существа » Страница 9 » KRIPER - Страшные истории
 
x

Поручение

Автор: Кир

Отец! Я очень надеюсь, что это письмо дойдет в наш дом, иначе другого шанса объясниться у меня уже не будет. Грязный оборванец, согласившийся донести конверт до теплохода в награду за пять пенсов, не внушает мне доверия, но выбора у меня нет. Я не сомневаюсь,что Вы сидите сейчас в своем любимом кресле, читаете вслух это письмо, у ног мирно спит Тоби, а Дженни и Томас внимательно слушают. Умоляю Вас — отправьте мою сестру в ее комнату! Убедитесь, что она никак не узнает про эти жуткие и немыслимые события, какие постигли меня. Да, на родине мне грозит бесчестье. Я слышал, что меня заочно судил военный трибунал полка. Мне приписали ужасные преступления — убийства, мародерство, дезертирство. Я даже не знаю, что хуже... Иногда я даже рад,что матушка моя не дожила до этого момента, и молю Бога о том, чтобы Вас и всю нашу семью не коснулась даже тень моего позора. Итак, если моя просьба выполнена, Вы и Томас можете услышать всю правду о событиях в Судане. Как Вы прекрасно помните, я внял советам и окончил Королевское военное училище в Сандхерсте. Действительно, второй сын герцога Нортумбленского не сможет пойти в политику, ибо это — прерогатива старшего. Впрочем, Томас не впутался бы в такую ситуацию, в какой оказался сейчас я. Так или иначе, по выпуску я получил чин лейтенанта Армии Ее Величества Королевы Виктории, а также взвод пехотинцев. В одном из предыдущих писем я рассказывал Вам о них — мне, юноше, поручили командовать тридцатью взрослыми мужчинами, каждый из которых годился мне в отцы (а некоторые из них и вовсе в деды). Большинство из них — обычные фермеры и шахтеры, простые и бесхитростные люди. Их я поручил своему сержанту, Роджеру Медлену. Освободившееся время я посвятил своему образованию (в частности, арабскому языку) и усиленной муштре тех солдат, что имели криминальное прошлое. Как Вы помните, я уже писал о конфликте с двумя бывшими каторжниками, которые впоследствии проявили недюжинные способности к верховой езде и стрельбе. Почти сразу после окончания училища я был отправлен в Судан, раздираемый на части восстанием джихадистов. О, отец! Это воистину прекрасная страна, полная чудес и тайн! Если бы не проклятый Махди (предводитель повстанцев), Судан воссиял бы в короне Ее Величества ярче, чем все индийские алмазы. Не буду повторяться и вновь рассказывать Вам события, последовавшие после приезда в лагерь в Курдуфане. Сложная акклиматизация, ежедневные патрули, вечерные посиделки в клубе для младших офицеров... Впрочем, я позволю себе отвлечься ненадолго и вспомнить нашу атаку на Джабал-Кадир. Именно там знаменитый Чарльз Гордон вручил мне в подарок прекрасный полевой бинокль, и именно там я (наивный!) думал, что моя карьера в войсках взлетит быстрее, чем Ваша в политике. Даже несмотря на жестокое поражение под Эль-Обейдом, мне казалось,что наша армия, поддерживаемая египтянами, вскоре сокрушит полоумных фанатиков. Газеты в Лондоне наверняка много трубили о той битве, верно? Особенно читателей волновало количество современного оружия, доставшегося махдистам. Скажу по секрету, отец, что этот же вопрос волновал и мое командование. Собираясь идти на помощь осажденному Хартуму, необходимо было выяснить, правда ли мусульмане получили тяжелые артиллерийские орудия и пулеметы. От этого зависело время развертывания нашего полка, а, следовательно, и надежда на прорыв блокады Хартума. О дальнейшем Вы, полагаю, догадались. Именно мне и моему взводу было поручено пробраться в тыл повстанцев и узнать, есть ли у них на вооружение что то посерьезнее сабель и старых мушкетов. Так как никто из моих солдат не знал тамошних мест, а задание было исключительной важности, мне дали в помощь провожатого. О, это была незаурядная личность! Ахмед был потомственным контрабандистом. По его словам, этим ремеслом занимались еще его деды и прадеды. После начала войны этот плотный, высокий араб гонял под пулями англичан караваны с маслом и финиками, пока не понял,что жизнь его может быть сытнее, займись он чем-нибудь легальным. С этими мыслями он пошел прямиком к командиру нашего лагеря, полковнику Карузеру, и предложил услуги проводника в обмен на разрешение открыть лавку и не платить пошлины на содержание континентальной армии. Карузер не стал отказываться, и с тех пор частенько обращался к Ахмеду за советами. Вначале офицеры (особенно старой школы) высказывали свое неудовольствие столь вопиющим коллаборационизмом, пока сами не были спасены удачно подсказанными тропами. Как я уже говорил, именно такому человеку поручили провести меня к месту наблюдения, и это обстоятельство сильно успокаивало меня. Так как время было на вес золота, подготовка заняла у нас всего пару часов (спасибо провожатому и моему незаменимому сержанту Медлену). Мы отправились утром, намереваясь к вечеру уже занять позиции для наблюдения. Солнце в тех местах палит нещадно. Все ощутили на себе прелесть полуденного зноя, и, клянусь, совет нашего провожатого взять верблюдов, а не лошадей, здорово оправдал себя. На протяжении всей поездки Ахмед, подобно статуе, восседал в своем седле, отвечая на мои многочисленные вопросы. Казалось, арабу импонировало мое желание узнать все о местной культуре. После описанных выше тягот мы были вынуждены остановиться в небольшой бедуинской деревушке. Местные жители, не привыкшие к белым лицам и, в особенности, нашей военной форме, глазели на нас, как на индийских падишахов. Пока Ахмед распоряжался насчет воды для солдат и верблюдов, я успел пройтись по деревне, благо что она занимала площадь, сопоставимую с нашим садом в Нортумбленд-Хиллс. О, увижу ли я когда нибудь все это вновь?.. Дома бедуинов были крепко сделаны из глины и досок, а сверху покрыты листьями финиковой пальмы. Эти люди питаются в основном финиками, а их немногочисленные животные надежно заперты в хлевах, что совсем нехарактерно для всей Африки. Также меня поразило обилие фонарей, светильников и костров, которые окружали всю деревню. Помнится, я тогда решил,что все это сделано против воров. Отдохнув в деревне, мы продолжили путь, намереваясь успеть к заходу солнца. Ахмед уверенно вел мой отряд, несмотря на стремительно опускающуюся темноту. В полной тишине, нарушаемой лишь приглушенными шагами верблюдов, мы то поднимались, то опускались по каким-то холмам. Признаться, меня все это здорово утомляло, и я тщетно боролся с дремотой. Наконец, Ахмед, шедший впереди, резко остановился и слез на землю. Дав нам знак последовать его примеру, он пригнулся и неслышно пошел вперед. Я столь же бесшумно последовал за ним. Наконец моему взору открылась освещенная площадка, на которой можно было различить хилые строения и накрытые тканью пулеметы. Я был поражен — наш провожатый вывел меня в самый тыл противнику! Достав подаренный сэром Чарльзом бинокль, я убедился,что дела наши не столь плачевны, как казалось ранее. Оказывается, что артиллерия — не что иное, как глиняные муляжи! Впрочем, даже эта бутафория здорово смутила бы любого британского командира, особенно на расстоянии. Пулеметов же было всего семь штук. Вообразите мою радость, отец — у меня были сведения, которые спасали не только множество жизней, но давали шанс Хартуму, задыхающемуся в кольце блокады! Теперь все, что мне оставалось — выбраться незамеченным и передать эти сведения полковнику Карузеру. И тут наступила трагедия. Мне стыдно об этом писать, но гордыня моя взяла надо мной верх. Сам дьявол начал нашептывать мне в ухо. Раз уж у меня на руках такие сведения, я могу возвеличить свое имя еще больше! Лейтенант Николас Нортумбленский, герой войны! Для этого необходимо закрепить свой успех, а именно — устроить диверсию, выведя из строя трофейные пулеметы. Я четко осознал последствия такой проделки — оставшись без современного оружия, мусульмане будут разбиты настолько быстро,что наш полк сможет с ходу снять осаду и рассеять главные войска повстанцев. Отец, с Вашего позволения, я не буду вдаваться в детали. Мои ребята напали дружно и слаженно. Именно тогда я впервые убил человека ножом — перерезал глотку часовому, стоящего у пулеметов. Оставалось лишь испортить механизм оружия. Услышав небольшую возню, доносившуюся из-под брезента, я резко откинул ткань, и моему взору предстало воистину гнусное зрелище. Рядовой Чедмен (бывший осужденный, о котором я рассказывал ранее) бил ножом мальчика. Клянусь Богом, я не видел его ранее — должно быть, это был сын того самого часового. Меня поразила сатанинская злость, с которой мой солдат убивал невинного ребенка. Нанеся не менее десятка ударов, Чедмен откинулся навзничь и тяжело задышал. Не в силах сдержать себя от ярости, я бросился к мерзавцу и со всей силы впечатал подошву своего сапога прямо ему в лицо. Я, джентльмен и офицер, не воюю с детьми! Тут наступил второй акт моей трагедии — вероятно, шум от нашей стычки разнесся далеко по лагерю (помните, я ведь упоминал,что в пустыне ночью стоит необычайная тишина). Осознав,что через минуту или две сюда нагрянут полчища озверевших фанатиков, я отдал приказ вернуться к верблюдам и поскорее убираться от этого проклятого места. Как ни странно, первым отреагировал Чедмен — зажимая рукой кровоточащий нос, он обогнал всех остальных солдат и первым взобрался на верблюда. Боже, забуду ли я когда нибудь эту кошмарную гонку? Барханы и дюны сменялись одна за другой, звезды превратились в сплошной калейдоскоп, а в ушах раздавалось только биение собственного сердца. Перебросившись с Ахмедом парой слов, мы решили сделать крюк, не заезжая в деревню — я решил,что на сегодня с меня хватит невинной крови. Мы успели прилично оторваться от погони, оставалось всего четверть пути, когда внезапно пали все верблюды. Даже столь могучие животные погибли, не выдержав темпа! Стоит ли говорить, отец, что весь мой отряд, включая меня самого, был вымотан до предела? Я с трудом нашел в себе силы вскинуть на плечи свою сумку. Оглянувшись вокруг, я понял,что не имел ни малейшего представления, где я нахожусь. Все,что мне оставалось делать — это уповать на Ахмеда и радоваться,что никто из моего взвода не отстал и не погиб. Взглянув на своего провожатого, я заметил, что он как-то неестественно оживлен. Утратив всякую напыщенность и медлительность, старый контрабандист жестом подозвал меня к себе и посоветовал устроить привал. Холодный ветер действительно пробирал меня до костей, но я не мог и подумать о костре, дабы не навести преследователей на нужный след. Выслушав все это, Ахмед показал рукой в сторону: «Там русло высохшей реки. Почти как овраг. Можно укрыть огонь». Пройдя в указанном направлении, я убедился, что араб был прав. Мало того, в овраге были заросли тамариска и даже пару финиковых пальм, непонятно как умудряющихся тянуть капли воды из под земли. Позвав людей, я распорядился подготовить лагерь под пальмами. Опасаясь того, что шум пилы или топора привлечет ненужное внимание, солдаты во главе с Медленом вырвали под корень весь тамариск, а сам сержант, довольно улыбаясь, подвесил кусок ткани между пальмами и удобно устроился в импровизированном гамаке. Вот уж воистину, воин старой закалки! Решив не будить старину Роджера, остаток приготовлений я взял на себя. Когда костер разгорелся, я позволил себе присесть отдохнуть. Часть людей собралась возле огня, в то время как остальные спали в тени пальм. Я мельком взглянул на Ахмеда — мой проводник сидел молча, неотрывно вглядываясь в пламя. Я до сих пор поражаюсь его спокойствию и закалке — если бы все контрабандисты были такими, то, боюсь, таможенные пошлины стали бы бессмысленным атавизмом. Следует упомянуть еще об одном эпизоде. Я хорошо помню учебу в Королевском училище, и тотчас распорядился отправить в дозор двоих солдат, что бы обезопасить себя от внезапного нападения арабов. На мое удивление, Ахмед начал отговаривать меня, убеждая не разбрасывать людей по местности. Нас учили, что главное — вывести свой отряд живым и невредимым, выполнив боевую задачу. Это я и высказал Ахмеду, подтвердив свой первоначальный приказ. Признаюсь, у меня тогда зародились сомнения насчет араба. Даже не смотря на доверительные отношения, контрабандист всегда ищет выгоду для себя. Я сделал себе пометку в уме — почаще приглядывать за Ахмедом. И, как выяснилось позже, жестоко просчитался. Странные вещи начались спустя час. По уговору, один из находящихся в дозоре людей обязан спуститься вниз, а на замену в лежанку выходят следующие два человека. После этого оставшийся дозорный также идет отдыхать. Такая схема показалась мне наиболее эффективной, учитывая, какой холод стоял в пустыне ночью. Так вот — в назначенное время никто из часовых не явился. Подаренные Вами часы скрупулезно отчитывали минуты, и тревожное предчувствие не покидало меня. Наконец, я принял решение отправить следующих часовых в расположение лежанки. С одной стороны, я надеялся, что мои солдаты просто уснули, хотя умом же понимал,что вдали от костра в такой холод спать решительно невозможно. Рядовые Матэкс и Сандерс, услышав приказ, вскинули ружья на плечи и пошли к склону, дабы вскарабкаться наверх. Я не переставал следить за ними до тех пор, пока их силуэты окончательно не потонули в непроглядной тьме. Отец, прежде чем описывать дальнейшие события, я прошу Вас еще раз удостовериться, что Дженни, с ее девичьим интересом, не стоит за дверью, или не послала вместо себя горничную. Я прекрасно помню наши детские проделки, и подслушивание было одной из них. Также прошу понять, что я, хоть и был в тот момент подавлен и уставшим, все же не терял способности трезво и рационально размышлять. Итак, когда мои солдаты скрылись во тьме оврага, а я снова уставился в огонь, окружающую тишину разорвал крик. Крик ужаса, с которым обычно просыпается человек после дурного сна. Почти все мы повскакивали со своих мест, тем самым закрыв собой огонь. Поэтому я не сразу увидел Сандерса, который, собственно и кричал. Словно зверь, он вбежал в круг света и рухнул у ног своих товарищей, буквально скуля от страха. Я был настолько поражен переменой, случившей в нем,что не сразу заметил потерю ружья, а также рану на бедре. Сандерс истекал кровью — видимо, была повреждена вена. Хвала Господу, мое оцепенение быстро прошло, и после приказа солдаты, оторвав рукав мундира раненного, перевязали импровизированной повязкой ногу Сандерса. В поисках поддержки я оглянулся на Ахмеда и застыл. Поведение араба в тот ужасный момент меня просто поразило — в то время, как остальные метались по лагерю или сидели в оцепенении возле раненного, проводник со спокойным выражением лица подбрасывал ветки кустов в костер. Заметив, что я смотрю на него, провожатый посоветовал мне собрать всех людей возле огня, добавив странную фразу, что «свет им помешает». Как же мне сейчас обидно, что я не придал значения словам араба! В тот момент мое внимание было рассеянным — я отметил, что возня возле пальм, за пределами видимости, не прекращается. Более того — к звукам борьбы добавились всхлипы и стоны. Подумать только — я, выпускник Королевского военного училища, командир отряда Армии Британии, растерялся! С одной стороны, мне казалось,что арабы все таки нашли нас, сняв часовых. С другой стороны — не логичнее бы им попросту перестрелять нас всех? Благо,что мы были идеальными мишенями — находились внутри оврага, к тому же освещенные костром? Почувствовав, что без света я ничего не смогу узнать, я схватил из пламени куст тамариска (при этом потеряв одну из своих лучших кожаных перчаток) и что есть силы метнул его в направлении пальм. Наверное, Господь в тот момент отвернулся от меня. Иначе как объяснить то,что проклятый куст тлел больше минуты? Увы, отец. То,что я увидел, перевернуло всю устоявшуюся картину моего мира. Я забыл, что сейчас 1885 год, век электричества и телеграфа. Забыл,что я — цивилизованный британский джентльмен, а не дикарь из эпохи палеолита. Зато я вспомнил, что в мире существуют чудовища. Безобразная сцена, которую осветил мне тот тлеющий куст, до сих пор стоит у меня перед глазами — четыре черных существа стояли ко мне спиной. Невероятно тощие, высушенные тела. Выпирающие кости и сухожилия. Тонкие руки, увенчанные кривыми ногтями. Эти твари стояли между пальмами, где ранее находился гамак Медлена. Сейчас гамак был вспорот, а сам сержант лежал на земле. Знаете, отец, ведь Медлен был все еще жив, когда его пожирали заживо. Он смотрел на лежащий неподалеку куст, словно заполняя последние мгновения своей жизни светом. Он смотрел на куст, пока сухие руки выскребывали из его живота внутренности, словно повар — потроха из тухлой рыбы. А потом куст погас. Оправившись от шока, я осознал, что те из нас, кто сидит сейчас вокруг костра — живы. Увы! Простейшая арифметика показала,что мой отряд поредел наполовину, да и бедняга Сандерс, по всей видимости, вскоре отойдет в лучший мир. Оптимизма прибавляло то, что пятеро солдат успели похватать свои винтовки, да и у меня на поясе висел револьвер. Должно быть, я выглядел довольно забавно, вертя головой во все стороны, как сумасшедший, выхватив при этом оружие. Последствия первого шока вскоре прошли , и весь взвод повернулся к Ахмеду, который все это время, не переставая, подбрасывал кусты в костер. Когда пламя взметнулось выше нас, проводник тихо посоветовал всем присесть, чтобы света стало больше. Из темноты, обступившей нас со всех сторон, доносилось лишь ритмичное поскрипывание. Как и тогда, я не хочу даже думать о том, что могло издавать этот звук. Рядом со мной, едва шелестя одеждами, сел контрабандист. — В недоброе время мы сюда попали, сэр, — сказал он. Я спросил, что это за существа и откуда проводник знал, что они боятся света. — Бедуины верят, что это духи их предков. Воплощение пустыни. Они живут в песках. Их кровь — песок. Они и есть песок. Они есть тьма, а тьму побеждает свет. Вот и все, что я знаю. Ахмед поведал, что контрабандисты, путешествующие по ночам, иногда встречают этих тварей, и не всегда эти встречи заканчиваются хорошо. Местные жители давно поняли,что свет отпугивает усопших. (На этих словах я вспомнил обилие фонарей и светильников в той деревне). Если Вы, отец, все еще не решили,что Ваш младший сын рехнулся, я позволю себе высказать мысль, что эти демоны могли быть больными, сумасшедшими людьми, которые развили в себе навыки охоты и звериный образ жизни. Более смелые фантазии уводят меня в глубину темных эпох, когда в здешних песках пропадали целые армии фараонов... Но, пожалуй, на этом я прерву свои мысли! Оглядываясь назад, я с горечью и сожалением могу признать, что именно мои недостатки как командира потянули за собой вереницу неприятностей. Как я уже писал Вам, мой взвод состоял из добропорядочных граждан. Почти все они — верующие, из Англиканской церкви, и, как простые рабочие, достаточно суеверны. Итак, представьте себе наше положение — пустыня, непроглядная темнота вокруг. Пламя гудит в спину, нестерпимо жаря даже сквозь форму. В темноте бродят демоны, только что сожравшие половину отряда, и вдали где-то рыскают яростные воины из корпуса Махди. Тело нестерпимо болит, уставшее после ночной скачки. Боюсь, именно совокупность всех факторов послужила толчком к безумству моего подчиненного... Спустя получаса напряженной тишины Чедмен (тот самый, который жестоко убил мальчишку) внезапно поднялся с места и, указывая пальцем на Ахмеда, потребовал сходить за топливом для костра. Действительно, запасы подходили к концу, а до рассвета было еще полных два часа. Ахмед молча сидел, не обращая внимания на выходки Чедмена, который на моих глазах начал подбивать остальных на бунт. Покрывая бранью арабов, начальство в целом (и меня в частности) Чедмен схватил винтовку и направил прямо в грудь Ахмеда. Тут же я вскинул руку и нацелил дуло револьвера в голову бунтовщика. Невзирая на мои приказы положить оружие на землю, мерзавец спросил что-то вроде «черномазый колдун, ты идешь за дровами или нет?», а после, не дожидаясь ответа, выстрелил. Я уже нажал на спусковой крючок, но не успел на какую-то долю секунды... Звук наших выстрелов слился воедино. Ахмед умер сразу — пуля прошила ему сердце. А вот негодяю повезло гораздо меньше. Сам того не желая, я попал ему в шею, пробив ее насквозь, и, по видимому, перешиб позвонки. Чедмен, парализованный, упал прямиком в костер. Я не знаю, чувствовал ли он что-нибудь, но, честно говоря, мне все равно. Знаете, отец, я сильно очерствел после той ночи. Молча сидя возле костра и глядя на пылающее тело, я лишь подумал, что теперь топлива нам хватит до самого утра. Сидя возле костра и вдыхая запахи горящего мяса, я вдруг осознал, что не такое будущее я выбирал себе, будучи юнцом. Как Вы помните, я всегда любил рисовать. Я предался бы воспоминаниям, даже несмотря на то, что рядом бродят полчища жадных до крови тварей. Но тут раздался звук, который никто из нас не ожидал услышать. Копыта по песку. Всадники. Двое арабов появились на краю оврага, хорошо различимые в предрассветный час. Свою досаду на тот момент мне просто не выразить словами. Как глупо! Сбежать от лап тварей из песка, попав при этом к осатанелым фанатикам. Я даже не знаю, что хуже. Конечно же, они нашли нас по крикам, а выстрелы лишь дали возможность сузить зону поисков. Мы похватали винтовки, намереваясь дорого отдать свои жизни, но мусульмане, по всей видимости, быстро сориентировались в происходящей ситуации. Мы не успели толком прицелится, как всадники пришпорили лошадей и скрылись из глаз, напоследок крикнув нам: «МЭЙИЛЭТ!». Я хорошо запомнил это слово. Оно означает «мертвецы». Я лишь не могу понять,про кого именно кричали те арабы. В который раз наша трагедия усугублялась. Солнце уже начало постепенно освещать окрестности (впрочем, не попадая в наш овраг). Мы прекрасно понимали,что попали в капкан, запертые тварями. Но нелепость ситуации состояла в том,что арабы не могли к нам сунуться, пока эти существа окружали нас! Признаюсь, на мгновение мне стало так смешно, что я чуть не расхохотался. Наконец, наскоро обрисовав ситуацию своему отряду, я принял решение прорываться через этих высохших уродов, покуда махдисты нас не перестреляли. Овраг удачно выходил прямо по руслу древней высохшей реки, поэтому у нас был шанс какое то время оставаться незамеченными. Вот уж воистину — из двух зол! Собравшись с силами и взяв лишь самое нужное, мы вышли из кольца спасительного света и что есть силы рванули вперед. В училище нам преподавали науку правильного отхода. Это постоянные контратаки, маневры и прочие тактические приемы. Стыдно признаться,что, убегая от тварей, охочих до человеческого мяса, я бежал впереди всех, время от времени слыша позади вопли несчастных, которые попались в лапы этих демонов. Пожалуй, за одно только это с меня стоит позорно сорвать нашивки офицера, отвести к стенке и расстрелять (впрочем, годятся ли правила обычной войны для нелюдей?). Проваливаясь по колено в песок, с трудом хватая губами воздух, мы добежали до конца русла — в том месте, где смогли подняться наверх. Оглядываясь назад, я увидел копошение в глубине оврага. Всматриваться я не стал. Мне хватило банального подсчета — из тридцати человек, двадцать шесть осталось навеки лежать в той проклятой земле. На самом краю горизонта мы заметили множество всадников, терпеливо выжидающих, пока солнце не поднимется повыше. Понимая, что сейчас у нас появился шанс, мы развернулись и побежали в сторону деревни... На самом деле, дальше мне рассказывать не о чем. Добежав до уже знакомой деревни (чудом лишь не заблудившись), мы отлеживались два дня. Бессонная ночь и чрезмерное переутомление сыграли с нами злую шутку. За эти два дня поисковый отряд мусульман перекрыл все дороги к нашему лагерю, так что моя миссия обернулась полным крахом. По ночам нас мучили кошмары, и местные жители сочувственно смотрели на нас, не забывая оставлять снаружи и внутри своих жилищ свет. Спустя пару дней эти прекрасные люди снабдили нас новой одеждой, накормили финиками и договорились с торговым караваном, идущим в порт Суакин. Сейчас я сижу в грязной харчевне, слушая крики и брань моряков. Пишу Вам это письмо. Я попрощался со своими товарищами — надеюсь, солдаты не держат на меня зла. Из газет я узнал,что меня считают дезертиром, и что осада Хартума не была прорвана. Как честный человек, я подумывал застрелиться, но, боюсь, после произошедшего со мной я стал чрезвычайно ценить человеческую жизнь. Я нанялся матросом на ближайший корабль, уходящий из порта. Подумать только, как низко пал младший сын герцога Нортумблендского! Надеюсь, будущее даст мне возможность начать с чистого листа, с новым именем где нибудь в Японии или Америке. Передайте сердечные пожелания Дженни. Томас, у тебя все получится — я уверен,что прочту о тебе в газетах! Отец, просто благодарю Вас за все. Искренне Ваш, Ник Медлен (в прошлом — сэр Николас Нортумбленд).  

