в детстве » KRIPER - Страшные истории
 
x

Лицо в воде

Источник: 4stor.ru

Автор: Юлия Рысь

Как-то поинтересовалась у подруги, почему она не любит купаться и вообще избегает любых вылазок к водоемам. И вот, что она рассказала: мне лет 7 было, когда родители решили очередные выходные провести на природе. Вообще семейный отдых вдали от города был для нас привычным делом. Зимой в лес на лыжах, лето же баловало разнообразием – пикник в поле, катание на лошадях, рыбалка. Отец, хоть и рыбак, но стандартные пьянки с друзьями его не привлекают. Я, хоть и девчонка, а знаю все хитрости походного дела: розжиг костра, установка палатки, ориентирование в лесу. Да и мама у нас профи в этом деле, не зря ЛесТех заканчивала, каждый кустик в лесу по названиям определяет.
В этот раз решили поехать с палаткой на озеро. Разгар лета, на ближайших водоемах полно народу, весь берег занят. Поэтому отец отвез нас на небольшое лесное озерцо, благо внедорожник позволял преодолеть такой пусть. Мы с мамой очень обрадовались, что озеро в такой глуши, в кои-то веки не придется расчищать место для отдыха от мусора, после предыдущих отдыхающих. Установили палатку, развели костер, перекусили. Планировали остаться с ночевкой, и отец пошел закидывать удочки, чтобы ближе к ночи порадовать нас ухой. А я, тем временем, побежала разглядывать озерную живность. Было часа 4 – жара потихоньку спадала. Над озером летали стрекозы, в лесу щебетали птицы, а я, наклонившись, пыталась разглядеть рыбу среди водорослей, улиток и водомерок. Вода была достаточно чистой и теплой, и я зашла по колено в воду, пытаясь поймать маленького тритона. Наклонившись в очередной раз, я увидела человеческую голову в воде, точнее, внимание привлекло лицо, это было лицо живого человека с открытыми глазами и мимикой. Никаких намеков на тело не обнаружено. Я с визгом выскочила из воды и побежала к родителям. Отец тут же пошел на то место. Облазил и прощупал палкой все, после чего убедил меня, что мне просто показалось.
Чтобы отвлечься, мама увела меня разглядывать лесные цветы. Когда вернулись к палатке, отец уже сварганил уху из карасиков. За едой и разговорами время прошло быстро, было примерно часов 8 вечера, когда мама взяла бутылку и пошла за водой к озеру. Мы с папой в это время увлеченно разглядывали компас. Минут через 15 прибежала взволнованная и перепуганная мама, отвела отца в сторону, что-то ему сказала, он было сделал пару шагов в сторону озера, но мама остановила его, и мы поспешно собрались и уехали.
В машине и дома я расспрашивала родителей, что случилось, но они либо отмалчивались, либо переводили тему. В конце концов, чтобы отвязаться, отец сказал, что его срочно вызвали на работу, но это было неправда, так как по прибытии домой он никуда так и не поехал.
Только через несколько лет мама рассказала, что она тоже видела это лицо в озере. Они сообщали в полицию о возможном утопленнике, на место даже выезжали водолазы, но ничего так и не нашли. Маме тоже показалось, что лицо не было похоже на лицо трупа, оно внимательно разглядывало ее из воды, двигая глазами.
С тех пор к воде меня не тянет вообще, да и вылазки на природу стали делать реже и выбирать места более людные. 

Плохая память

Источник: pikabu.ru

Автор: BuTterBrod3213

Привет. Сейчас должен рассказать о чем-то странном. На днях съездил к другу на двадцать пятый день рождения. С меня был коньяк и торт. Пока ехал к другу попал в пробку и боялся, как бы в такой духоте торт бы не испортился. В итоге приехал в целости и сохранности, на удивление даже вовремя. Праздник был, как праздник: после торта пошли пьяные на улицу делать из лавочки техно-лавочку (нашли процессор и попытались вбить его в лавочку бутылкой пива, почти получилось кстати), а вечером начались разговоры о политике. Так как в этом я не шарю я сидел молча и размышлял. Пока копался в мыслях наткнулся на несколько интересных воспоминаний. Я бы не сказал, что когда-то их забывал, скорее просто не предавал значения и не думал о них (это сложно объяснить). Вот решил поделиться ими с вами, мало ли вы сможете их мне объяснить.
***
Помню, как в маленьком возрасте (лет четырех, может шести) игрался на балконе. Там был старый ковер, из которого родители ходили выбивать пыль, наверное, раз в год. Без пыли он был красивым: синим с невероятно детальным узором фрактала. Тогда я еще не знал, что это такое. Так вот, под ковром я нашел люк (жили на первом этаже). На удивление он оказался слишком легким, что бы маленький ребенок смог поднять его. Внизу была небольшое помещение – чуть больше обычного погреба. На полках лежали всякие ненужные вещи, типа наполовину разбитой банки, вишни вывернутой наизнанку (не знаю, как еще это описать). На одной из полок лежало что-то типа брелока: два железных треугольника скрепленных толстой палочкой из такого же материала. Эта штучка мне понравилась, и я решил ее стыбзить. Вылез я оттуда, прикрыл ковром и продолжил играть, будто ничего и не было. Безделушку положил на полочку и благополучно о ней забыл. Сейчас вот вспомнил, приехал к родителям разбираться, что это за подвал был. Они странно посмотрели на меня и сказали, что никогда не было у них никакого подвала в доказательство своих слов пошли на балкон и подняли ковер – ничего там не было. А на вопрос о безделушке сказали, что нашел на улице. После этого спрашивать: почему вдруг ковер поменяли с синего, фрактального на зеленый, советский, я не захотел.
Из того же возраста. Отчетливо помню, как одним вечером, чистя зубы (уже самостоятельно) услышал какое-то церковное песнопение (кажется называется акапелла, или типа того) будто из радио с помехами. Радио у нас на тот момент не было, его купили через пару лет, после этого случая. Так вот, звук исходил из находящийся рядом трубы с холодной водой, в диаметре, наверное, два-три сантиметра. Я, чувствуя себя исследователем, аккуратно приложил ухо к трубе и начал слушать. Простоял я так, наверное, пару минут, пение так и не закончилось. Родители, заметив это сочли это смешным и сфоткали меня на старенький фотик canon. Ну вот недавно пересматривая фотки я спросил, что это было за пение, они сказали, что никакого пения не было – шум воды, не более.
Начавши копаться в своем детстве понял, что таких не состыковок не мало. Например, был у меня пес – классический Барбос. Я его любил. Что странно, для собаки Барбос был достаточно большой, плюс я не видел других собак такой породы. Хоть мне было и семь лет, он мог меня катать по квартире на спине и более того, я мог просто держаться за его хвост и таким образом он без проблем таскал меня по квартире. В какой-то момент он пропал, не помню, как и куда, но в один момент он исчез. Когда я был мелким я вопросов не задавал: ну что с того, что Барбос пропал, если бы случилось что-то серьезное, то это заметили бы родители, ибо пропажу такой черной, лохматой громадины заметить трудно, значит отдали кому-то. Но лет в 13 я вспомнил про Барбоса и спросил о нем отца, он сказал, что не было у меня пса, была кошка и то не больше года: сдохла потом хрен знает от чего. И будто этого было мало: я не помню, когда Барбос ложился спать, я помнил, что это животное не спало никогда, сейчас вспоминая это, не могу точно сказать, чтобы это вообще чем-то походило на собаку.
Так же помню, что к нам часто заходил какой-то взрослый мужчина в гости. Я тогда вроде ходил только в подготовку к школе. Никогда не видел, как этот дядька заходил к нам, все время встречал его на пороге. Родители видимо тоже не замечали его прихода и начинали при его приходе быстро накрывать на стол. Дядька прям в шляпе проходил на кухню и садился за стол. Лицо дядьки я не запомнил, помню только, что было оно слишком бледным. Все время ему давали большие блюда, но казалось, что он к ним даже и не притрагивался. После этого он так же без моего ведома уходил, то есть я не замечал, как и куда он уходил. Спросил у родителей недавно про него – сказали, что никакой дядька к нам никогда не приходил и вообще, лучше мне пойти поспать.

Один странный момент помню. Его я никогда не забывал, но он хорошо подойдет в этот «сборник». В классе четвертом я пошел с друзьями гулять. Была ранняя весна, то есть все плыло в плохом смысле. Без резиновых сопок гулять было невозможно: всюду слякоть. Пошли мы вроде вчетвером. Бродим мы так без смысла и в один момент я понимаю, что что-то не так. А именно мы где-то потеряли одного человека. Я почему-то был железобетонно уверен, что нас был четверо, хотя на деле мы были втроем. Как будто этого было мало, я не мог назвать, кого не хватало, вроде все на месте, но где-то кого-то мы оставили. Друзья покрутили пальцем у виска и подтвердили, что мы были втроем. До сих пор иногда прокручиваю этот день в памяти и все так же не могу понять, почему мне начало казаться, будто нас четверо.
Помню еще вот что. Лет в восемь родители взяли меня в гости к своим друзьям. Я там благополучно смотрел телек и игрался в машинки в свободной комнате. В один момент мама позвала прийти к ним, кушать. Пришел я, там прям банкет, стол ломится от угощений. Я уж было побежал к ним, но меня обломали, сказали: иди сначала руки помой. В восемь лет я уже был более-менее самостоятельным, поэтому руки мыть пошел один (выключатель был не так высоко, и я мог допрыгнуть до него). Мою руки и тут чувствую, на себе отчетливый взгляд из трубы. Я выключил кран, смотрю вниз. Там был что-то белое, круглое. Я не мог понять, что это, пока оно не моргнуло. Я заорал, прибежали родители и оттащили меня. Сейчас недавно спросил родителей, что это было, оказалось эти друзья после этого разобрали трубы (или сделали что-то другое, хз) и ничего там не нашли.
Так же был странный случай с замками. Было года два назад, наверное. Тогда отмечали день рождения моего лучшего друга. Пришел домой, наверное, в час ночи. Мать встретила на пороге, сказала, что пока я не протрезвею домой она меня не пустит. Ну от нечего делать пошел я к дому своей девушки. Она сказала, что пустить не может, ибо у нее мать ночует. Ну я от усталости уснул в ее подъезде. Не знаю сколько проспал, наверное, часа полтора, но проснулся и на удивление почувствовал, что я мало того трезвый, так еще и похмелья никакого не чувствую. Ну решил я пойти домой. На дворе еще ночь. Пришел я в подъезд, собираюсь войти: не тут-то было! Ключ не подходит! Думаю, мать совсем что ли крышей поехала, в три часа ночи замки менять? Решил позвонить ей, мол открывай, я трезвый. Линия занята! Типа мать в три, или четыре часа ночи (не помню точно время) болтала с кем-то по мобильнику. Ну я тут уже взревел: тут не пускают, там не пускают, а в подъезде то холодно! Ну от нечего делать начал разглядывать свою связку ключей и тут вижу: что-то не так. Откуда-то там взялся новый ключ, я даже, чтобы удостоверится, что меня не приключило сфоткал на телефон этот ключ, до сих пор он у меня на телефоне, сейчас даже на его фото смотрю: старый такой, буквой г, откуда он у меня взялся в связке – черт знает. Ну я решил попробовать им открыть, ибо мать до сих пор не брала трубку. Открыл. Открыл чертову дверь, в квартире тихо, как в могиле. Я зашел в свою комнату и уснул без задних ног. Утром спрашиваю с матери, что с замком, нахрена она его меняла и с кем она разговаривала: ничего. Ничего она блядь не знала, уснула и все, ни с кем она не разговаривала, тем более не меняла замок, в доказательство она показала историю звонков и дверь, НА КОТОРОЙ БЫЛ СТАРЫЙ ЗАМОК, А СТАРИННЫЙ КЛЮЧ ВМЕСТЕ С ЕГО ФОТО ОСТАЛИСЬ У МЕНЯ!
***
Вот примерно такое было. Хз как это понимать. Возможно в будущем вспомню еще кое-что, но пока что это все. 

САМОЕ ВРЕМЯ ПОДПИСАТЬСЯ!

Странные истории из детства

Источник: 4stor.ru

Автор: Саша Хоффманн

Рожа


Первая произошла, когда мне было 5 или 6 лет. Точно не помню, но я тогда еще ходил в детский сад. Соответственно, это год или 1993, или 94. Моя бабушка тогда была молодая, еще не на пенсии, работала. Каждые выходные я проводил у нее. Обычно бабуля забирала меня из садика в пятницу вечером, мы ехали к ней домой, а возвращала меня родителям она ближе к вечеру в воскресенье. По пути от остановки к ее дому стоял торговый ларек, в пятницу мы всегда делали небольшой крюк, чтобы заглянуть в него. В то время у родителей было очень туго с деньгами, мы перебивались, поэтому сладостей и прочих вкуснях дома не водилось, а вот бабушка получала стабильно зарплату, поэтому баловала меня вкусненьким. Она, кстати, и родителям подкидывала денег и продуктов, частично благодаря этому мы и продержались.

Так вот, по пятницам вечером мы обязательно подходили к этому ларьку, долго выбирали, потом она давала мне деньги, и я сам заказывал себе или жвачку, или шоколадный батончик, или газировку, сам расплачивался и брал сдачу. Бабушка в это время стояла обычно чуть поодаль. Это было целым нашим ритуалом, и я ждал его не только из-за сладостей, но и из-за приятного ощущения самостоятельности.
И вот, в один прекрасный день я, зажав в руке купюру, как обычно подошел к заветному окошку и уже набрал воздуха в грудь, чтобы заказать, что я хочу. Заглянул в темноту окошка, а оттуда, вместо знакомой продавщицы, на меня внезапно надвинулась настолько кошмарная рожа, что я помню ее и по сей день, и помню ощущение своего ужаса. Глаз и носа того, что выглянуло из ларька, я не разглядел, зато прекрасно увидел большую ощеренную пасть с желтыми клыками длиной больше моего детского пальца. Клыки эти были частично покрыты красно-бурой жижей, а между ними шевелился толстый и мокрый, какого-то малинового цвета, язык. Причем этот огромный клыкастый рот был, вроде, на человеческом лице и занимал практически всю нижнюю его половину. Я заорал, бросил купюру, кинулся к бабушке, стал пытаться оттащить ее подальше от этого страшного ларька, был в истерике, так и не дал вернуться, чтобы подобрать деньги. Дома уже немного успокоился и рассказал, что меня напугало. Бабушка меня утешала, говорила, что мне показалось, но я-то видел! Только на следующий день бабуля сходила туда одна, там была нормальная продавщица, она сказала, что ничего ни о какой страшной роже не знает, вчера не она работала.

