам. Шлите немедленно. Также ждем от вас краткую историю вашей расы, и подготовьте ваших ученых, какие бы они ни были глупые, к контакту с нами. 

Глэр, Мастер». 

— Боже мой, — воскликнула Дора. — Ну и строгие же начальники там, внизу. Слава Богу, у меня хватит ума больше не связываться с ними. Если я пошлю им еще ветчины, Кэлвин обязательно заметит пропажу. 

Дора отнесла золотые слитки к клумбе петуний за домом и зарыла их в мягкий чернозем. Она не обращала внимания на шум машины, приближающейся по трассе на большой скорости, до тех пор, пока автомобиль не поравнялся с домом и пронзительное кудахтанье не перекрыло рев его двигателя. Дора поспешила к калитке, уже зная, что произошло. В смятении она смотрела на тушки четырех белых леггорнов, разбросанные вдоль дороги. Недосмотрела! Теперь Кэлвин рассвирепеет и изобьет ее до полусмерти.

Страх вывел Дору из оцепенения. Если спрятать тушки птиц, Кэлвин может подумать, что похозяйничала лиса. Дора поспешно подобрала мертвых цыплят и рассыпанные на асфальте перья. Теперь никто не догадается о случившемся.

Дора принесла цыплят во двор, раздумывая, куда бы их припрятать. Неожиданно ее взгляд упал на отверстие колодца, и решение пришло само собой.

Через час четыре цыпленка, ощипанные, выпотрошенные и аккуратно разделанные на куски, ушли под землю.

Опять Дора сидела на солнышке, наслаждаясь бездельем. Снова в ответ на ее сигнал веревка отозвалась подергиванием из-под земли. Но на этот раз бадья показалась ей тяжелой как никогда. Дора даже испугалась, что веревка не выдержит и лопнет. Из последних сил она вытянула бадью из колодца. В ней было с полсотни слитков золота и короткая записка:

«Наши ученые придерживаются мнения, что посланное вами мясо принадлежит существу, которое вы называете «цыпленок». Великолепная пища. Мы никогда не пробовали ничего более нежного. Выражая наше одобрение, посылаем вам премиальные. В вашей кодовой книге упоминается о существе, похожем на цыпленка, но большем по размерам. Его называют «индейка». Пришлите нам индейку незамедлительно. Повторяю, пришлите индейку незамедлительно.

Глэр, Мастер».

— Господи, — вздохнула Дора. — Они, кажется, съели цыплят сырыми. Где же я, будь им неладно, возьму индюшку?

Она зарыла золото с другой стороны клумбы с петуниями.

Кэлвин вернулся на следующий день около десяти утра. Его глазки были налиты кровью, а лицо покрыли красные пятна. Складки кожи под подбородком свисали еще ниже. Ну кого же он ей так напоминает? Но разгадка по-прежнему ускользала.

Кэлвин вылез из пикапа. Дора сжалась от страха, но хозяин слишком устал, чтобы ругаться с супругой. Он мрачно осмотрел дыру в земле, снова сел за руль и подогнал грузовик к колодцу. В кузове машины стояли лебедка и большой барабан со стальным тросом.

— Собери-ка чего-нибудь пожрать, — бросил он на ходу Доре.

Та поспешила на кухню готовить яичницу с ветчиной. Каждую секунду она ждала, что появится Кэлвин и с помощью тумака осведомится, почему до сих пор не готов завтрак. Но, похоже, Кэлвину было не до еды. Дора вышла позвать его к столу и удивилась, как много тот успел сделать. Над колодцем на стальном тросе висела бочка из-под бензина с обрезанным верхом. Трос был перекинут через железный брус, который опирался на крепкие металлические стойки, врытые по бокам колодца.

— Завтрак готов, Кэлвин, — позвала его Дора.

— Заткнись, — буркнул Кэлвин в ответ.

От лебедки с электромотором он протянул кабель к столбу электропередач во дворе. Затем он стал перекладывать из кузова машины в бочку какие-то коробки.

— Целая сотня фонарей, — хихикнул он. — Пятьдесят пять центов за штуку. А, ерунда... Один кусочек золота с лихвой окупит расход.

Кэлвин включил лебедку, и вдруг Дора поняла, что сейчас произойдет. Ведь там, под землей, фонари не были нужны.

Бочка пошла вниз, от трения о металлический брус трос пронзительно завизжал. Кэлвин достал из кузова банку масла и щедро полил им барабан.

Вскоре трос ослаб и провис. Кэлвин выключил лебедку.

— Даю им час, чтобы погрузить золото, — объявил он и пошел на кухню к остывшему завтраку.

Дора не могла справиться с оцепенением. Страшно даже представить, что будет, когда фонари вернутся назад вместе с оскорбительной запиской на английском языке. Кэлвин узнает о золоте и наверняка убьет ее. Кэлвин неторопливо ел, а Дора суетилась по дому, изо всех сил отгоняя мысль о том, что ей вскоре предстоит.

Наконец Кэлвин взглянул на стенные часы, широко зевнул и выбил трубку. Не обращая внимания на Дору, он направился к колодцу. Дора шла следом, несмотря на страх, ноги сами несли ее туда.

Лебедка уже наматывала трос, когда она подошла к колодцу. Ей показалось, что прошло всего несколько секунд, прежде чем из колодца появилась бочка. Широкая ухмылка на лице Кэлвина, поставившего бочку на краю колодца, в одно мгновение сменилась выражением крайнего недоумения. Его кадык завибрировал, и снова Дора попыталась вспомнить, кого же он ей напоминает.

Кэлвин начал глухо хрипеть, словно заблудившийся теленок. Он опрокинул бочку, вывалив ее содержимое. На земле бесформенной кучей лежали фонари, помятые, с разбитыми стеклами.

Чудовищным пинком Кэлвин разметал кучу по всему двору. Один из фонарей с привязанной к нему запиской приземлился у ног Доры. Либо Кэлвин совсем ослеп от ярости, либо решил, что там написана такая же абракадабра, как и в первый раз.

— Эй, вы, там, внизу! — заорал он в колодец. — Вы, грязные свиньи! Я порешу вас всех. Вы еще пожалеете о своих проделках. Да я вас... Я вас...

Он ринулся в дом, а Дора торопливо схватила записку.

«Вы еще глупее, чем мы думали, — читала Дора. — Ваши примитивные источники лучей смерти нам не нужны. Мы уже написали вам об этом. Мы хотим индейку. Немедленно пошлите нам индейку. 

Глэр, Мастер».

Дора смяла записку в кулаке, когда Кэлвин выскочил во двор с двустволкой в руке. В первый момент она решила, что муж обо всем догадался и решил застрелить ее.

— Пощади, Кэлвин, — взмолилась она.

— Да замолчи же, — гаркнул тот. — Ты видела, как я обращался с лебедкой? Сумеешь так же?

— Да, конечно, но что ты?..

— Слушай. Я собираюсь спуститься вниз и прикончить этих грязных иностранцев. Ты опустишь меня, а затем поднимешь, — он схватил Дору за плечо и тряхнул. — А если что-нибудь не так сделаешь, я и тебя прикончу. Слышишь?

Дора молча кивнула.

Кэлвин положил дробовик в бочку, сдвинул ее с края колодца и, повиснув на тросе, осторожно залез в нее.

— Дашь мне час погонять этих крыс там, внизу, а затем поднимешь наверх, — сказал он.

Дора включила лебедку, и бочка исчезла в колодце. Когда трос ослаб, она остановила мотор. Целый час Дора молилась, чтобы Кэлвин не нашел тех людей внизу и не стал убийцей.

Ровно через час она включила лебедку. Мотор отчаянно взревел, а трос так натянулся, что, казалось, вот-вот лопнет.

Дора изумленно раскрыла рот, когда бочка появилась на поверхности. Кэлвина в ней не было. Дора выключила мотор и кинулась к бочке, еще надеясь, что Кэлвин спрятался, присев на корточки. Но Кэлвина не было. Вместо него в бочке лежала горка золотых слитков, а поверх нее — листок знакомого белого пергамента.

— Боже милостивый! — вырвалось у Доры. Она не могла даже примерно оценить сокровище, но поняла, что оно огромно. Нагнувшись над бочкой, она осторожно взяла записку. Медленно, шевеля губами, она прочла: 

«Даже изысканный букет мяса цыпленка не может сравниться с ароматом и вкусом живого индюка, которого вы прислали нам. Должны признаться, что наше представление об индейках было несколько иным, но сейчас это неважно. В награду снова посылаем вам премиальные. Умоляем вас прислать еще индюка как можно скорее.

Глэр, Мастер».

Дора перечитала записку еще раз.

— Вот те раз! — воскликнула она наконец. — Вот те раз...

Последний урок

Автор: SectorCBAT

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

— По легенде, после революции советское правительство вскрывало царские гробницы, но гроб Александра Павловича был пуст. Однако, это всего лишь легенда, а официальная версия гласит, что царь скончался в тысяча восемьсот двадцать пятом году и был захоронен в царской усыпальнице в соборе Петра и Павла. На следующем уроке мы будем проходить правление Николая Первого. А по окончанию темы у нас будет традиционный диспут на тему «Палкин-угнетатель или прогрессивный царь». Урок окончен. Все свободны.

Дети рванули с криками и гамом, достойными дивизии Красной Армии, выпрыгивающей из окопа. 

— Так! Выходим тихо, а то мне к завучу по зеркалам придется заходить. Звонка еще не было.

— Игнат Петрович, а по зеркалам это как?

— Подрастешь — поймешь, Гришин. Свободны.

* * *

— Маш, ты с нами? 

— Нет, девочки. Вызывайте сами, я во все это дерьмо не верю.

— Да ты что? Это же реально работает.

Третья восьмиклассница сделала страшное лицо и завыла:

— Этис атис аниматис! Этис атис аматис! — и, внезапно приблизив лицо к прагматичной Маше, резко крикнула. — Волшебный кролик!

— Это ваш ритуал? — девочка поморщилась.

— Нет. Это видео с какого-то детского конкурса. Уже полгода по сети гуляет. Включай блютуз — передам.

— У меня айфон.

— Ха! Ничего, зато модная.

— Так Бафомета идем вызывать? 

— Не, я домой. 

— Зассала? Ну и хер с тобой. 

Лера посмотрела вслед удаляющейся Маше и, поежившись, произнесла: 

— Блин, девочки. Что-то я очкую. Фух, идемте покурим и начнем. У кого сигареты есть?

— У меня. Держи, — прыщавая забитая девочка достала пачку некста.

— Что за дерьмо ты куришь? Юль, может у тебя есть?

— Не, мне папка сказал, больше денег не даст, пока не брошу. 