День гнева

Автор: Север Гансовский

Председатель комиссии: Вы читаете на нескольких языках, знакомы с высшей математикой и можете выполнять кое-какие работы. Считаете ли вы, что это делает вас Человеком?
Отарк: Да, конечно. А разве люди знают что-нибудь еще?
(Из допроса отарка. Материалы Государственной комиссии)

Двое всадников выехали из поросшей густой травой долины и начали подниматься в гору. Впереди на горбоносом чалом жеребце лесничий, а Дональд Бетли на рыжей кобыле за ним. На каменистой тропе кобыла споткнулась и упала на колени. Задумавшийся Бетли чуть не свалился, потому что седло — английское скаковое седло с одной подпругой — съехало лошади на шею.

Лесничий подождал его наверху.

— Не позволяйте ей опускать голову, она спотыкается.

Бетли, закусив губу, бросил на него досадливый взгляд. Черт возьми, об этом можно было предупредить и раньше! Он злился также и на себя, потому что кобыла обманула его. Когда Бетли ее седлал, она надула брюхо, чтобы потом подпруга была совсем свободной.

Он так натянул повод, что лошадь заплясала и отдала назад.

Тропа опять стала ровной. Они ехали по плоскогорью, и впереди поднимались одетые хвойными лесами вершины холмов.

Лошади шли длинным шагом, иногда сами переходя на рысь и стараясь перегнать друг друга. Когда кобылка выдвигалась вперед, Бетли делались видны загорелые, чисто выбритые худые щеки лесничего и его угрюмые глаза, устремленные на дорогу. Он как будто вообще не замечал своего спутника.

— Я слишком непосредствен, — думал Бетли. — И это мне мешает. Я с ним заговаривал уже раз пять, а он либо отвечает мне односложно, либо вообще молчит. Не ставит меня ни во что. Ему кажется, что если человек разговорчив, значит, он болтун, и его не следует уважать. Просто они тут в глуши не знают меры вещей. Думают, что это ничего не значит — быть журналистом. Даже таким журналистом, как… Ладно, тогда я тоже не буду к нему обращаться. Плевать!..

Но постепенно настроение его улучшалось. Бетли был человек удачливый и считал, что всем другим должно так же нравиться жить, как и ему. Замкнутость лесничего его удивляла, но вражды к нему он не чувствовал.

Погода, с утра дурная, теперь прояснилась. Туман рассеялся. Мутная пелена в небе разошлась на отдельные облака. Огромные тени быстро бежали по темным лесам и ущельям, и это подчеркивало суровый, дикий и какой-то свободный характер местности.

Бетли похлопал кобылку по влажной, пахнущей потом шее.

— Тебе, видно, спутывали передние ноги, когда отпускали на пастбище, и от этого ты спотыкаешься. Ладно, мы еще столкуемся.

Он дал лошади повода и нагнал лесничего.

— Послушайте, мистер Меллер, а вы и родились в этих краях?

— Нет, — сказал лесничий, не оборачиваясь.

— А где?

— Далеко.

— А здесь давно?

— Давно, — Меллер повернулся к журналисту. — Вы бы лучше потише разговаривали. А то они могут услышать.

— Кто они?

— Отарки, конечно. Один услышит и передаст другим. А то и просто может подстеречь, прыгнуть сзади и разорвать… Да и вообще лучше, если они не будут знать, зачем мы сюда едем.

— Разве они часто нападают? В газетах писали, таких случаев почти не бывает.

Лесничий промолчал.

— А они нападают сами? — Бетли невольно оглянулся. — Или стреляют тоже? Вообще оружие у них есть? Винтовки или автоматы?

— Они стреляют очень редко. У них же руки не так устроены… Тьфу, не руки, а лапы! Им неудобно пользоваться оружием.

— Лапы, — повторил Бетли. — Значит, вы их здесь за людей не считаете?

— Кто? Мы?

— Да, вы. Местные жители.

Лесничий сплюнул.

— Конечно, не считаем. Их здесь ни один человек за людей не считает.

Он говорил отрывисто. Но Бетли уже забыл о своем решении держаться замкнуто.

— Скажите, а вы с ними разговаривали? Правда, что они хорошо говорят?

— Старые хорошо. Те, которые были еще при лаборатории… А молодые хуже. Но все равно, молодые еще опаснее. Умнее, у них и головы в два раза больше. — Лесничий вдруг остановил коня. В голосе его была горечь. — Послушайте, зря мы все это обсуждаем. Все напрасно. Я уже десять раз отвечал на такие вопросы.

— Что напрасно?

— Да вся эта наша поездка. Ничего из нее не получится. Все останется, как прежде.

— Но почему останется? Я приехал от влиятельной газеты. У нас большие полномочия. Материал готовится для сенатской комиссии. Если выяснится, что отарки действительно представляют такую опасность, будут приняты меры. Вы же знаете, что на этот раз собираются послать войска против них.

— Все равно ничего не выйдет, — вздохнул лесничий. — Вы же не первый сюда приезжаете. Тут каждый год кто-нибудь бывает, и все интересуются только отарками. Но не людьми, которым приходится с отарками жить. Каждый спрашивает: — А правда, что они могут изучить геометрию?.. А верно, что есть отарки, которые понимают теорию относительности? Как будто это имеет какое-нибудь значение! Как будто из-за этого их не нужно уничтожать!

— Но я для того и приехал, — начал Бетли, — чтобы подготовить материал для комиссии. И тогда вся страна узнает, что…

— А другие, вы думаете, не готовили материалов? — перебил его Меллер.

— Да, и кроме того… Кроме того, как вы поймете здешнюю обстановку? Тут жить нужно, чтобы понять. Одно дело проехаться, и другое — жить все время. Эх!.. Да что говорить! Поедем. — Он тронул коня. — Вот отсюда уже начинаются места, куда они заходят. От этой долины.

Журналист и лесничий были теперь на крутизне. Тропинка, змеясь, уходила из-под копыт коней все вниз и вниз.

Далеко под ними лежала заросшая кустарником долина, перерезанная вдоль каменистой узкой речкой. Сразу от нее вверх поднималась стена леса, а за ней в необозримой дали — забеленные снегами откосы Главного хребта.

Местность просматривалась отсюда на десятки километров, но нигде Бетли не мог заметить и признака жизни — ни дымка из трубы, ни стога сена. Казалось, край вымер.

Солнце скрылось за облаком, сразу стало холодно, и журналист вдруг почувствовал, что ему не хочется спускаться вниз за лесничим. Он зябко передернул плечами. Ему вспомнился теплый, нагретый воздух его городской квартиры, светлые и тоже теплые комнаты редакции. Но потом он взял себя в руки.

— Ерунда! Я бывал и не в таких переделках. Чего меня бояться? Я прекрасный стрелок, у меня великолепная реакция. Кого еще они могли бы послать, кроме меня?

Он увидел, как Меллер взял из-за спины ружье, и сделал то же самое со своим.

Кобыла осторожно переставляла ноги на узкой тропе.

Когда они спустились, Меллер сказал:

— Будем стараться ехать рядом. Лучше не разговаривать. Часам к восьми нужно добраться до фермы Стеглика. Там переночуем.

Они тронулись и ехали около двух часов молча. Поднялись вверх и обогнули Маунт-Беар, так что справа у них все время была стена леса, а слева обрыв, поросший кустарником, но таким мелким и редким, что там никто не мог прятаться. Спустились к реке и по каменистому дну выбрались на асфальтированную заброшенную дорогу, где асфальт потрескался и в трещинах пророс травой.

Когда они были на этом асфальте, Меллер вдруг остановил коня и прислушался. Затем он спешился, стал на колени и приложил ухо к дороге.