Больше мы к тому ларьку не заходили по пути, я даже, когда шли, отворачивался от той дорожки, которая вела к нему. Вкусняхи бабушка стала покупать мне сама, заранее, а я еще долго у нее выпытывал, где именно покупала, не хотел, чтобы в этом ларьке.
Надо заметить, что на тот момент я не видел еще ни одного фильма ужасов, не читал страшных книг, так что такому образу взяться было неоткуда.
Бабушка жива, этот эпизод помнит хорошо, но и сейчас считает, что или мне показалось, или кто-то в ларьке в шутку надел страшную резиновую маску – тогда как раз такие появлялись. Но я четко помню, что клыки были настоящие, и были измазаны в реально мокром и красно-буром. И несоразмерно большой язык тоже был мокрым и шевелился.


«Светодиоды»


Следующая история произошла, когда я учился в третьем классе. По утрам отец уходил рано на работу, потом возвращался на своей рабочей машине, забирал меня от подъезда и отвозил в школу. Но так как у главного входа был очень неудобный разворот, он высаживал меня с обратной стороны школьного здания. Там была большая дырка в заборе, через которую я проходил и по тропинке огибал школу. Школа была старая — слегка помпезное пятиэтажное здание с высокими потолками. По всему периметру внизу располагались подвальные окошки, примерно в треть высоты обычного окна. В подвалах хранился инвентарь, старая мебель и прочие хозяйственные приблуды.

Так вот, третий класс, поздняя осень, ноябрь, светает поздно, снега еще нет, темно, а за школой и фонари не горят. Я вылезаю из машины, машу рукой отцу и бодро чапаю по освещенной только некоторыми окнами территории. И тут вижу, что из двух подвальных окошек на обратной стороне школы вырывается свет. Он не горит в помещении, а светит из темноты тонкими, но сильными голубоватыми лучами. Лучи не сливаются воедино, а бьют точечно, причем на хорошее расстояние. Сейчас бы я сравнил их с мощными светодиодами, но тогда я светодиодов в глаза не видел. Я немного офигел, но было пора бежать, чтобы не опоздать, поэтому я обошел, как обычно, здание и зашел в школу.
На перемене, когда рассвело, я сгонял на улицу посмотреть, светит ли еще, и что это такое. Почему-то никому из одноклассников не сказал и никого с собой не взял. Присел у одного из тех самых окошек и увидел, что стекло пробито ровными круглыми, будто вырезанными, дырочками диаметром сантиметр-полтора. Шесть дырочек в одном окне, шесть во втором. А оконные рамы почернели по краям, будто обгорели. Подивился я на это диво, да и пошел дальше учиться, а потом в тот день и забыл о лучах и продырявленном стекле. В понедельник вспомнил, пошел взглянуть, а там уже новые окна стоят – поменяли не только стекла, но и обгоревшие рамы, причем во всех остальных окнах все осталось прежним, новенькие были только два.

Почему-то у меня было ощущение, что не стоит говорить обо всем этом открыто. Но у одноклассников спрашивал, не видел ли кто-то чего с той стороны школы. Результат нулевой – никто ничего не видел. У взрослых интересоваться не решился, а потом эта загадка вылетела из головы, хотя вспоминал пару раз за время учебы там.
Что я думаю об этом сейчас? А хрен его знает, что это могло быть. Лазер какой-то? Откуда? Обычная школа, даже не «спец-физическая», голубые лучи, которые вырезают ровные дырки в стекле, но не оплавляют его, а вот рамы опаливают... Что думала администрация и была ли она в курсе явления – тоже непонятно.


Бог-ящерица


Когда мне было лет двенадцать, я подружился с девочкой-ровесницей из соседнего дома. Звали ее Ира. Ну как подружился – даже не помню, по какому поводу мы стали общаться, мы даже учились в разных школах, а у пацанов и девчонок во дворе у нас в этом возрасте еще были разные компании. Но факт в том, что периодически болтались вместе по улице, что-то обсуждали, обменивались книгами и кассетами с фильмами. Мои родители шапочно знали ее родителей и говорили, что они сектанты. Но в конце 90-х и начале нулевых это еще никого особо не напрягало. Например, на одной площадке с нами жили Свидетели Иеговы. Они иногда приносили нам свои журналы, хотя особо с проповедями не навязывались.

Так вот, однажды Ира позвала меня к себе домой посмотреть фильм. Честно-честно, действительно посмотреть фильм – мы не женихались совершенно, по крайней мере, я еще в свои двенадцать лет о таком даже не думал. До того, как Ира включила видик, в комнате на стене я заметил портрет не портрет... Не знаю, как по-другому назвать. На нем по грудь была изображена зеленая ящерица, но не как животное, а такая антропоморфная. Очень реалистично нарисованная, с зелеными и чешуйчатыми, но по виду человеческими плечами и шеей, и в рептильной морде тоже было что-то человеческое. Этот портрет примерно формата А3 висел над комодом, а на комоде перед ним лежали яблоки, мандарины и какие-то засушенные цветы, то есть, было устроено что-то вроде алтаря.
– А это что такое? – спрашиваю.
– Это бог, – отвечает Ира.
Я, двенадцатилетний обалдуй, не нашел ничего лучше, чем возражать. Какой же это Бог, я-то видел иконы, и про греческих богов знаю, нет такого бога, это какой-то динозавр. Так ей и сказал. Ирка обиделась, стала кричать:
– Нет, это бог, бог, ты ничего не понимаешь!
Потом я пытался ее расспрашивать, но она надулась, ничего не стала рассказывать, кино мы посмотрели молча, и после того случая она меня больше к себе не приглашала, хотя на улице еще какое-то время общались, но скоро перестали. А потом она с родителями, видимо, переехала, больше я ее не встречал и ничего о ней не знаю. До сих пор ломаю голову, что это был за бог, и что за секта. Никогда о таких не слышал и информации не нашел.

Уже будучи взрослым, услышал о рептилоидах, и их фантазийные изображения в сети очень сильно напомнили тот портрет. В начале нулевых в России были рептилоидопоклонники? Звучит бредово, но как иначе объяснить?

Одой хүн

Источник: 4stor.ru

Автор: В. В. Пукин

Этот случай произошёл давно. Я тогда учился в четвёртом «А» классе школы № 2 г. Улан-Батора. Несмотря, что много воды утекло с той поры, многие детали событий память сохранила в мельчайших подробностях. Да и было, что запомнить…

Русское средне-образовательное учреждение, в котором я учился, находилось в центре монгольской столицы. А я с родителями и младшим братом жил километрах в трёх от школы. Добирались на занятия пешком путём, полным приключений. Тут тебе и переход через речку-вонючку, и путешествие по территории кожевенной фабрики, и посещение какого-то заброшенного депо со старинными паровозиками, и много ещё чего интересного встречалось по дороге.

В нынешнее время здесь в России родители своих учащихся чад даже через дорогу скрепя сердце отправляют, а там нам приходилось безо всякого сопровождения наматывать шесть километров туда-обратно по натуральным пампасам. Причём практически безлюдным.

И вот раз, возвращаясь весенним днём из школы и машинально глядя под ноги (часто на некоторых участках пути попадались знатные кварцевые обломки), я вдруг неожиданно встал, как вкопанный. На земле, между кругляшами крупной гальки лежала человеческая кисть руки кверху ладонью! Но поразила меня не столько сама кисть, сколько её размер. Была она меньше моей, пацана-четвероклашки, раза в два-три! Но эта кисть принадлежала ранее явно взрослому хозяину, морщинистая такая. В месте отчленения розовел сустав и торчали сухожилия.

Прикасаться к находке, а тем более, брать её в руки я поостерёгся. Перевернул странную лилипутскую руку несколько раз палочкой, чтобы рассмотреть со всех сторон, а потом привалил сверху большим круглым булыжником, чтобы не утащили бродячие собачеки или птицы. Да и пацаны любопытные другие нам тоже ни к чему. Пометил место воткнутой хворостиной и побежал делиться новостью с братом и друзьями. Но круг посвящённых в тайну был строго ограничен: брат Шурка и два дружбана-одноклассника Сэргэлэн и Энхболт.
Вообще-то в нашей русской школе учеников-монголов было немного, только дети больших шишек (дарга, как их в Монголии называли). Учился с нами монголёнок — сын министра, отпрыски других крупных вельмож. А у моего корефана Энхболта папаня оказался вообще чуть ли не первым милицейским чином Улан-Батора. Но об этом я узнал гораздо позже…

Короче, крутились мы вокруг этой странной маленькой руки с неделю. Каждый раз, проходя мимо, заглядывали под камень и рассматривали необычную и страшную находку. День ото дня карликовая кисть темнела, и вскоре из розово-жёлтой превратилась в серую. Но форму свою не потеряла и выглядела ещё более зловещей.

А потом вдруг пропала! И главное, никто из посвящённых не признавался, что проболтался кому-то или сам эту тайную реликвию упёр. Так и забылось всё постепенно…

Но не с концом. Когда через год у отца закончился срок рабочей командировки, и мы собирались покидать, ставшие родными, горы и степи Монголии, при расставании друг Энхболт не сдержался и проговорился:

— Помнишь про руку?

— Конечно, помню! А что ты про неё сейчас вдруг решил поговорить?!

— Да тогда из-за меня её забрали!

— Кто забрал?!

— Папка!.. Я случайно дома проговорился. Маме и сёстрам с братьями разболтал. Только никто не поверил. Но папка, когда узнал уже от них про мой рассказ, не на шутку взволновался и тут же заставил меня отвести его на то место. Оторванную руку он сразу забрал, положив в полиэтиленовый пакет. А утром увёз к себе на службу. Помнишь, потом с неделю мильтоны везде по подвалам и пустырям шныряли?

— Помню, конечно! Тогда говорили, что какую-то тётеньку или даже двух в нашем микрорайоне убили…

— Никого тогда не убивали! А искали Одой хүн! Папка сначала долго ничего не объяснял, только недавно немного рассказал, что рука оказалась настоящей. Только не обычной человеческой, а представителя маленького народа, который по некоторым источникам, скрывается под землёй. Я так и не знаю, нашли эти мильтоны кого-нибудь, потому что папаня ничего не говорит. Да и о руке Одой хүн запретил болтать. Вот тебе по секрету рассказываю. Всё равно ты уезжаешь навсегда.

— Да может, я вернусь ещё в Монголию, когда вырасту! Встретимся с тобой!..

В Монголии я действительно, спустя многие годы, побывал. И не раз. Но школьного друга Энхболта, к сожалению, не нашёл.

Да и про маленький подземный народ Одой хүн тоже ни от кого ничего больше не слышал…

22.12.2016

Привет, старик!

Источник: darkermagazine.ru

Автор: Мария Галина

— Ты чего, мужик? — спросил Сергей Степанович.

Он только что вылез из ванны, и потому был красный, распаренный и неловкий. Майку и треники натягивал впопыхах, и ткань неприятно липла к телу. К тому же майка была грязная. Он думал как раз сунуть ее в стирку, но тут раздался звонок.

Предпраздничный день выпал на рабочий, что было по-своему хорошо. Тетки из бухгалтерии, хотя и ворчали, что, мол, дома дел невпроворот, втайне радовались возможности похвалиться своими кулинарными талантами и принесли в коробочках оливье и заливное, домашнюю буженину и пирог-лимонник. Лилька, которая ухаживала за вдовым заместителем по АХЧ Мендельсоном так и вообще притащила нарезку осетрины и банку красной икры. Выяснилось, что Мендельсон осетрины принципиально не ест, и Сергею Степановичу достался дополнительный ломтик.

А он как раз осетрину любил. Но как-то сам для себя жалел покупать, баловство какое-то. А тут праздник все-таки.

Так получилось, что с его, Сергея Степановича, подначками и тостами, отмечали почти до конца рабочего дня, хотя вдовый Мендельсон нетерпеливо дергал коленом, потому что провожал дочь с внуками в Турцию и злился, что Новый Год придется встречать в аэропорту, а тетки рвались домой, к елкам и семьям. Сергей Степанович тоже в конце концов поехал домой, устроившись у окна на сиденье автобуса и просто так, от скуки, время от времени протирая ладонью в перчатке запотевшее стекло. В образовавшуюся прореху иногда вплывали из сумерек новогодние огни искусственных елок, пестрые, украшенные серебряной мишурой праздничные витрины, но потом все опять ныряло в тусклые чернильные сумерки, на автобусном стекле нарастал иней, огни расплывались и шли золотыми нитями, словно бы Сергей Степанович плакал, хотя он вовсе не плакал.

К его остановке автобус уже пустел, спальный район тут нечувствительно переходил в лес, тянувшийся далеко за окружную. Поначалу в лесу еще попадались косые детские грибки, чудовищные корявые бабы-яги, словно бы вырезанные наевшимися грибов предками, скамейки, изрезанные инициалами, а иногда, если у резавшего хватало терпения, и полными именами, и вообще следы всякого человеческого мусора... Дальше расчищенные гравийные дорожки превращались в тропы, потом и вовсе пропадали сами собой в овражках и буреломах, лес делался все гуще и, как подозревал Сергей Степанович, не кончался до дальнего северного моря, разве что расступался иногда, если попадались на пути деревенька с горсткой бессмысленных огоньков, холодное чистое озеро или блестящий келоидный рубец железнодорожного полотна. Хотя в волков и прочих хищных обитателей Сергей Степанович не очень-то верил, поскольку как всякий горожанин справедливо полагал, что в лесу следует бояться в первую очередь маньяков-душителей и диких собак, тоже своего рода отбросов цивилизации, потерявших всякое понятие о должном и недолжном, только четвероногих.

Окно однушки Сергея Степановича выходило как раз на трассу и далее на лес, зубчато вырисовывавшийся на фоне багрового подсвеченного снизу неба. Вид этот представал взору Сергея Степановича уже лет двадцать, и ему было неприятно думать, что вся его оставшаяся жизнь так и пройдет, с видом на лес.

С автобусной остановки окна, обращенного к лесу, видно не было — чему Сергей Степанович, не отдавая себе отчета, втайне радовался, поскольку окно было темным и слепым; жил Сергей Степанович один, а свет зажигать экономил, и первое, что делал по возвращении — слепо и привычно шарил по стене рукой в поисках выключателя.

Невнятную праздничную тоску он заглушил делами — вынес мусорное ведро в мусоропровод, подмел полы и помыл горку тарелок; вспомнил, что в холодильнике стоит бутылка пива, и чтобы сделать удовольствие еще большим удовольствием, решил предварительно попариться в горячей водичке. Вот и услышал звонок в дверь, чуть только выбрался из ванны. Звонок был одновременно и настойчивым и неуверенным, если такое вообще возможно — но звонившему это как-то удавалось.

Поскольку никого Сергей Степанович не ждал, то открывать с голым пузом явно чужому человеку было как-то неловко, он замешкался, натянул треники и майку, и в одном шлепанце подхромал к двери. И сказал:

— Ты чего, мужик?