— Ладно, давай свой некст. Двенадцать рублей пачка. Ну, ясно.

На крыльце девочки чуть не попались завучу по воспитательной работе, что еще сильнее испортило им настроение. 

* * *

Спустившись в подвал, они расстелили заранее приготовленный лист формата А3, по углам расставили свечи, украденные в храме.

— А где кровь девственницы брать будем? — робко спросила Даша. 

Она была девственной, но даже под пытками не призналась бы в этом. Потом от клейма не отмоешься. Девственницей быть стремно.

— Не ссыте, — подмигнула Лера, — я свою целку сберегла. Думаю, хватит. 

Из сумочки «хелло китти» был извлечен шприц с иглой, наполненный кровью.

— Ну-с, приступим. 

Карандашом под линейку начертили пентаграмму, аккуратно обвели кровью, зажгли свечи. 

— Блин, Машка ушла. Кто умеет по-латыни читать? 

— Да что там читать! Как английский, Юль, дай сюда, без Маньки обойдемся. Ботаничка хренова, зассала идти. 

* * *

Странное место эта вторая школа. Когда-то это был дом местного помещика Грядова. Барин очень любил забивать крестьян и пьянствовать. Детей не оставил, в пьяном угаре забив свою жену насмерть. А потом и сам повесился рядом с ней в подвале. Еще, поговаривали, был он сатанистом или масоном из тех, что пьют кровь христианских младенцев. Игнат Петрович в теории заговора не верил, но одно было фактом. Для похода на ежегодное причастие Грядов нанимал лихоимцев или посылал крестьян, что известно из его неотправленных писем к другу с фамилией Бакланов.

Во время гражданской войны в этом доме останавливались то красные, то белые. А потом, когда при Сталине вырос город, здесь в этом доме был наркомат внутренних дел. Ох и наворотили они дел в тридцать седьмом. Со всех деревень английских шпионов свозили с троцкистами-бухаристами. Многие остались в подвале. 

* * *

— Девчонки, там сияние, смотрите! Звезда светится!!!

— Звезда у тебя знаешь где? А это, Даш, пента… А-а-а!!!

Девочки наперегонки с визгом бросились из подвала. Едва не сбив возвращавшегося с перекура завуча. 

— Блин, девчонки, я не знала, что это дерьмо работает. Думала, там ветерок подует, еще что-нибудь. 

— Бли-и-и-н, что делать?

— Да что тут сделаешь? Идемте по домам и никому говорить не будем, а то Петровна опять разорется из-за мусора. 

Из подвала раздался крик.

* * *

Игнат Петрович проверял последнюю стопку тетрадей у девятиклассников. Хорошо с ними. Можно просто учить, не надо захламлять им мозги с этим ЕГЭ. Ходят слухи, что скоро введут такой же экзамен для девятых классов. Тогда наступит трындец, как любит говорить молодежь. Все. Еще семь тетрадей и можно к Шурочке заглянуть. 

Для школьников она Александра Ивановна, а для него, сорокалетнего мужчины в самом расцвете сил, милая Шурочка.

Внезапно открылась дверь, и раздалось хриплое дыхание. Учитель оглянулся. Никого нет. Странно. Показалось. Надо меньше работать. Мало было преподавательской нагрузки, так он еще устроился ночным сторожем. Ничего с тетрадями не случится. Лучше навестить Шурочку, в портфеле как раз припасена белая шоколадка, как она любит. 

Уже в коридоре историк услышал из подвала душераздирающий крик. 

Черт, опять дети хулиганят. Ничего не поделаешь. Надо сходить, посмотреть. Сколько раз говорили завхозу, чтобы закрывал спуск в подвал. Ему хоть бы хны. 

На первом этаже почувствовался запах дыма. Вахтерши нигде не было. Дверь в подвал распахнута, снизу тянет дымом и серой. Телефон, фонарик. Все нормальные раздвижные телефоны называются слайдерами. А у него флиппер. Флай Хаммер. Словно имя голливудского героя. 

Хаммера Игнат Петрович любил за основательность и возможность читать книги. Где же этот фонарик? Черт с ним. Пальцы нашли в меню кнопку камеры. Так. Видеосъемка. Включить. Готово!

Неизвестно, как Игнат Петрович не повредился рассудком, когда увидел светящуюся пентаграмму и выходящее из нее существо. Огромный, рогатый, покрытый красной чешуей и слизью. Огромные черные, как у инопланетянина, глаза источают ненависть, злобу и похоть. 

Что делать? Если он пошевелится, демон однозначно его заметит. А если останется здесь? У начальных классов продленка. По позвоночнику змейкой пробежала струйка пота. Как он будет смотреть в глаза родителям? Но эту тварь в одиночку не остановить. Надо дождаться, когда демон уйдет, и бежать вверх. К продленщикам. Там же еще Шурочка! Она погибнет.

Демон бормотал что-то ужасное. Послышались слова: 

— Sordida meretrix. Sordida meretrix. Me non prohibere sanguine sordida. Puella in asino irrumabo. Sanguine olet sicut feces.

Немного знавший латынь Игнат невольно улыбнулся. Значит, демона вызвала девушка, увлекавшаяся… не время об этом. Надо бежать к продленщикам.

* * *

Ирина Петровна, завуч по воспитательной работе, глубоко возмущенная поведением пигалиц, которых к тому же не смогла поймать, зашла в свой кабинет, дверь за спиной захлопнулась. Где-то раздался крик, но взведенная тетка не обратила на него внимания. 

— Нет! Это уму непостижимо! Какие-то дети сбивают с ног завуча и бегут, как ни в чем не бывало. Как так?! Это же полное падение нравов! Родители бестолковые, и дети в них. Невозможно!

Через какое-то время, успокоившись, пожилая женщина начала проверку журналов. Дверь распахнулась. 

— Закрой дверь с той стороны! Видишь, некогда!

— Ирина Петровна. Разве так должна разговаривать интеллигентная женщина с посетителями?

Подняв глаза, завуч увидела импозантного мужчину лет сорока. Седоватые бакенбарды, цилиндр, смокинг и темные очки. 

— Ой, простите, пожалуйста. Эти дети…

— Понимаю. Я как раз пришел поговорить насчет ваших учениц. Кажется, из восьмого Б? Дария, Валерия, Иулия. 

— А что они сделали? Ох уж эти хулиганки. 

Учительница схватилась за сердце. Как бы не из милиции. Тогда же можно попрощаться с карьерой. А она шла на заслуженного учителя.

— Нет, Ирина Петровна. Я не милиционер. Просто эти девочки, — демон принял истинный облик, — вызвали меня из Ада. 

* * *

Когда учитель выбрался из подвала наощупь, прошло минут десять. Весь первый этаж был в дыму. Что делать? В Первую Мировую от иприта защищались мочой. Игнат развязал галстук, помочился на него и прижал ко рту. Теперь вверх. К детям или к Шурочке? К детям или к Шурочке? Лестницу перегородила вахтерша. 

— Игнат Петрович, куда это Вы?

— Там дети, Варвара Ильинична, — убрав для разговора галстук от рта, он закашлялся. — Вызывайте пожарных.

Как она так спокойно стоит в этом дыму? И… что у нее с глазами? Где радужная оболочка? Где зрачки?! Невыносимый ужас пробрал преподавателя. Ужас и отчаяние. Демон не смог внушить того страха. Он казался лишь отражением голливудских фантазий. Он даже ухмыльнулся пошлой фразе беса. А вот вахтерша с бельмами вместо глаз смогла. 

— Дария, Иулия, Валерия, — с каждым именем вахтерша делала шаг вперед, — Дария, Иулия, Валерия. 

Приблизившись вплотную, старушка раскрыла рот так, что у нее порвались обе щеки, а голова запрокинулась назад.

— Где он-и-и-и?

— Я, я н-н-не з-з-знаю. 

Страх, омерзение и стыд. Страх от неестественно раскрытой пасти. Омерзение от вида металлических коронок, кариеса и выползающего из глотки таракана. Стыд от страха перед старушкой. Собрав все силы, учитель резко оттолкнул труп и побежал вверх. 
Оглянувшись, он увидел огонь. Деревянные стены полыхали, словно покрытые бензином. Еще пара секунд, и корчился бы он там в агонии. Остается один путь. Только наверх. 

* * *

Александра Ивановна тоже проверяла тетради. Если разбудить ее через сто лет и спросить, что сейчас делает среднестатистический учитель математики, она твердо и уверенно скажет: «Проверяет домашнее задание». В свои тридцать два она проверила столько тетрадок, что из них можно построить самую высокую в мире башню. Интересно, зайдет ли сегодня Игнатка? Он такой смешной, когда смущается. Правда, дело портит эта козлиная бородка… С другой стороны, такой славный мужчина. И, похоже, она ему нравится. Дай Бог, чтобы что-то вышло. Даже волнительно как-то. Ведь у нее никогда не было мужчины. То есть, совсем не было. Сначала учеба. Потом мама заболела. Потом дела, работа. И вот она одинокая тридцатилетняя… женщина? Девушка? Смешно. Тридцатилетняя девушка. 

Учительница почувствовала резкий запах дыма. Похоже, ученики бумагу подожгли. Или нет?

* * *

В кабинете Игнат Петрович обнаружил всех детей без сознания. За учительским столом сидела, положив голову на руки, Ларочка, любившая вздремнуть на продленках. Решение было принято быстро. Детей шестеро. Все маленькие. Первый-второй класс. Спускать по два человека на улицу.

Как их уберечь от огня и дыма? Точно! Шторы! Учитель содрал их вместе с гардинами, быстро понес в туалет. Как хорошо, что санузел рядом с классом. Осталось как следует пропитать ткань водой. 

Пока замачивались первые три шторы, Игнат разбил все окна в классе, чтобы было чем дышать. До второго этажа огонь пока не дошел, а так хоть дым будет выходить. Одну штору на пол под дверь, в остальные завернуть двух детей. Плевать, каких. Главное, не выбирать. Только не думать, как будут смотреть родители тех, кого он может не успеть спасти. Главная лестница в огне. И там безумная вахтерша. Значит, идем по запасной.

Стоило выйти из класса с тяжелой ношей, как вновь появился демон.

— Игнат Петрович, — раздался хриплый голос, — у вас разве нет дел поважнее?

Он обернулся. Демон принял человеческий облик, но глаза его не могли обмануть. Черные, зияющие пустотой, но при этом наполненные ненавистью, злобой и похотью. Никогда мужчина не боялся так, как сейчас. Но на плечах у него два драгоценных свертка. 

— Игнат Петрович! Не шутите! Там огонь! 

— Нет. Я пройду.

— Обезображен будешь! — куда только делась вежливость. — И тебя убью и родных сварю! Стой, мешок с костями, кому говорю!