— Что-то неладно, — сказал он, поднимаясь. — Кто-то за нами скачет. Уйдем с дороги.

Бетли тоже спешился, и они отвели лошадей за канаву в заросли ольхи.

Минуты через две журналист услышал цокот копыт. Он приближался. Чувствовалось, что всадник гонит вовсю.

Потом через жухлые листья они увидели серую лошадь, скачущую торопливым галопом. На ней неумело сидел мужчина в желтых верховых брюках и дождевике. Он проехал так близко, что Бетли хорошо рассмотрел его лицо и понял, что видел уже этого мужчину. Он даже вспомнил где. Впрочем, в городке возле бара стояла компания. Человек пять или шесть, плечистых, крикливо одетых. И у всех были одинаковые глаза. Ленивые, полузакрытые, наглые. Журналист знал эти глаза — глаза гангстеров.

Едва всадник проехал, Меллер выскочил на дорогу.

— Эй!

Мужчина стал сдерживать лошадь и остановился.

— Эй, подожди!

Всадник огляделся, узнал, очевидно, лесничего. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Потом мужчина махнул рукой, повернул лошадь и поскакал дальше.

Лесничий смотрел ему вслед, пока звук копыт не затих вдали. Потом он вдруг со стоном ударил себя кулаком по голове.

— Вот теперь-то уже ничего не выйдет! Теперь наверняка.

— А что такое? — спросил Бетли. Он тоже вышел из кустов.

— Ничего… Просто теперь конец нашей затее.

— Но почему? — журналист посмотрел на лесничего и с удивлением увидел в его глазах слезы.

— Теперь все кончено, — сказал Меллер, отвернулся и тыльной стороной кисти вытер глаза. — Ах, гады! Ах, гады!

— Послушайте! — Бетли тоже начал терять терпение. — Если вы так будете нервничать, пожалуй, нам действительно не стоит ехать.

— Нервничать! — воскликнул лесничий. — По-вашему, я нервничаю? Вот, посмотрите!

Взмахом руки он показал на еловую ветку с красными шишками, свесившуюся над дорогой шагах в тридцати от них.

Бетли еще не понял, зачем он должен на нее смотреть, как грянул выстрел, в лицо ему пахнул пороховой дымок, и самая крайняя, отдельно висевшая шишка свалилась на асфальт.

— Вот как я нервничаю. — Меллер пошел в ольшаник за конем.

Они подъехали к ферме как раз, когда начало темнеть.

Из бревенчатого недостроенного дома вышел высокий чернобородый мужчина со всклокоченными волосами и стал молча смотреть, как лесничий и Бетли расседлывают лошадей. Потом на крыльце появилась женщина, рыжая, с плоским, невыразительным лицом и тоже непричесанная. А за ней трое детей. Двое мальчишек восьми или девяти лет и девочка лет тринадцати, тоненькая, как будто нарисованная ломкой линией.

Все эти пятеро не удивились приезду Меллера и журналиста, не обрадовались и не огорчились. Просто стояли и молча смотрели. Бетли это молчание не понравилось.

За ужином он попытался завести разговор.

— Послушайте, как вы тут управляетесь с отарками? Очень они вам досаждают?

— Что? — чернобровый фермер приложил ладонь к уху и перегнулся через стол. — Что? — крикнул он. — Говорите громче. Я плохо слышу.

Так продолжалось несколько минут, и фермер упорно не желал понимать, чего от него хотят. В конце концов он развел руками. Да, отарки здесь бывают. Мешают ли они ему? Нет, лично ему не мешают. А про других он не знает. Не может ничего сказать.

В середине этого разговора тонкая девочка встала, запахнулась в платок и, не сказав никому ни слова, вышла.

Как только все тарелки опустели, жена фермера принесла из другой комнаты два матраца и принялась стелить для приезжих.

Но Меллер ее остановил:

— Пожалуй, мы лучше переночуем в сарае.

Женщина, не отвечая, выпрямилась. Фермер поспешно встал из-за стола.

— Почему? Переночуйте здесь.

Но лесничий уже брал матрацы.

В сарай высокий фермер проводил их с фонарем. С минуту смотрел, как они устраиваются, и один момент на лице у него было такое выражение, будто он собирается что-то сказать. Но он только поднял руку и почесал голову. Потом ушел.

— Зачем все это? — спросил Бетли. — Неужели отарки и в дома забираются?

Меллер поднял с земли толстую доску и припер ею тяжелую крепкую дверь, проверив, чтобы доска не соскользнула.

— Давайте ложиться, — сказал он. — Всякое бывает. В дома они тоже забираются.

Журналист сел на матрац и принялся расшнуровывать ботинки.

— А скажите, настоящие медведи тут остались? Не отарки, а настоящие дикие медведи. Тут ведь вообще-то много медведей водилось, в этих лесах?

— Ни одного, — ответил Меллер. — Первое, что отарки сделали, когда они из лаборатории вырвались, с острова, — это они настоящих медведей уничтожили. Волков тоже. Еноты тут были, лисицы — всех в общем. Яду взяли в разбитой лаборатории, мелкоту ядом травили. Здесь по всей округе дохлые волки валялись — волков они почему-то не ели. А медведей собрали всех. Они ведь и сами своих даже иногда едят.

— Своих?

— Конечно, они ведь не люди. От них не знаешь, чего ждать.

— Значит, вы их считаете просто зверями?

— Нет. — Лесничий покачал головой. — Зверями мы их не считаем. Это только в городах спорят, люди они или звери. Мы-то здесь знаем, что они и ни то, и ни другое. Понимаете, раньше было так: были люди, и были звери. И все. А теперь есть что-то третье — отарки. Это в первый раз такое появилось, за все время, пока мир стоит. Отарки не звери — хорошо, если б они были только зверями. Но и не люди, конечно.

— Скажите, — Бетли чувствовал, что ему все-таки не удержаться от вопроса, банальность которого он понимал, — а верно, что они запросто овладевают высшей математикой?

Лесничий вдруг резко повернулся к нему.

— Слушайте, заткнитесь насчет математики наконец! Заткнитесь! Я лично гроша ломаного не дам за того, кто знает высшую математику. Да, математика для отарков хоть бы хны! Ну и что?.. Человеком нужно быть — вот в чем дело.

Он отвернулся и закусил губу.

— У него невроз, — подумал Бетли. — Да еще очень сильный. Он больной человек.

Но лесничий уже успокаивался. Ему было неудобно за свою вспышку. Помолчав, он спросил:

— Извините, а вы его видели?

— Кого?

— Ну, этого гения, Фидлера.

— Фидлера?.. Видел. Я с ним разговаривал перед самым выездом сюда. По поручению газеты.

— Его там, наверное, держат в целлофановой обертке? Чтобы на него капелька дождя не упала.

— Да, его охраняют. — Бетли вспомнил, как у него проверили пропуск и обыскали его в первый раз возле стены, окружающей Научный центр. Потом еще проверка, и снова обыск — перед въездом в институт. И третий обыск — перед тем, как впустить его в сад, где к нему и вышел сам Фидлер. — Его охраняют. Но он действительно гениальный математик. Ему тринадцать лет было, когда он сделал свои «Поправки к общей теории относительности». Конечно, он необыкновенный человек, верно ведь?

— А как он выглядит?

— Как выглядит?

Журналист замялся. Он вспомнил Фидлера, когда тот в белом просторном костюме вышел в сад. Что-то неловкое было в его фигуре. Широкий таз, узкие плечи. Короткая шея… Это было странное интервью, потому что Бетли чувствовал, что проинтервьюировали скорее его самого. То есть Фидлер отвечал на его вопросы. Но как-то несерьезно. Как будто он посмеивался над журналистом и вообще над всем миром обыкновенных людей там, за стенами Научного центра. И спрашивал сам. Но какие-то дурацкие вопросы. Разную ерунду, вроде того, например, любит ли Бетли морковный сок. Как если бы этот разговор был экспериментальным — он, Фидлер, изучает обыкновенного человека.

— Он среднего роста, — сказал Бетли. — Глаза маленькие… А вы разве его не видели? Он же тут бывал, на озере и в лаборатории.

— Он приезжал два раза, — ответил Меллер. — Но с ним была такая охрана, что простых смертных и на километр не подпускали. Тогда еще отарков держали за загородкой, и с ним работали Рихард и Клейн. Клейна они потом съели. А когда отарки разбежались, Фидлер здесь уже не показывался… Что же он теперь говорит насчет отарков?

— Насчет отарков?.. Сказал, что то был очень интересный научный эксперимент. Очень перспективный. Но теперь он этим не занимается. У него что-то связанное с космическими лучами… Говорил еще, что сожалеет о жертвах, которые были.

— А зачем это все было сделано? Для чего?

— Ну, как вам сказать?.. — Бетли задумался. — Понимаете, в науке ведь так бывает: — А что, если?.. Из этого родилось много открытий.

— В каком смысле — а что, если?

— Ну, например: — А что, если в магнитное поле поместить проводник под током? И получился электродвигатель… Короче говоря, действительно эксперимент.

— Эксперимент, — Меллер скрипнул зубами. — Сделали эксперимент — выпустили людоедов на людей. А теперь про нас никто и не думает. Управляйтесь сами, как знаете. Фидлер уже плюнул на отарков и на нас тоже. А их тут расплодились сотни, и никто не знает, что они против людей замышляют. — Он помолчал и вздохнул. — Эх, подумать только, что пришло в голову! Сделать зверей, чтобы они были умнее, чем люди. Совсем уж обалдели там, в городах. Атомные бомбы, а теперь вот это. Наверное, хотят, чтобы род человеческий совсем кончился.

Он встал, взял заряженное ружье и положил рядом с собой на землю.

— Слушайте, мистер Бетли. Если будет какая-нибудь тревога, кто-нибудь станет стучаться к нам или ломиться, вы лежите, как лежали. А то мы друг друга в темноте перестреляем. Вы лежите, а я уж знаю, что делать. Я так натренировался, что, как собака, просыпаюсь от одного предчувствия.

Утром, когда Бетли вышел из сарая, солнце светило так ярко, и вымытая дождиком зелень была такая свежая, что все ночные разговоры показались ему всего лишь страшными сказками.

Чернобородый фермер был уже на своем поле — его рубаха пятнышком белела на той стороне речки. На миг журналисту подумалось, что, может быть, это и есть счастье — вот так вставать вместе с солнцем, не зная тревог и забот сложной городской жизни, иметь дело только с рукояткой лопаты, с комьями бурой земли.

Но лесничий быстро вернул его к действительности. Он появился из-за сарая с ружьем в руке.

— Идемте, покажу вам одну штуку.

Они обошли сарай и вышли в огород с задней стороны дома. Тут Меллер повел себя странно. Согнувшись, перебежал кусты и присел в канаве возле картофельных гряд. Потом знаком показал журналисту сделать то же самое.

Они стали обходить огород по канаве. Один раз из дому донесся голос женщины, но что она говорила, было не разобрать.

Меллер остановился.

— Вот посмотрите.

— Что?

— Вы же говорили, что вы охотник. Смотрите!

На лысенке между космами травы лежал четкий пятилапый след.

— Медведь? — с надеждой спросил Бетли.

— Какой медведь? Медведей уже давно нет.

— Значит, отарк?

Лесничий кивнул.

— Совсем свежие, — прошептал журналист.

— Ночные следы, — сказал Меллер. — Видите, засырели. Это он еще до дождя был в доме.

— В доме? — Бетли почувствовал холодок в спине, как прикосновение чего-то металлического. — Прямо в доме?

Лесничий не ответил, кивком показал журналисту в сторону канавы, и они молча проделали обратный путь.

У сарая Меллер подождал, пока Бетли отдышится.

— Я так и подумал вчера. Еще когда мы вечером приехали и Стеглик стал притворяться, что плохо слышит. Просто он старался, чтобы мы громче говорили и чтобы отарку все было слышно. А отарк сидел в соседней комнате.

Журналист почувствовал, что голос у него хрипнет.

— Что вы говорите? Выходит, здесь люди объединяются с отарками? Против людей же!

— Вы тише, — сказал лесничий. — Что значит «объединяются»? Стеглик ничего и не мог поделать. Отарк пришел и остался. Это часто бывает. Отарк приходит и ложится, например, на заправленную постель в спальне. А то и просто выгонит людей из дому и занимает его на сутки или на двое.

— Ну, а люди-то? Так и терпят? Почему они в них не стреляют?

— Как же стрелять, если в лесу другие отарки? А у фермера дети, и скотина, которая на лугу пасется, и дом, который можно поджечь… Но главное — дети. Они же ребенка могут взять. Разве уследишь за малышами? И кроме того, они тут у всех ружья взяли. Еще в самом начале. В первый год.

— И люди отдали?

— А что сделаешь? Кто не отдавал, потом раскаялся…

Он не договорил и вдруг уставился на заросль ивняка шагах в пятнадцати от них.

Все дальнейшее произошло в течение двух-трех секунд.

Меллер вскинул ружье и взвел курок. Одновременно над кустарником поднялась бурая масса, сверкнули большие глаза, злые и испуганные, раздался голос:

— Эй, не стреляйте! Не стреляйте!

Инстинктивно журналист схватил Меллера за плечо. Грянул выстрел, но пуля только сбила ветку. Бурая масса сложилась вдвое, шаром прокатилась по лесу и исчезла между деревьями. Несколько мгновений слышался треск кустарника, потом все смолкло.

— Какого черта! — лесничий в бешенстве обернулся. — Почему вы это сделали?

Журналист, побледневший, прошептал:

— Он говорил, как человек… Он просил не стрелять.

Секунду лесничий смотрел на него, потом гнев его сменился усталым равнодушием. Он опустил ружье.

— Да, пожалуй… В первый раз это производит впечатление.

Позади них раздался шорох. Они обернулись.

Жена фермера сказала:

— Пойдемте в дом. Я уже накрыла на стол.

Во время еды все делали вид, будто ничего не произошло.

После завтрака фермер помог оседлать лошадей. Попрощались молча.

Когда они поехали, Меллер спросил:

— А какой у вас, собственно, план? Я толком и не понял. Мне сказали, что я должен проводить тут вас по горам, и все.

— Какой план?.. Да вот и проехать по горам. Повидать людей — чем больше, тем лучше. Познакомиться с отарками, если удастся. Одним словом, почувствовать атмосферу.

— На этой ферме вы уже почувствовали?

Бетли пожал плечами.

Лесничий вдруг придержал коня.

— Тише…

Он прислушивался.

— За нами бегут… На ферме что-то случилось.

Бетли еще не успел поразиться слуху лесничего, как сзади раздался крик:

— Эй, Меллер, эй!

Они повернули лошадей, к ним, задыхаясь, бежал фермер. Он почти упал, взявшись за луку седла Меллера.

— Отарк взял Тину. Потащил к Лосиному оврагу.

Он хватал ртом воздух, со лба падали капли пота.

Одним махом лесничий подхватил фермера на седло. Его жеребец рванулся вперед, грязь высоко брызнула из-под копыт.

Никогда прежде Бетли не подумал бы, что он может с такой быстротой мчаться на коне. Ямы, стволы поваленных деревьев, кустарников, канавы неслись под ним, сливаясь в какие-то мозаичные полосы. Где-то веткой с него сбило фуражку, он даже не заметил.

Впрочем, это и не зависело от него. Его лошадь в яростном соревновании старалась не отстать от жеребца. Бетли обхватил ее за шею. Каждую секунду ему казалось, что он сейчас будет убит.

Они проскакали лесом, большой поляной, косогором, обогнали жену фермера и спустились в большой овраг.

Тут лесничий спрыгнул с коня и, сопровождаемый фермером, побежал узкой тропкой в чащу редкого молодого просвечивающего сосняка.

Журналист тоже оставил кобылу, бросив повод ей на шею, и кинулся за Меллером. Он бежал за лесником, и в уме у него автоматически отмечалось, как удивительно переменился тот. От прежней нерешительности и апатии Меллера не осталось ничего. Движения его были легкими и собранными, ни секунды не задумываясь, он менял направление, перескакивал ямы, подлезал под низкие ветви. Он двигался, как будто след отарка был проведен перед ним жирной меловой чертой.

Некоторое время Бетли выдерживал темп бега, потом стал отставать. Сердце у него прыгало в груди, он чувствовал удушье и жжение в горле. Он перешел на шаг, несколько минут брел в чаще один, потом услышал впереди голоса.

В самом узком месте оврага лесничий стоял с ружьем наготове перед густой зарослью орешника. Тут же был отец девушки.

Лесничий сказал раздельно:

— Отпусти ее. Иначе я тебя убью.