Поскольку на пороге стоял Дед Мороз.

Дед был в красной шубе с меховой овчинной оторочкой, в красной шапке-колпаке, с красной мордой и особенно красным носом. И с мешком, мешок этот он, отдуваясь, поставил рядом с собой на сбитую плитку пола, почти что на носок валенка, огромного, белого и расшитого красными узорами.

Дед этот Сергею Степановичу сразу не понравился, тем более, пиво в холодильнике по мере того, как на Сергея Степановича, мокрого и распаренного, дышал из разбитого окна лестничного пролета синий клубящийся холод, становилось все менее и менее привлекательным.

— Ты, мужик, ошибся, — он попытался захлопнуть дверь, но дедморозов мешок как бы сам собой оказался между дверью и дверным косяком. Видимо, Дедморозу удалось незаметно и ловко подпихнуть мешок тупым носком своего противного валенка, — я тебя не заказывал. Это, слышишь, наверное с адресом перепутали. Или ты или в конторе твоей.

Он хотел добавить — «пить меньше надо», — но сильно пьяным Дедмороз не выглядел, и ему стало неловко. Тем более, он сам пребывал в задумчивом и раздраженном состоянии быстро трезвеющего человека.

— Черемуховая, дом сто тридцать, корпус пять, квартира семьдесят восемь, — сказал Дедмороз.

— Ну... да, — согласился замерзающий Сергей Степанович. И опять попытался захлопнуть дверь перед носом Деда. Но наглый Дед уже сунул в щель между косяком и дверью свой толстый валенок, а мешок его опять как бы сам собой перевалил через порожек и теперь частично находился в квартире Сергея Степановича, словно бы гигантская разбухшая амеба с обманчиво неподвижными ложноножками.

— Не заказывал я тебя, — сказал Сергей Степанович и даже попытался пнуть мешок ногой, но тот каким-то странным образом увернулся.

Возникла сама собой мысль о розыгрыше, ну, скажем, на работе могли скинуться на приходящего Деда, только вот с какой такой стати? Он особой популярностью среди сослуживцев не пользовался, Мендельсон и тот был популярнее, хотя он, Сергей Степанович, был разведен и с квартирой, и никаких внуков на шее не сидело.

Может, кто-то из старых друзей? Но друзей, способных на такой широкий жест, у Сергея Степановича тоже не было, бывшие его однокашники все стали серьезными усталыми людьми, да и отношений с ними Сергей Степанович не поддерживал, честно говоря, потому что при нечастых встречах они хвалились машинами, женами и фотокарточками детей, а ему хвалиться было нечем. Разве что бывшая выкинула какую-то неожиданную и злую шутку, с нее станется, но она еще пару лет назад сказала, что претензий не имеет, вышла замуж за какого-то то ли супервайзера, то ли дистрибьютора, и с тех пор ни разу ему не позвонила.

— Устал я, — сказал Дедмороз густым дедморозовским басом, словно бы на детском утреннике, — умаялся. Шел-шел, вот, пришел, мешок тяжелый, ух, до чего умаялся, зеленые... Ты, Гунька, что стал как столб? Пустишь меня или нет?

Сергей Степанович машинально отступил назад, таким образом, что Дедмороз с его мешком опять же как-то сами собой оказались в прихожей. Гунькой сокращенно от Сергуньки называла его бабка, которой давно уже не было на свете, а больше никто. В школе звали Серым, в институте Серегой, а жена звала его сначала «заинька», а потом просто «слушай, ты...».

— Позвольте, — сказал Сергей Степанович, незаметно для себя переходя на «Вы», — кто вы такой?

— Мороз я, сам, что ли, не видишь, — сказал Дедмороз устало, — подарки принес. А ты думал, кто? Бэтмен?

— Почему Бэтмен, — растерянно переспросил Сергей Степанович, — какой еще Бэтмен?

— Ну, такой, — Дедмороз махнул широкими рукавами, встал на цыпочки, насколько этого позволяли валенки, — уууу... Тоже ночная тварь. Но я не он. Не он.

Маньяк, — подумал Сергей Степанович, — псих. Вон, глаза психа, и руками хлопает. Переоделся в Мороза, а что, кто его опознает, в костюме-то?

Он читал детективы и знал, что запомнить яркий костюм легче, чем человека. Нет лучшей маскировки, чем вырядиться кем-то, стать функцией, утратив личность и особенность. Скажем, ходит-ходит человек в костюме Чебурашки у метро, раздает всякие рекламные проспекты, а потом выясняется, что он самый что ни на есть серийный убийца. Но какой интерес маньяку конкретно в Сергее Степановиче? И откуда маньяк знает его детское прозвище?

— Шел я издалёка, — тем временем говорил Дедмороз, стаскивая шубу и путаясь в ее боярских рукавах, — подмёрз изрядно. Ух, как подмерз...

Шубу Дедмороз кинул на галошницу, мешок же подхватил и деловито двинулся на кухню. Встревоженный Сергей Степанович засеменил за ним следом, мимоходом обратив внимание, что под шубой у Дедмороза оказалась примерно такая же шуба, только потоньше и полегче. Словно бы Дедмороз был луковицей, послойно одетой в несколько шкурок.

Дедмороз тем временем деловито хлопотал у стола, извлекая из мешка виски, неплохой, но, как опять же мимоходом отметил Сергей Степанович, blended, нарезку осетрины — точно такую же, какую по незнанию суровых законов кашрута принесла Мендельсону Лилька, банку красной икры и белый пухлый багет. К виски прилагались два тяжелых стакана, а к икре — лимон, который Дедмороз ловко нарезал ломтями на синем кобальтовом блюдце, которого у Сергея Степановича сроду не было.

— Все-таки розыгрыш, — подумал Сергей Степанович, хватая воздух ртом, — но чей, чей?

— Да ты садись, Гунька, не стой столбом, — Дедмороз ловко подпихнул под Сергея Степановича табурет, — вот, выпей, все ж таки Новый Год а не кот насрал.

— Дедмороз, а выражаетесь, — укорил Сергей Степанович, — что детишки подумают?

— Какие еще детишки? Ты, Гунька, вроде вырос! Ладно, поехали.

Дедмороз сидел на кухонном табурете по-хозяйски, широко расставив колени, обтянутые красным... кафтаном? — гадал Сергей Степанович, а когда Дедмороз открыл рот, чтобы влить туда золотистый маслянистый виски, то Сергей Степанович отметил, что борода у Дедмороза либо очень хорошего качества, либо настоящая, что уж и вовсе ни в какие ворота не лезло, потому что таких сугубо кинематографических бород у наших людей не бывает.

— Ты закусывай, закусывай, — заботливо сказал Дедмороз.

Сергей Степанович покорно взял ломоть багета и положил на него сверху ломтик осетрины.

— Лимон еще положи, — посоветовал Дедмороз.

Сергей Степанович положил сверху на желтоватую осетрину тоненький, словно бумажный, просвечивающий ломтик лимона. Почему он никогда сам не устраивал себе такие вот праздники? Стеснялся? Деньги копил? А на что их копить?

— И правда, на что? — повторил Дедмороз печально.

Я же вроде ничего не говорил... Или говорил?

Прицел, под которым человеческий мозг обычно рассматривает реальность, у Сергея Степановича несколько сбился.

— К окну подойди, — сказал Дедмороз и намазал хлеб сначала маслом, а потом красной икрой. Подумал и положил сверху ломтик лимона.

— Зачем?

Я подойду к окну, а он меня в спину.

— Чего трясешься? Не трону тебя, дурень.

Сергей Степанович осторожно обошел большого красного Дедмороза и притиснулся к узкому подоконнику. За окном блестящим холодным бинтом разматывалась дальняя трасса, одинокий фонарь бросал на снег желто-розовый, сливочный конус света, а там, дальше снег искрился и переливался в свете холодной луны, пока подступившие черные деревья лесопарковой зоны не выгрызали в нем тени, сначала полосатые, чуть размытые, синеватые, а потом сплошные, непроницаемые...

На границе света и тени колебались алые, золотые, зеленые, серебряные отблески, все время смазанные, словно бы немножко не в фокусе, странным образом проявляясь и становясь четче, если смотреть на них украдкой, боковым зрением, тогда они складывались в рисунок саней с высокой спинкой, украшенной сверкающими узорами, и неподвижные приземистые белые силуэты вдруг сами собой выдвигались из снежной массы, то ли волки, то ли огромные собаки...

— Это — что? — шепотом спросил Сергей Степанович.

— Это... ну, что ты, Гунька, как маленький. Я ж Дедмороз. На чем мне, по-твоему, рассекать? На мерсе? Нет уж, я по старинке, как испокон веку заведено.

— Слушайте, — тоскливо сказал Сергей Степанович, — ступайте отсюда, а? Ну что вам от меня надо?

— Так ведь я к тебе и ехал! — Дедмороз, который тоже привстал, разглядывая сквозь пластиковое окно свое нестандартное транспортное средство, хлопнул себя по бокам руками и дробно, по-бабьи рассмеялся, — какое такое «ступайте»! Дорога-то, между нами, нелегкая... Я несся и несся сквозь бесконечный мрак, сперва на белых оленях, потом на белых волках. Мимо пустых селений, мимо замерзших рек. Когда олени устали, волкам я скормил оленей, когда все волки подохли, скакал на мертвых волках...

— Вы детям это тоже рассказываете? — брезгливо спросил Сергей Степанович.

Белые огромные силуэты, словно бы расслышав сказанное, синхронно повернули головы. На миг они стали видны отчетливо, словно бы вдруг приблизившись к окну, так что Сергей Степанович мог различить слипшуюся мерзлыми иглами шерсть и слепые лунные глаза.

— Где ты тут видишь детей? Нешто я зверь, чтобы детей пугать? Я им про снегурочку, про зайчика. Но ты ж вроде вырос, Гунька. Зачем тебе про зайчика? Мимо пустых деревень ехал я, где последние старики сидят за столами в холодных избах, твердые, точно бревна, а когда луна валится за край земли, поднимаются и идут в гости к соседу за десять верст, пока не собираются за одним столом, все вместе, потому что в безлунные ночи между Рождеством и Крещеньем есть у мертвых свои праздники и свое утешенье. Из темных областей земли ехал я к тебе, Гунька.

Псих, подумал Сергей Степанович. Псих-гипнотизер. Он как-то наткнулся в телевизоре на передачу про битву экстрасенсов, и теперь имел кое-какое представление о мощи человеческого разума, которую некоторые несознательные личности обращают во зло.

— Послушайте, почему — ко мне? Причем тут вообще я?

— Должок у меня.

Дедмороз вернулся к табуретке, которая к ужасу Сергея Степановича, за то время, что Дедмороз стоял с ним у окна, успела обрасти колючим игольчатым инеем, и уселся, с хрустом обламывая ледяные иглы.

— Испортил я тебе жизнь, Гунька. Всю жизнь испохабил. Ну, так... понятное дело. Я ж Дедмороз, я вроде как в своем праве, однако ж, извиниться хотел. Вот и приехал.

— Что значит, испортил? В каком смысле испортил? — пробормотал Сергей Степанович побелевшими губами. Иней нарастал на стекле с краев к центру, затягивая дыру в темноту, где странные существа неподвижно стояли на снегу, задрав головы и глядя в холодное багровое небо, на отсветы городских огней.

— А ты по сторонам погляди-ка, Гунька, — сказал Дедмороз ласково, — так ли живешь, как хотел? Вот в этой вот берлоге? На службе этой гребаной? В говне ты прожил, Гунька, в тоске и серой скуке...

— Ну, так... — Сергей Степанович увидел внутренним взором свою холостяцкую однушку с унылыми обоями, еле втиснувшейся румынской стенкой и продавленным диваном, фикус в конторе, помятые лица сослуживцев, востренький носик Лильки, лысину Мендельсона, и вздохнул.

— А в детстве мечтал пиратом быть, — ласково сказал Дедмороз, — стоять на носу корабля под черным флагом, эдак, расставив ботфорты, подзорную трубу складывать-раскладывать в загорелых ловких руках, держаться за ванты, стряхивать пену с розоватых брабантских манжет... Море до горизонта сверкает, летучие рыбы на палубу шлепаются, эдак, по дуге, словно бы птички-бабочки... Так и отвечал, мол, пиратом, когда спрашивали — кем стать хочешь?

— Мало ли кем в шесть лет я быть хотел? — сквозь зубы сказал Сергей Степанович, чувствуя, как лицо заливает краска. — Кончились пираты. Какие сейчас пираты, на хрен?

— Пираты как раз есть, — Дедмороз вздохнул и упер ладони в широко расставленные под красным кафтаном колени, — сенегальские, например. Мировое правительство не продохнет от этих пиратов. Просто, где оно, Гунька, море? Рыбки летучие где?

Сергей Степанович помимо воли представил себе сверкающее, переливающееся море, встающий на горизонте дальний остров, и почувствовал, как что-то царапает в горле.

— У нас с выходами к морям проблема в стране, — сказал он, — только на рубежах родины, и то...

— Ну да, ну да, — согласился Дедмороз, — Это ты верно сказал. А как астрономом быть хотел, помнишь?

— Ну, — неохотно согласился Сергей Степанович. А сам думал — откуда эта сволочь знает?

— А про телескоп помнишь?

Сергей Степанович ощутил, как рот его сам собой сложился скобкой, как у обиженного ребенка.

— Как хотел телескоп на Новый Год?

— Помню, — сказал шепотом Сергей Степанович.

— А что под елкой нашел? Что Дедмороз тебе принес?

— Конструктор, — сказал Сергей Степанович и неожиданно для себя горько заплакал.

— Ну будет, будет! — Дедмороз похлопал его по плечу, и даже сквозь майку Сергей Степанович ощутил смертный холод, словно бы ожог жидким азотом. — Конструктор тоже неплохо. Ты вон как наловчился, даже в инженеры пошел.

— Но я-то хотел телескоп, — горько сказал Сергей Степанович, — чтобы звезды и планеты смотреть. Книгу читал, «Занимательная астрономия» называлась. Перельман Я. И.. Я фазы колец Сатурна хотел наблюдать. И Большое Красное пятно на Юпитере. И... Ну, вот, каналы на Марсе. Вроде, нет на самом деле никаких каналов. А в телескоп видно. Непонятно. И полярные шапки видны. И сезонные изменения, вроде бы, у них... А марсоход этот... Воды он, вроде, не нашел пока. А полярные шапки, между прочим, из це-о-два состоят. То есть, сухой лед. И, спрашивается, углерод откуда взялся? Углерод — основа жизни, между прочим... И кислород тоже. Есть на Марсе условия для жизни, получается. А уж если их растопить, полярные шапки эти...