Голос стал трескучим и сварливым, но в нем оставалась неизгладимая злоба. 

— Ну иди, иди, смертничек!

И он пошел. Пошел сквозь дым с тяжелой ношей на руках. Мимо кабинета химии, на лестницу. 

Ступенька первая и всюду кровь. Молчавший до этого приемник завопил на тысячу голосов. 

— Ты мертве-е-е-ц! Гнойная мразь! Истечешь струпьями. Сдохнешь от боли!

Вторая ступенька и крик не прекращается. Третья и перед глазами встает искаженное болью лицо Шурочки.

— Игна-а-а-т! 

Еще ступеньки и снова безумные крики. Обнаженные мертвецы тянут свои руки. Игнат бежит. Бежит, не забывая о ноше. Первый этаж. Стена в огне. От нее идет такой жар, что шторы с детьми вот-вот закипят. Два мальчика. Стас и Витя. Братики. Их мама работает допоздна, а папы нет. Кто они ему? Никто. Спастись бы самому, но что-то внутри не дает бросить беззащитных детей. И он снова идет вперед. Вот запасный выход. От лестницы два метра, но что это за метры. На двери замок. Неужели все напрасно? Игнат положил детей. Рядом есть пожарный щит. Топором можно сбить дужки. К счастью, щит нашелся быстро. И даже не сгорел. Теперь бегом к выходу. Дверь открыта. Быстро развернуть шторы и назад. Снова в ад. Прости, Шура, но там дети. Прости. 

По щекам слезы, то ли от дыма, то ли от боли, а может, это отчаяние, вызванное суровым выбором. 

Учитель вспомнил про гидранты. Где же они? Оба гидранта отгорожены пламенем. Остается только снова подниматься по лестнице и уповать на чудо. Пламя вплотную подобралось к лестнице. Что делать? Разогнавшись, историк рывком проскочил огонь. Обожгло лицо. Голову невероятно запекло. Это сгорали волосы и козлиная бородка. Металлический браслет часов тоже дал о себе знать. Его учитель отдирал вместе с кожей. Еще двое детей. Поменять шторы в раковине. Свежие на детей. Обожженные в воду.

Мальчик и девочка. Артем и Лидочка. Родители обоих работают на заводе в одной смене. Оставить детей было не с кем, и их отправили на продленку. 

— Спаси-и-ите-е-е! 

До боли знакомый голос. Сашенька. Шурочка. Милая математичка с васильковыми глазами и темными волосами.

— Саша, прыгай в окно! 

Из горла вырвался сухой, обжигающий кашель. 

— Игнат! Не оставляй меня с ним! 

Демон добрался до Саши? Почему же он не трогает детей? И его? Странно. Очень странно. Или дети невинные? Бред. Ничего не понятно.

На этот раз путь от кабинета до улицы был невероятно тяжелым.

По выходу из кабинета их встретил огромный черный пес. Из пасти вместо слюны капал гной. Шкура облезлая, а глаза светятся красным. 

— Отдай детей! — залаял он. 

Этот лай стал бы последней каплей перед истерикой, но где-то сзади обвалилась главная лестница. А значит, надо спешить. Но собака... Эти твари с детства преследовали Игната. Первый раз на него напал соседский волкодав. Тогда его зашивали. Потом в любом дворе на него лаяли, пытались укусить все, даже пекинесы, даже хаски. Холодный пот пошел по спине.

— Отдай детей!

— Нет!

Игнат побежал. Побежал так, как никогда в жизни. Сквозь дым, с тяжелыми свертками, наступая на горящие угли на первом этаже. А самое страшное: он бежал от криков Саши и хохота демона. И он выбежал. Выбежал на спасительный воздух, увидел небо. Но что делать? Горит школа. И пусть в ней осталось четыре человека, надо возвращаться. 

— Куда путь держишь, мертвец?

— Я живой.

— Нет. Ты мертв!

Но Игнат не слушал демона. Преодолевая боль в обожженных ногах, он шел вперед. По второму этажу до кабинета он уже полз. Остались двое детей и учительница. Увы, он не осилит еще раз спуститься вниз. Он переоценил свои силы. Но, может, он успеет дотащить детей до кабинета напротив? Там окна выходят на кустарник, и у детей есть шанс пережить падение. Когда он ползком тащил их за шкирки, ему на спину наступила огромная нога. Вся тяжесть грехов, вся тяжесть Ада легла на позвоночник. 

— Оставь детей! Это жертва!

— Нет!!! Пусти, сука!!! Пусти!!! 

Невероятным рывком он сбросил со спины тяжелое копыто. Перевалиться за подоконник и отпустить детей. Готово. Теперь спастись самому. В дверях показалась Ларочка:

— Отдай печать! Отдай, труп!

— Лариса?! Какого хрена? 

Искаженное смертью и безумием лицо приблизилось к нему.

— Отдай печать!

— Какую к черту печать? 

Очень хотелось убежать, но Игнат не чувствовал ног. 

— Из которой я вышел. Она у тебя.

— У меня. Но знаешь, бес, мне и тебя хватило. Я не хочу, чтобы кто-то еще вышел оттуда. Я правильно понял, что остался человеком только потому, что у меня твоя пентаграмма?

— Да, мертвец. Но ты уже не человек. Ты зомби, поднятый силой, украденной тобой у Меня!!!

— Значит, ты связан с пентаграммой. И получить ты ее сможешь, только если я отдам ее добровольно. Но знаешь, хрен тебе. Ты еще за Шурочку не ответил. 

Учитель достал сложенный вчетверо формат А3, аккуратно развернул, пальцы схватили раскаленный уголек. Что ему жар пламени, если он мертв? Он ясно и четко осознал, что у него перебит балкой позвоночник, а из груди торчит ножка от стула, на которую он напоролся, вытаскивая последних детей. 

— Не смей!!! Я подарю тебе вечную жизнь!!! Залечу раны!!! Оживлю Шуру твою. Ну! Отдай печать!!!

Нет. Такое существо не должно жить в нашем мире. Остывающим углем Игнат начал чертить на пентаграмме крест:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь.

Демон исчез. Впрочем, мертвый Игнат этого уже не видел. Через секунду после того, как душа покинула тело, здание школы обвалилось. 

* * *

А что же Шурочка, спросите вы? Демон не смог ее тронуть, ибо она была девственна, а потому, выпрыгнув из окна, она отделалась переломами обеих ног. В больнице познакомилась с хорошим человеком, и теперь ей с демонами лучше не встречаться. На могиле милого историка Саша была один раз. И то случайно наткнулась, когда шла к бабушке на Радуницу. 

В газетах писали, что причиной пожара стал поджог. Завуч Ирина Петровна сошла с ума и бегала с растворителем по первому этажу, аккуратно его поджигая. По слухам, после поджога, выбравшись из здания, она навестила трех восьмиклассниц, которых после встречи с завучем увезли в больницу. 

Одну странность заметили медэксперты. По результатам вскрытия женщина была мертвой уже в тот момент, когда по показаниям свидетелей бегала с растворителем по школе. А вахтершу так никто после пожара и не видел.

Спасенные дети быстро оклемались и маленькой группкой в шесть человек иногда навещают могилу человека, не читавшего им историю, но давшего главный урок жизни.

Это шутка

Автор: Камилла

Катя, весь день прогуляв по магазинам, вернулась домой. На пороге её встретила мать, она явно была чем-то обеспокоена.

— Что случилось? — спросила девушка.

— Тётя Таня звонила... Олег... — мать начала плакать.

Катя невольно выронила пакеты с обновками из рук.

— Олег... Его мотоцикл обнаружили на выезде из города... Авария... Телефон не отвечает...

Олег был двоюродным братом Кати, 20-летний парень, байкер. Тётя Таня, сестра мамы, не раз высказывала недовольство по поводу увлечения сына. Опасалась, что когда-нибудь он получит травму, так дико гоняя на своём железном коне. А именно там, на выезде из города, и любили устраивать ребята свои гонки.

— Погоди, мам. Не плачь. Что с Олегом? Он в больнице?

Женщина ещё сильнее разрыдалась. У Кати появилось нехорошее предчувствие.

— Недалеко возле мотоцикла обнаружили тело... — сквозь рыдания, наконец, молвила мать. — Таня просто в ужасе, мне надо к ней...

Только тут Катя заметила, что мать стоит в плаще, в сапогах.

— Я с тобой, — сказала девушка.

— Ты... Нет, — перевела дыхание женщина. — Звонила полиция. Нужно прийти в морг, на опознание. Таня не в состоянии, а мне надо к ней, успокоить хоть как-то... Ты съездишь?

— В морг? — переспросила Катя.

— Да. Опознать... Нужно...

— Да... Я сейчас поеду... — молвила девушка.

* * *

Морг... Не самое приятное место. Если не сказать больше.

Эта мысль пришла в голову Кате уже в маршрутке. Но что делать... Олег, братик, да как же так?..

На дворе стоял конец октября, поэтому, ввиду того, что на часах было уже 20.10, было темно. Катя вышла на нужной остановке и через дворы направилась к больничному городку. Улица практически не освещалась фонарями, три или четыре горело. Моросил противный мелкий дождь, дул холодный ветер. Катя одиноко брела по безлюдной улице, цокая каблуками по асфальту, и этот звук эхом откликался вокруг.

Вот и больничный городок. Несколько зданий — корпусов больницы, а чуть поодаль — одноэтажное строение, обшарпанное, обнесенное забором — морг.

Катя остановилась и закурила.

Страшно. Страшно зайти внутрь... Ведь там Олег... Она должна опознать его... Девушка до конца не осознавала, что же происходит.

Олег... Двоюродный брат был младше нее на три года. Они были очень дружны, доверяли друг другу самое сокровенное, поддерживали во всем... Как будто родные брат с сестрой. А сейчас... Где весёлый, добродушный, улыбчивый кузен?..

— Девушка, вам чего? — вдруг услышала Катя голос и вздрогнула. Сигарета упала в грязь. Она обернулась. На крыльце морга стоял мужчина лет 32-35, в медицинском халате. Он курил.

— Я... Я на опознание, — направилась к нему Катя.

— Мотоциклист? — мужчина щелчком отправил окурок в урну.

— Да...

— Пойдемте со мной.

Катя зашла в здание. Обыкновенный вестибюль, коридор, ведущий куда-то вглубь, в темноту. Там, в этой темноте, что-то гудело. Холодильники для трупов? Катя мало что знала о моргах.

— Вы ему кто? — бросил взгляд на девушку мужчина.

— Я... Я сестра. Двоюродная.

Из глубины тёмного коридора вдруг вынырнул ещё один мужчина, по виду немного младше, лет 28, но более крепкий. Он волочил какой-то чёрный полиэтиленовый куль. Он появился так неожиданно, что Катя вздрогнула.