Он обращался туда, в заросль.

В ответ раздалось рычание, перемежаемое детским плачем.

Лесничий повторил:

— Иначе я тебя убью. Я жизнь положу, чтобы тебя выследить и убить. Ты меня знаешь.

Снова раздалось рычанье, потом голос, но не человеческий, а какой-то граммофонный, вяжущий все слова в одно, спросил:

— А так ты меня не убьешь?

— Нет, — сказал Меллер. — Так ты уйдешь живой.

В чаще помолчали. Раздавались только всхлипывания.

Потом послышался треск ветвей, белое мелькнуло в кустарнике. Из заросли вышла тоненькая девушка. Одна рука была у нее окровавлена, она придерживала ее другой.

Всхлипывая, она прошла мимо трех мужчин, не поворачивая к ним головы, и побрела, пошатываясь, к дому.

Все трое проводили ее взглядом.

Чернобородый фермер посмотрел на Меллера и Бетли. В его широко раскрытых глазах было что-то такое режущее, что журналист не выдержал и опустил голову.

— Вот, — сказал фермер.

Они остановились переночевать в маленькой пустой сторожке в лесу. До озера с островом, на котором когда-то была лаборатория, оставалось всего несколько часов пути, но Меллер отказался ехать в темноте.

Это был уже четвертый день их путешествия, и журналист чувствовал, что его испытанный оптимизм начинает давать трещины. Раньше на всякую случившуюся с ним неприятность у него наготове была фраза: — А все-таки жизнь чертовски хорошая штука! Но теперь он понимал, что это дежурное изречение, вполне годившееся, когда в комфортабельном вагоне едешь из одного города в другой или входишь через стеклянную дверь в вестибюль отеля, чтобы встретиться с какой-нибудь знаменитостью, — что это изречение решительно неприменимо для случая со Стегликом, например.

Весь край казался пораженным болезнью. Люди были апатичны, неразговорчивы. Даже дети не смеялись.

Однажды он спросил у Меллера, почему фермеры не уезжают отсюда. Тот объяснил, что все, чем местные жители владеют, — это земля. Но теперь ее невозможно было продать. Она обесценилась из-за отарков.

Бетли спросил:

— А почему вы не уезжаете?

Лесничий подумал. Он закусил губу, помолчал, потом ответил:

— Все же я приношу какую-то пользу. Отарки меня боятся. У меня ничего здесь нет. Ни семьи, ни дома. На меня никак нельзя повлиять. Со мной можно только драться. Но это рискованно.

— Значит, отарки вас уважают?

Меллер недоуменно поднял голову.

— Отарки?.. Нет, что вы! Уважать они тоже не могут. Они же не люди. Только боятся. И это правильно. Я же их убиваю.

Однако на известный риск отарки все-таки шли. Лесничий и журналист оба чувствовали это. Было такое впечатление, что вокруг них постепенно замыкается кольцо. Три раза в них стреляли. Один выстрел был сделан из окна заброшенного дома, а два — прямо из леса. Все три раза после неудачного выстрела они находили свежие следы. И вообще следы отарков попадались им все чаще и чаще с каждым днем…

В сторожке, в сложенном из камней маленьком очаге, они разожгли огонь и приготовили себе ужин. Лесничий закурил трубку, печально глядя перед собой.

Лошадей они поставили напротив раскрытой двери сторожки.

Журналист смотрел на лесничего. За то время, пока они были вместе, с каждым днем все возрастало его уважение к этому человеку. Меллер был необразован, вся его жизнь прошла в лесах, он почти ничего не читал, с ним и двух минут нельзя было поддерживать разговора об искусстве. И тем не менее журналист чувствовал, что он не хотел бы себе лучшего друга. Суждения лесничего всегда были здравы и самостоятельны; если ему нечего было говорить, он молчал. Сначала он показался журналисту каким-то издерганным и раздражительно слабым, по теперь Бетли понимал, что это была давняя горечь за жителей большого заброшенного края, который по милости ученых постигла беда.

Последние два дня Меллер чувствовал себя больным. Его мучила болотная лихорадка. От высокой температуры лицо его покрылось красными пятнами.

Огонь прогорел в очаге, и лесничий неожиданно спросил:

— Скажите, а он молодой?

— Кто?

— Этот ученый. Фидлер.

— Молодой, — ответил журналист. — Ему лет тридцать. Не больше. А что?

— То-то и плохо, что он молодой, — сказал лесничий.

— Почему?

Меллер помолчал.

— Вот они, способные, их сразу берут и помещают в закрытую среду. И нянчатся с ними. А они жизни совсем не знают. И поэтому не сочувствуют людям. — Он вздохнул. — Человеком сначала надо быть. А потом уже ученым.

Он встал.

— Пора ложиться. По очереди придется спать. А то отарки у нас лошадей зарежут.

Журналисту вышло бодрствовать первому.

Лошади похрупывали сеном возле небольшого прошлогоднего стожка.

Он уселся у порога хижины, положив ружье на колени.

Темнота спустилась быстро, как накрыла. Потом глаза его постепенно привыкли к мраку. Взошла луна. Небо было чистое, звездное. Перекликаясь, где-то наверху пролетела стайка маленьких птичек, которые в отличие от крупных птиц, боясь хищников, совершают свои осенние кочевья по ночам.

Бетли встал и прошелся вокруг сторожки. Лес плотно окружал поляну, где стоял домик, и в этом была опасность. Журналист проверил, взведены ли курки у ружья.

Он стал перебирать в памяти события последних дней, разговоры, лица и подумал о том, как будет рассказывать об отарках, вернувшись в редакцию. Потом ему пришло в голову, что, собственно, эта мысль о возвращении постоянно присутствовала в его сознании и окрашивала в совсем особый цвет все, с чем ему приходилось встречаться. Даже когда они гнались за отарком, схватившим девочку, он, Бетли, не забывал, что как ни жутко здесь, но он сможет вернуться и уйти от этого.

— Я-то вернусь, — сказал он себе. — А Меллер? А другие?..

Но эта мысль была слишком сурова, чтобы он решился сейчас додумывать ее до конца.

Он сел в тень от сторожки и стал размышлять об отарках. Ему вспомнилось название статьи в какой-то газете: — Разум без доброты. Это было похоже на то, что говорил лесничий. Для него отарки не были людьми, потому что не имели «сочувствия». Разум без доброты. Но возможно ли это? Может ли вообще существовать разум без доброты? Что начальное? Не есть ли эта самая доброта следствие разума? Или наоборот?.. Действительно, уже установлено, что отарки способнее людей к логическому мышлению, что они лучше понимают абстракцию и отвлеченность и лучше запоминают. Уже ходили слухи, что несколько отарков из первой партии содержатся в военном министерстве для решения каких-то особых задач. Но ведь и «думающие машины» тоже используются для решения всяких особых задач. И какая тут разница?

Он вспомнил, как один из фермеров сказал им с Меллером, что недавно видел почти совсем голого отарка, и лесничий ответил на это, что отарки в последнее время все больше делаются похожими на людей. Неужели они в самом деле завоюют мир? Неужели разум без доброты сильнее человеческого разума?

— Но это будет не скоро, — сказал он себе. — Даже если и будет. Во всяком случае, я-то успею прожить и умереть.

Но затем его тотчас ударило: дети! В каком мире они будут жить — в мире отарков или в мире кибернетических роботов, которые тоже не гуманны и тоже, как утверждают некоторые, умнее человека?

Его сынишка внезапно появился перед ним и заговорил:

— Папа, слушай. Вот мы — это мы, да? А они — это они. Но ведь они тоже думают про себя, что они — мы?

— Что-то вы слишком рано созреваете, — подумал Бетли. — В семь лет я не задавал таких вопросов.

Где-то сзади хрустнула ветка. Мальчик исчез.

Журналист тревожно огляделся и прислушался. Нет, все в порядке.

Летучая мышь косым трепещущим полетом пересекла поляну.

Бетли выпрямился. Ему пришло в голову, что лесничий что-то скрывает от него. Например, он еще не сказал, что это был за всадник, который в первый день обогнал их на заброшенной дороге.

Он опять оперся спиной о стену домика. Еще раз сын появился перед ним и снова с вопросом:

— Папа, а откуда все? Деревья, дома, воздух, люди? Откуда все это взялось?

Он стал рассказывать мальчику об эволюции мирозданья, потом что-то остро кольнуло его в сердце, и Бетли проснулся.

Луна зашла. Но небо уже немного посветлело.

Лошадей на поляне не было. Вернее, одной не было, а вторая лежала на траве, и над ней копошились три серые тени. Одна выпрямилась, и журналист увидел огромного отарка с крупной тяжелой головой, оскаленной пастью и большими, блещущими в полумраке глазами.

Потом где-то близко раздался шепот:

— Он спит.

— Нет, он уже проснулся.

— Подойди к нему.

— Он выстрелит.

— Он выстрелил бы раньше, если бы мог. Он либо спит, либо оцепенел от страха. Подойди к нему.

— Подойди сам.

А журналист действительно оцепенел. Это было как во сне. Он понимал, что случилось непоправимое, надвинулась беда, но не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Шепот продолжался:

— Но тот, другой? Он выстрелит.

— Он болен. Он не проснется… Ну иди, слышишь!

С огромным трудом Бетли скосил глаза. Из-за угла сторожки показался отарк. Но этот был маленький, похожий на свинью.

Преодолевая оцепенение, журналист нажал на курки ружья. Два выстрела прогремели один за другим, две картечины унеслись в небо.

Бетли вскочил, ружье выпало у него из рук. Он бросился в сторожку, дрожа, захлопнул за собой дверь и накинул щеколду.

Лесничий стоял с ружьем наготове. Его губы пошевелились, журналист скорее почувствовал, чем услышал вопрос:

— Лошади?

Он кивнул.

За дверью послышался шорох. Отарки чем-то подпирали ее снаружи.

Раздался голос:

— Эй, Меллер! Эй!

Лесничий метнулся к окошку, высунул было ружье. Тотчас черная лапа мелькнула на фоне светлеющего неба; он едва успел убрать двустволку.

Снаружи удовлетворенно засмеялись.

Граммофонный, растягивающий звуки голос сказал:

— Вот ты и кончился, Меллер.

И, перебивая его, заговорили другие голоса:

— Меллер, Меллер, поговори с нами…

— Эй, лесник, скажи что-нибудь содержательное. Ты же человек, должен быть умным…

— Меллер, выскажись, и я тебя опровергну…

— Поговори со мной, Меллер. Называй меня по имени. Я Филипп…

Лесничий молчал.

Журналист неверными шагами подошел к окошку. Голоса были совсем рядом, за бревенчатой стеной. Несло звериным запахом — кровью, пометом, еще чем-то.

Тот отарк, который назвал себя Филиппом, сказал под самым окошком:

— Ты журналист, да? Ты, кто подошел?..

Журналист откашлялся. В горле у него было сухо. Тот же голос спросил:

— Зачем ты приехал сюда?

Стало тихо.

— Ты приехал, чтобы нас уничтожили?

Миг опять была тишина, затем возбужденные голоса заговорили;

— Конечно, конечно, они хотят истребить нас… Сначала они сделали нас, а теперь хотят уничтожить…

Раздалось рычание, потом шум. У журналиста было такое впечатление, что отарки подрались.

Перебивая всех, заговорил тот, который называл себя Филиппом:

— Эй, лесник, что же ты не стреляешь? Ты же всегда стреляешь. Поговори со мной теперь.

Где-то сверху вдруг неожиданно ударил выстрел.

Бетли обернулся.

Лесничий взобрался на очаг, раздвинул жерди, из которых была сложена крыша, крытая сверху соломой, и стрелял.

Он выстрелил дважды, моментально перезарядил и снова выстрелил.

Отарки разбежались.

Меллер спрыгнул с очага.

— Теперь нужно достать лошадей. А то нам туго придется.

Они осмотрели трех убитых отарков.

Один, молодой, действительно был почти голый, шерсть росла у него только на загривке.

Бетли чуть не стошнило, когда Меллер перевернул отарка на траве. Он сдержался, схватившись за рот.

Лесничий сказал:

— Вы помните, что они не люди. Хоть они и разговаривают. Они людей едят. И своих тоже.

Журналист осмотрелся. Уже рассвело. Поляна, лес, убитые отарки — все на миг показалось ему нереальным.

Может ли это быть?.. Он ли это, Дональд Бетли, стоит здесь?..

— Вот здесь отарк съел Клейна, — сказал Меллер. — Это один из наших рассказывал, из местных. Его тут наняли уборщиком, когда была лаборатория. И в тот вечер он случайно оказался в соседней комнате. И все слышал…

Журналист и лесничий были теперь на острове, в главном корпусе Научного центра. Утром они сняли седла с зарезанных лошадей и по дамбе перебрались на остров. У них осталось теперь только одно ружье, потому что двустволку Бетли отарки, убегая, унесли с собой. План Меллера состоял в том, чтобы засветло дойти до ближайшей фермы, взять там лошадей. Но журналист выговорил у него полчаса на осмотр заброшенной лаборатории.

— Он все слышал, — рассказывал лесничий. — Это было вечером, часов в десять. У Клейна была какая-то установка, которую он разбирал, возясь с электрическими проводами, а отарк сидел на полу, и они разговаривали. Обсуждали что-то из физики. Это был один из первых отарков, которых тут вывели, и он считался самым умным. Он мог говорить даже на иностранных языках… Наш парень мыл пол рядом и слышал их разговор. Потом наступило молчание, что-то грохнуло. И вдруг уборщик услышал: — О господи!.. Это говорил Клейн, и у него в голосе был такой ужас, что у парня ноги подкосились. Затем раздался истошный крик: — Помогите! Уборщик заглянул в эту комнату и увидел, что Клейн лежит, извиваясь, на полу, а отарк гложет его. Парень от испуга ничего не мог делать и просто стоял. И только когда отарк пошел на него, он захлопнул дверь.

— А потом?

— Потом они убили еще двоих лаборантов и разбежались. А пять или шесть остались как ни в чем не бывало. И когда приехала комиссия из столицы, они с ней разговаривали. Этих увезли. Но позже выяснилось, что они в поезде съели еще одного человека.

В большой комнате лаборатории все оставалось как было. На длинных столах стояла посуда, покрытая слоем пыли, в проводах рентгеновской установки пауки сплели свои сети. Только стекла в окнах были выбиты, и в проломы лезли ветви разросшейся, одичавшей акации.

Меллер и журналист вышли из главного корпуса.

Бетли очень хотелось посмотреть установку для облучения, и он попросил у лесничего еще пять минут.

Асфальт на главной уличке брошенного поселка пророс травой и молодым, сильным уже кустарником. По-осеннему было далеко видно и ясно. Пахло прелыми листьями и мокрым деревом.

На площади Меллер внезапно остановился.

— Вы ничего не слышали?

— Нет, — ответил Бетли.

— Я все думаю, как они все вместе стали осаждать нас в сторожке, — сказал лесничий. — Раньше такого никогда не было. Они всегда поодиночке действовали.

Он опять прислушался.

— Как бы они нам не устроили сюрприза. Лучше убираться отсюда поскорее.

Они дошли до приземистого круглого здания с узкими, забранными решеткой окнами. Массивная дверь была приоткрыта, бетонный пол у порога задернулся тонким ковриком лесного мусора — рыжими елочными иголками, пылью, крылышками мошкары.

Осторожно они вошли в первое помещение с нависающим потолком. Еще одна массивная дверь вела в низкий зал.

Они заглянули туда. Белка с пушистым хвостом, как огонек, мелькнула по деревянному столу и выпрыгнула в окно сквозь прутья решетки.

Миг лесничий смотрел ей вслед. Он прислушался, напряженно сжимая ружье, потом сказал:

— Нет, так не пойдет.

И поспешно двинулся обратно.

Но было поздно.

Снаружи донесся шорох, входная дверь, чавкнув, затворилась. Раздался шум, как если бы ее завалили чем-нибудь тяжелым.

Секунду Меллер и журналист смотрели друг на друга, потом кинулись к окну.

Бетли выглянул наружу и отшатнулся.

Площадь и широкий высохший бассейн, неизвестно зачем когда-то построенный тут, заполнялись отарками. Их были десятки и десятки, и новые вырастали как из-под земли. Гомон уже стоял над этой толпой не людей и не зверей, раздавались крики, рычание.

Ошеломленные, лесничий и Бетли молчали.

Молодой отарк недалеко от них стал на задние лапы. В передних у него было что-то круглое.

— Камень, — прошептал журналист, все еще не веря случившемуся. — Он хочет бросить камень…

Но это был не камень.