Он оборвал себя и горько махнул рукой.

— Ну, переворота в науке ты, положим, не совершил бы, — заметил Дедмороз. — Ты, Гунька, не гений, и гением не был никогда, хоть в астрономии, хоть в строительной акустике. Но телескоп, это да. Тут ведь вот в чем, Гунька, дело. Здесь условия для наблюдения плохие. Световое загрязнение сильное и облачность. Вот ты и записался бы, Гунька, в астрономический кружок, поехал бы в Крым с юными астрономами. Познакомился бы с одной местной девушкой. Показывал бы ей ночью звезды и планеты, ну и слово за слово. Работал бы сейчас в крымской обсерватории, ну, как я полагаю, эмэнэсом до сих пор, ну, там сейчас кризис и неплатежи, но был бы домик с садиком, виноград прозрачными такими гроздями, ночное море... И в личной жизни ты, Гунька, был бы счастлив. И, конечно, это... звездное небо над головой. Было бы его у тебя, Гунька, хоть жопой ешь. А когда у человека есть звездное небо над головой, да еще какой-никакой нравственный закон внутри... Читал Канта?

— Что-то слышал, — печально сказал Сергей Степанович.

— А все потому, что не нашел под елкой телескопа, — назидательно сказал Дедмороз.

— Папа положительно обещал, что будет телескоп, — печально сказал Сергей Степанович, — но там что-то не получилось с тринадцатой зарплатой... И он решил, что конструктор тоже подойдет. Сам-то он как раз в детстве о конструкторе мечтал... А ему барабан подарили. Но ты-то тут при чем?

— Как при чем? — весело удивился Дедмороз. — Подарки кто под елку кладет? Кто детишкам подарки разносит? Хорошим — хорошие, плохим — плохие. Кто как себя вел, такие и подарки...

Подумал и добавил:

— Хо-хо-хо.

— Подарки взрослые дарят. А врут, что Дедмороз. Это всем известно, — возразил Сергей Степанович.

— Как это — не Дедмороз? А я тогда кто? Я ж сам тебе, Гунька, этот конструктор под елочку и ложил.

— Клал, — машинально поправил Сергей Степанович, — мама говорит, нельзя говорить «ложил». Так только невоспитанные дети говорят.

— Ну, пусть так. Но я его точно помню, такой в плоской коробке, в бумагу плотную был завернут и перевязан такой красной ленточкой, и написано было на плотной бумаге «Сереженьке».

— Но я не хотел конструктор, — всхлипнул Сергей Степанович, — я хотел телеско-оп! Я себя хорошо-о вел! Я весь год без троек. Я так старааался... Не трогай меня, ты холодный!

— Ну, я ж извинился, — сокрушенно сказал Дедмороз, — я ж вот, к тебе специально, под Новый Год, виски вот привез, икру красную. Ты давай, закусывай.

— Значит, ты есть, — горько сказал Сергей Степанович, — тогда ты должен делать все как положено, если ты настоящий. А ты наоборот.

— Я и веду себя как положено, — Дедмороз, поразмыслив, налил воды в стакан и, прикоснувшись пальцем к стеклу, сделал лед для виски, — откуда ты, Гунька, знаешь, что мне положено?

— Тебе положено хороших детей любить... А ты, выходит, мне жизнь сломал.

— Гунька, — сказал Дедмороз серьезно и печально, — вот, по-твоему, чем мы, создания ночи живем? Как и чем?

— Ну, не знаю я... А почему создания ночи?

— Потому что Дедмороз приходит к людям в самую страшную, самую темную ночь года. Ночь, когда неприятные силы по земле ходят, Гунька. Откуда ты знаешь, из каких областей он приходит? Из мертвых ледяных стран приходит он, коснуться своим пальцем теплого и живого. Зачем, как ты думаешь?

— Ну...

— Потому что он этим теплым и живым кормится, Гунька. Это его еда, его праздник, новый год его... А люди, ну не дураки же они, вы не дураки, то есть. Начали елки эти ставить. Елки нам глубоко неприятны, они как бы сразу и живые и мертвые. Путаемся мы. А тут — сунулся в дымоход или в курную избу, в любую поганую дыру заглянул — как там дела у людей? И на тебе — елка! Бррр...

Он передернул плечами.

— Елка, она, Гунька, что-то вроде репеллента для нашего брата. Зачем, думаешь, на могилы венки еловые кладут? Это чтобы мертвецы не вставали, Гунька. Это, Гунька, последняя печать, зеленая печать, жизнь среди зимы, среди смерти, холода и мрака. А ведь негоже, мы ведь тоже жить свою мертвую жизнь хотим. Ну, мы и... Делать-то что-то надо. Вот мы и встали как-то раз, все вместе, покумекали немного и пошли в люди. То одного отловим, то другого. Поговорим по душам. Подарок оставим... Это, Гунька, называется, обработка населения. Пропаганда. Пиар-кампания. Да хрен его знает, как хочешь, так и называй! Мы, мол, хорошие. Вы свои елки ставьте, хрен с вами, потому что мы хорошие. Ну, правда, лучше, конечно, если елка искусственная, тогда нам, конечно, дышать легче, тут уж мы потрудились — спаси зеленого друга, все такое. Но и натуральная, ладно, хрен с ним. Перетерпим. Если с приглашением. И заглядываем мы к вам буквально на минутку, на минутку, и веселим всех и подарки оставляем... Вы только пригласите нас: там, чулок повесьте или колпак, мы не можем без приглашения. И придем, и деток порадуем... И про снегурочку расскажем, и про зайчика. Хо-хо-хо...

— В чем засада? — осторожно спросил Сергей Степанович.

— Вот ты утром побежал чуть свет тогда, кинулся к елке, нашел коробку... А она плоская. Если бы телескоп, то длинная должна быть. Трубой. А эта — плоская. Но ты еще надеялся, и дрожащими пальчиками обертку срывал с надписью «Сереженьке!». И открыл, замирая духом, и заплакал, и коробку на пол кинул... А папка твой, он между прочим всю жизнь о таком конструкторе мечтал. Он думал, ты обрадуешься. И он вспомнил, как хотел такой же конструктор, и он из него танки-самоходки, а ему барабан подарили. И расстроился и на тебя накричал, что ты тварь неблагодарная. Конструктор этот дорогой, Сережа, он, папка, порадовать тебя хотел. Хотя дешевле телескопа, конечно.

Сергей Степанович ясно представил то утро, словно бы упал в него, как в воронку, в то нетерпение, дрожь, азарт, разочарование, горе, и остро почувствовал, как холодит босые его мальчишеские ноги вощеный паркетный пол.

— Сколько таких подарков, сколько обманутых надежд, сколько слез... А нам пища. Мы ведь не радостью питаемся, Гунька. Ну как такой, как я, может питаться радостью. Не говоря уж о Бэтмене. Ты б его, Гунька, видел!

— При чем тут Бэтмен, — пробормотал дрожащими губами Сергей Степанович, — при чем тут Бэтмен... Но ведь бывают и правильные подарки. Есть же... ну, которые могут себе позволить?

— А ты думаешь, сбывшаяся мечта приносит радость? Вот хотел пацан пожарную красную машину. Ты когда-нибудь хотел пожарную машину?

— Не-а. Я телескоп...

— Упертый ты, Гунька. А он хотел. С выдвижной лестницей, звонком и все такое. Он ее так хотел, что аж в животе замирало. Взрослые так даже бабу не хотят, как иной пацан пожарную машину. И вот бежит он под елку, и стоит там коробка, перевязанная ленточкой. И он дергает ленточку и открывает эту коробку, а там она! И лестница выдвигается, и блестит она, и гудит, и сверкает, и он вроде бы должен быть рад до усрачки, а вместо этого чувствует он какое-то странное опустошение, и там, где была мечта, остается такая метафизическая дырка. Как бы посткоитум, слышал о таком? И он смотрит на эту машинку и катает ее по полу, и думает, что ж я не рад-то, такая классная машинка, ух ты, моя машинка... что-то лестница плохо выдвигается. Должна хорошо, а она плохо. И гудит она как-то... Не тот гудок, сигнал должен быть звонкий, а этот не звонкий, а какой-то пронзительный... Ты что, душа моя, не рад? — спрашивает маменька, он, конечно, отвечает, как послушный мальчик (а он, Гунька, послушный мальчик, иначе ему бы не подарили пожарную машинку), и он отвечает — что вы, маменька, очень даже рад... а сам думает, наверное, это потому, что там, в магазине, были лучше пожарные машинки, просто маменька не ту выбрала, ах, что она в пожарных машинах понимает! И видя его кислое лицо, маменька вздыхает и идет на кухню доедать оливье, и он остается с этой пожарной машиной один на один, и сам не понимая, почему, пинает ее ногой, и лестница отваливается, и он опять же сам не понимая, почему, садится на пол и начинает горько плакать... И ему расстройство, а нам пища. Где тут радость, Гунька? Скажи, где тут радость? Ладно, пошел я.

Дедмороз встал, взвалил мешок на плечо и двинулся к двери, по пути подхватив с галошницы свой тулуп. Тулуп был красный и сверкающий, словно... словно игрушечная пожарная машина.

— Погоди! — крикнул в широкую спину Сергей Степанович. — Зачем приходил-то?

— Так извиниться же, — сказал, оборачиваясь, чертов дед, — вот, виски, двенадцать лет, это... блендед, правда, но хороший виски, не паленый. Нарезка — балык осетровых рыб... икра нерки слабосоленая, Сахалинского рыбкомбината. Как бы отступное это, Гунька. Ты уж на меня зла не держи. За испорченную жизнь свою, за жену-стерву, за контору тухлую...

— Лучше б не приходил, — сказал Сергей Степанович и вытер нос тыльной стороной руки, — я б посидел, пивка выпил, телевизор посмотрел и заснул... может, обои бы переклеил в каникулы, светильник-бра давно починить пора... а там, после каникул, глядишь, в себя бы пришел — и на работу. А так что? Что я теперь?

Он смолк, осененный ужасной мыслью.

— Это ж ты опять... опять, проклятый! Опять пришел жизнь мою есть? Что ж мне теперь... так остаток дней и думать, что все могло быть хорошо, а теперь уж и не поправишь? Мне мучение, а вам, сволочам, пища?

— Ну... — сказал Дедмороз, — ну вот это ты, брат, это... ладно, бывай!

Он распахнул носком валенка хлипкую дверь и стал спускаться по выщербленной лестнице, держа мешок на широкой сутулой спине.

— Сколько нас таких? — закричал ему в спину Сергей Степанович. — Вот таких, к которым ты приходишь... извиняться, сукин ты сын, прожорливая лесная тварь! Нежить, нежить!

Он колотил кулаками по перилам, не ощущая боли, потом, забыв захлопнуть дверь, кинулся к кухонному окну, где иней, наросший изнутри и снаружи, оставил крохотное, размером с человеческий глаз, отверстие, и тер его, тер, тер ладонью, как раз чтобы успеть увидеть, как на миг проясняется контур саней, страшных, костяных, и сидящий на облучке скелет подхватывает поводья, и страшные мертвые звери разом трогаются с места и не оставляя следа исчезают во мраке, там, за окружной, где лесопарк переходит в лес, а потом и в мертвый лес, лежащий далеко за пределами ведомых нам полей...

Сергей Степанович стоял и плакал, потом подошел к столу, плеснул виски в стакан и сделал жадный глоток, но спиртное было как вода, никаким, безвкусным...

Тогда он распахнул окно и, щурясь от ударившего в лицо колючего ветра, высунулся до половины наружу, на миг подумав, как нелепо он будет выглядеть на снегу, в майке и трениках, с нелепо подвернутой ногой и вывернутой шеей...

На миг зрение у него вновь обострилось, как бывает, когда раздергивается завеса обыденного, так что он увидел, как где-то далеко-далеко скелет на облучке натянул поводья и костяные сани остановились, подняв тучу сверкающего снежного праха, и Сергей Степанович отчетливо понял, что остановились они потому, что седок тоже хочет посмотреть на крохотную, будто поломанная кукла, лежащую на снегу фигурку... И ждет, недвижно и спокойно, ибо нежить может ждать вечно.

Он отшатнулся и с треском захлопнул окно, обрубив столб морозного воздуха, ворвавшийся в кухню, постоял задумчиво, разглядывая остатки накрытого стола, сделал себе бутерброд с икрой, так же задумчиво съел его, поднял валявшуюся рядом с мусорным ведром газету «Из рук в руки», и, шаря пальцами по строчкам, нашел нужный телефон.

— Это товары для детей и юношества? Доставка? Да, и вас с Новым Годом. Да, телескоп. Любительский. Самой простой модели. Да, это вполне подойдет. Сколько? Ничего себе! Нет, не передумал. Нет, не обязательно сегодня. Можно и после каникул. У вас нет каникул? Знаете, я думаю, это даже лучше. Что нет каникул, я имею в виду.

И продиктовал адрес.

Кошатница

Источник: ficbook.net

— Приезжим здесь не место, — грубо бросаю я, демонстративно опустив задвижку.

— Нам нужна помощь! Вы разве не понимаете?! — снова колотят в стекло. Того и гляди, треснет. — Пожалуйста!

— Собаку спущу, — предупреждаю я. Вот уж глупости — Германа я туда ни за что не выпущу.

Парень еще держится, хотя уже кричит на меня в голос, и чувствуется, что замолчать боится. Девчонка уже просто рыдает, размазывает остатки косметики по серому личику. Бесцветному — через недельку такие же бесцветные плакаты с бессменным «Пропала» и неуместной улыбкой на фотографии будут украшать автобусную станцию.

Помочь им нельзя. Даже думать о том, чтобы кому-то из них помогать — мысль опасная. Вы же, найдя покрытый гнойными язвами труп, не потащите его домой, чтоб обогреть в морозный день у камина? Здесь то же самое — только сделаешь себе больно своей беспомощностью. Или даже «заразишься» — говорят, бывали случаи, когда Он убивал местных.

— Просто позвоните в полицию! Пожалуйста, мэм, умоляю! — лучше бы не слышать.

— Никто здесь из домов в такое время не выходит.

— Так вы все… знали?! — девушка захлебывается, комкает пальцами апельсиново-оранжевую майку, и без того уже рваную. По ткани ползет серая паутинистая прореха, сквозь которую проглядывает ничем больше не прикрытая грудь. — Вы все знали, и никто нас не предупредил! Почему?!

— Никто не предупредил, говорите? — ольховник гнется к земле, как будто придавленный тучами, и швыряет горстями черные оборванные монетки. «Ольховник безнадежно пытается откупиться», думаю вдруг. Нужно, жизненно необходимо прервать разговор прямо сейчас, но что-то не дает. Может быть, мысли о Джинджер, которая так и не вернулась домой с утра, сколько я не искала. Не вовремя же у нее началась течка, боюсь за нее теперь, хотя животных Он и не трогает. — Старик Бретт вас тоже не предупреждал, верно?