— Ты куда? — спросил мужчина в халате.

Катя решила, что он врач, а тот, второй, с пакетом — санитар.

— Сейчас, — коротко бросил крепыш и вышел из здания.

— Так, — вновь обратился врач к Кате. — Следуйте за мной, на опознание.

— А... А что-то заполнить не нужно?

— Потом, — врач уже шёл вглубь тёмного коридора.

Девушка засеменила за ним следом.

Они остановились возле двери, за которой что-то сильно гудело.

— Процедура опознания не из лёгких. В психологическом плане, — повернулся доктор. — Но возьмите себя в руки. И сделайте это.

Катя не успела ничего ответить, в ту же минуту врач открыл дверь, и они вошли в небольшую комнату. Какие-то столы, инструменты, несколько медицинских каталок вдоль стен. На одной из них было тело, накрытое простыней. Олег?...

Катя посмотрела вверх, на источник гудения. Лампа. Она тускло горела, и казалось, вот-вот лопнет от напряжения.

Девушка вновь перевела взгляд на каталку. Затем вопросительно взглянула на доктора.

— Смелее, — кивнул тот.

Катя подошла к каталке. Трясущейся рукой взялась за край простыни...

— Я не могу, — отдернула она руку. — Мне плохо.

— Вам надо успокоиться. Я дам вам воды, идемте.

Они вышли из помещения, и доктор повёл Катю в кабинет.

Катя села на стул, взяла протянутый врачом стакан с водой.

— Понимаете, я...

— Понимаю, — оборвал тут же доктор. — Но сделать это нужно.

В дверном проеме мелькнул крепыш, санитар. Он снова возник из ниоткуда.

— Ну что? — повернулся к нему доктор.

Крепыш кивнул. Врач, как показалось Кате, подмигнул ему.

Санитар вновь исчез во тьме коридора.

Катя поежилась. Какой-то необъяснимый страх нарастал в ней все больше и больше... И она не совсем понимала, почему. Не от того, что она сейчас увидит мертвого Олега, это точно. Мрачная атмосфера морга? Странный санитар? Немногословный доктор? Что заставляло её тревожиться?

Размышления девушки прервал врач.

— Вы успокоились немного? Пойдемте.

Они вернулись в маленькое помещение с лежавшим на каталке трупом.

Врач подошёл к каталке и отдернул простыню. Катя отвела взгляд.

Доктор встал возле двери и обратился к Кате:

— Подойдите и взгляните. Это ваш брат?

Катя на ватных ногах проследовала к каталке. Дрожа от страха, она остановилась. В тусклом свете ничего толком не было видно. Девушка наклонилась. Мёртвый парень лежал с открытыми глазами и смотрел прямо на нее. Катя в ужасе отпрянула. У него было разбито все лицо, но девушка поняла.

— Это не он! — облегченно выдохнула она и повернулась к двери. Доктора там не было.

В этот же миг лампа, как-то отчаянно загудев, затрещала и погасла.

Катя оказалась в полной темноте. Её моментально стал окутывать дикий, панический страх, переходящий в леденящий ужас.

Лампа снова загудела и мигнула тусклым синим светом. И опять темнота.

Катя на ощупь стала продвигаться к двери. Её всю трясло от ужаса. В тишине раздался какой-то шорох и скрип. Катя замерла, чуть дыша.

Лампа снова мигнула. В этой вспышке света Катя увидела нечто невообразимое — мёртвый парень не лежал, а сидел на каталке!

— Мама! — закричала девушка в диком ужасе.

Лампа снова погасла. И в этот же миг скрип повторился, только гораздо отчетливей, а затем послышались шлепающие шаги.

Лампа быстро замигала. В этих истерических вспышках девушка увидела, как труп стоит уже на полу. А точнее, ковыляет по направлению к ней.

Катя завизжала и ломанулась к выходу.

Она выбежала из помещения в коридор, нащупала первую попавшуюся дверь, забежала внутрь и закрылась на задвижку. Вокруг была кромешная тьма.

Катя обессиленно прильнула к стене. Что это все происходит?..

Вдруг дверь дернулась. Послышался знакомый голос доктора:

— Вы там? Откройте!

— Я не выйду! — закричала в ответ Катя.

— Что случилось? — спросил доктор.

— Там у вас... Мертвец оживший!

Доктор засмеялся:

— Это шутка! Вас снимала скрытая камера! Выходите! 

Катя расплакалась, то ли от облегчения, то ли от внезапно накатившей злобы. Она потянулась к задвижке, но тут в её сумочке зазвонил мобильник. Мама. Будто бы почуяла, что дочь её звала.

— Алло, Катюш, ты где?

— В морге, мама. Я...

— Послушай, я сама съездила, — перебила её мать. — Это не Олег, слава Богу! У него угнали мотоцикл, а сам он был в деревне, там связи нет... Вот недавно приехал домой, Таня позвонила. А я только вышла из... Подожди, где, ты сказала?

— В морге, — Катя прошептала, почуяв что-то неладное.

— Но я тебя не видела. В каком ты морге?

— Во второй больнице...

— Так она на ремонт закрыта. В третью больницу нужно было ехать, я тебе забыла сказать совсем из-за паники, что с Олегом несчастье... Как же хорошо, что все обошлось, — мать на том конце провода облегченно улыбнулась.

Катя всхлипнула.

— Мам... Я...

Тут связь оборвалась. Дисплей потух. Батарейка сдохла.

— Ну что там? — послышался снова голос, и дверная ручка задергалась.

Катя застыла.

Она представила, как этот врач дергает дверь, представила его руку... И вспомнила! Вспомнила, что её смутило тогда, там, в его кабинете! Что заставило её тревожиться на подсознательном уровне. На что она не обратила внимания!

Когда он протянул ей стакан с водой... Его рука... Она была в трупных пятнах.

Катя похолодела от ужаса.

— Вы там что, всю ночь сидеть будете? — снова голос доктора.

Катя зарыдала.

— Ну и не выходи, — за дверью вдруг мерзко захихикали. — Думаешь, там ты в безопасности? Как бы не так!

Катя не верила, что все это происходит наяву, с ней.

А «доктор» между тем продолжал:

— В этой комнате, где сейчас ты... — снова хихиканье. — Там вас шестеро. И они уже хотят познакомиться.

Катя тут же, в подтверждение тому, услышала знакомый скрип каталок и шлепанье босых ног по кафельному полу.

Девушка закрыла глаза...

«Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя твоё...»

* * *

Шквалистый ветер бушевал во мгле ночи. Деревья роняли последнюю пожухшую листву, качаясь из стороны в сторону. Возле забора больничного городка валялась сорванная ветром табличка «Ремонт!». Дождь обрушивался холодными потоками на тёмные, пустые здания больницы №2.

Радикальная психотерапия

Автор: Яна Петрова

02.02.10, на четвёртый год обучения на факультете психологии, меня посетила потрясающая идея. Если быть совсем точным — только тень, набросок того, что может...

Хотя, для чистоты эксперимента я не опережал события и на несколько дней погрузился в пристальное ознакомление с историей психологической мысли. Не то, что бы этот предмет был мне в новинку, но я должен был освежить память и убедиться в оригинальности своих идей.

Не прошло и недели, а я уже мог поздравить себя с первой крошечной победой! За столько лет никому не пришло в голову развернуть психотерапию в подобном направлении — даже не верится!

Травмирующие воспоминания, порождающие разрушительные сценарии и страхи — те вещи, которые нельзя ампутировать, как злокачественную опухоль — они навсегда отпечатываются в памяти, продолжая отравлять существование человека.

На данный момент наиболее эффективными в психотерапии, вне зависимости от выбранного подхода, считаются принятие и последующая адаптация личностью своего опыта. То есть в качестве обязательного этапа предполагается встреча клиента лицом к лицу с проблемой и честное признание самому себе в её существовании. Это ключевой, поворотный момент в существующей парадигме терапии — личность начинает освобождаться, разрешая себе иметь не идеальное прошлое.

Образно говоря, не имея возможности избавиться от скелета в шкафу, человек устраивает ему достойные похороны — закапывает в саду и венчает погребение мемориальной доской. Теперь всё на своём месте — в шкафу висит одежда, а все призраки прошлого покоятся с миром.

Здоровая личность даёт себе право быть собой. Но ведь именно необходимость быть собой невыносима для клиента. Он приходит к терапевту и на любую жалобу слышит примерно следующее: «Да, вам было тяжело, да, немалая часть ответственности лежит на вас, да, с вами обошлись жестоко. НУ И ЧТО? Живите дальше!» Так и хочется добавить: «Грехи отпущены!» Та же самая исповедь, только светская.

Всё это полумеры, пластыри, костыли, заставляющие клиента подружиться с персональными кошмарами, которые невозможно ЗАБЫТЬ. Более того, попытки забыть, стереть из памяти вредят и всегда сопровождаются побочными невротическими эффектами. Что неудивительно, ведь здание личности полностью складывается из кирпичей опыта и становится шатким, если попробовать убрать часть конструкции.

А если заменить всю конструкцию целиком? Построить новое здание? Что, если полностью «ампутировать» старую и пересадить клиенту другую личность, с прошлым, в котором просто не существует тех самых болезненных воспоминаний?

Естественно, придётся оставить часть информации, необходимую для плавного вхождения новой личности в социум. Профессиональные знания, например. Но полностью извлечь из них всю «заражённую» индивидуальную составляющую и заменить её на здоровую — создать новые привязки к местам и событиям.

Мне было пока не совсем понятно, как быть в том случае, когда клиент захочет проверить подлинность информации из своей новой истории... Зыбко, очень зыбко. Мысленные выкладки давали слишком много вероятных исходов. Без экспериментальных данных, без фактов, теория оставалась спорной.

А что, если кто-то уже приступил к исследованиям? Или готовится вот-вот обнародовать результаты? Вероятность собственной неисключительности в этом вопросе пугала и злила меня.

Я остервенело торопился на поезд собственной славы. Ясно освещённая цель — пересадка личности, оставляла в тени способы её достижения. Я составил в голове лишь примерный план, относительно чётко вырисовывались только первые этапы — найти объект исследования и начать подробное изучение истории формирования его «злокачественной» личности, подлежащей удалению. На каждой встрече клиент максимально подробно рассказывает о трудных детстве, отрочестве, юности, диктофон записывает, я тщательно, штрих за штрихом, рисую портрет его субъективно невыносимого прошлого. На такую работу уйдёт никак не меньше полугода — время достаточное для того, чтобы определиться с моими дальнейшими действиями.