Круглый предмет пролетел, возле решетки ослепительно блеснуло, горький дым пахнул в стороны.

Лесничий шагнул от окна. На лице его было недоумение. Ружье выпало из рук, он схватился за грудь.

— Ух ты, черт! — сказал он и поднял руку, глядя на окровавленные пальцы. — Ух ты, дьявол! Они меня прикончили.

Бледнея, он сделал два неверных шага, опустился на корточки, потом сел к стене.

— Они меня прикончили.

— Нет! — закричал Бетли. — Нет! — Он дрожал как в лихорадке.

Меллер, закусив губы, поднял к нему белое лицо.

— Дверь!

Журналист побежал к выходу. Там, снаружи, уже опять передвигали что-то тяжелое.

Бетли задвинул один засов, потом второй. К счастью, тут все было устроено так, чтобы накрепко запираться изнутри.

Он вернулся к лесничему.

Меллер уже лежал у стены, прижав руки к груди. По рубахе у него расползалось мокрое пятно. Он не позволил перевязать себя.

— Все равно, — сказал он. — Я же чувствую, что конец. Неохота мучиться. Не трогайте.

— Но ведь к нам придут на помощь! — воскликнул Бетли.

— Кто?

Вопрос прозвучал так горько, так открыто и безнадежно, что журналист похолодел.

Они молчали некоторое время, потом лесничий спросил:

— Помните, мы всадника видели еще в первый день?

— Да.

— Скорее всего это он торопился предупредить отарков, что вы приехали. Тут у них связь есть: бандиты в городе и отарки. Поэтому отарки объединились. Вы этому не удивляйтесь. Я-то знаю, что если бы с Марса к нам прилетели какие-нибудь осьминоги, и то нашлись бы люди, которые с ними стали бы договариваться.

— Да, — прошептал журналист.

Время до вечера протянулось для них без изменений. Меллер быстро слабел. Кровотечение у него остановилось. Он так и не позволил трогать себя. Журналист сидел с ним рядом на каменном полу.

Отарки оставили их. Не было попыток ни ворваться через дверь, ни кинуть еще гранату. Гомон голосов за окнами то стихал, то возникал вновь.

Когда спустилось солнце и стало прохладнее, лесничий попросил напиться. Журналист напоил его из фляжки и вытер ему лицо водой.

Лесничий сказал:

— Может быть, это и хорошо, что появились отарки. Теперь станет яснее, что же такое Человек. Теперь-то мы будем знать, что человек — это не такое существо, которое может считать и выучить геометрию. А что-то другое. Уж очень ученые загордились своей наукой. А она еще не все.

Меллер умер ночью, а журналист жил еще три дня.

Первый день он думал только о спасении, переходил от отчаяния к надежде, несколько раз стрелял через окна, рассчитывая, что кто-нибудь услышит выстрелы и придет к нему на помощь.

К ночи он понял, что эти надежды иллюзорны. Его жизнь показалась ему разделенной на две никак не связанные между собой части. Больше всего его и терзало именно то, что они не были связаны никакой логикой и преемственностью. Одна жизнь была благополучной, разумной жизнью преуспевающего журналиста, и она кончилась, когда он вместе с Меллером выехал из города к покрытым лесами горам Главного хребта. Эта первая жизнь никак не предопределяла, что ему придется погибнуть здесь на острове, в здании заброшенной лаборатории.

Во второй жизни все могло и быть, и не быть. Она вся составилась из случайностей. И вообще ее целиком могло не быть. Он волен был и не поехать сюда, отказавшись от этого задания редактора и выбрав другое. Вместо того, чтобы заниматься отарками, ему можно было вылететь в Нубию на работы по спасению древних памятников египетского искусства.

Нелепый случай привел его сюда. И это было самое жуткое. Несколько раз он как бы переставал верить в то, что с ним произошло, принимался ходить по залу, трогать стены, освещенные солнцем, и покрытые пылью столы.

Отарки почему-то совсем потеряли интерес к нему. Их осталось мало на площади и в бассейне. Иногда они затевали драки между собой, а один раз Бетли с замиранием сердца увидел, как они набросились на одного из своих, разорвали и принялись поедать.

Ночью он вдруг решил, что в его гибели будет виноват Меллер. Он почувствовал отвращение к мертвому лесничему и вытащил его тело в первое помещение к самой двери.

Час или два он просидел на полу, безнадежно повторяя:

— Господи, но почему же я?.. Почему именно я?..

На второй день у него кончилась вода, его стала мучить жажда. Но он уже окончательно понял, что спастись не может, успокоился, снова стал думать о своей жизни — теперь уже иначе. Ему вспомнилось, как еще в самом начале этого путешествия у него был спор с лесничим. Меллер сказал ему, что фермеры не станут с ним разговаривать.

— Почему? — спросил Бетли.

— Потому, что вы живете в тепле, в уюте, — ответил Меллер. — Потому, что вы из верхних. Из тех, которые предали их.

— Но почему я из верхних? — не согласился Бетли. — Денег я зарабатываю ненамного больше, чем они.

— Ну и что? — возразил лесничий. — У вас легкая, всегда праздничная работа. Все эти годы они тут гибли, а вы писали свои статейки, ходили по ресторанам, вели остроумные разговоры…

Он понял, что все это была правда. Его оптимизм, которым он так гордился, был в конце концов оптимизмом страуса. Он просто прятал голову от плохого. Читал в газетах о казнях в Парагвае, о голоде в Индии, а сам думал, как собрать денег и обновить мебель в своей большой пятикомнатной квартире, каким способом еще на одно деление повысить хорошее мнение о себе у того или другого влиятельного лица. Отарки — отарки-люди — расстреливали протестующие толпы, спекулировали хлебом, втайне готовили войны, а он отворачивался, притворялся, будто ничего такого нет.

С этой точки зрения вся его прошлая жизнь вдруг оказалась, наоборот, накрепко связанной с тем, что случилось теперь. Никогда не выступал он против зла, и вот настало возмездие…

На второй день отарки под окном несколько раз заговаривали с ним. Он не отвечал.

Один отарк сказал:

— Эй, выходи, журналист! Мы тебе ничего не сделаем.

А другой, рядом, засмеялся.

Бетли снова думал о лесничем. Но теперь это были уже другие мысли. Ему пришло в голову, что лесничий был герой. И собственно говоря, единственный настоящий герой, с которым ему, Бетли, пришлось встретиться. Один, без всякой поддержки, он выступил против отарков, боролся с ними и умер непобежденный.

На третий день у журналиста начался бред. Ему представилось, что он вернулся в редакцию своей газеты и диктует стенографистке статью.

Статья называлась «Что же такое человек?».

Он громко диктовал.

— В наш век удивительного развития науки может показаться, что она в самом деле всесильна. Но попробуем представить себе, что создан искусственный мозг, вдвое превосходящий человеческий и работоспособный. Будет ли существо, наделенное таким мозгом, с полным правом считаться Человеком? Что действительно делает нас тем, что мы есть? Способность считать, анализировать, делать логические выкладки или нечто такое, что воспитано обществом, имеет связь с отношением одного лица к другому и с отношением индивидуума к коллективу? Если взять пример отарков…

Но мысли его путались…

На третий день утром раздался взрыв. Бетли проснулся. Ему показалось, что он вскочил и держит ружье наготове. Но в действительности он лежал, обессиленный, у стены.

Морда зверя возникла перед ним. Мучительно напрягаясь, он вспомнил, на кого был похож Фидлер. На отарка!

Потом эта мысль сразу же смялась. Уже не чувствуя, как его терзают, в течение десятых долей секунды Бетли успел подумать, что отарки, в сущности, не так уж страшны, что их всего сотня или две в этом заброшенном краю. Что с ними справятся. Но люди!.. Люди!..

Он не знал, что весть о том, что пропал Меллер, уже разнеслась по всей округе, и доведенные до отчаяния фермеры выкапывали спрятанные ружья.

Пойдем в подвал?

Автор: Дяченко Сергей

— Пойдем в подвал? — спрашивал Карлсон.

Никакого пропеллера, как в мультике, у Карлсона не было. Если живешь в подвале, пропеллер ни к чему. Там летать негде. И штанов на помочах, в смешную клеточку, у Карлсона тоже не было. Он всегда ходил в длинной рубашке до пят, с кружавчиками у ворота. А ворот собирался в гармошку специальным шнурочком, отчего лицо Карлсона сразу делалось из обычно синюшного — темно-лиловым. С пятнами угольного румянца на щечках. Приди Малыш на уроки в такой рубашке и без штанов, его бы, пожалуй, из школы выгнали. Одноклассники засмеяли. А мама неделю бы ругалась. Впрочем, мама ругалась бы год, наверное, а папа взялся за ремень, узнай они, что Малыш ходит играть в подвал с Карлсоном.

Хорошо, что Карлсона никто не видел.

В первый раз Малыш испугался. И ничего стыдного или смешного тут нет: любой испугается, если к нему прямо во дворе подойдет синий толстячок в девчачьей рубашке, заискивающе улыбнется и спросит:

— Пойдем в подвал?

— Не-а, — замотал головой Малыш, когда это случилось впервые. Он тогда еще не знал, что хоть всю голову в клубок смотай, Карлсон все равно не отстанет. Такой приставучий уродился. — Мне нельзя в подвал. Мне мама не разрешает.

— Можно, — ласково погрозил пальцем Карлсон. — Тебе можно.

Он стянул шнурок у ворота, густо налился ежевичным соком и добавил, моргая:

— Тебе очень нужно в подвал. Мы там будем играть. Пошли…

Подвал оказался совсем рядом. Даже идти никуда не надо. Моргнешь раз, другой — и ты в подвале. Нет, сперва ты на лестнице: узкой, каменной, зажатой между облупившейся стеной, сплошь в ржавых потеках, и высоким бортиком из бетона. Ступеньки разного размера. Малыш всегда спотыкался на седьмой — щербатой, сколотой, какой-то недоношенной — и чуть не падал вниз, на грязный заплеванный пятачок земли перед дверью. Хорошо, что Карлсон успевал схватить приятеля за плечо. Здесь нельзя было спотыкаться и падать. Просто спотыкаться — еще ладно, наверное, здесь каждый спотыкался, а вот падать — ни за что. Упадешь — и сразу случится что-нибудь плохое. Будешь валяться, как дохлая кошка. Ну, эта, серая в полоску, которая тут вечно валяется.

Спасибо доброму Карлсону: поддерживал.

Правда, на плече оставался синяк, похожий на лапчатый кленовый лист.

Огромный замок на двери хрипел и колыхался, когда в нем ковырялись ключом. У замка было дурное настроение и простуженное горло. «Скажи: «А-а-а!» — шутил Карлсон, подражая ухо-горло-носу, толстому дяденьке доктору из поликлиники, с круглым зеркалом на лбу, лечившему однажды Малыша от ангины. Позже, когда Малыш пообвыкся, Карлсон стал доверять ему самому вставлять ключ-ложечку в глотку замку. «А-а-а! — веселился Малыш, подражая другу, и выходило громко, оглушающе громко, сотрясая все запертое нутро подвала: — А-а-а!..»

Замок сглатывал и открывался.

Дужки выходили из него розово-слизистыми, топырясь двумя рожками.

В подвале отовсюду росли корни дома. Они сосали из стен пахнущую железом кровь — и ветвились, разбухали, выпячивались узлами сгонов, влажно блестели заклепками. По узлам сгонов можно было подсчитать, сколько дому лет. Иногда корень лопался, из черного нутра шибало свистящим паром или струей жидкости. Карлсон часами мог принимать баню, отплясывая возле лопнувшего корня. А Малышу эта игра быстро надоедала, и он шел бегать по потолку с Гнилушкой.

Но это все произошло потом, когда Малыш привык.

В первый же раз они открыли дверь подвала, вошли в сплетение корней, вдохнули сырой, по-особому щекотный воздух, и на этом подвал закончился.

— Малыш! — крикнула из окна мама. — Не сиди на земле! Простудишься!..

Малыш чихнул и выяснил, что действительно сидит на земле возле скамейки. Напротив оглушительно лаяла болонка Чапа, пятясь от него. Морда у собаки была испуганная. Кстати, с этого дня Чапа всегда заходилась лаем, встречая Малыша, и хозяйка Чапы, добрая старушка Вава, очень расстраивалась.

А соседский ротвейлер Дик, бешеная скотина, при виде Малыша начинал скулить.

В следующий раз Карлсон пришел на уроке литературы. Малыш только что дочитал у доски «Лукоморье» и собирался продолжить, но Марь Лексевна, классная руководительница, его остановила.

— Достаточно, — сказала она, намереваясь ставить в журнал пятерку.

— Что вы, Марь Лексевна! — расстроился Малыш. — Там дальше самое интересное. Там Руслан этого гада за бороду… и вообще. Вы, наверное, просто не читали дальше, вот и не знаете. Хотите, я расскажу?

Марь Лексевна поставила в журнал четверку, за «избыточную декламацию». «Садись!» — велела классная руководительница. Пригорюнившись, Малыш сел. Он размышлял, что руководительница вовсе не классная, а так себе, баба-яга в жакете, и смотрел, как по проходу между партами к нему идет Карлсон. Толстенький, в рубашке до пят, синий и улыбчивый, Карлсон не привлекал внимания одноклассников. Марь Лексевну он тоже не занимал. Малыш подумал, что случилось бы, увидь руководительница толстяка без штанов, и заулыбался.

— Пойдем в подвал?

— Ага…

Если пройти по подвалу дальше, через пульсирующий коридорчик, где всегда кто-то охал и вздыхал, можно было встретиться с Гнилушкой. Суставчатая, похожая на мокрицу с лицом испорченной девчонки, Гнилушка обожала шутки. Она гордилась своим чувством юмора. Особенно она любила свешиваться с потолка в самый неподходящий момент.

— Бу-у-у! — отрыгивала Гнилушка и хохотала басом.

Если правильно отскочить, быстро-быстро взмахнуть руками и хрипло заорать в ответ — что угодно, лишь бы хрипло, — Гнилушка утаскивала тебя на потолок. Там вы принимались бегать взапуски: ты на четвереньках, потому что иначе падал вниз, а Гнилушка — как угодно. Она не падала, а если хотела спуститься, лезла по стене, шурша ножками, или выпускала из брюшка скользкий шнурочек, вроде того, что стягивал шею Карлсону.

Жаль, что бегать по потолку больше минуты не получалось.

Малыш постепенно научился ловить приближение конца игры. Он теперь не валился с потолка, больно ударяясь о бетон пола, а ловко спрыгивал. Когда хотелось еще побегать вверху, между узловатых корней, пугая трусливых крыс, снующих по корневищам, надо было попросить Гнилушку еще разок подкрасться. «Бу-у-у!» — ты отскакиваешь, быстро-быстро машешь, хрипишь, и так далее. Только Карлсон предупредил, что увлекаться гонками не стоит. Иначе сам сделаешься суставчатым, со шнурком в брюшке, а лицо у тебя станет испорченное. Не обязательно как у девчонки, но испорченное, это точно.

Пока Малыш играл с Гнилушкой, Карлсон ловил падающих крыс и связывал им хвосты бантиком.

— Ермаков, ты заснул? — спросила Марь Лексевна.

— Нет, — ответил Малыш.

— Где ты вечно витаешь?

— В подвале, — тихо шепнул Малыш, стараясь, чтобы его не услышали.

В отдельном углу, под щитком с пробками, кнопками и рычажками, жили Теткодядьки. Они были голые и вечно боролись. Поначалу Малыш их боялся. Любой забоится, если голые и борются не до победы, а просто так. В углу стонало, хлюпало и охало. Там вздымалась манная каша, грозя сбежать из кастрюльки. Карлсон научил Малыша смотреть в этот угол искоса, мельком, делая вид, что Теткодядьки тебя вовсе не интересуют. Если пялиться на них в упор, сказал Карлсон, они решат, что ты свой, что хочешь к ним, но стесняешься, — и утащат тебя в угол. Будешь тоже голый. Будешь бороться. А если не станешь притворяться, что тебе с ними хорошо, Теткодядьки обидятся.

Чем опасна обида Теткодядек, он не рассказал, но Малыш и так поверил.

Смотреть искоса бывало интересно.

В третьем классе на Малыша взъелся конопатый Бутых. Здоровенный верзила со смешными рябушками на носу, Бутых спрятался в раздевалке и выскочил к Малышу исподтишка. Он ко всем так выскакивал, а к Малышу забыл. Вот вспомнил.

— Бу-у! — рявкнул Бутых, состроив жуткую гримасу.