— Черт, да мы думали, он просто псих! — выкрикивает парень.

— Я тоже психопатка, — задергиваю занавеску, но даже сквозь выгоревший тюль их хорошо видно.

Девушка сползает на колени прямо на крыльце, царапает доски ногтями. Ногти у нее длинные, обломанные местами. Цветные. Городская распущенная девчонка.

Она воет, когда в лицо ей попадает охапка листьев, и у меня совсем сдают нервы.

— Замолчите! — рявкаю, зло и болезненно. Принц, до того крепко спавший, пулей уносится с подоконника, по пути спугнув сидевшую на пороге Ниагару. — Замолчите и убирайтесь отсюда, не приваживайте Его в мой дом!

— А мы останемся! — вдруг нагло отвечает парень. Наглость у него такая же паническая, загнанная. — Будем сидеть у вас под окнами, и что вы сделаете?! Собаку спустите?! Убьете?! Да нас и так убьют!

Элисса трется о тапки, оставляя лохмотья белой шерсти. Наклоняюсь к ней, чтобы взять на руки — люблю девочку, хоть и линяет она чудовищно. Элисса успокаивающе урчит, и мне становится легче.

— Делайте что хотите, — задвигаю вторую штору.

Попрошу сынка Лумиса привезти мне эту… звукоизоляционную плиту — он частенько ездит за товаром для отцовского магазина. На следующий раз.

Сварю себе чаю с ромашкой, пока не началась гроза. Глядишь, и уйдут, убегут дальше. Все равно осталось немного — завтра уже можно не запирать двери.

Элисса вдруг с шипением выворачивается из рук, и ту секунду, пока я еще вижу ее на ковре, она таращится золотыми елочными шариками глаз мне за спину, взъерошив загривок. Потом она опрометью уносится под столик, а из-за двери, заглушенный ветром, несется крик, безумный, подхваченный запертым в спальне Германом. Он так бьет лапами, прыгая на дверь, что кажется, вот ни вот проломит фанеру.

Господи, только не у моего дома! Нужно было прогнать их, сразу нужно было прогнать!

Чавкающим глухим ударом крик обрывается в хрип, бурление закипающего котла. Нет, ложь, ни на что не похож этот звук — слишком много в нем боли, ужаса и… недоумения, неверия.

Я невольно оборачиваюсь — и вижу прилипшее к стеклу лицо девушки в рамке размазанной крови. Должно быть, ее окатило, когда Он утаскивал парня.

Губы — пепельные, как если бы она долго облизывала карандашный грифель — шевелятся, глаза навыкате смотрят сквозь меня, и кажется, радужки в глазах совсем не осталось.

«Вот только сейчас она Его видела», — понимаю. Наверное, тогда, в тринадцать, когда меня нашли в лесу соседи, у меня были такие же глаза.

Потому что я тоже Его видела.

Я тогда полоскала простыни в заводи. День был жаркий, а вокруг никого не было, и я забросила сарафан на ближайшую иву по соседству с простынями, решив искупаться нагишом.

Вода была теплая, как молоко, и мутная, глаза щипало — я сама подняла ил, топчась по мелководью, и я решила отплыть подальше.

Когда я вынырнула, вытирая лицо, снаружи как будто сильно похолодало. Отчетливо помню, хотя прошло больше полувека, как мой живот покрылся «гусиной кожей». Мне даже подумалось, что успела набежать огромная туча.

А потом я наконец проморгалась и подняла глаза.

Небо было пестрым, как мозаика, и столбы света поднимались над берегом. Там Он и стоял, на границе солнечного пятна, почти слившись с деревом.

Он смотрел на меня. Вы не знаете, что означает «пронизывающий взгляд», даже если используете это выражение. Тот взгляд действительно пронизывал — сквозь мою кожу, расползавшуюся, как восковой налет под пламенем зажигалки, сквозь мясо и кости, сведенные болезненной судорогой. Выжигал до черного, рассыпающегося на ветру угля, и мое сердце не выдержало.

Я падала в воду, и солнечные блики колыхались надо мной в зеленых тенях, и это было бесконечным, потому что, когда я теряла сознание, Он смотрел особенно внимательно. Как камера, делающая сотни кадров в секунду.

«Я утону», — подумала я, захлебываясь, и утонула в черноте.

Когда я открыла глаза, небо было прозрачно-синее, без единой звезды, и в розоватую полоску на западе, а земля пахла илом и рыбой, и сухой травой, и земляникой, и чем-то невыразимо тошнотворным, таким, что меня вырвало, как только я смогла повернуть голову. Кислый запах желудочного сока, разбавленного грязной водой, смешался с запахом ночного леса, и голова закружилась еще сильнее, так, что я думала, что снова потеряю сознание.

Я вытерла лицо своим платьем, которым была укрыта — все равно оно даже не грело — и села, обхватив колени руками и уткнувшись в них лбом.

Было холодно. На листьях уже белели шарики росы, а по голубоватым пальцам ног ползал вялый черный муравей.

До рассвета меня никто не рискнул искать: Он не любит, когда в лес приходят ночью.

Еще с неделю животные при моем приближении сходили с ума. Я могла бы сказать «при виде меня», но думаю, виной был тот запах. Кошки, вздыбив шерсть, пятились и шипели, как Элисса сейчас, а собаки, даже знакомые, выли или, истерически лая, наскакивали — но ни одна не решилась укусить.

Люди — хотя каждый, кого я смогла спросить, уверял, что не ощущает запаха — сторонились меня гораздо дольше. Уже наступила осень, а Энни Прескотт, войдя в класс, поздоровалась со мной напряженным кивком — как собака, которую тянут за ошейник — и прошла за парту в заднем ряду. С Энни мы сидели вместе лет пять, кроме тех дней, когда нас разгоняли за баловство учителя. Но к тому моменту я уже обнаружила, что мать запирает спальню по ночам, и потому не удивлялась. До окончания школы я просидела за первой партой в одиночестве, а на выпускной не пошла. Не хотела, чтобы их праздник стал таким же, словно запаянным в стекло, какими становились все людные места, куда я заходила.

В то время мне еще очень часто снились кошмары. В них я не теряла сознания, а просто падала в воду с открытыми застывшими глазами, и Он вытаскивал меня на берег. Просто вытаскивал на берег, вытряхивал воду из моих легких и укрывал платьем.

Стоило вспомнить о том приезжем, которого нашли недалеко от кладбища — Он вытащил его внутренности через рот, просто выскреб тело изнутри, как мешок муки — чтобы понять, насколько ужасен тот факт, что Он прикасался ко мне.

Он держал меня теми же самыми руками, вынося из воды.

Говорят, старик Бретт свихнулся, увидев, как Он убивает.

Я верю, но… Он ведь постоянно убивает. Иногда мы слышим крики, и часто — стук в двери и мольбы о помощи. Мы все периодически видим трупы, и мы постоянно видим тех, кто скоро станет трупами. Все мы знаем о той девушке, которая умерла в больнице, и все знаем, что доктора Строуд уволили за то, что она отказалась ее оперировать. И уволили только потому, что дело дошло до городской полиции, иначе миссис Строуд продолжала бы вправлять вывихи и ставить уколы своими незапятнанными об Помеченную руками.

А часто Он спасает тонущих детей, а?

Кажется, у меня был куда больший повод рехнуться.

Не думаю, что Он хотел сломать мне жизнь — едва ли Он может мыслить подобными категориями. Тем хуже: добро от Дьявола ужаснее зла. Так или иначе, я предпочла бы в тот раз утонуть.

— Мама, мамочка, открой! — девушка вновь колотит в дверь. Не кулаками, а всем телом, как бьющийся о фонарь мотылек. — Впусти меня, прошу, впусти, мне так страшно!

Тускло-оранжевое пятно в темноте дождя.

Сумасшедшая и раненная. Если сейчас она побежит вверх, к центральной улице, там будут притворяться, что не слышат и не видят ее. Там будут смотреть сквозь нее, как я смотрю сквозь залитое дождем окно.

Есть ли среди них, живущих наверху, кто-то, не научившийся до конца не видеть в Помеченных людей? Или это только мой грех, только моя беда, потому что я стою где-то между? Ходили ведь разговоры, что Он вернется за мной, когда я вырасту. Этого не говорили в глаза, но я знала, и да, я ждала. Но кошмары всегда снились только о прошлом. И Он — не пришел.

Я думаю о том, что не смогу просто глядеть сквозь стекло и решетку — потому что знаю, что сейчас, забирая последнюю жертву, Он обернется и посмотрит на меня.

И да, мне хочется знать, что будет, если я вмешаюсь.

Я кладу руку на задвижку — артритные красные пальцы и темная золотая латунь.

Нет, дверь открывать нельзя. Нельзя — ради Элиссы, Принца и Ниагары, ради спрятавшихся еще раньше Тоби, Бенджамина и Королевы, и Нелли с котятами в коробке, задвинутой под кровать, ради запертого в спальне Германа и даже ради Джинджер, которая обязательно вернется оголодавшая и мокрая, с тонким, в грязных сосульках колоском хвоста.

Это наш общий дом, и я не могу впустить Его.

Я думаю о дробовике на стене. Взять его и выйти через черный ход — я живо представляю, как ливень в секунды, как губку, напитывает халат, а тапки марает жирная черная земля. Как девушка прячется за меня, впиваясь в колени ногтями.

Нет уж. Тогда некому будет выпустить Германа, когда наступит утро. Некому будет накормить и искупать развратницу Джинджер, и никто не расчешет свалявшуюся шерсть Элиссы. Тоби вообще никогда не сможет прожить без человеческой помощи — у него нет передней лапы. Да что и говорить, я не могу оставить кого бы то ни было из них — о них некому позаботиться, а я — позаботиться действительно могу.

Молния голубоватым пунктиром расчеркивает небо, прежде чем с оглушительным треском разорвать его пополам, и я отворачиваюсь, едва различив на краю перемятого, изломанного кустарника черное пятно.

В такую грозу я стараюсь не включать электроприборы, но в чайнике наверняка осталась горячая вода.

Прохожу на кухню, плотно прикрыв за собой дверь, и сквозь шелест ливня крики и стук становятся почти неслышными, а бок у чайника, действительно, еще вполне теплый.

Калека Тоби спит в обнимку с Королевой на моем стуле, но, стоит мне открыть шкафчик, как из пестрого клубка синхронно показываются две головы: точеная сиамская, цвета шоколадного десерта, и помятая белоносая.

— Ожили? — усмехаюсь, вытаскивая прикрытую салфеткой тарелку. — Кажется, не зря, у меня еще остался вчерашний пирог.

Иногда можно и побаловать их человеческой пищей, большого вреда не будет. Отщипываю им корочку — кошки не любители джема.

Ромашка заварилась слабо, но вполне согревает, особенно вместе с пирогом. Кусочек с начинкой, хотя бы небольшой, стоит оставить Герману — вот он как раз обожает сладости.

А очередной захлебывающийся вопль я даже не слышу.

Почти.

Дождь пришёл

Источник: darkermagazine.ru

Автор: Мила Бессмертная

Жара не спадала которую неделю. Четырнадцатилетней Светке представилось, что поселение превратится в пустыню, лес погибнет, деревья повалятся на землю, которая станет песком, колодец и протекающая рядом речушка пересохнут, а деревянные избы заменятся хижинами из веток и листьев. Своими фантазиями девочка поделилась с друзьями — шестью ребятами от одиннадцати до четырнадцати лет. Они сидели на сеновале, где почти не осталось сена, дышали травяной пылью, глядели вниз сквозь щели между досками, ловили пыль в солнечных лучах. Только что детьми был подслушан разговор взрослых, из которого стало ясно, что если дождя не будет ещё хоть пару дней, то урожай пропадёт из-за нехватки воды для полива. А потом — голодная осень и совсем голодная зима, поскольку с городом общение было минимальным, всё своё. Светка, заводила компании, насупилась, думая, как помочь деревне. Остальные молчали, каждый по-своему переживая услышанное и ожидая веского командирского слова.

— А может, ритуал вызова дождя проведём? — вдруг подала голос Ритка. Городская, приезжающая летом на дачу, не запоминавшая местных правил. При знакомстве она просила, чтоб её звали Марго, но Светка отказалась, и остальные за ней тоже. Сперва обидевшись, вскоре Ритка присоединилась к их компании, поскольку общаться-то больше было не с кем.

— Чего это такое? — забыв о том, что кто-то высказался раньше неё, заинтересованно спросила Светка.

— Ну… вроде как зазывалка, — замялась Ритка. — Танцы с песнями, чтоб дождь начался.

— А ты умеешь? — Светка, мягко стуча голыми коленками по доскам, подползла ближе. — Ай, заноза! — Она недовольно посмотрела на ладонь. — Пошли все вниз, уже голова от запаха кружится.

Компания один за другим попрыгала с чердака. Светка зализывала место, где под кожу ушла мелкая деревяшка, хмуро разглядывая свою «банду».

Рыжий веснушчатый Колька — самый младший, но лучше всех лазающий по деревьям. Бойкая смуглая Варька — подруга, тихоня и скромница, умеющая плести такие узлы, что никому не удавалось развязать. Черноволосый Некит, плавающий как рыба — только кому это надо, когда речка по пояс? Валерка, знающий все лечебные и ядовитые травы, ягоды и грибы. Способный придумать миллион новых забав Максик. Ну и Ритка, поначалу чужая, теперь как своя, лазающая по крышам и прячущаяся в канавах. Все в сероватых разводах от налипшей к потной коже пыли, на одежде травинки и зёрнышки.

— И что там за ритуал? — Светка отмахнулась от пожелавшей сесть ей на нос мухи.

Ритка помялась, сдула с лица чёлку.

— Я давно читала, помню плохо. У разных народов разные. Где просто танцы с песнями, где куколок глиняных хоронили с чем-то важным внутри, где змей убивали и вороньи гнёзда разоряли, где одного человека поливали водой и заклинания говорили.

Светка посмотрела на Максика, он встретился с ней взглядом и будто прочитал мысли.

— Давайте так: идём сейчас по домам, берём каждый что-то своё самое ценное, потом на речку за глиной, делаем куколок, пока они сохнут, ловим змей и гнездо ищем, потом куколок берём и в лес, там закапываем и танцуем и водой кого-нибудь обольём.

Колька засмеялся, на губах Ритки застыла удивлённая улыбка.

— Чего, серьёзно? — спросила городская.

Светка смерила её слегка презрительным взглядом, почёсывая занозенную ладонь.

— Серьёзно, — подтвердила командирша. — Сама же предложила. Поняли? По домам, встречаемся у речки.