Оставалось только найти испытуемого. Однокурсники для этого не подходили — мне требовался человек искренне заинтересованный лишь в исцелении, «не испорченный» знаниями в области психологии и не претендующий на соавторство в случае удачного исхода.

Идеальная кандидатура — страдающий от низкой самооценки и хронической подавленности, в прошлом толстоватый и затравленный школьный изгой с не в меру строгими родителями, привыкший ставить себя на последнее место в любом ряду, не может избавиться от зацикленности на прокручивания в памяти старых мнимых и реальных обид. Только подобный заурядный случай мог повысить чистоту эксперимента.

Реальные трагедии в анамнезе, вроде изнасилований, похищений или депривации жизненно важных потребностей (крайняя нищета, пара дней в лесу в отсутствии еды и людей), почти всегда остаются бомбой замедленного действия. Да, пережившие подобное часто ищут способы забыть, обмануть себя и перескочить на другую линию развития событий, где с ними ничего страшного не происходило. Потенциал пересадки новой личности у них крайне высок, и в будущем моя теория обратится и к этой категории клиентов. Но я опасался, что в работе с подобным случаем обычный психологический блок на нежелательной информации невозможно будет отличить от действительной пересадки личности. Мою теорию сочтут необоснованной и лженаучной. К тому же, на старте сложно было оценить, насколько широко можно распространять подобный метод.

Поиски подходящей кандидатуры на роль объекта исследования оказались простым делом. Я оставил на нескольких форумах заманчивое объявление об оказании совершенно бесплатных консультативных услуг в рамках психологической практики, заверив адресата в их качестве и конфиденциальности. О своих настоящих целях я, естественно, умолчал. Даже если честность и не отпугнёт испытуемого, то уж наверняка повлияет на его поведение и внесёт неясность в результат исследования.

Я старался подойти к делу со всей возможной серьёзностью. Даже снял крохотный угол в офисном центре почти на окраине города. Пространства едва хватило, чтобы разместить кресло, стул и узкий платяной шкаф. Ради «кабинета психолога» пришлось пожертвовать комфортной жизнью в однокомнатной квартире и переехать в университетскую общагу.

* * *

Очень скоро мне позвонила девушка. Она старалась заставить свой голос звучать безразлично, но проскакивающие гнусавые нотки выдавали недавно пролитые слёзы. Моя будущая подопечная жаловалась на пресловутый замкнутый круг, непроницаемую стену собственной же незадачливости и нерешительности, которую она не в силах пробить. Как выяснилось позже, в тот день Тамара, так звали девушку, провалила очередное собеседование при приёме на работу.

Стесняясь, она протараторила приветствие, а затем без паузы, заученно, как рецепт аптекарю, произнесла, очевидно, заранее подготовленные и для верности отрепетированные предложения. Мы условились встретиться в тот же день.

Я застал Тамару за неуверенным стуком в дверь кабинета, она пришла минут на десять раньше. Тощая блондинка лет двадцати пяти, среднего роста, в дешёвом пуховике, покрытом выбившимися из подкладки перьями — одним словом тень, глазу не за что зацепиться. Хотя, я намеренно постарался отключить личное отношение и по возможности воспринимать девушку не предвзято. Впереди нас ожидал почти год кропотливой работы.

Первое впечатление невзрачности было верным определением не только для внешности Тамары, но и для всей её жизни. Уже в раннем детстве дети не хотели дружить с ней из-за полноты и дразнили за смешную фамилию. В школе единственными её развлечениями были книги, рисование и прогулки строго в пределах двора. Родители не разрешали девочке заводить животных («разносят грязь»), ходить в кружки («дорого»), ездить в летний лагерь («тебя ВСЕ будут обижать»). Игрушки, популярные у сверстников, естественно, тоже не покупались («ядовитый китайский пластик»). А те, что дарились немногочисленными подругами Тамары на дни рождения, мама и папа выбрасывали под предлогом охраны здоровья.

В подростковом возрасте моя пациентка была влюбчива, ни один из объектов её привязанности не ответил ей взаимностью, зато почти все посмеялись над ней. Закончив школу, она поступила в ВУЗ на неинтересную ей специальность, выбранную родителями. Сейчас работает на ненавистной работе, живёт с парнем, которого не любит, потому что лучше уж с ним, чем в родной семье.

В течение полугода я стойко выслушивал мельчайшие подробности её бесцветной жизни. Самая заурядная, самая типичная, невыносимо скучная судьба. Тамара кляла свою участь яростно и не раз высказывала желание переиграть заново детство и всё последовавшее за ним. Несмотря на обещанную непредвзятость, я думал — как она вообще может настолько страстно желать забыть прошлое, если в нём особо и вспоминать нечего? Но для моего исследования случай был идеальным. Забавно, первый раз в жизни Тамаре удалось стать номером один.

Чем бледнее «исходная» личность, тем проще будет полностью заменить её тщательно продуманной моделью с насыщенными и реалистичными воспоминаниями. Я не собирался устилать путь нового прошлого испытуемой исключительно лепестками роз, но хотел привить дух победителя. Тамара никогда не видела, а потому и не имела целей, окружённая глухими стенами навязанных препятствий. На самом дне этого колодца, высохшего под палящим солнцем родительского контроля, её воля, любопытство, жажда борьбы зачахли и умерли. Любой другой психотерапевт принялся бы терпеливо доказывать Тамаре, что колодца больше нет («ложки нет, Нео», хах). Я собирался создать в её теле человека, никогда не знавшего такого колодца.

Поток откровений Тамары вплотную приблизился к событиям из области настоящего. Исчерпав запас невысказанного, она начала повторяться. Это стало для меня сигналом — портрет её прошлого готов, пора приступать к его уничтожению.

* * *

— Тамара, вы не раз говорили мне, как сильно вам хочется начать свою жизнь сначала, помните? — поинтересовался я у её спины. Девушка стояла напротив окна. Я разрешил ей курить, хоть это и было против правил офисного центра. Дешёвый трюк, но на него почти всегда можно купить немного доверия клиента.

— Конечно, да... А хотелось бы забыть... — моя пациентка дышала на стекло, выводя пальцем солнышки и облака на исчезающем конденсате.

— Представьте себе — ежедневно, каждую минуту, в любой ситуации вас сопровождает... так скажем, наблюдатель. Человек, не знакомый ни с вашим характером и привычками, ни с вашим прошлым. У него самобытное представление о том, как нужно реагировать на разные события, думать, чувствовать, решать проблемы. И он не стесняется озвучивать своё мнение вслух. Этот человек словно смотрит фильм о вашей жизни. Сопереживает главному герою, ставит себя на его место, комментирует действия. Заметьте, не критикует, а даёт конструктивную информацию. Как бы вы к этому отнеслись?

— Плохо. Мне родителей хватило. Больше всего ненавижу, когда стоят на душой и тыкают в каждую мелочь, — Тамара затушила сигарету и тут же достала другую.

— А у спутника-наблюдателя могли быть демократичные родители. Или он вовсе сирота...

Девушка обернулась в мою сторону. В такой позе она напоминала знак вопроса.

— Вам необходимо альтернативное мнение. Считайте, я прописываю его вам, как лекарство. Принимайте ежедневно, дозировку определите сами.

— Но где мне взять такого наблюдателя? Дневник в интернете, что ли, открытый вести? — сбита с толку, но заинтересована. Это хорошо.

— Вы уже ведёте подобный дневник, общаясь со мной. Я имел ввиду немного другое. Воображаемый помощник. Дети неосознанно используют подобный метод для преодоления трудностей в общении. Это новое, развивающееся направление в терапии, о нём пока мало известно в России. Книги автора ещё только переводятся на английский с немецкого...

Я самозабвенно врал, наблюдая за реакцией Тамары. Мой архетипичный авторитет человека, наделённого знаниями, заставил её прислушаться, поверить. Утопающий послушно принял протянутую соломинку. В конце той встречи испытуемая самостоятельно сформулировала своё домашнее задание — попробовать в любой затруднительной ситуации обращаться к голосу воображаемого стороннего наблюдателя. Я предупредил девушку об изменении тематики наших встреч — теперь она должна будет подробно описывать только то, что касается взаимодействия с наблюдателем.

Слушая меня, Тамара кивала с напускным энтузиазмом, лицо при этом оставалось отсутствующим и рассеянным. Ей, как и большинству посетителей психологов, не хотелось совершать самостоятельные действия по изменению собственной жизни. Иначе она бы здесь не сидела. Но детская привычка терпеливо выполнять задания из-под палки должна была победить лень. Так и случилось.

— Она постоянно спорит со мной! — вместо приветствия возбужденно выкрикнула Тамара при следующей нашей встрече.

Испытуемая принялась нервно кружить по моей каморке психолога. Живой тайфун из размашистой жестикуляции и неистовствовавшей бури слов наводнил пространство, снёс громоздкое кресло, стул, а меня самого вдавил в подоконник.

Последние пару месяцев Тамара работала в магазине бижутерии. «Лакейский труд» — её собственное выражение. К своим обязанностям девушка относилась с обречённостью узника. Общаться с людьми она не любила и не умела, но ежедневно упорно занималась именно этим, потому что искренне верила — для большего она слишком глупа. Когда в очередной раз Тамара разговаривала сквозь зубы с покупательницей, рядом раздался ровный спокойный голос: «Почему хозяйка притворяется забитой слугой?» Тем же вечером испытуемая не успела на последний автобус и, давясь слезами от жалости к себе, отправилась домой пешком. «В сумке деньги на сигареты — запас до конца недели. Она предпочтёт его такси?» — прозвучал голос. Эти брошенные мимоходом замечания застали Тамару врасплох. По привычке хотелось устыдиться, начать оправдываться, только перед кем? Голос утратил всякий стыд, впервые встретившись с молодым человеком моей подопечной. Начав с глубокого горестного вздоха, он посоветовал вернуть парня обратно в каменный век.

Голос наблюдателя быстро осваивался в голове Тамары — через неделю мы придумали ему (точнее сказать, «ей») имя — Лола. Через месяц Лола без спроса начала рассказывать истории из собственной жизни. Про археологические поездки в школе, про домашних животных, вечеринки и романы. Всё описывалось в мельчайших подробностях с датами, именами и указаниями конкретных мест. Кстати, имена, места и некоторые события совпадали с встречавшимися в описаниях реального прошлого Тамары. Однако, воспоминания Лолы несли куда более широкий спектр переживаний, в отличие от вялотекущей тоски «злокачественной» личности. Знакомые и однокашники преобразились. Затесавшись в сценарий Лолы, они смогли сохранить лишь имена и внешность — характер и отношенческая начинка были безжалостно переписаны. Мне в голову почему-то навязчиво приходил образ коридора с кривыми зеркалами, глядясь в которые, образы прошлого всё пытаются вспомнить своё истинное лицо.