Малыш подумал, что в подвале это смотрелось бы лучше. А в школе, на переменке… Бутых, к сожалению, считал иначе. Так случается, когда люди расходятся во мнениях: один полагает, что сделанное им очень страшно и очень здорово, а второй не боится и не радуется. Удрученный тупостью Малыша, конопатый Бутых принялся вколачивать в него понимание доступными методами.

— Ты чего? — удивился Малыш, потирая горящее ухо. Было больно, но не очень. Разве что сидеть на полу оказалось холодно: из окна тянуло сквозняком. А еще Малышу стало жалко дылду Бутыха, который, оказывается, совсем не умеет играть. Тут Бутых, видимо, решил помочь Малышу встать. Ухватив жертву за лацканы школьного пиджачка, он скорчил очень страшную, на его взгляд, рожу и рванул Малыша на себя. Чтобы снова не упасть, Малыш ухватился за Бутыха. Заглянул снизу вверх в конопатое лицо.

— Пойдем в подвал? Поиграем?

Как-то само вырвалось.

А потом Малыш два раза правильно моргнул, и они вместе ушли на лестницу с разными ступеньками. Малыш впервые попал сюда без Карлсона. «Как же я дверь открою?» — подумал он. Но ключ с радостным воплем выскочил из трещины в бетоне, кувыркнувшись в руку Малыша. Бутых от неожиданности выпустил добычу, и Малыш мигом оказался возле двери, удачно перепрыгнув через нехорошую седьмую ступеньку. Замок на этот раз не стал кочевряжиться: сказал «А-а!..», словно узнав гостя, и открылся.

Опомнившийся Бутых, видя, что добыча ускользает, сиганул следом. Через все ступеньки сразу. Дылда едва успел выставить руки, чтобы не расквасить нос о стену.

— Догонялки! — обрадовался Малыш и юркнул в гостеприимное нутро подвала. Позади громко топотал Бутых. А за Бутыхом с удовлетворенным чмоканьем захлопнулась дверь. Пульсирующий коридорчик они пролетели быстро. Бутых даже не обратил внимания, где решил побегать. Главное сейчас — догнать нахального мальца. Догнать и отмутузить.

Чтоб знал.

Ныряя под сплетение чугунных, свистящих паром корней, Малыш заметил на потолке притаившуюся Гнилушку. Сейчас она!.. — в восторге подпрыгнуло сердце.

И Гнилушка оправдала ожидания.

— Бу-у-у! — басом прогудела Гнилушка прямо в лицо Бутыху, свесившись с потолка.

Это у суставчатой мокрицы получилось куда лучше, чем у конопатого верзилы в раздевалке. Малыш впервые смотрел со стороны на проделки Гнилушки. Было очень весело. Давно он так не смеялся! И Бутых повел себя наилучшим образом. Упал на четвереньки, скорчил чудесную рожу и, пятясь, заорал:

— Ы-ы-ы-ы!!!

Только не хрипло, а тоненько-тоненько. И руками не махал. Жаль. Иначе Гнилушка утащила бы его на потолок и Бутых смог бы минуту там побегать. А так — не получится. Но это ничего, можно будет еще попробовать.

Малыш буквально по полу катался от смеха, наблюдая, как Бутых пятится прямиком в объятия Ухвата, притаившегося в старом шкафу. Ухват там жил-поживал. Подкрадешься к шкафу, а он дверцы распахнет и схватить норовит. Глазищами крапчатыми сверкает, лапы тянет… Если увернешься — Ухват смешно подпрыгивает и скрежещет. А потом обратно прячется. Но если поймает, начинает щекотаться усами. Усищи у него, как у таракана, только больше в сто раз. И пока трижды ему лапу не пожмешь — не отпустит. А лапы колючие, шипастые…

Бутых пятился задом, и Ухват его, конечно же, схватил. От щекотки глаза Бутыха стали круглые-круглые, как в мультике. Его всего перекосило: наверное, очень щекотки боялся. Надо ему про лапу сказать…

Но сказать Малыш не успел.

— Это что за безобразие?! Прекратите немедленно!

Оказывается, Бутых по-прежнему держал Малыша за лацканы пиджачка и при этом тоненько выл. Из уголка рта у конопатого тянулась ниточка слюны. А над ними обоими грозно возвышалась завуч Анна Васильна, в раздражении стуча по подоконнику указкой.

Бутых отпустил Малыша, упал на четвереньки, как в подвале, и резво ускакал прочь, продолжая выть на ходу.

* * *

За драку Малышу влетело. Хоть он был и не виноват. А Бутых еще долго бегал по коридору на карачках, подвывая и больно стукаясь головой в стены. Грозных требований Анны Васильны «Прекратить немедленно!» и «Бутыхов, перестань паясничать!» он вроде как не слышал. Потом из медпункта вызвали докторшу в белом халате, она с трудом подняла Бутыха на ноги и куда-то увела. Бутых не ходил в школу целый месяц. А когда наконец пришел, то стал меньше ростом и дергался невпопад. Теперь дылда все больше молчал и никого не задирал. С Малышом здоровался за руку, но тоже молча, глядя мимо плеча.

Со следующего года Бутыха перевели в другую школу.

Карлсон очень смеялся, когда Малыш рассказал ему эту историю. Прямо квохтал, как курица. И сделался лиловым, хотя шнурка вокруг шеи не затягивал. Очень жалел, что Бутых попался Ухвату, а не Щелкунам или Мокрошлепихе. Или Бледному Кружулику. Те бы его совсем разыграли.

— А это кто такие? — живо заинтересовался Малыш.

— Пошли в подвал? Знакомиться!

— Пошли!

Оказалось, в самой глубине подвала была еще одна дверь. С внешней стороны каменная, а с внутренней — кожаная, лоснящаяся и живая. Когда дверь открывалась, она чавкала. Малыш сказал ей, что чавкать при посторонних неприлично, но дверь зачавкала вдвое громче. Она так смеялась. Врезной замок здесь напоминал рот с острыми зубами. Зубами замок вцеплялся в косяк, когда дверь закрывали. А чтобы дверь открыть, надо было дернуть за торчавшее из стены ухо. Только не сильно, иначе дверь обижалась и могла укусить.

Это Карлсон так сказал, и Малыш ему сразу поверил.

— Замечательная дверь! — добавил Карлсон.

— Ага! — согласился Малыш.

Вообще подвал оказался куда больше, чем думалось поначалу. За следующие три года Малыш открыл для себя великое множество всяких комнат, коридоров, лестниц, тоннелей — прямо настоящий лабиринт. И друзей новых приобрел кучу. Кстати, оказалось, что подвал уходил еще на два-три этажа вниз. Но на самое дно они с Карлсоном спускались редко: там было темно и скучно. Местами воды по колено. Жили там мрачные Топляки-луподыры и скукоженные Дренажеры, похожие на сушеных летучих мышей. Играть они ленились. Если Карлсону удавалось их уговорить, то игры получались какие-то однообразные, большей частью в «съем-не-съешь!», и быстро надоедали.

Зато на верхнем ярусе подвала было куда веселее. Тут имелись комнаты с кроватями-скакунцами (они сами прыгали, как железные лягушки, скрипя пружинами!); попадались углы с захлопом, где так здорово играть в «хлоп-шлеп». Щелкун, похожий на огромного черного кузнечика с дюжиной перепончатых лап, ловко щелкал Малышу орехи кусачками. Кусачки росли у него из ноздрей. Орехи непонятно где добывали Кружулики. Может, воровали. Чтобы они поделились орехами, надо было разрешить им себя закружулить. Малышу нравилось. Он часто кружулился за орехи.

А еще Карлсон показал ему свою домовинку. Там он отдыхал, уморившись от игр.

Однажды Малыш спросил у Карлсона, можно ли привести сюда друзей.

Карлсон задумался. Лицо его от мыслей пошло пятнами.

— А если им не понравится? — спросил он. И вдруг просиял. — Води! Будешь как я. Ну, почти как я. Потому что у тебя нет шнурка и домовинки. Только води по одному. Тут не всем нравится.

Как кому-то может не понравиться в подвале, Малыш не понимал.

Но скоро понял.

С друзьями не заладилось. Сашка Маленин отказался после первого раза, Захар Кононенко вообще не пошел. Только Янка Мааса, смуглая девчонка, которую перевели к ним в девятом классе, трижды ходила и говорила, что нравится. А потом и ей расхотелось. И дружить с Малышом расхотелось. Но Малыш не особенно расстроился. Он уже знал, что большинство людей — странные. Им в подвалах не очень-то хорошо.

Когда по телевизору начали показывать фильмы ужасов, Малыш сразу понял: это комедии про подвал.

Смешные.

* * *

Со временем Малыш вырос. Закончил школу, поступил в Университет. Получил диплом, пошел на работу. Женился. Хотя и не сразу. Его первой невесте не понравилось в подвале. И второй тоже. Зато с третьей все прошло превосходно! Когда их сыну исполнилось семь лет, мама и папа подготовили ему Большой Именинный Сюрприз: в этот день они впервые взяли его с собой в подвал.

Сын был в восторге.

Иногда Малыш водил в подвал сослуживцев и еще кое-кого, например глупого пьяницу с ножом, который хотел поиграть с ним на троллейбусной остановке. И жизнь складывалась наилучшим образом.

А потом Малыш совсем вырос и даже состарился.

Однажды к нему пришел Карлсон. Давно не ходил, забыл, наверное, а тут взял и пришел. Малыш тоже давно не ходил. Все больше в постели лежал. Поэтому очень обрадовался.

— Пойдем в подвал? — спросил Карлсон.

Он смущенно дергал шнурок и старался не смотреть на Малыша.

— Ага, — улыбнулся Малыш. Старый, он сейчас помолодел, улыбаясь.

— Ты не боишься? — тихо спросил Карлсон.

— Не-а, — расхохотался Малыш. — Это ведь наш подвал. Чего там бояться?!

Карлсон вздохнул с облегчением.

И они ушли в подвал.

Колодец

Автор: В.В. Пукин

В минувшую субботу мы первый раз этим летом выбрались по грибы. Хотя на городских рынках белые и красноголовики ещё не продают, но в лесу они уже появились. В чём мы и убедились, набрав по паре вёдер. Ехать, конечно, как всегда, пришлось за тридевять земель. Зато на кониках. Правда, под занавес меня мой жеребец так сбросил наземь, что я сейчас на больничном. Но рассказ не об этом. 

Пробираясь по заросшим молодняком старым просекам, в глухомани, где годами не ступает нога цивилизованного человека, мы наткнулись на вполне себе городской канализационный люк. Прошли бы мимо, не заметив, если б не подковки на армейских ботинках одного из грибников. Люк врос глубоко в дёрн, только середина немного выпирала. Подцепить и открыть его было нечем, поэтому заморачиваться не стали и пошли дальше. Но мне этот невесть откуда взявшийся в глухом лесу канализационный люк напомнил один случай, произошедший за время моей срочной службы в армии…

Какое-то время свой воинский долг я отдавал в Приморье. Это на Дальнем Востоке. По специфике службы часть бойцов гарнизона служили на точках, разбросанных по разным местам, причём очень удалённых от расположения своих частей. Эти точки различались, как по назначению, так и по размеру. Где-то стояло несколько локаторов, бункеров и построек, а где-то всего пара антенн и передатчиков в куцем сарайчике ютилось. И обслуживались такие небольшие военные точки всего несколькими солдатиками. Вот об одной труднодоступной, находящейся почти на побережье Охотского моря в Хабаровском крае, точке у нас в части ходили нехорошие слухи. Там, во время одного из предыдущих призывов, произошло ЧП. Когда в очередной раз прилетела на вертолёте смена, то обнаружила весь личный состав перебитыми. Человек шесть-семь. А один вообще пропал. Боец из молодых салаг. Естественно, все подозрения пали на него. Тем более пропал он не порожняком, а с двумя автоматами.

Вообще на этих точках дедовщина процветала буйным цветом. Молодых там гнобили почём зря. И от скуки, и оттого, что ни закона, ни воинского устава в лесу нет. Некоторые салабоны от безысходности в лес сбегали, некоторые самоубивались разными способами, а этот вот решил повоевать ещё напоследок. Да сколько ни обшаривали окрестные буераки и буреломы, беглеца тогда так и не нашли. Но, конечно, шансов на выживание у него практически не было. К тому же случилось всё по осенним холодам.

Вот и ходила байка, что на той точке приведение этого дезертира появляется. Короче, нести службу потом туда отправляли самых отъявленных залётчиков. Как бы в наказание. Но залётчики — это же «деды» — старослужащие, без посторонней помощи им в лесу не прожить, поэтому одного-двух салаг на растерзание им добавляли до кучи в команду. Так сказать, для обеспечения сносной жизнедеятельности.

Правда, количество бойцов в команде на точке уменьшили раза в два, до четырёх единиц личного состава: старший, двое специалистов и один на подхвате, салабон. Вот этим салабоном и оказался рядовой почти двухметрового роста, но зашуганный донельзя. Погремуха у него была Плафон. Наверное, потому, что он с полу, без табуретки, мог лампочку на потолке поменять. Помню, его перевели к нам в часть из другой, где его чуть не прибили. Перевели с целью спасения жизни и здоровья, но получилось — «из огня, да в полымя». Загремел Плафон с отъявленными головорезами на лесную точку, где ни генерала с усами, ни мамки с пирогами. По-моему, на две или три недели обычно смену забрасывали. В основном, на вертолёте. Один раз только, на учениях, БТР-ом кто-то добирался.

Вот эти бравые коммандос, обслуживаемые безотказным Плафоном, и несли тяготы службы, питаясь консервированным борщом на первое и гречкой с тушёнкой на второе. Сухой паёк, хоть и кажется вкусным поначалу или с голодухи, быстро приедается. Поэтому солдатики старались разнообразить меню лесной продукцией. А чем в летнем лесу разжиться, если стрелять не положено (все патроны под строгим контролем, не дай бог одного не хватит — враз на губу или на новый срок на эту чёртову точку загремишь)? Остаются только грибы-грибочки! Их-то и собирали, благо белых там было полно. И однажды, бродя по лесу, наткнулись на люк в земле, с тяжёлой чугунной крышкой. Недолго думая, выковырнули крышку и увидели глубокий колодец, уходящий в темноту. Оттуда, снизу, слышно было журчание воды. Понятное дело, когда вам по двадцать лет, не терпится познать все тайны этого мира, пусть даже и опасные. Тем более, под рукой имеется безотказный диггер Плафон! Его и отправили в командировку на исследование подземелья. Но справедливости ради, стоит отметить, что не в одной хэбухе, а нарядили в противогаз ПШ-1 (с 10-метровым шлангом и спасательной верёвкой). Потому что из колодца пахло очень дурно. Ну и фонарь со штык-ножом, конечно, дали.

Воспитанный Плафон, естественно, не мог отказать друзьям в их маленькой просьбе и стал спускаться по ржавым скобам вниз на поиски неведомого. Длины верёвки и шланга едва хватило до дна. Там ему пришлось отцепить шланг и накрутить на шлем-маску фильтр. Снизу сообщил криком, что видит просторные ответвления в обе стороны, а глубина воды почти по самый край сапог. Ему велели идти на разведку дальше. Пошёл. Минут пять слышалось только шлёпанье по воде, а потом раздался и прокатился эхом по трубе колодца ужасающий крик. Это орал Плафон. Было очень странно слышать от него такой громкий звук. Обычно он, если и отвечал на вопросы, то вполголоса, а в основном молчал.

— Вытащите меня отсюда!!!! (и мат-перемат…)

Деды тоже не на шутку перепугались и мигом подняли Плафона наверх. Тот был мокрый с головы до ног. Оказывается, когда рванул от того, что его так напугало, на выход, провалился в какую-то ямину с водой по самую макушку, утопил шлем-маску, да ещё и нахлебался. 

— Чего орал?! Что там?!

— Там привидение!!! С черепом!!!..

От Плафона толку уже не было, его отправили в кандейку сушиться, а двое полезли, вооружившись автоматами, вниз. Старший остался страховать наверху. 

В колодце, на одной возвышающейся сухой площадке сидел, привалившись к стене и уставившись пустыми глазницами на гостей, скелет в солдатском обмундировании. Рядом лежал заржавевший «калаш». Привидений никаких вокруг не летало. Только в воде то ли лягухи, то ли рыбы булькали. Скелет трогать не стали, рассмотрели просто вблизи, освещая фонарями. Жутковатое зрелище, конечно. Форма на нём была советская. Догадались, что, скорее всего, это тот беглый салабон, расстрелявший своих сослуживцев.

Поднявшись наверх, экстренно сообщили о находке на большую землю. 