Все ребята жили почти рядом. Светка заскочила в дом, к своей кровати и столу, порыскала по ящикам — что же самое ценное? Пришла в голову мысль о подаренном отцом кулончике-сердечке, девочка пожалела, но со вздохом сняла с шеи и, зажав в кулаке, побежала вниз по улице, где дорога пересекалась с рекой. Про занозу так и забыла.

Под мостом уже ждал Валерка, захвативший упаковку привезённых родителями из города карамелек. Угостившись, оба стали ждать. Журчала, спотыкаясь о камни, обмелевшая речка, теперь похожая на вытекающий из родника ручеёк.

— Жара, конечно, — Светка намотала цепочку кулона на ладонь, чтоб не потерялся, зачерпнула воды, плеснула на лицо, размазывая грязь. Ранку на руке защипало, девочка скривилась.

— Уверена, что поможет этот вызов? — скептично отозвался Валерка. — Я б Ритке так не верил, мало ли чего насоветует.

— Попытка-то не пытка! Терять нам нечего, или от жары помрём, или от голода! — с жаром произнесла Светка, покачивая кулоном. — Чего-то остальных долго нет.

— Да подойдут, — Валерка потянулся. — Сиди жди.

Через несколько минут послышался топот и прерывистое дыхание — подбежали живущие по соседству Колька и Некит, принёсшие по тетрадке с секретами. За ними степенно прошагала Ритка, сорвавшая несколько листьев с дорогой заморской пальмы. Потом Максик с фотографией родителей и, наконец, Варька с красивой бисерной брошкой и маленькой пластмассовой лейкой.

— Я сама сплела, — будто оправдываясь, пояснила она. — Хотела в школу на первое сентября надеть. А лейка — чтоб обливать.

После этого ребята голыми руками — никто не додумался взять с собой лопату — доставали со дна речки глину, раскопав почти целый котлован в поисках чистой, без веточек и камешков, затем каждый облепил свою ценность и добавил к тельцу куколки голову и ручки-ножки. Наконец, у девочек получились ровные фигурки, украшенные одёжкой из травы, а мальчики оставили своих как есть.

— Молодцы! — оглядывая готовые поделки, разложенные на ровной земле под мостом, похвалила Светка. Варькина лейка покоилась рядом, пока пустая. — Теперь: кто знает, где змеи водятся?

Знал, естественно, Валерка. Чуть ниже по реке, будто ниоткуда, появлялась широкая тропа, пойдя по которой, дети вышли на большую поляну в лесу, где находилась свалка. Вот там, среди старого, присыпанного землёй мусора и опавшей листвы прятались кучи ползучих гадов. Под кронами деревьев дышалось не намного легче. Жара царствовала и здесь, листья на деревьях безвольно повисли, а кое-где пожелтели. По пути мальчики наломали палок с развилками и набрали булыжников — Максик вспомнил главу из старой энциклопедии, посвящённую охоте на змей. Девочки участвовать в ловле отказались, Колька тоже пасанул, так что палками вооружились Некит, Валерка да Макс.

Охота оказалась короткой, серых змей с жёлтыми ушками было столько, что парни едва не шагали по их извивающимся телам. Пригвоздив палками трёх гадов к земле, мальчики оглянулись на Ритку.

— Камнями их, камнями, — посоветовала она. Светка и Варька вздрогнули и отвернулись.

Воронье гнездо обнаружилось под крышей Колькиного дома, за водосточным жёлобом. Чтоб распугать птиц, стащили дедово ружьё, постреляли, вверх забрался сам Колька, для защиты взявший железный прут и надевший толстые рукавицы и шапку. Вороны кружили над крышей, пытались атаковать мальца, однако тот метко махал прутом, сбивая чёрно-серых птиц в полёте. Когда все они разлетелись в стороны, Колька прицелился и воткнул прут прямо в темный шар, состоящий из веток, перьев и травы. Пошурудил там, так что всё содержимое посыпалось вниз, и сам потихоньку стал спускаться.

Взрослым до проделок детей дела не было. Да и вещи вернули на место, пока никто не спохватился.

Куколки ждали под мостом. Блестящая влажная глина стала сухой, потрескавшейся, и Светке показалось, что её творение криво ухмыляется создательнице. Захватив каждый свою фигурку, а Варька — ещё наполненную водой лейку, дети зашагали к лесу.

Вспомнили несколько песенок, призывающих дождь, из тех, что учили в первом классе, выбрали самую, на взгляд Светки, аппетитную. Нашли среди деревьев небольшую поляну с ямкой, чтоб не копать самим, сложили туда куколок и засыпали сухой хвоей и верхним, легко снимающимся слоем земли. Правда, под ногтями теперь темнела застрявшая грязь, так что девочки недовольно рассматривали пальцы. А Светке к тому же что-то ткнулось в ранку с занозой, и командирша сопела, сдерживая желание поплакать от боли. Да и то, что они делали, несмотря на кажущуюся безобидность, бросало девочку в дрожь.

Завершив закапывание куколок, Варька потопталась на холмике и взяла лейку. Остальные окружили её, взявшись за руки, зашагали и громко запели, словно ведомые чужой волей:

Дождик, дождик, пуще,
Дам тебе гущи…

Варька махала лейкой, брызгая в друзей водой. Светка ощутила, как тело стало словно ватным и таким тяжёлым, что еле получалось сделать шаг. Она нервно ощупала друзей взглядом — как будто всё в порядке, идут дальше, проговаривая слова:

Выйду на крылечко,
Дам огуречка…

Теперь тяжёлыми стали и веки, потянулись вниз. Подавив желание зевнуть, Светка продолжала:

Дам и хлеба каравай —
Сколько хочешь поливай!

Замолчав, они прошли ещё круг по инерции. Затем Ритка отпустила руки державших её Максика и Валерки и сказала:

— Вот и всё, теперь ждём, если верить написанному, должен дождь потом начаться.

Дети стояли в некоторой растерянности, бросая друг на друга подозрительные взгляды. Варька, единственная оставшаяся сухой, виновато повесила голову.

— Я, наверное, посплю пойду, чего-то устала, — зевнув, нарушила молчание Светка. — Вечерком увидимся.

— Ага, — Варька вздохнула. — Я тоже пойду.

Под нестройное «и я, и я» отправились обратно в деревню. Жара и не думала спадать, одежда высохла, пока ребята шли. Пошутили, что если вызов не поможет, пойдут и выкопают ценности обратно, Ритка осуждающе цокнула. Махнули на неё рукой — спать хотелось всем неимоверно — да разошлись по домам.

***

Когда Светка проснулась, за окном было темно. Часы показывали около девяти. Во рту пересохло, волосы прилипли ко лбу, ладонь с занозой не болела. Убрав пряди с лица, девочка поднялась с кровати и тихонько, чтоб не потревожить родителей — вдруг спят? — зашагала на кухню. Уверенно нащупала ковш и чан с чистой водой, накрытый крышкой, зачерпнула и стала жадно пить.

Осушив ковш, девочка обратила внимание на странную тишину. Обычно деревня даже ночью была полна звуков — мычаще-гогочущая домашняя живность, сверчки в траве, трескающиеся дрова в печках, даже машины иногда проезжали. Светке вспомнилось данное друзьям обещание встретиться вечером, и она пошла к двери. Уже у выхода решила глянуть в окно, чтоб узнать, отчего такая темень.

Небо оказалось затянуто тучами без единого просвета, фонари почему-то горели не все. Сквозь стекло еле-еле удалось разглядеть очертания деревьев и грядок в саду, забора и соседних домов. Рука Светки сама потянулась за лёгкой курткой — а вдруг как дождь начнётся? Натянув капюшон на голову, босоножки — на ноги, девочка нырнула в жаркое безмолвие улицы.

Ближе всех к Светке жил Валерка. Командирша стучала подошвами по пересушенной земле дороги, и ей казалось, что стук и её дыхание — единственные звуки вокруг. Беззвучно зашевелился ветер, ударил горячим песком в лицо, прогнал по улице пыль и сухие, опавшие из-за жары листья. Светка отплевалась от налипших на губы песчинок и, постучав, вошла в дом — в деревне всем доверяли, поэтому не закрывались. Комнаты встретили её безмолвием, не было даже привычного скрипа половиц. Лампы потушены. Девочка вспомнила, где находился выключатель, щёлкнула, вздрогнув от резкого звука, и окликнула хозяев. В ответ ей донёсся негромкий стон. Светку кольнул страх, но она, отбросив сомнения, пошла на голос — в комнату Валерки.

Он лежал на кровати, глядя вверх остекленевшим взглядом, рядом лужа рвоты, на губах кровь, некогда пухлый живот опал, как спущенный воздушный шарик, прилип к позвоночнику. Вскрикнув, Светка бросилась к другу, он потянулся к ней:

— Ееесть! — и чуть не впился зубами в пальцы командирши.

Светка отшатнулась, ударилась спиной о стену, Валерка издал булькающий звук, и из его рта полезла новая порция рвоты — что-то красное, извивающееся. Девочка не выдержала, с криком помчалась к выходу, задевая стены. О том, что будет с Валеркой, она не задумывалась: хотелось спрятаться или хотя бы поделиться с лучшей подругой, а ему, может, родители помогут. Сердце бешено билось, едва не разрывая грудь.

Дом Варьки стоял на параллельной улице. Вспотевшая от жары и испуга Светка, несмотря на непроглядную тьму, подбежала к забору, умело подтянулась, перепрыгнула на другую сторону, в огород, и побежала меж грядок — чтоб не обходить — к Варькиному участку. В её доме с кухни послышался шум текущей воды, и Светка выдохнула, успокаиваясь.

— Варь, ты где?

Подруга вышла в коридор, держась рукой за стену. Другой ладонью она закрывала глаза.

— Что такое? — Светка замерла. Ощущение чего-то нехорошего вновь поднялось в ней, заставило судорожно сглотнуть.

— Я не вижу, Свет, — пробормотала Варька. — Помоги…

Она отняла руку от лица, меж широко распахнутых век вместо белков глаз пустели багровые провалы. Светка завизжала, Варька залилась слезами, спрятав лицо в ладонях.

— Я уродина, да? — только и смогла выдавить она.

Обхватив себя руками, Светка попробовала унять дрожь.

— Это… как?

— Не знаю. Проснулась, и вот, — всхлипнула Варька.

— А родители где?

— Не знаю.

Командирша сделала глубокий вдох, задержала дыхание, чтобы собраться:

— Давай так: оставайся тут, а я поищу кого на помощь. Или скорую вызову, вон у Кольки дома телефон есть.

К взрослым они обращались редко, со всеми неприятностями старались справиться сами. Светке захотелось, чтобы и этот случай не стал исключением. Варька слабо кивнула.

— С Валеркой тоже что-то не то, — вздрогнула из-за возникшего воспоминания командирша.

— Остальных тогда проведай. Мало ли, — заметила Варька.

— Хорошо.

Тучи немного разошлись, духота стала ещё больше. Пот катился со лба Светки, пока она бежала к Колькиному двору. Впрочем, в дом ей даже заходить не пришлось: Колька и Некит сидели на куче песка, рассыпанной под фонарём между их участками.

— Эй, народ! — окликнула их Светка. — У вас всё нормально?

Парни не ответили, даже не обернулись на её голос, занятые ковырянием в песке. Светка нахмурилась, возмущённо затопала к ним, резко дёрнула Некита за плечо.

И встретилась взглядом с глазами, не отражающими никакой мысли. Замычав, Некит попытался освободить тело, с приоткрытых губ скатилась капля слюны. Светка отдёрнула руку, перевела взгляд на Кольку — то же тупое выражение лица и бездумное хихиканье.

— Да что вообще творится? — прошептала она и бросилась прочь. Мысль о звонке в скорую вылетела из головы.

Перед глазами замелькали едва видимые в темноте кусты, заборы, спуск в пересохший лог, пересекавший деревню. Светка чуть не скатилась вниз, зацепилась рукой за дерево, в голове промелькнуло, как они пытались построить шалаш из ивовых прутьев по идее Максика. Точно, если она сама не может найти выход, то Макс точно придумает! Кто-то — или что-то — калечит их друзей, и надо с этим справиться.

Наметив кратчайший путь, командирша побежала, перескакивая заборы, подлезая под калитки, проскальзывая в щели между штакетинами. Закололо в боку, дышать стало тяжело, сердце стучало о грудную клетку. Совсем запыхавшись, девочка шагнула во двор к Максику. В саду его семьи росло много плодовых деревьев, не пропускавших свет далёкого фонаря. Светка поморгала, пытаясь вспомнить, как пройти к дому. Тут дверь распахнулась, и из неё в луче света выскочил перепуганный друг.

— Макс! — радостно воскликнула Светка. — Ты в порядке?

Он остановился, узнав голос, тяжело дыша. Сжал-разжал кулаки, потряс головой:

— Я — да. У меня родители…

— Что? — охнула девочка.

— С… с… скелеты, — заикаясь, еле выжал Максик.

Светка прижала ладони к лицу, задрожала:

— Да ну, быть не может.

— Я с-своими г-глазами видел, к-как… — Макс не смог договорить, скривился в горькой гримасе.

— У остальных тоже у кого что, — через некоторое время прошептала Светка. — Мне кажется, из-за ритуала того. Пошли к городской, это её идея была.

— Ты иди, я… не могу их оставить.

Командирша хотела спросить: «А меня, значит, можешь?» — но передумала, ободряюще коснулась плеча Максика и направилась к Ритке.

— Может, это вообще мой страшный сон, я проснусь, а всё в порядке, — пробормотала Светка. Фантазия не раз спасала её, не позволяя опускать руки в печали или беде. Стоило только представить, что она не обычная девочка, а добрая колдунья, и у неё получалось облегчить чужую боль или успокоить слёзы.

Дачи располагались на краю деревни, почти у самого леса, где днём закапывали куколок. Дома здесь были не бревенчатые, как у большинства жителей, а кирпичные или из каких-то других материалов, которые Светка не могла определить. Девочка покрутилась среди зданий, ища дом Ритки — здесь командирша бывала редко и плохо знала расположение. Да и темнота добавляла непонятностей. Через десять минут поисков внимание Светки привлёк дом, полностью заросший хмелем и виноградом. Подойдя ближе, она опознала в нём Риткин — вот только раньше на нём ничего не росло. Внутри похолодело, но решив, что сегодня её больше ничем не удивить, Светка пошла по дорожке. Через несколько шагов девочка увидела место, откуда расходились растения. Ещё спустя пару шагов она разглядела лежащую человеческую фигуру. Ещё шаг — и стало понятно, что это Ритка с искажённым от ужаса лицом, из глаз тянутся виноградные лозы, изо рта — гибкие стебли хмеля.