А не истерика ли это? Не раздвоение личности? Сомнения мучили меня. Звучит дико, но, доучившись до последнего курса, я никогда не сталкивался с реальными сумасшедшими. Практика психолога этого не предполагает. Но даже если ситуация и вышла из под контроля, я принял твёрдое решение довести эксперимент до конца.

Спустя три месяца после появления Лолы (полное имя — Виолетта, как нам стало известно из рассказов голоса), Тамара начала по кусочкам забывать своё прошлое. Возможно, этот процесс запустился раньше, но впервые я явно заметил признаки исчезновения информации из памяти испытуемой, когда она не могла назвать собственную фамилию, пока не заглянула в паспорт. Но даже тогда на её лице не промелькнуло признаков узнавания — Тамара с удивлением посмотрела на данные, а затем сказала, что здесь явно какая-то ошибка. Самое интересное — девушка не смогла назвать фамилии, которую бы она считала настоящей. Тревоги в её поведении я не заметил — она казалась немного растерянной, словно недоумевала, как умудрилась прожить двадцать пять лет с бракованным паспортом.

— Знаете, я совершенно не могу вспомнить последние три-четыре года... Я поэтому стала к вам ходить, да? — с такого вопроса начался наш очередной сеанс.

Не успел я и слово промолвить в ответ, а Тамара уже сменила тему на отчёт о приключениях Виолетты. Без сигарет, ноги сложены в кресле по-турецки, голова чуть запрокинута назад, взгляд сосредоточен где-то в районе моей макушки — раньше моя подопечная предпочитала безостановочно дымить, глядя в окно, сутулиться и присаживаться на самый краешек кресла, предварительно спросив разрешения.

Вскоре Тамара сменила имя и фамилию во всех документах, которые этого требовали. Также она поступила с номером телефона. Забегая вперёд, скажу, что парню и месту работы не удалось избежать той же участи. В отличие от однокашников, бывший сожитель был стёрт без следа. Лола с семнадцати лет жила одна. Не считая кошки.

Я был ошеломлён — события развивались слишком быстро. То, на что должны были уйти месяцы кропотливой работы, с каждым днём нарастало реактивным снежным комом. А я опасался, что мне не хватит фантазии для достаточно убедительного сценария. Версия личности, предлагаемая Лолой, могла пройти проверку на подлинность. Конечно, не на сто процентов, может, и не пятьдесят. А кто с уверенностью и объективной точностью сможет описать каждый день своей жизни? Я встречал немало людей с воспоминаниями неустановленного происхождения. Они ясно могли описать место, событие, человека, но сомневались, реальность ли это или только приснилось. Как я и рассчитывал — вся индивидуальная составляющая вытравливалась. Осталась лишь пустая ракушка анкетных данных — дата рождения, пол, места учёбы, скормленная теперь ростку новой личности.

Настал день, когда Тамара забыла, кто я. Хотя, к тому моменту никакой Тамары не существовало.

С Виолеттой же мы знакомы с детства. Подружка на зимние каникулы. Нам было лет семь-десять, мы каждый день под бдительным надзором бабушек встречались в ледовом городке возле городской ёлки. Его и теперь возводят каждый год. Потом начиналась новая учебная четверть, и наши пути расходились до следующих новогодних праздников. С тех пор мы не виделись лет пятнадцать, но у Виолетты прекрасная память на лица, а у меня нос с незабываемым рельефом. Имена она запоминает хуже, поэтому напрямик спросила про ёлку, приметив знакомый профиль прохожего — Лола не боится показаться странной, она ничего не стесняется. С тех пор снова дружим.

Такую новую роль я получил в жизни Лолы — кудрявой рыжей толстушки в очках. Да, Тамара-Лола изменилась до неузнаваемости, заметно располнела, килограмм на двадцать, пожалуй. Видимо, «злокачественная» личность крайне калорийная пища.

Еженедельные сеансы у психолога трансформировались в дружеские посиделки на кухне. Дружеские для испытуемой, но не для меня. Несмотря на всю притягательность харизмы пересаженной личности, я не забывал о своей отстранённой роли объективного наблюдателя.

Результаты моей работы ни в коем случае нельзя было предавать огласке. Если испытуемая узнает о пересадке личности, последствия могут быть непредсказуемыми. Как и реакция учёного сообщества. Эти трусливые ханжи наверняка признают эксперимент над человеком, да ещё и проведённый без ведома испытуемого, антигуманным. А затем с чистой совестью украдут бесценные находки «бесчеловечного» исследования. Мне оставалось только продолжать фиксировать происходящие перемены и отмечать признаки стабильности новой личности, без надежд когда-либо опубликовать эти бесценные сведения и обрести признание.

* * *

Сегодня Виолетта по обыкновению пригласила меня к себе поболтать. Кухня, кружки с кофе, за стеклом розово-голубое слоёное вечернее небо. За полчаса моего прибывания в квартире Лолы она не сказала ни слова, кроме приветствия на пороге. Я тоже молчал, следил за её поведением.

— Завтра съезжаю, не могу дальше здесь находиться, — наконец, мрачно выдавила из себя девушка. — Останься сегодня на ночь, пожалуйста? Одна я не выдержу...

Она была чем-то напугана и не пыталась этого скрыть.

— Похоже на начало страшной истории про нехорошую квартиру. Или это приглашение несёт романтический характер?

— Чёрт... — Лола пропустила мою шутку мимо ушей, — тут кто-то есть кроме меня, понимаешь? Перья разбрасывает, дымит... Неделю назад началось. Прихожу с работы домой — всё, понимаешь, ВСЁ — пол, кровать, столы, кухня, ванная усеяны белыми перьями. Будто кто-то подушку разрезал и раскидал. Я всю ночь их собирала, выносила пакетами... Кто это сделал, зачем?

— Может, хозяйка квартиры? — неуверенно вставил я.

— Пришла и ощипала гусей посреди комнаты? Бред! Зачем? А потом решила, что этого маловато, и стала каждый день кухню прокуривать, пока меня нет дома. Ты чувствуешь запах? Чувствуешь?

В воздухе действительно пахло сигаретами. Я не сразу обратил внимание, по привычке вдыхая знакомый аромат. Ведь Тамара всегда много курила. Хм, возвращение старых привычек, интересно... Но причём тут перья?

— Вита, ты сидишь прямо под вентиляционной решеткой. Чувствуешь связь? Кто-то из соседей курит, а пахнет у тебя на кухне. Элементарно!

— Если бы только пахло — дым стоял пеленой! Я думала, пожар, обежала всех соседей... позавчера и поза-позавчера... Вчера те, кто открыл дверь, смотрели, как на сумасшедшую. Вот и ты тоже мне не веришь, — голос Лолы дрожал. — Но я знаю — с этой квартирой что-то не так. Не хочешь оставаться — твоё право. Переночую в гостинице.

Виолетта метнулась в прихожую к чемодану с вещами. Кажется, она вызывала такси. А я не мог оторвать взгляд от окрашенного закатом розово-голубого квадрата окна. Кто-то невидимый осторожно дышал на стекло, рисуя на конденсате солнышки и облака.

САМОЕ ВРЕМЯ ПОДПИСАТЬСЯ!

Божественное безумие

Автор: Роджер Желязны

«... Мое? изумлении в застывшим, слушателям оскорбленным подобно замереть их заставляет и звезды блуждающие заклинает скорби слово Чье...»

Он выпустил дым сквозь сигарету, и она стала длиннее.

Он взглянул на часы и увидел, что их стрелки идут обратно.

Часы показывали 10:33 вечера, возвращаясь к 10:32.

Затем пришло чувство, близкое к отчаянию, и он вновь осознал, что бороться с этим бессмысленно. Он был в ловушке и пятился назад, минуя всю последовательность своих прошлых действий. Случилось так, что он неосторожно пропустил предупреждение.

Обычно мир вокруг него разбивался на радужные осколки, как бывает, когда смотришь сквозь призму, его тело словно пронзал разряд статического электричества, затем приходила вялость и наступал момент нечеловеческой ясности восприятия...

Он перелистывал страницы, и глаза его бегали по строчкам — справа налево, снизу вверх.

«? силу такую несет печаль чья, он Кто»

Он беспомощно следил за собственным телом.

Сигарета вернулась к полной длине. Он щелкнул зажигалкой, которая секундой раньше вобрала в себя язычок пламени, и втряхнул сигарету в пачку.

Он зевнул, сделав сначала выдох, а затем — вдох.

«Все это нереально», — уверял его врач. Это было его бедой, необычной формой эпилепсии, проявляющейся в странном синдроме.

Приступы бывали и раньше. Диалантин не помог. Это была посттравматическая локомоторная галлюцинация, вызванная депрессией и усиленная бесконечными повторами. Так ему объяснили.

Но он не верил в это и не мог поверить — после двадцати минут, прошедших в обратном направлении, после того, как он поставил книгу на полку, встал, попятился через комнату к шкафу, повесил пижаму, снова надел рубашку и брюки, в которых ходил весь день, спиной подошел к бару, глоток за глотком выбулькал из себя охлажденный мартини, пока стакан не наполнился до краев, не уронив при этом ни капли.

Вернулся вкус маслины... и затем все изменилось.

Секундную стрелку на его часах потащило в правильном направлении.

Было 10:07.

Он почувствовал, что может двигаться свободно.

И снова выпил свой мартини.

Теперь, если бы что-то принуждало его снова повторить те двадцать минут, он должен был надеть пижаму и постараться читать. Вместо этого он смешал еще один коктейль.

Теперь прежняя последовательность была нарушена.

Теперь ничто не могло произойти так, как случилось и... не случилось.

Теперь все было иначе.

Все доказывало, что обратное время было галлюцинацией.

Даже представление о том, что в каждом направлении это длилось двадцать шесть минут, было лишь попыткой подсознания объяснить необъяснимое. Ничего этого просто не было.

«... Не надо бы пить, — решил он. — Это может вызвать приступ».

Истина — в безумии, вот в чем штука... Вспоминая, он пил.

Утром, проснувшись поздно, он, как обычно, не стал завтракать, выпил две таблетки аспирина, принял чуть теплый душ, залпом проглотил чашку кофе и вышел на улицу.

Парк, фонтан, дети со своими корабликами, трава, пруд — он ненавидел все это; а вместе с этим — утро, солнечный свет и голубые проплешины неба в высоких облаках.

Он сидел и ненавидел. И вспоминал.

Он решил, что если оказался на грани безумия, то больше всего ему хочется погрузиться в него до конца, а не метаться, пытаясь соединить расколотый на две половины мир.

И он помнил, почему именно так, а не иначе.

Но утро было ясным, слишком ясным и воскрешающим все четким и ярким огнем зеленой весны под знаком апрельского Овна...