Военные дознаватели, а заодно и смена, прилетели быстро. После разбирательств и экспертиз действительно подтвердилось, что это тот самый потеряшка-воин. Умер от истощения. Второй автомат только так и не нашли. 

Героям, отыскавшим покойничка, через пару недель дали по десятидневному отпуску. В том числе и Плафону. Но он после этого случая совсем сдал. И без того ходил как контуженный, а тут вообще в гарнизонный госпиталь загремел. Жаловался на плохое самочувствие и слабость. В госпитале подлечили таблетками — вроде полегчало чуть-чуть. Но есть стал мало, постоянно рвало, вся еда выходила обратно. Фельдшер из лазарета посоветовал дома в отпуске сделать ФГС.

Родительский дом, откуда Плафон призвался, был недалеко (не помню, или Благовещенск, или Биробиджан). После отпуска он вернулся совсем отощавшим. От еды его рвало, и отрыжка постоянная такая громкая у него была. Ночью в казарме всех пугал. 

В курилке Плафон рассказывал, что в отпуске (а родители жили в частном доме) очень странно на него домашние питомцы среагировали. Обе кошки шипели и пулей мчались прочь, а когда пытался взять любимиц на руки (соскучился ведь!), нещадно кусались и царапались. Дворовый пёс тоже, поджав хвост, уходил в конуру, а при его приближении порыкивал. Даже корова, и та начинала в загоне биться и истошно мычать. Забыли, что ли?!

Но самое неприятное произошло на ФГС, куда он всё-таки сходил по совету фельдшера. Врач долго крутил внутри свою подзорную трубу, а когда стал вытаскивать, вздрогнул, а медсестра вообще вскрикнула. Потом нервно рассмеялась и сказала, что ей жуть померещилась. Якобы глаз там моргнул какой-то. Доктор в заключении написал — грыжа пищевода.

Но болезных в армии не жалуют (а особенно молодых), поэтому отправили Плафона в очередную смену на ту же точку. Но не с дедами — с двумя, как и он, салагами, так что хоть это парня радовало.

А недели через две с точки пришёл тревожный вызов — Плафон совсем плохой, уже не встаёт с кровати. Только забрать его быстро не получилось. Как назло, на море тайфун, на суше гроза. Погода вообще не лётная. И так несколько дней. Не дождался Плафон смены.

Когда солдатиков всё же сменили и привезли в часть, они рассказали о последних минутах жизни Плафона настоящую жуть. 

Он уже не всегда узнавал окружающих, всё время лежал в кровати, лишь садился, когда пить просил. Ничего не ел. Постоянно громко отрыгивал каким-то болотным смрадом. А в последний раз среди ночи резко поднял туловище, сев на кровати, и выблевнул чёрную густую жижу. Потом откинулся на подушку и помер. Оглушённые произошедшим двое солдатиков накрыли усопшего с головой простынёй и уже не уснули до утра. А под утро обоим показалось, что Плафон закряхтел и зашевелился под простынёй. В ужасе они уставились на оживающего покойника, не в силах сдвинуться с места. Но Плафон не ожил, к сожалению. 

Простыня сползла с лица, рот приоткрылся, и оттуда, упираясь кривыми лапками, выбралась, похожая на жабу или тритона, тварь, только с коротким толстым хвостом. Размером она, по их словам, была с детский кулак. Несколько раз мигнула круглыми глазёнками, шустро шмыгнула с кровати куда-то на пол и скрылась из виду. Видно, в щель под пол ушла.

Мёртвого Плафона вместе с кроватью солдатики вынесли наружу. Находиться несколько дней с покойником в помещении у них просто не было сил. Так он и лежал несколько дней под ветром и дождём до прибытия вертолёта…

21.07.2016

«Собака»

В Казахстане жили две семьи. Родители были то ли военные, то ли учёные-ядерщики, а сыновья их учились в институте и дружили. На каком-то курсе отправили студентов в колхоз в степи. Палаточный лагерь, каждый день работа, вечером танцы или кино — ну все мы через колхозы проходили, знаем. Времена были тяжелые, и удочка с одностволкой вполне себе добавляли калорий в молодые организмы ребят.

Однажды после работы пошли они вдвоём на ближайший канал порыбачить, а заодно, может, и зайца какого стрельнуть на ужин. Возвращались в лагерь уже в сумерках. Тут надо отметить, что почва в тех местах такая, что на ней отпечатывается малейший след, её ещё называют «пухляк». Значит, идут обратно, дорога знакомая, и вдруг видят издалека, что посреди колеи сидит животное размером с собаку. Подходят ближе — и вправду собака. Ну, мало ли собак по степи бродит. Сидит, не убегает. И тут до друзей доходит, что что-то в этой собаке не то. Подходят ближе и с нарастающим ужасом понимают, что у собаки почти человеческое лицо. Она сидит на задних лапах и внимательно смотрит на них. Парни, как зачарованные, продолжают двигаться вперёд в состоянии, близком к панике. Но идут. «Собака» сидит и смотрит на них круглыми глазами. Уши как у животного, а лицо человеческое, только сморщенное какое-то. Друзья в ужасе расходятся, чтобы обойти это чудо-юдо с двух сторон. Ещё метров через десять срываются с места и бегут что есть сил к лагерю, не оглядываясь.

В лагере же идут танцы. Ребята собирают приятелей, завхоза и водителя, рассказывают им о том, что видели и просят завести машину и сьездить на то место. Естественно, над ними посмеялись и отправили спать. Но наутро они смогли убедить коменданта лагеря и ещё несколько человек поехать с ними на то место. И вот на «пухляке» чётко видны два следа, принадлежащие им. Потом следы как бы расходятся и обходят с двух сторон что-то на дороге, затем вновь сходятся, но характер их меняется, потому что парни сорвались на бег. А посредине того места, которое обходят следы, нет совершенно ничего. Ни единой царапины на «пухляке»...

Через несколько лет родителей парней перевели на Украину. Один из них вскоре трагически погиб, а второй жив до сих пор, он-то мне эту историю и рассказал. И она до сих пор не даёт ему покоя, хотя прошло уже много лет и он уже в пожилом возрасте.

Чугунная ванна

Источник: barelybreathing.ru

Автор: Kaleb

Дело было давно, в конце тысячелетия. У нас в старой квартире была чугунная ванна советских времён. Ванная комнатка была что-то около два на два метра, и чугуниевая ванна занимала половину помещения. Никаких декоративных отделок, пространство под ванной открыто для зрителей и пыли. Ничего особенного, такое можно наблюдать во многих домах нашей страны. Под ней долгие годы лежал всякий хлам типа плитки, тазиков с песком и ещё какие-то вещи непонятные.

С торцов было достаточно места, поэтому с ближнего к двери торца стоял кошачий лоток. У нас были коты. Домашние. Жирные комки меха. Когда старший умер, через год в доме появился котёнок. Назвали Чиж. Чёрный, с белыми ушами и хвостом. Котёнок обещался вырасти в годного пушистого кошака. Но пока он был мелкий, и приходилось всем вокруг него хлопотать.

У котёнка была проблема — он по нескольку дней не ходил в туалет, жалобно мяукал и ходил куда не надо. Мы его сажали, старались и лаской, и воспитательным тоном внушить ему, что нужно всё делать тут. Но ничего не помогало. Он жалобно мяукал, убегал, прятался по всей квартире, застревал там и гадил. Приходилось его доставать и убирать в самых неожиданных местах.

Был обычный день. Я сидел один дома. Котёнок бесился. Я краем глаза следил за ним. В какой-то момент я услышал тот жалобный плач, который он издаёт, когда он застревает где-нибудь в узком грязном тёмном месте — под шкафом, например. В этот раз была одна особенность — плач шёл из-под ванны.

Я заглянул под ванну. Там было довольно пыльно, лежал какой-то хлам, который не хотелось даже трогать, и понять сразу, где котёнок, не удавалось. Плач шёл из-за лотка. Я выставил его прочь, а сам аккуратно протиснулся под торец ванны и пошарил у стены рукой. Послышалось ещё более жалобное мяуканье и шуршание, удаляющееся прочь.

Забыл упомянуть, у ванны была ещё одна особенность: лет за двадцать до нас предыдущие хозяева сумели её расколоть. Чугунную ванну. Вдоль. Не знаю уж, как. Затем её просто сварили, почистили. Помимо прочего, ножки были попарно сварены толстыми листами, также приваренными. Эти листы закрывали обзор с торца. Аккуратно протиснувшись вперёд, я попытался заглянуть за лист железа с торца. Тут было не так пыльно, пыль сюда не долетала, но и света было мало. В темноте что-то шевельнулось, мяукнуло и отползло ещё дальше. Мне бы на этом успокоиться, но я сглупил, протиснулся ещё вперёд и потянул руку к нему. Мой торс был уже полностью под ванной. Я понял, что начал застревать.

Мяукающий комок убежал в дальний угол и спрятался там. А я попытался двинуться назад и понял, что какие-то железки упираются мне под рёбра. Откуда тут быть железкам?! Приступ пока ещё лёгкой паники сковал меня. Слегка пошевелившись, я понял, что любой рывок назад насадит меня на непонятную арматуру. Я был в ловушке.

Паника усиливалась. Я попытался вращаться, сменить позу. Всё бесполезно! Тут было слишком узко для таких действий. Мне впору было самому жалобно мяукать. В отличие от пушистого засранца, я не мог сам вылезти из такого узкого места. Здоровый двухметровый мужик застрял под ванной! Кретин. Я корил себя и соображал, что делать дальше.

Внезапно случился «толчок». Или не толчок, не знаю. Просто через тело прошло чувство, что всё вокруг пошатнулось. Создалось впечатление, что весь дом накренился в сторону стены за ванной. И в следующий момент я понял, что могу двигаться вперёд. Не знаю уж как, но я мог немного повернуться на бок и завернуть вперёд за опору; плечо проходило между боком ванны и стеной. Но я не мог сдвинуться назад. Ни на миллиметр. Это ужасало.

Минут десять я паниковал. Когда паника отступила, я вновь стал соображать, что делать и меня посетила безумная мысль: проползти дальше за ванной и вылезти с другой стороны. По идее раз уж я протиснулся здесь, то и там смог бы... Ну или по крайней мере окажусь в более выпрямленном состоянии лёжа за ванной. Придут родственники — то-то они удивятся!

Я стал протискиваться вперёд. Места было невероятно мало. Я не мог толком поворачивать голову, и всё, что видел — пол и пыль. Висок и плечо скреблись о шершавое дно ванной. Листы, скреплявшие ножки, закрывали обзор с торца. Вроде бы ничего существенного, но... В общем, когда я вытянулся до другого торца ванной и, не застряв, смог за него заглянуть (я тогда вначале обрадовался этому — там было больше места), то в следующий миг обнаружил ЕЩЁ ОДНУ СТЕНУ. Четвёртую. Я прополз три стены, прилегающие к чугунной ванне. И теперь тут была четвёртая стена. ПРИЛЕГАЮЩАЯ К ВАННЕ. Из-за железных пластин я не видел всей картины и не мог понять, когда, в какой момент свершилось это чудовищное преображение пространства.

Я паниковал. Я чувствовал, как разум покидает меня, сменяясь животным ужасом.

Что происходит? Где трубы? Где раковина? Где свет? Где я?!

По прошествии неопределённого времени буйство чувств сменилось ледяным спокойствием обречённости. Страх не исчез, но если раньше он сковывал меня, то сейчас был сам скован чувством нереальности.

Нужно было выбираться. Назад я по-прежнему не мог сдвинуться ни на миллиметр. Будто пространство позади сжималось неким невообразимым способом, упиралось в моё тело всеми своими поверхностями. Но всё ещё была возможность ползти вперёд. Снова завернув немного на бок, частично подогнув колени и поднапрягшись, я протиснулся между ванной и «чужой» (как я её про себя назвал) стеной. С этого ракурса я мог видеть пространство под ванной. И видел противоположную стену. Видно было довольно хорошо, хотя источник света определить было нереально. Просто какое-то фоновое свечение. Мои ноги были скрыты от меня железной пластиной. Ещё немного — и я вытянулся вдоль «чужой» стены.

Всё это время жалобное мяуканье не прекращалось. Оно исходило откуда-то... создавалось впечатление, что всегда из противоположного от меня угла.

Я продолжал движение вперёд.

Второй поворот — там, где должна была быть дверь, где должен был быть лоток, где я влез в этот кошмар. Я пролез в торцовую часть относительно спокойно, если не считать внутреннего чувства безумства ситуации. Места хватало, чтобы подтянуть ноги. Заглянув за следующий поворот, я не увидел ничего нового. Вроде бы здесь случился тот «толчок», но я уже нутром чувствовал, что теперь тут все стены «чужие». Посередине под ванной лежал «чужой» хлам. Хоть я и не обращал обычно внимания на это, но точно мог сказать, что стопок пыльных, поломанных электронных плат у нас не было. По крайней мере, это то, что я рассмотрел — я не мог вытянуть руку или ногу за пределы узкого пространства, в котором двигался. Также я по-прежнему не мог повернуть назад — ползти ногами вперёд не получалось, а места, чтобы развернуться, не было в принципе. Поэтому я продолжил ползти, вытянувшись вдоль шестой по счёту стены.

Это был безумный цикл. Я сделал второй круг, снова добравшись до места, где, если следовать привычной логике пространства, я начал свой путь. Посередине под ванной теперь валялись какие-то битые посудины, плёнки, тряпки.

После третьего возвращения к «началу» круга я понял, что жалобное мяуканье стало дальше... Да и на мяуканье оно уже было не столь похоже. Немного скрипучее, с металлическими нотками. Силы покидали меня, дышать было тяжело. Но мне ничего не оставалось, кроме продавливания себя вперёд.

После шестого или седьмого круга, когда я вновь добрался до «начальной» точки, я с радостью и ужасом не увидел стены за очередным поворотом. Но это была другая сторона ванной! В нашем доме с этой стороны за стеной должна быть лифтовая шахта. Я уже успел сильно ошалеть от ползания в таком идиотском месте, и мне было плевать, куда я попал.

Я вылез в это пространство. Было темно. Единственный свет шёл из-под ванной. Помещение по размерам было такое же, как наша ванная. Я встал и потянулся, хрустя всеми суставами. На какой-то миг испытал эйфорию, а потом чувства вновь обуяли меня — нужно было выбираться. Я протянул руку над ванной и коснулся стены, которая сейчас была там, где была середина моей обычной ванной. Стена на ощупь была шершавым мокрым бетоном. Я начал соображать, чем пробить её, когда из ванной снизу донеслось бульканье воды.

Я опустил глаза. Из мутной густой жижи в меня смотрели два огромных сиявших тусклым фиолетовым светом глаза. Из воды донеслось скрежещущее мяуканье.

Я подпрыгнул от неожиданности и ужаса и громко стукнулся головой о внезапно оказавшийся низким потолок. Гул наполнил помещение. Нечто в жиже с хлюпаньем отплыло к другому концу ванной и начало ещё более металлическим голосом ещё более жалобно поскуливать. Из-за стен начало доноситься гулкое скрипение и перестук.

Паника вернулась ко мне, а страх требовал лишь бежать. Куда? Единственный путь, какой мой воспалённый разум смог придумать — вниз, под ванну! Обратно! Я нырнул в тот лаз, из которого только что вылез, и стал протискиваться вперёд. Когда я лёг на бок и просунул руки вперёд, я вновь ощутил тот странный «толчок». Мир теперь наклонился в другую сторону, и, пожалуй, я был этому только рад. Теперь я полз на другом боку. Стены вновь стали повторяться, закрыв ванну со всех сторон. Я не останавливался, чтобы отдыхать или рассматривать мусор под ванной.

Пока я полз, мне казалось, что скрежещущие звуки преследуют меня, что вот-вот нечто схватит меня за ноги... Но, к счастью, никто не догнал меня, и я испытал колоссальное облегчение, когда за поворотом увидел кафельный пол моей ванной комнаты, освещённый ярким светом лампочек.

Выбравшись, я пошёл на балкон и курил там несколько часов. Я был покрыт невероятно толстым слоем пыли, шишка на голове болела, все суставы ныли, но мне было всё равно. К ванной я не подходил до вечера.

Когда пришли свои, я им ничего не сказал, только отшучивался на вопросы о том, где я выкопал столько пыли. Котёнок нашёлся: пока я был хрен знает где, он нагадил за сервантом и благополучно бесился на кровати. После этого случая лоток я переставил в туалет, и у котёнка уже не было проблем. У старшего (теперь) кота проблем не было никогда. А под ванну я напихал побольше мусора, чтобы никто не мог туда залезть или вылезти. Да и мыться в той ванной я старался пореже и с открытой настежь дверью. Вообще, я с тех пор остерегался закрытых пространств, оставлял окна открытыми, двери тоже. В новой квартире сделал стеклянный душ.