Светка больше не могла кричать, только сжала рот руками, согнулась от ужаса, едва держась на ногах. Мелькнула мысль — куколки, всё из-за них! — и девочка из последних сил понеслась к лесу.

Под деревьями было ещё темнее, Светка бежала почти на ощупь, пытаясь определить, где они с друзьями засыпали глиняные поделки и водили хоровод. В груди словно работал отбойный молоток, лёгкие горели, со лба стекал пот, ноги еле двигались от усталости, ветки хлестали по лицу, царапали руки даже сквозь куртку. Девочка запнулась, шлёпнулась на извивающиеся по поверхности земли корни, пробороздила ладонями пересохшую хвою. В носу защипало, на глазах проступила предательская влага. Шмыгая, Светка поднялась на ноги и попыталась оглядеться. Тьма окружала, обволакивала, между стволов нельзя было разглядеть ничего, да и направление, откуда командирша бежала, потерялось. Девочка утёрла слёзы и медленно побрела, щупая руками перед собой. Через некоторое время в небе начали вспыхивать и угасать проблески молний. Над лесом зашумел ветер, зашевелились, качаясь, стволы, заскрипели, заворчали, и Светке казалось, что она шла под ногами у великанов, которые знали, что она здесь, и хотели прогнать её. Девочка то и дело останавливалась, смахивала с глаз и лба влагу, потирала натруженные ноги, старалась понять, где она находилась. Ничего знакомого. Светка постепенно смирилась с тем, что заблудилась и шла неизвестно куда, но остановиться и сдаться было ещё хуже. Молнии сверкали всё чаще, и в какой-то момент командирша увидела краем глаза высокую фигуру, стоявшую у дерева в нескольких шагах. Девочка замерла, сощурилась, но фигура была темнее самой тьмы, и ничего, кроме расплывчатых очертаний, рассмотреть не удавалось. Снова сверкнула молния, освещая странный силуэт, грохнул гром, и сердце Светки, весь вечер бившееся, как дикое, замерло от страха — насовсем.

А через несколько секунд первые капли небесной влаги коснулись земли.

Дождь пришёл.

Детское проклятье

Автор: Екатерина Коныгина

В детском саду у нас, дошколят, был собственный фольклор. Кроме банальных страшилок в нём фигурировали и заклинания, предназначенные для различных целей. Большей частью полезные и безопасные — например, имелся стишок, помогающий найти потерянные игрушки или считалочка, чтобы время летело быстрее (использовалась во время дневного сна). Но были и опасные проклятья — которые все знали, но при этом, по неписанному правилу, не использовали даже после смертельных обид.

По моим детским воспоминаниям, полезные заклинания были вполне действенными — ту же считалочку я, как и почти все в нашей группе, применяла регулярно. И она действительно помогала — как и стишок для поиска игрушек, и много чего ещё. При этом я не помню, от кого я всё это узнала — как и то, кто мне рассказал о проклятьях и объяснил, что ими пользоваться нельзя. Ничего удивительного, конечно — я и сами эти заклинания забыла практически полностью. Однако один случай, связанный с ними, помню очень хорошо.

Именно, как-то раз в нашей группе появился новичок — мелкий и трусливый мальчик с плохим характером. Тем не менее, через пару дней он уже знал все наши заклинания, в том числе и проклятья. Но, то ли его не предупредили, что проклятья применять нельзя, то ли он решил, что его это правило не касается — так или иначе, но поссорившись с моим одногруппником, Денисом Кулешовым (имя и фамилия изменены), он громко проклял его во время утренней прогулки.

На всех это произвело неизгладимое впечатление. Помню, как гомонящие дети замолчали и буквально замерли — так, что даже воспитательница начала испуганно озираться. До конца дня все ходили тихие и подавленные, особенно Денис. И все дружно шарахались от новичка — который делал вид, что ему всё равно, но получалось у него плохо.

А на следующий день Денис не пришёл. Нам сообщили, что он заболел. Однако прошла неделя, другая, а Денис так и не появлялся. В конце концов воспитательница сказала, что он перевёлся в другой садик. Новичок тоже перевёлся — не выдержал остракизма и родители его от нас забрали.

Спустя много лет я спрашивала у матери, что же на самом деле случилось с Денисом. Оказалось, он действительно перевёлся — его родители получили служебную квартиру в городе Грозном и переехали туда. Было это в самом начале девяностых.

А проклятье, которым новичок проклял Дениса, называлось «Отвези тебя папочка в плохое местечко», ну или как-то очень похоже.

САМОЕ ВРЕМЯ ПОДПИСАТЬСЯ!

Секта для пятилетних

Источник: pikabu.ru

Автор: Satanika

Однажды летом, когда мне было четыре или пять, я ходила в один странноватый детский сад. Тогда мне казалось, что такие игры — норма у всех, потому что это был мой первый детсад, и до него я не общалась с ровесниками, так как воспитывалась исключительно дома. То, что я оттуда вспоминаю, при попытке анализа меня немного озадачивает.

Во-первых, у нас было что-то типа невидимого, но вездесущего божества, которое непритязательно звали Красный Вампир (поверьте, в детстве это звучало гораздо более загадочно и устрашающе). И был «культ» поклонения Красному Вампиру, в котором, кажется, участвовала вся группа или почти вся. Я помню два ритуала: первый — жертвоприношение. Мы все, всей группой во время то ли завтрака, то ли полдника старательно пытались припрятать хоть кусочек сладкой булочки, которую всегда давали к чаю. Воспитатели то ли были в курсе культа, то ли ещё что, но они очень бдительно следили, чтобы это никому не удалось. Во время прогулки по одному, по двое мы ходили в кусты, чтобы вывалить там «жертву». Считалось, что если один раз пропустишь, не беда, Красный Вампир простит. Если два, уже хуже. А если три дня подряд не покормишь его, умрёт кто-то из твоей семьи, потому что Красный Вампир съест его жизнь. Причём, это было нечто очевидное. Не помню, чтоб кто-нибудь рискнул проверить. Зато помню, как однажды, облажавшись три дня подряд, рыдала навзрыд, не желая идти на прогулку. И другие дети смотрели на меня так... с сочувствием, что ли. 

Не знаю, какие там гениальные навыки манипулятора проснулись во мне в тот момент, но воспитательнице я более-менее внятно объяснила, что плачу потому, что мне не досталось за завтраком булочки. Она мне эту булочку принесла. Моя семья была спасена. Разумеется, за ночь все крошки каждый раз пропадали. Причиной, конечно, были птицы, но в 4-5 лет такие выводы сделать, видимо, сложно, так что мы искренне верили в Красного Вампира.

Но эта игра ещё ничего, хотя и странноватая. Другая меня удивляет чуть больше. Эту другую мы проводили не каждый день, только когда Женя (он был главным жрецом нашего «культа» и проводником воли Красного Вампира) говорил, что пора. Он «становился» вампиром, и нужно было всем от него бегать, как в обычных догонялках. Когда он кого-нибудь догонял, то валил на землю, причём часто обдирались колени, руки, но никто не обижался за это на Женю, ведь это воля Красного Вампира. Затем кусал за шею. И укушенный теперь тоже должен был бегать за остальными. И так, пока вся группа не «причастится». Мне кажется странным, что мы очень старательно убегали, потому что боялись стать вампиром. Как мне помнится, это была вполне искренняя паника. А когда «становились», это была такая эйфория каждый раз. Короче, странная игра.

Вот, пока писала, вспомнила ещё третью игру-ритуал. Смысл в том, что все становятся в круг и рандомным образом кидают друг другу мячик. Можно говорить что угодно, любые безобидные слова во время броска. Ну, там, сандалии, домик, кошка, мороженое. Но иногда, когда мяч уже летел, кто-нибудь в круге кричал: «Красный Вампир!» И тогда весь круг бежал, толкаясь, дерясь и пытаясь поймать мяч. Потому что кто поймает, того благословит Красный Вампир. И были строгие правила насчёт того, когда можно так кричать. Дословно не помню, но типа если вдруг пропадут все звуки и ты, моргнув, увидишь только красный свет, тогда надо кричать. Между прочим, у меня такие «озарения» точно были.

Вот так я побывала в секте, проведя там три месяца. В принципе, было весело, было такое интересное ощущение причастности к какой-то тайне. Да и много чего ещё было интересного, когда «сбывались» предсказания Жени и т.д. Я просто не помню достаточно, чтобы анализировать те случаи. Потом долго снились кошмары, потому что уехав из того города, где были детсад и Красный Вампир, я очень боялась, что Красный Вампир меня найдёт и покарает. Проблему решил мой старший кузен, подарив мне браслетик из цветных бусинок и авторитетно заявив, что те, кто носят этот браслет, неподвластны Красному Вампиру. Кузену я верила, так что кошмары мало-помалу сошли на нет. А где-то через год я вообще это едва уже помнила.

Ночь на детской площадке

Автор: Екатерина Коныгина

В наушниках звучала песня-автограф группы «Вершина Ша»:

«...Может ли жить душа,
Подло и зло греша,
Злу себя разреша,
Верность и честь круша?..»

Дебильная композиция. И группа тоже дебильная. Я выключил плеер, вытащил наушники из ушей и прислушался.

До железной дороги оставалось метров двести. Обычно она издалека выдавала себя перестуком колёс и гудками электричек, но сейчас никаких подобных звуков ниоткуда не доносилось. Наверное, перерыв в расписании — должен же он когда-то быть?..

Ничего. Я подожду. А пройти к железнодорожному полотну смогу и без звуковых ориентиров, путь знаю хорошо. Да тут и при всём желании не заблудишься, даже в такое позднее время как сейчас.

Однако, на детской площадке скрипели качели. Их было слышно, но не видно.

Сначала увидеть мешали кусты — сентябрь только начался, погода всю первую неделю осени стоялся прекрасная, солнечная и тёплая. Листвы на кустах было ещё полно и они нисколечки не провечивали.

Затем я не смотрел на качели специально — брёл к скамейке, опустив глаза к земле, сузив поле зрения до минимума. Электрички от меня не убегут, а идея, пришедшая мне в голову, стоила того, чтобы её проверить.

Дошёл до скамейки и присел. Закинул ногу за ногу и принялся качать ногой в такт скрипу — всё так же не поднимая глаз.

На качелях оценили. Сначала скрип начал учащаться — моя нога не отставала. Затем резко прекратился — сразу, мгновенно. Ну и моя нога тут же замерла.

— Хочешь поиграть?

Я оторвался от созерцания замершей ноги и посмотрел вперёд.

Совсем близко от меня стояла девочка. На вид лет пять-семь, по голосу столько же. Белое платьице, белые гольфы, красные сандалии. Очень светлые волосы. И почти такие же белесые, блеклые глаза с чёрными точками зрачков и красными прожилками сосудов по краям. Не так, чтобы совсем уж невозможный вид для человеческих глаз — кажется, я даже читал про заболевание, которое приводит к похожим симптомам — но встретишь подобное нечасто. Я, например, первый раз такое вижу.

И, скорее всего, в последний. Потому что никакая это не девочка.

Дом, во дворе которого мы беседуем, расположен в микрорайоне, выселенном пару месяцев назад. Тут могут быть бомжи, наркоманы, одичавшие собаки или ещё кто похуже. Но здесь нет и не может быть никаких маленьких девочек. Тем более в чистеньких беленьких платьицах. Тем более, с такими редкими болезнями глаз. Тем более, в первом часу ночи.

И уж тем более у маленьких девочек сандалии не составляют единое целое с гольфами, а гольфы — с ногами. Да и отворот платья не переходит плавно в кожу шеи, а рукава — в кожу рук. Заметить было нелегко — подобие весьма совершенно, а площадка освещена единственным уцелевшим фонарём — но я наблюдателен и, к тому же, ожидал чего-то в этом роде.

— Поиграть?.. Конечно, хочу! За тем и шёл.

Девочка недобро усмехнулась.

— Может, просто сгрызть твоё лицо? — спросила она грубым мужским голосом, оскалившись частоколом игольчито-острых зубов. — Боишься?..

Этот образ понравился мне больше. Он был какой-то более логичный, более естественный. Мне показалось, что именно так ОНО и должно говорить — грубым, хриплым голосом, демонстрируя жуткий, совершенно нездешний оскал.

— Страх — естественное состояние человека, — ответил я, глядя девочке прямо в глаза. — Бояться — нормально и правильно. Кто не боится — тот сумасшедший. Кретин, тупой урод или упоротый наркоман, типа меня. Но ты даже меня пробираешь... Здорово!.. Давай поиграем?.. А потом ты меня располосуешь и съешь. Хочешь конфетку?..

С этими словами я достал из кармана пиджака садовый секатор и зажигалку. Девочка смотрела на меня с нетерпеливым любопытством.

Секатор был хороший, немецкий. Я собирался сделать им проход в заборе из рабицы, преграждавшем путь к железной дороге. Не самый подходящий инструмент для резки проволоки, но слесарных ножниц у меня не нашлось. Но я решил, что секатор сойдёт — он же острый и сделан из качественной стали. Должен справиться с какой-то там проволочной сеткой.

Секатором я срезал крайнюю фалангу мизинца на левой руке. Вышло неплохо — не намного хуже, чем у якудза. Подхватив упавший на колени обрезок, я бросил его девочке.

Монстр поймал его ртом — на мгновение опять показав свои страшные зубы-иглы. Я же принялся поспешно прижигать кровоточащую рану зажигалкой. Прижигание помогало не очень — кровь продолжала сочиться и сильно заляпала мне брюки. Всё же у якудза подобная операция как-то аккуратней получалась... По крайней мере, в кино.

— Тебе не больно, — констатировала девочка, облизнувшись. Язык у неё был нормальный, человеческий, только длинноват немного.

— Больно, — не согласился я, заклеивая обрубок пальца завалявшимся в кармане пластырем. — Но не очень. Кучу всякой химии сожрал, неужели в «конфетке» не чувствуется? Там целый коктейль. Без такого раскача я бы не к тебе на встречу пошёл, а тупо под поезд бы бросился. Зря пропало бы девяносто килограмм плоти... А ты красивая.

Девочка действительно смотрелась красиво — в призрачном свете фонаря её тело и платье казались безупречно выточенными из полупрозрачного мрамора. Красные сандалии и кровяные прожилки на глазах лишь подчёркивали эту совершенную белизну.

— Зубы не заговаривай, — улыбнулась девочка всё тем же чудовищным оскалом. — Ты зачем сюда пришёл? Вот и давай.

— Давай, — кивнул я. — Будем играть в прятки?

— Прячься, — тут же велела девочка. — Если найду, то съем.

— Мы ещё не договорились, — возразил я. — Если я тебя найду, то съем я тебя. Принимаешь такое условие?..

Монстр расхохотался — грубым мужским голосом. И им же ответил:

— Принимаю! Кто первый прячется?