Он смотрел, как ветер сгоняет остатки зимы к серому забору, и видел, как он подталкивает кораблики через пруд, чтобы оставить их на грязной отмели, истоптанной детскими ногами.

Фонтан раскрыл свой холодный зонтик над зелеными медными дельфинами, и солнце сверкало в нем, а ветер о чем-то говорил его струями. Птицы на асфальте расклевывали конфету, прилипшую к красной обертке.

Воздушные змеи покачивали хвостами, ныряли вниз, затем взмывали снова, когда дети дергали за невидимые бечевки. Телефонные провода перепутались с деревянными строениями и клочьями бумаги, как сломанные скрипичные ключи.

Он ненавидел и телефонные провода, и воздушных змеев, и детей, и птиц.

Но искреннее всего он ненавидел себя.

Способен ли человек отменить то, что уже произошло? Не мог же он это сделать? Нет под луной таких чудес. Он мог страдать, вспоминать, раскаиваться, проклинать или забывать. Больше — ничего. В этом смысле прошлое неизменно.

Мимо прошла женщина. Он не успел увидеть ее лица, но светлая волна волос на плечах и стройность ее уверенных, легких ног, ритмичное цоканье каблучков перехватили ему дыхание и заманили его взгляд в колдовскую сеть ее шагов, ее грации и чего-то еще, неуловимо созвучного с его последними мыслями.

Он успел привстать в тот момент, когда жесткий разряд ударил ему в глаза и фонтан стал вулканом, выплескивающим радуги.

Мир застыл и потускнел, словно отгороженный от него толстым стеклом.

... Женщина прошла назад, и он слишком быстро опустил взгляд, не сумев увидеть ее лица. Ад начался снова, понял он, когда летящие хвостами вперед птицы промелькнули перед ним.

Он отдался этому. Пусть это держит его, пока он не сломается, пока полностью не иссякнет, пока не останется в нем ничего...

Он ждал, там, на скамье, следя, как фонтан всасывает в себя свои струи, выгибая их в широкую дугу над неподвижными дельфинами, как кораблики бегут назад через пруд, а забор очищается от заблудившихся клочков бумаги, и как птицы, пощелкивая клювами, восстанавливают конфету, прилипшую к красной обертке.

Лишь мысли его не нарушались, а тело было приковано к обратному потоку времени.

Он поднялся и пятясь вышел из парка.

На улице мимо него задом прошел мальчик, всвистывая в себя обрывки шлягера.

Он поднялся в свою квартиру, причем похмелье его усилилось, вылил из себя кофе, выглотнул две таблетки аспирина и в отвратительном состоянии лег в постель.

— Ладно, будь что будет, — решил он.

Слабо запомнившийся ночной кошмар пробежал в обратном направлении через его сонное сознание, принося всему этому незаслуженно счастливый конец.

Когда он проснулся, было темно.

Он был очень пьян.

Пятясь, он прошел к бару и начал выглатывать коктейль в тот самый стакан, из которого пил ночью раньте, и выливать выпитое из стакана обратно в бутылки. Разделить джин и вермут вообще не составило труда: они просто прыгали в воздух, когда он держал над баром открытые бутылки.

И пока это продолжалось, опьянение его становилось все слабее и слабее.

Наконец, он остановился перец первым мартини, и в этот момент на часах было 10:07 вечера. Находясь внутри одной галлюцинации, он спрашивал себя о другой. Пойдет ли сейчас время петля к петле, устремляясь вперед, а затем опять назад — по пути его предыдущего припадка?

Нет.

Все шло так, как будто того варианта просто не было.

Он продолжал возвращаться вдоль своего вечера.

Он поднял телефонную трубку, сказал «свидания до», затем заявил Мюррею, что завтра снова не придет на работу, послушал немного, опустил трубку на рычаг и некоторое время смотрел на телефон, пока тот звонил.

Солнце взошло на западе и люди ехали назад на работу.

Он прочитал прогноз погоды и страницу новостей, сложил вечернюю газету и вынес ее в прихожую.

Припадок был длиннее всех предыдущих, но это его не слишком тревожило. Он обосновался в своей галлюцинации и следил, как день переходит в утро. На рассвете вернулось похмелье, и особенно плохо ему стало, когда он опять лег в постель.

Проснулся он предыдущим вечером. И снова был сильно пьян. Он наполнил выпитым накануне две бутылки, закрыл их пробками и запечатал. Он знал, что вскоре возьмет их с собой в магазин и получит обратно деньги.

Находясь в этом странном времени с извергающим перевернутые проклятья и выплевывающим вино ртом и с глазами, читающими справа налево и снизу вверх, он знал, что новые автомобили возвращаются в Детройт и разбираются на конвейерах, что мертвые пробуждаются в смертные муки и что священники всего мира говорят, отбирая у своих прихожан слово Божие.

Ему хотелось смеяться, но он не мог заставить свои губы сделать это.

Он восстановил две с половиной пачки сигарет.

Затем пришло новое похмелье, он лег в постель, и солнце село на востоке.

Крылатая колесница времени летела перед ним, когда он открыл дверь и сказал «свидания до» своим утешителям, а они сидели и уговаривали его не убиваться так.

И он плакал без слез, когда понял, что должно произойти.

Несмотря на безумие, ему было больно...

... Больно, пока дни катились назад...

... Назад, неумолимо...

... Неумолимо, пока он не понял, что это уже близко.

И мысленно заскрежетал зубами.

Огромны были его горе и ненависть и любовь.

Он был одет в черный костюм и выливал из себя стакан за стаканом, пока люди где-то разрывали лопатами глину, которой была засыпана могила. Он подъехал на своей машине к похоронному бюро, припарковал ее и забрался в черный сверкающий лимузин.

И все вместе они вернулись на кладбище.

Он стоял среди друзей и слушал проповедника.

«. праху ко прах; золе к Зола», — сказал этот человек, но какие слова тут ни произноси, все равно получается одно и то же.

Гроб положили на катафалк и возвратили в похоронное бюро.

Он отсидел всю службу и пошел домой, восстановил бритвой щетину, загрязнил щеткой зубы и лег в постель.

Проснувшись, он опять оделся в черное и вернулся в бюро.

Все цветы снова были на месте.

Друзья со скорбными лицами убрали свои подписи из книги соболезнований и пожали ему руку. Затем они прошли внутрь, чтобы немного посидеть и посмотреть на закрытый гроб. Потом они еще не пришли, и он остался наедине с директором похоронного заведения.

Затем он остался с самим собой.

Слезы текли вверх по его щекам.

Его костюм и рубашка стали свежими и выглаженными.

Он вернулся домой, разделся, взлохматил расческой волосы. День вокруг него сжался в утро, и он вернулся в постель, чтобы проспать наоборот еще одну ночь.

Проснувшись предыдущим вечером, он понял, куда направляется.

Дважды он напрягал все свои силы, чтобы разорвать ход событий, но безуспешно.

Он хотел умереть. Если бы он убил себя в тот день, сейчас ему не пришлось бы идти туда.

... Он думал о том прошлом, до которого осталось меньше двадцати четырех часов.

Прошлое подкралось к нему тем днем, когда он повел перевернутый разговор о покупке гроба, могилы и похоронных принадлежностей.

Затем он направился домой в самом сильном похмелье из всех и спал, пока не проснулся, чтобы выливать из себя стакан за стаканом и затем вернуться в морг и пойти назад во времени, чтобы повесить телефонную трубку перед тем вызовом, тем вызовом, что нарушил...

... Безмолвие его гнева своим звоном.

Она была мертва.

Сейчас она лежала среди обломков своей машины где-то на девяностом шоссе.

Меряя комнату шагами, куря растущую сигарету, он знал, что она лежит там, окровавленная...

... Затем умирающая, после той аварии на скорости 90 миль в час.

... Затем живая?

Затем невредимая вместе со своим автомобилем и опять живая? А теперь возвращающаяся домой с чудовищной скоростью, чтобы отхлопнуть дверь перед их последним объяснением? Чтобы кричать на него и выслушивать крики в ответ?

Он рыдал без слов. Он мысленно ломал себе руки.

Это не могло остановиться здесь! Нет, не сейчас!

Все его горе и его любовь и ненависть к себе привели его сюда, так близко к тому мгновению...

Это не должно кончиться сейчас!

Затем он двинулся в гостиную, где ноги его вышагивали, губы извергали проклятья, а сам он — ждал.

Дверь открылась.

Она всматривалась в него, и слезы смешались с размазанной тушью на ее щеках.

«! черту к иди и Ну», — ответил он. «! ухожу Я», — сказала она. Она шагнула в прихожую, закрыв дверь. И торопливо повесила пальто в шкаф.

«. считаешь так ты Если», — сказал он, пожав плечами.

«! себя кроме, ком о ни думаешь не Ты», — крикнула она.

«! ребенок как, себя ведешь Ты», — сказал он.

«! прощения попросить бы хотя мог Ты».

Глаза ее сверкнули, как изумруды, сквозь пронзающий разряд, и она опять была живой и прекрасной. Мысленно он ликовал.

Изменение пришло.

— Ты мог хотя бы попросить прощения!

— Я прошу прощения. Я виноват, — сказал он, сжав ее руку так, что она не смогла бы ее вырвать, даже если бы и хотела. — Виноват. А как сильно, ты никогда не узнаешь.

— Иди ко мне, — и она подошла.

Один и тот же сон

Автор: Snedronningen

Вот уже пять лет я каждый год вижу один и тот же сон. Он снится мне в одну и ту же ночь — с четырнадцатого на пятнадцатое января. Я понятия не имею, почему дата именно эта, и уж тем более — почему мне становится так не по себе, когда я просыпаюсь. Хотя не по себе — это мягко сказано: ещё около семи-девяти дней после этого я хожу сам не свой; у меня болит всё тело, и на душе зябко и неспокойно.

Сон буквально отнимает у меня больше недели жизни: в этот промежуток я ужасно сплю, плохо работаю и совсем не могу ни с кем общаться. И, главное, я действительно ощущаю ужасные боли в теле и с трудом хожу. Я не имею ни малейшего представления, почему так происходит, и почему этот сон стал приходить мне, но почти больше всего на свете я мечтаю от него избавиться. К врачу мне идти не хочется, да и не верю я в то, что врачи могут помогать в подобных делах, потому справляться решил самостоятельно.

С тех пор, как я запомнил дату этого сна, каждый раз я стараюсь приложить все усилия, чтобы не уснуть в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое января. Но все попытки оказываются тщетными: я отключаюсь перед телевизором или засыпаю почти под утро, вернувшись из клуба или бара. И сон, рано или поздно, всегда начинается.

А сон у меня такой.

Я просыпаюсь будто бы дома в своей постели и понимаю, что опаздываю на работу. Подрываюсь с кровати, в спешке бегу умываться и одеваться. Долго ищу бритву и впопыхах не могу попасть ногой в брючину. Мне безумно хочется пить, потому что в квартире почему-то очень жарко, и я залетаю на кухню и наливаю из зелёного пластикового графина воды в гранёный стакан. Я начинаю жадно пить и вдруг слышу позади себя детский смех. От испуга я роняю стакан и оглядываюсь. Сзади меня никого нет, да и не может быть: дома я один, но смех становится всё более громким и почти оглушает меня. Я бегу в комнату, чтобы проверить, откуда может доноситься этот звук, но компьютер и телевизор выключены и будто насмешливо смотрят на меня погасшими экранами. Смех продолжается: теперь он то раздаётся над самым ухом, то слышится будто издалека. У моих соседей, насколько я знаю, детей нет. По крайней мере, таких громких и невоспитанных. Я выглядываю на лестничную клетку — там тишина и покой. Но в моей квартире снова и снова кто-то заливается утробным зловещим и уже совсем не детским хохотом.

Сам я ничего смешного не вижу и в ужасе хватаю портфель, накидываю пальто и выбегаю на улицу, с силой захлопнув дверь.

По дороге на работу я немного успокаиваюсь и приступаю к делам: много срочного, и о глупостях думать некогда. Работаю я без перерыва на обед: хоть на улице и зима, в помещении так жарко, что я могу только пить. Аппарат с водой стоит прямо рядом с моим столом, и отлучаться мне не приходится. Наконец, я решаю сделать небольшой перерыв, понимая, что потрудился очень хорошо, и время, скорее всего, если не вечернее, то уже точно давным-давно перевалило за полдень. Я смотрю на часы и с удивлением обнаруживаю, что сейчас всего одиннадцать утра, будто бы в офис я явился всего час назад. Я точно знаю, что за час не смог бы переделать столько дел. Но я не ошибаюсь: и компьютерные, и настенные часы показывают ровно одиннадцать часов. Я раздосадованно смотрю на них: одиннадцать-ноль-одна. Ноль-две.

Я беру себя в руки и хочу выйти из кабинета, чтобы проверить другие часы, но вдруг выключается свет, а с ним и все электроприборы. Я встаю и собираюсь пойти спросить у коллег, что случилось. Однако дверь мне преграждает наша секретарша. Она одета в свой обычный брючный костюм и туфли-лодочки. На шее — аккуратный кулончик. Только вот вместо лица у неё — монитор. Обычный монитор японской фирмы вместо головы нашей секретарши. Я цепенею от ужаса и не могу оторвать взгляда от этого жуткого зрелища. На мониторе изображены цифры и написаны какие-то слова. Цифры мелькают и постоянно меняются. Я не в силах даже отвернуться, поэтому волей-неволей вижу, что это не просто цифры, а что из этих цифр составлены числа, а числа эти показывают статистику: сколько людей умирает прямо сейчас по всему миру. И отдельно в нашей стране. И отдельно ещё в нашем городе. Числа настолько огромны и мелькают так быстро, что у меня начинает кружиться голова. За спиной секретарши слышен треск. Я не могу понять, что это, но заглянув за её голову-монитор, вижу, что холл охвачен огнём. Я хочу спросить у жуткого создания, стоящего передо мной, что происходит, но не могу произнести ни слова.

Тем временем секретарша внезапно заходится смехом. Смеётся она словно через встроенный динамик, и выглядит это действительно жутко. Я вспоминаю: кажется, точно так же кто-то смеялся утром у меня в квартире. В руках у неё откуда ни возьмись появляется полиэтиленовый пакет с логотипом нашей компании. Она продолжает смеяться и надевает этот пакет мне на голову. Я не могу пошевелиться и понимаю, что это конец. Я начинаю задыхаться, но тут вспоминаю, что это сон, и заставляю себя проснуться. И просыпаюсь.

* * *

И вот наступило очередное 14 января. Я твёрдо решил, что уж сегодня не позволю своему кошмару выбить меня из колеи на несколько дней. Я взял отгул на работе, чтобы хорошенько выспаться с утра и после обеда. Вечером я был полон сил, но на всякий случай выпил кофе, а потом ещё и энергетик. Сна не было ни в одном глазу, и я с лёгкостью почти всю ночь просидел за компьютером. Под утро, уже вялый, но ещё способный бодрствовать, я залёг в теплую ванну с книгой.

В семь часов утра я вылез из воды, вытерся и начал собираться на работу. Времени было полно, поэтому я впервые за многие месяцы приготовил сытный завтрак и сварил кофе в турке вместо того, чтобы залить растворимый порошок кипятком.

Отхлебнув из кружки, я вдруг отчётливо услышал детский смех. Душа ушла в пятки. Я сидел на стуле и дрожал, как ребёнок, который боится засыпать в темноте. Примерно через минуту я всё-таки совладал с собой, приказал себе не впадать в панику и заставил себя осмотреться. Взгляд мой упал на приоткрытое окно. Я живу на первом этаже, поэтому ничуть не удивился, увидев на улице группу ребятишек, которые, очевидно, держали путь в школу, но зачем-то устроили привал прямо под цветочной коробкой моего окна. Они бурно обсуждали какую-то ерунду и громко смеялись. Я тоже засмеялся от облегчения: до какой же степени я накрутил себя, что пугаюсь самых обыденных вещей.

В половине девятого я, немного сонный, вышел из дома. Свежий воздух взбодрил меня, и я был очень доволен собой. В офисе всё было довольно обыденно: улыбающаяся секретарша, запах чьего-то завтрака из кухни, мерный шум компьютеров и мой прибранный кабинет, но я был очень рад видеть всё это. В общем-то, сегодня я был рад видеть всё: ведь по сути, я обманул самого себя и свой страх. Как говорится, мелочь, а приятно.

Полный рвения, я принялся за работу; квёлое после бессонной ночи состояние давно исчезло. Работал я с упоением и не чувствовал ни усталости, ни голода — только раз отошёл приготовить себе кофе. Через некоторое время я решил, что всё-таки стоит пообедать: в том, чтобы полдня ничего не есть, пользы мало. Я взглянул на часы, чтобы засечь час для перерыва, и тут всё внутри у меня похолодело. На часах было ровно одиннадцать, точно так же, как я видел во сне, и снова я был совершенно уверен, что времени сейчас намного больше. Однако не успел я окончательно прийти в панику, как в голову мне пришла очень последовательная мысль: ведь часы могли просто остановиться. А может быть… Кажется, я даже припоминаю: они и остановились вчера, а я забыл попросить секретаршу заказать батарейки. Конечно, нужно сверить время с тем, что на компьютере. Я оглянулся на монитор, но внезапно он выключился. Вместе со всеми остальными приборами.

Весь этот фарс меня рассмешил. Бывают же такие совпадения! Всё происходящее выглядело столь комично, что я перестал нервничать: ну не удушит же меня секретарша сейчас, в самом деле. В полумраке я направился к двери, чтобы эту самую секретаршу подробно допросить: куда делся свет, вызвала ли она электрика и не занята ли она сегодня вечером. А что, почему бы и нет. Жена пока в отъезде…

Прямо на выходе из кабинета я зазевался, поглощённый этими не самыми благородными мыслями, и с кем-то столкнулся. Я поднял глаза и обомлел.

Передо мной был монитор. Тот самый монитор из моего сна, на котором бегали цифры, складывающиеся в тысячные числа. И монитор этот заменял голову нашей секретарше. Той самой, которую я сейчас собирался пригласить на ужин, а после — и к себе домой. Я хотел было оттолкнуть её, а потом бежать, что есть сил, куда глаза глядят, но — кто бы сомневался — я не мог пошевелить даже мизинцем. Единственное, что у меня получилось — крепко зажмурить глаза. Жуткий искусственный смех разрезал тишину, а потом на своей голове я почувствовал пакет.

Я понял: мне нужно проснуться. Видимо, я всё-таки уснул; возможно, даже прямо на работе перед компьютером. Так проснись же, проснись! А если войдёт директор и увидит, как я сплю? Сам пакет мне на голову натянет. Ну же, просыпайся!

— А как ты собираешься проснуться, если ты не засыпал? — слышу я жуткий искусственный голос.

И я понимаю, что это конец.

* * *

Пятнадцатого января на кладбище собралось пять человек: вдова покойного, его родители и двое близких друзей. Отмечали печальную дату: со смерти прошло шесть лет.

Вдова всплакнула:

— До сих пор помню, как было страшно. В полдень звонят: пожар в офисе! Все погибли… И Толик погиб… Задохнулся раньше, чем сгорел. А меня и в городе нет! Я сорвалась, на поезд сразу… Бедный мой… Как он теперь? Видит, может, меня? Хорошо ему там? 

— Нормально ему там… — протянул друг Толика, не терпевший женских слёз и сентиментальности в целом. — Я недавно читал: мёртвые даже не знают, что умерли. Лежат себе, и им кажется, будто они живые. Ну, вроде как сон видят. 

— Ну ты и загнул! — усмехнулся второй друг. — А когда они спят в этом своём сне, они что видят? Как умерли, что ли? Не неси ты чушь. 

— А я что? Я за что купил, за то и продаю. Просто вычитал где-то. А в день смерти, кстати, они кошмары видят. Ну, там написано так было. 

— Читал бы ты книги нормальные, чудик. 

— Мальчики, ну хватит! — взмолилась вдова. — Хватит ужасы рассказывать, нашли время. Лучше разлейте.

Все пятеро молча, не чокаясь, выпили.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 27
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    494    20

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    363    4

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    253    4

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    219    3

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 157    3

Новые комментарии

jaskies

jaskies

Цитата: rainbow666Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию...

Полностью
rainbow666

rainbow666

Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию максимально простую...

Полностью
Зефирная Баньши

Зефирная Баньши

У меня тоже кнопочный телефон, тоже всегда читала старый Крипер с...

Полностью
jaskies

jaskies

Здравствуйте Администраторы сайта! Я любил и читал старую версию...

Полностью
Радужный Андрей

Радужный Андрей

Жутенько, особенно фотка,особенно когда я читаю это на ночь. ...

Полностью

Новое на форуме

{login}

Raskita76

Обсуждение - Фаза ходячего трупа

Вчера, 08:06

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - Дрифтер

15-09-2019, 23:38

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - «The Hands Resist Him»

15-09-2019, 23:37

Читать
{login}

rainbow666

Дайджест Kriper.RU - Выпуск первый.

15-09-2019, 23:14

Читать
{login}

rainbow666

Обновление от 15.09.19

15-09-2019, 22:12

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.