— Ты, конечно. У тебя должно получиться лучше.

— Легко, — сказала девочка и исчезла.

— Если найду, то съем, — напомнил я пустой площадке и встал со скамейки. За спиной раздался негромкий смешок. Похоже, монстр не верил в серьёзность моих намерений. Зря, зря, очень зря...

Я осмотрелся. Неподалёку торчала большая бетонная тумба — навершие какой-то вентиляционной шахты, скорее всего, ведущей из старого бомбоубежища. В пятидесятых годах прошлого века такие появились во многих дворах. Я подошёл к тумбе поближе.

Квадратного сечения, метра этак два на два. И ещё примерно два с половиной в высоту. То, что нужно — четыре угла, несколько повыше моего роста. Лучше не придумаешь.

Я обошёл тумбу кругом. Затем ещё раз. Затем ещё раз — но уже в обратную сторону. Прижался спиной к её освещённой стороне. И громко сказал:

— Ты за углом или сидишь наверху. Можешь попробовать скрыться, но ты там.

И опять негромкий смешок — действительно, за углом. Ничего, время ещё есть, а терпения мне не занимать.

Я зашёл за угол — никого. Резко развернулся — никого. Сверху зашуршало и захихикало, кто-то лёгкий и очень ловкий соскочил вниз с противоположной стороны. А я наоборот, подпрыгнул и ухватился за верхний край тумбы. Искалеченный мизинец отозвался болью, но мне было плевать.

Подтянуться и залезть наверх особого труда бы не составило. Но это бы и ничего не дало. Поэтому я быстро спрыгнул на землю и резво заглянул за ближайший угол.

Пусто. И снова торжествующий смешок где-то позади.

Ну что ж. Значит, нужно действовать иначе.

Я вернулся к освещённой стороне тумбы. Сел на землю и привалился тумбе спиной. Прикрыл глаза и громко объявил:

— Мы, вообще-то, не в догонялки играем. В прятки. Я тебя нашёл. Ты сейчас стоишь напротив меня. Значит, победа за мной. И сейчас я тебя съем.

Поднял веки и увидел склонившегося надо мной монстра.

Девочка сильно изменилась. Теперь она была высотой метра три — в основном за счёт ног, которые стали намного длинней и приобрели пару дополнительных суставов. Голова тоже сильно вытянулась и сейчас исказившееся лицо девочки превосходило высотой всё остальное её туловище, которое выглядело каким-то рудиментом — как и жалкие ссохшиеся ручки, болтавшиеся на нём подобно передним лапам тираннозавра.

Собственно, именно на тираннозавра монстр сейчас и походил. Или на гигантского двуного паука. И, по всей видимости, собирался вести себя дальше так, как это положено тираннозавру или гигантскому пауку.

— Нарушаешь правила, — сказал я. Но монстр не стал со мной разговаривать. Он стремительно присел на своих суставчатых ногах (я успел заметить, что заканчиваются они всё теми же красными сандалиями) и распахнул зубастую пасть, которая стала намного шире. Вероятно, планировал сгрызть мне лицо или вообще скусить полчерепа.

Я ударил его левой рукой, целясь пальцами в глаза. Однако пасть монстра оказалась быстрее. И я остался без руки по запястье — страшные игольчатые зубы срезали её как бритвой.

Наверное, мне было больно. Я не успел этого осознать — бил монстра правой рукой с раскрытым в ней секатором в пах и низ живота. Бил сильно и быстро — а потом вогнал руку с секатором как можно глубже в тело чудовища и принялся яростно им орудовать, кромсая лезвиями всё, что под них попадалось.

Монстр визжал истошно, но приглушённо — видимо, мешала откушенная кисть, застрявшая в горле. А затем, когда я повалил его на землю и придавил коленом, умолк и обмяк, изображая смерть. Но я не поверил — выбил ему секатором глаза, основательно посёк толстую шею и только после этого туго перетянул брючным ремнём свою фонтанирующую кровью культю. Это было трудно; приходилось действовать одной рукой, вполглаза поглядывая на поверженного противника, от которого и в таком виде можно было ожидать чего угодно. Однако я справился. Ни нахлынувшая боль, ни подступившая слабость от кровопотери мне не помешали.

Прижигать культю я не стал, просто обмотал футболкой, которую разрезал секатором и снял прямо из под рубашки — сделать это иначе с одной рабочей рукой было затруднительно. Особого смысла перевязка не имела — ни заражения, ни косых взглядов я не боялся — но хотелось избежать лишней боли от неизбежного травмирования открытой раны. При этом выяснилось, что по ходу событий я перепачкался в пыли и вымазался кровью сверху донизу — и своей, и чужой. Кровь монстра мало отличалась от моей, разве что казалась немного темнее и более вязкой, липкой, почти как смола. Ну и пахла как-то не по кровиному (кровьему?..) — действительно, какой-то смолой. А, может быть, это у меня просто глюки обонятельные начались от всего сразу. Впрочем, мне было всё равно.

— Если ты можешь есть меня, то и я тебя могу, — сказал я издохшему чудищу, закончив возиться с изуродованной рукой. — Да и вообще, обещания нужно выполнять. К тому же и подкрепиться не помешает...

С этими словами я снова взялся за секатор. Отрезав монстру ухо я разжевал его и проглотил.

На вкус плоть чудовища оказалась так себе — и не похожей на сырое мясо, которое мне пару раз в жизни приходилось пробовать (один раз из любопытства, другой раз на спор). Но жевалась она нормально, даже лучше неудачно приготовленных кальмаров. Поэтому я без колебаний продолжил отрезать от побеждённого врага кусочки и класть себе в рот. На четвёртом куске я решил взрезать монстру грудную клетку и съесть его сердце.

Взрезать получилось легко, а вот с поисками нужного возникла проблема. Внутри у монстра было какое-то грязное месиво, разобрать, где там сердце и есть ли оно вообще оказалось решительно невозможно. Нащупав что-то более-менее похожее, я вытащил это наружу и укусил, как яблоко. Затем ещё раз и ещё раз, пока всё не слопал.

Больше всего я боялся, что меня вырвет. Но не вырвало. А потом я вырезал у чудовища глаза и... И ничего. Есть уже не хотелось — собственно, почти ничего не хотелось — зато сильно клонило в сон. Адреналин отпустил, пришла усталость. Всё, что я успел — сунуть глаза чудища в карман, достать флягу с безумным коктейлем собственного приготовления и полностью её осушить. Спать было нельзя — меня могли здесь найти. И кто бы ни нашёл — ничем хорошим это бы не закончилось. До железнодорожного полотна я бы в этом случае вряд ли бы добрался.

Увы, усталость победила. С огромным трудом дойдя до скамейки, я плюхнулся на неё и провалился в сон, уже ничего не чувствуя.

Проснулся я от того, что кто-то тянул меня за искалеченную руку. Это оказалась собака — а ещё несколько весьма крупных дворняг обнюхивали что-то похожее на усохшую человеческую кисть, валявшуюся около вентялиционной тумбы. Косые лучи восходящего солнца создавали длинные контрастные тени, которые вместе с мельтешащими собаками не давали возможности рассмотреть детали.

Собак я не люблю и боюсь, поэтому мгновенно пришёл в себя, подскочил и забрался на скамейку с ногами. Псина отбежала и залаяла; к ней тут же присоединились другие. Стая потеряла интерес к усохшей кисти и начала уверенно меня окружать.

Смерть от собачьих зубов меня не устраивала. Чтобы отогнать стаю, нужно было напугать вожака — его я определил сразу. Крупный лобастый пёс с мощными челюстями держался впереди, но пока что атаковать не спешил. Нападёт он — нападут все остальные; отступит — убежит вся стая. Нужно было что-то в него швырнуть, чтобы он хотя бы временно сдал назад.

Нащупав в кармане небольшой шарообразный предмет, я запустил им в пса, не задумываясь над тем, что именно бросаю. Шарик промелькнул в воздухе, влетел в солнечный луч и...

Вспышка мрака. Вот, бывает вспышка света — а тут произошло нечто противоположное.

Мрак быстро рассеялся, растворился в солнечном свете, подобно капле чернил в стакане воды. Но собаки убежали стремительно и молча. Вожак мчался первым, улепётывая во всю прыть.

А я спрыгнул со скамейки, встал в тень и достал из кармана второй глаз монстра, убитого мной ночью.

Ничего интересного — обычный глаз, тусклый и немного липкий. Типа, человеческий — но на самом деле ни хрена. И на свету превращается в тьму. Ненадолго.

Фактически, я держал в руках чудо. Грязное, отвратительное, противоестественное чудо. По всей видимости, нарушающее все законы всех наук разом. Ещё несколько месяцев назад я бы что только ни отдал бы за возможность прикосновения к чему-то подобному. А сейчас, катая в ладони этот мёртвый глаз, я радовался лишь тому, что случившееся ночью всё же не оказалось сном или моей длительной галлюцинацией, вызванной той химией, которой я наглотался.

Ну, или эта галлюцинация продолжается и сейчас. Впрочем, плевать.

А глаз ещё может пригодиться — тех же собак отогнать, если опять сунутся. Поэтому я убрал глаз обратно в карман, справил под деревом малую нужду (очень неудобно без одной руки) и пошёл к железной дороге, дрожа от утренней прохлады. Пока спал и разбирался с дворнягами, холода не чувствовал, а тут вдруг прихватило.

По пути хорошенько рассмотрел усохшую человеческую кисть, что валялась на площадке.

Несомненно, кисть была моя — та самая, откушенная монстром. Вряд ли в окрестностях нашлась бы ещё одна такая — левая, без фаланги мизинца, зато с характерным обрывком рукава. Но, действительно, она сильно усохла, практически мумифицировалась. Понятно, почему собаки не стали её грызть, только обнюхивали. Съедобной она не выглядела совершенно — кости, обтянутые сухой и грязной кожей, вот и всё. Вероятно, организм убитого мной монстра всё же начал её переваривать. Но тут подоспел рассвет и дохлый монстр попал под солнышко, которое хорошенько ему засветило. Он развеялся, недопереваренная кисть осталась. Всё просто.

На мгновение я, кажется, пришёл в себя, осознал что происходит.

Ранее утро. Я стою во дворе выселенного дома, на детской площадке, где и провёл эту ночь.

У меня нет левой руки по запястье. Моя мумифицированная кисть валяется на земле в метре от меня.

Кисть откусил мне какой-то потусторонний монстр, которого я убил несколько часов назад.

Монстра я не только убил, но ещё и частично съел. И вырвал ему глаза, один из которых лежит у меня в кармане.

Попав на солнечный свет, плоть монстра расплывается тьмой и быстро рассеивается, нарушая все законы физики.

А сейчас я иду туда же, куда и шёл вчера вечером — к железнодорожному полотну, чтобы броситься там под электричку.

И всё это на самом деле происходит со мной. Вот здесь, сейчас. Всё это реальность, всё это правда.

Я посмотрел вверх, на пустые окна выселенного дома, на его облезлые стены, на ржавую крышу и яркое голубое небо над ней.

Реальность, да. Ну и что?.. Неудачная жизнь, но случаются и похуже. Зато хоть перед смертью с каким-то демоном схватился. И даже победил его зачем-то.

Говорят, что если есть демоны, то должны быть и ангелы. Но, во-первых, совсем не факт, одно из другого никак не следует, если подумать. Во-вторых, самоубийцам рай всё равно не положен.

Ну и плевать.

Хотелось пить, но пить было нечего. И ещё побаливала искалеченная рука. Ничего, это всё ненадолго. Но надо торопиться — похоже, наркота меня отпускает. Не критично, но неприятно. Действительно, следует поспешить.

Я проверил, не потерял ли секатор. Не потерял. Ну и прекрасно.

Кое-как вставил в уши наушники (как же всё-таки неудобно без одной руки!..), включил плеер.

«...Может ли жить душа,
Ложью себя душа,
Бесов в аду смеша,
К бесам в аду спеша?..»

— Может, может, — проворчал я, щупая кнопки плеера. — Ещё как может, ещё и поживее всех нас... Дебильная у вас получилась композиция, ребята. И группа ваша тоже дебильная...

«...Может ли жить душа,
За полтора гроша,
Совесть свою глуша?..
Думайте, кореша!..»

— Нечего тут думать, — сказал я и нажал на кнопку, чтобы перейти к следующей песне.

«...Пропал навеки,
Анализ кала —
Забыт в аптеке.
Его не стало.

А ты страдала,
Ты тёрла веки —
Анализ кала,
Для ипотеки!..»

— Вот это по-нашему!.. — Я засмеялся и ускорил шаги, покачивая головой в такт шутовской мелодии. Через пять минут я буду у сетчатого забора — там, где даже в середине дня никто не ходит. Ещё примерно столько же уйдёт на прорезание в нём лаза секатором. Ну, может, провожусь минут десять, не принципиально. А дальше останется только дождаться поезда. На этом участке они разгоняются мама не горюй, так что всё получится.

Вообще-то, вечером я хотел улечься под колёса вдоль — так, чтобы меня развалило от паха до ключиц. Но ведь я подъел немало плоти монстра, а в желудке у меня темно. Значит, с ней, скорее всего, ещё ничего не случилось. Было бы обидно не оставить такой сюрпризик паталогоанатому. Ну, или собачкам, если они распотрошат меня первые. Так что пусть будет классически — шею на рельс, вот и все дела.

И, словно отвечая моим мыслям, сквозь песню в наушниках прорвался близкий гудок электрички.

Всё-таки, вчерашний день удался, хотя всё и пошло не по плану. А сегодня хороший день, чтобы умереть.

У меня всё получится. Всё обязательно получится.

Хороший день, чтобы умереть.

Ну, мне пора. Прощайте.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 19
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    494    20

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    363    4

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    253    4

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    219    3

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 157    3

Новые комментарии

jaskies

jaskies

Цитата: rainbow666Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию...

Полностью
rainbow666

rainbow666

Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию максимально простую...

Полностью
Зефирная Баньши

Зефирная Баньши

У меня тоже кнопочный телефон, тоже всегда читала старый Крипер с...

Полностью
jaskies

jaskies

Здравствуйте Администраторы сайта! Я любил и читал старую версию...

Полностью
Радужный Андрей

Радужный Андрей

Жутенько, особенно фотка,особенно когда я читаю это на ночь. ...

Полностью

Новое на форуме

{login}

Raskita76

Обсуждение - Фаза ходячего трупа

Вчера, 08:06

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - Дрифтер

15-09-2019, 23:38

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - «The Hands Resist Him»

15-09-2019, 23:37

Читать
{login}

rainbow666

Дайджест Kriper.RU - Выпуск первый.

15-09-2019, 23:14

Читать
{login}

rainbow666

Обновление от 15.09.19

15-09-2019, 22:12

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.