А сейчас, по прошествии времени, я думаю: то существо... оно мяукало как котёнок.

Оно заманивало котёнка. И когда туда залез я, я его напугал — оно не ожидало, что вместо маленького зверька к нему придёт большой человек.

Мне чертовски повезло, что оно не было готово к встрече с человеком.

Дачная история

Источник: pikabu.ru

Автор: tajcha

Вам случалось приезжать на собственную дачу в несезон? Не летом, когда по центральной улице носятся вывезенные вместе с бабушками дети, а осенью или зимой. В это время на весь поселок остается гореть только один фонарь, калитки заносит снегом, а дорогу чистят раз в неделю. Вот и друзья мои подбили провести ноябрьские праздники в знакомом с детства месте — на даче в Ленинградской области, почти на границе с Финляндией.

Дача представляла собой просторное одноэтажное здание с двумя комнатами, двумя террасами и, соответственно, с двумя входами. Сколько себя помню, мы пользовались только одним входом, смотревшим прямо на дорогу, а второй выход в огород даже летом был заперт. Террасу, примыкающую к запертому входу, использовали как склад старых вещей еще наши бабушка и дедушка.

Приехав, мы первым делом провели обход участка, мысленно припоминая, что и где находилось летом: грядки, старая песочница из огромной покрышки, летняя кухня под соснами. Давным-давно здесь жила наша прабабушка, работавшая сельским ветеринаром, она же и оставила его нам по наследству.

Ребята достали пакеты из машины, стали обустраивать быт, топить печку, греть чайник. Мне же дела не досталось, и я решила покопаться в старье на закрытой террасе и поностальгировать. Чего здесь только не было! Традиционные пакеты с пакетами, корзины для грибов, валенки гигантских размеров, забытые лет десять назад в вазе сухие цветы, газеты времен СССР, подборка «Ветеринарного вестника» за 195.. год... 

Я с трудом пробиралась в куртке среди горами наваленных вещей, пахнущих сыростью и пылью. На одной из полок серванта я заметила фотоальбом. Он тускло отсвечивал позолоченными уголками и был явно сделан из кожи. На обложке были тисненые вензеля и год — «1935». Ничего себе, подумала я, это явно от прабабушки еще лежит тут. Внутри было много фотографий людей в белых халатах на фоне кафельной стены, окружающих операционный стол, держащих какие-то темные банки. Среди них было знакомое лицо — моя прабабушка. На групповых фото она была молодая и сосредоточенно смотрела прямо на снимавшего. На обороте одной карточки были подписаны фамилии всех присутствующих и стояла подпись: «лаб. изуч. апоптоза, 1935». Я и не знала, что моя прабабка была ученой, да еще в те далекие предвоенные годы. Закончив листать альбом, я вернула его обратно в сервант, но из него выпала фотография, видимо, неудачно приклеенная или заложенная за другую. Подняв ее и рассмотрев, я невольно вздрогнула. С нее на меня смотрело жуткое создание, больше всего напоминающее собаку. У нее были огромные белые глаза без радужки, пасть, полная зубов, и клочковатая длинная шерсть. Сидел этот зверь на том самом операционном столе, что я видела на снимках с врачами. На обратной стороне снимка значилось: «Морра, 1936».

Не желая больше глядеть на страшилище, я оставила карточку на полке, а сама поспешила в тепло дома, где меня уже ждали друзья с горячим чаем и чем покрепче. Я рассказала им про находку, и все изъявили желание полюбоваться на фото. Его принесли с террасы и передавали по рукам под удивленные восклицания и ахи. Зверь стал темой вечера, мы обсуждали, кто бы это мог быть, какие опыты на нем проводили, что он стал таким, почему его назвали Морра, прямо как в сказках про муми-троллей. Чем меньше становилось алкоголя в бутылках, тем жарче разгоралась дискуссия. Принесли и стали пристально рассматривать фотоальбом, но там никаких «зацепок» для горе-детективов не было. Содержимое темных банок невозможно было угадать, а надписи на реактивах в колбах позади врачей были размыты.

Время шло за полночь, и мы начали укладываться спать. Естественно, под шуточки вроде «кто пойдет поссать ночью, того заберет Морра, страслая и ужаслая». Поскольку девушкой в компании я была одна, а справлять нужду с крыльца мне было неуютно, я отправилась в заветную кабинку возле летней кухни. Было темно, снег еще не выпал, сухие сосновые иголки шуршали под ногами. Я шустренько топала к туалету, подсвечивая дорогу телефоном. Кругом была тишина, мне было боязно после всех наших теорий, и я действительно боялась встретить эту Морру на дороге. Справив свои дела, я благополучно вернулась в дом и нырнула под одеяло.

На следующий день я под впечатлением позвонила бабушке и расспросила ее про альбом. Бабушка ухмыльнулась и рассказала мне жутковатую историю.

Ее мама, моя прабабушка, писала кандидатскую диссертацию в лаборатории, изучавшей «вечную жизнь». В те годы верхушка власти не желала себе участи Ленина, и направление в науке было популярно. Так в их лаборатории один из опытов увенчался успехом, и из обычной дворняги появилась Морра. Она была способна поддерживать жизнь в себе, вбирая тепло из окружающего мира. Но находясь в закрытом помещении, она случайно убила двух лаборантов, неудачно уснувших рядом с клеткой. Было принято решение усыпить ее, но прабабушка пожалела тварь и выпустила ее в лес. Поскольку Морра была раньше собакой, она сохранила привязанность к своим создателям и регулярно прибегала к прабабушке на участок, где сидела под соснами и глядела на нее издалека. Это продолжалось в течение пятидесяти лет, пока прабабушка не умерла в преклонном возрасте. Последний раз зверь появлялся в конце восьмидесятых, когда родилась я.

Поведав мне эту байку, бабушка добавила, что чудовище не появлялось уже тридцать лет, и скорее всего, все-таки померло, или погибло от рук охотников.

Но я знаю, что это не так, потому что видела с утра замерзший круг земли под сосной...

Покорми Свинью

Источник: new.vk.com

Автор: Перевод — Тимофей Тимкин

ВНИМАНИЕ: данная история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

*********

Я медленно открыл глаза. Голова кружилась, горло сковывала тупая боль. Хотелось пить. Это было первое, что я почувствовал. Я облизывал иссохшие губы, пока реальность вокруг меня постепенно приобретала всё более чёткие очертания. Всё тело болело, и ко мне пришло осознание того, что я был туго привязан к металлическому стулу посреди пустой комнаты. Меня окружали голые бетонные стены, покрытые пятнами и грязью. Пол под моими голыми ступнями был холодным и немного мокрым.

Комнату освещала одинокая лампочка, свисавшая с потолка на нити. На стенах колебались многочисленные тени, отбрасываемые пятнышками на стекле лампочки. Я понемногу привык к темноте. Передо мной была открытая дверь, а за ней я видел лишь стену коридора, проходившего перпендикулярно дверному проёму.

Я попытался сосредоточиться и вспомнить, как я сюда попал. Закрыл глаза, силой сжал веки и старался не паниковать. Замедлил дыхание и сфокусировался на своих мыслях, отчаянно желая понять, как я здесь оказался.

Но я не мог вспомнить ровным счётом ничего.

Я открыл глаза и выдохнул, ощутив пульсацию в пересохшем горле. Было слышно, как потусторонние звуки эхом доносились из коридора. Крики, лязг металла, вой. Они звучали тихо, и было ясно, что их источники находились далеко. Но спокойнее мне от этого не становилось.

— Эй?! — проскулил я, с трудом выдавив это слово из голосовых связок. Ударила резкая боль в груди, но я прочистил горло и прокричал вновь:

— Есть здесь кто-нибудь? Эй?!

В тёмном коридоре сохранялась тишина, за исключением ранее мной упомянутого приглушённого эха. Я закрыл рот и попробовал выскользнуть из верёвочных оков, но верёвка была туго затянута. Я сдерживал воображение, в котором то и дело рождались ужасающие сценарии развития дальнейших событий. Я должен был хоть что-нибудь вспомнить!

Неожиданно послышались шаги по ту сторону дверного проёма. Кто-то быстро перебирал маленькими ножками. У меня вдруг появилась надежда, и я уставился на стену коридора молящим взглядом.

В комнату вбежал маленький мальчик, одетый в пижамку. На его лице была пластиковая демоническая маска. Из отверстий в маске меня с интересом разглядывали два больших голубых глаза. Будучи удивлённым таким неожиданным визитом, я хотел было открыть рот и что-нибудь сказать, но в этот же момент я заметил нечто странное. Глаза мальчика были действительно, вне всяких гипербол огромными, идеально округлыми и заметно выпучивались из глазниц. По спине пробежал холодок, но я быстро успокоился. Этот ребёнок мог быть моим освободителем.

— Эй! — прошептал я. — Парень, не поможешь выбраться отсюда?

Мальчишка молча сделал шаг в мою сторону.

Я попытался пошевелить руками, привязанными к стулу.

— Разрежь верёвку, прошу. Я не должен здесь находиться, это какая-то ошибка!

Он продолжал внимательно рассматривать меня сквозь маску. Подойдя ещё ближе и склонившись к моему уху, он сказал необычайно нежным и мягким голосом:

— Ты сделал нечто ужасное...

Я покачал головой в недоумении:

— Нет! Ничего я не сделал!

Необъятные голубые глаза мальчишки наполнились глубокой печалью:

— О, ты сделал нечто очень, очень плохое…

Я снова покачал головой, на этот раз активнее: 

— Нет! Мне жаль! Я ничего не помню, просто выпусти меня!

Ни я, ни он не успели больше сказать ни слова, как в комнату вбежал мужчина. Он был весьма полным и носил комбинезон. Его покрытое седеющей щетиной лицо было искажено пылающей яростью. В руках он держал обрез.

— Я ничего не сделал! — завыл я, срывая голос, — Я не должен здесь находиться!

Кучный мужчина проигнорировал меня и вместо этого схватил мальчишку и отбросил его к стене. Тот вскрикнул, ударившись спиной о бетон, и поднял глаза на человека с обрезом.

Не произнеся ни слова, он поднял оружие, прислонил его ко лбу ребёнка и произвёл выстрел. Окровавленные ошмётки красной кляксой окропили стену, а я погрузился в глубокий шок. В ушах звенело, а время, казалось, шло невероятно медленно, пока я с ужасом наблюдал, как обессиленное тельце мальчонки сползало на пол.

Постепенно дыхание восстановилось, и время вернулось к привычному темпу. 

— БЛЯДЬ! — заорал я, пытаясь разорвать удерживавшие меня верёвки. Глаза пульсировали от шока, — КАКОГО ХЕРА?!

Мужчина продолжал меня игнорировать. Он преспокойно наклонился и поднял труп мальчика, после чего перекинул его через плечо и вышел из комнаты.

Внезапно в коридоре разразился зловещий смех, целый хор ликующих голосов. Я закрыл глаза — настолько этот смех был громким — и леденящий кровь ужас объял всё моё тело.

Через пару секунд смех утих, и я настороженно открыл глаза. Мозг отказывался верить в произошедшее.

— Привет.

Я чуть было не подпрыгнул, осознав, что передо мной возник ещё один мужчина. На нём была простецкая белая рубашка и джинсы. Каштановые волосы его были коротко острижены. На вид ему было не больше сорока. Его зелёные глаза выглядели безжизненными и отстранёнными, а уголки его пухлых губ были слегка приопущены.

— Что происходит?! Где я?! — прокричал я. Меня окатила новая волна страха.

Мужчина сложил руки на груди:

— Ты здесь новенький, да? — он встряхнул головой. — Такие, как ты, мне отвратительны.

У меня было много вопросов, но мой собеседник отрезал их взмахом руки.

Он провёл языком по своим зубам: 

— Похоже, ты уже видел парочку из тех ужасов, которыми полнится это место, не так ли? Это понятно по твоим глазам. Тебе страшно. Ты точно что-то видел. Ты здесь пробыл всего пять минут и уже уссываешься от страха.

— Где я? — выдавил я. — Что вам от меня надо?

Он сложил руки за спиной:

— Готов поспорить, ты всей душой желаешь свалить отсюда. Вернуться домой, к семье, к тому, к чему ты так привык.

— Молю, — перебил я. — Что бы я вам ни сделал, я глубоко об этом сожалею. Честное слово, сожалею, но ничего не помню!

Он закатил глаза:

— Мне ты ничего не сделал. Ты сделал кое-что себе. Ты правда ничего не помнишь?

Я отрицательно покачал головой. Глаза полнились слезами.

Мужчина посмотрел на меня с презрением:

— Ты подождал, пока жена ушла на работу, пошёл в сарай и повесился. Теперь ты мёртв.

В голове вдруг пробудились воспоминания. Глаза широко раскрылись. Мне хотелось отрицать его слова… но я знал, что он говорит правду. Я убил себя. Это осознание поездом прогремело сквозь мои мысли.

— К слову, меня зовут Дэнни, — бросил он, не обращая внимания на моё застывшее в шоке лицо. — И я здесь второй по старшинству. Я тут типа гида. Хочу объяснить всё как можно быстрее, потому что мне уже надоело повторять одно и то же каждому из вас, жалкие вы самоубийцы. Итак, у тебя есть один вопрос перед тем, как я начну.

Он уставился на меня, а я попытался найти в происходящем хоть толику смысла. Было страшно. Почему я себя убил? Я закрыл глаза, и обрывочные отголоски воспоминаний начали медленно всплывать в памяти. Я потерял работу. Точно, всё началось с этого. Память продолжала возвращаться ко мне. Я потерял работу и вскоре мог потерять свой дом. Моя жена… Тэсс… она узнала об этом и собиралась уйти от меня. У меня не было идей, не было возможностей. Не было выхода. Не было сбережений. Я был нищим и в перспективе бездомным, и моя жена возненавидела меня за это. Но это не всё… да, было что-то ещё. Она изменяла мне. Одной ночью, пока она спала, я увидел сообщения на её телефоне, и мои опасения подтвердились. Моя жена предала меня, и я ничего не мог поделать. Униженный и опозоренный, я не нашёл иного выхода, кроме как совершить самоубийство.

— Эй, мудила, у тебя есть вопрос или нет? — сказал Дэнни, щелкнув пальцами перед моим лицом.

Я вернулся в реальность и задал единственный вопрос, имевший смысл:

— Я в Аду?

Дэнни фыркнул:

— Все вы это спрашиваете, — он начал шагать из стороны в сторону передо мной. — Нет. Это не Ад. Но и не рай. Это Чёрная ферма. Сюда Бог посылает души тех, кто сам оборвал свою жизнь. Самоубийц. Понимаешь, он не знает, что с вами делать… не знает и Дьявол. Суицид совершают в том числе и хорошие люди. Слишком жестоко обрекать их на вечные муки в Аду лишь за одну-единственную слабину, верно? Лично я привык считать, что Богу и Дьяволу просто надоело спорить об этом. Вот и отправляют они вас к нам, на Чёрную ферму.

— Так значит… Бог создал это место? — спросил я, с трудом воспринимая столь обильный поток информации.

Дэнни отхаркался на пол.

— Ну разумеется. Когда-то давно. Но он потерял контроль над Фермой, оставив Свинью за главного.

— Свинью? — вопросительным тоном проскулил я, не зная, действительно ли мне хотелось услышать ответ.

Дэнни озлобленно поднял руку:

— Может, ты дашь мне, блядь, закончить? Бог создал это место целую вечность тому назад, поставил Свинью за главного, а затем забыл о Ферме на некоторое время. Когда же он вернулся, Свинья решила использовать новые силы, чтобы создать свой собственный мирок. Всё то, что тебя окружает — последствия этого эксперимента. Чёрная ферма раньше была куда более приятным местечком, но Свинья хотела всё изменить. Хотела воплотить собственное видение мира. Помнишь тех людей? Это плоды попыток Свиньи создать нормально функционирующую жизнь. Вместо того, чтобы во всём копировать обитателей Земли Божьей, они преисполнены лишь греха и ненависти. Для них здесь полная свобода и безнаказанность. Это место — хаос во плоти. Чёрная ферма — это цирк уродов и чудовищ. И ты здесь навечно.

Я сходил с ума от ужаса. Нет. Нет, это не мог быть мой конец. Я не мог в это поверить. Это не могло быть взаправду! Я был уверен, что проснусь и пойму, что это был лишь страшный сон! 

Дэнни приблизился и легонько похлопал меня по лицу:

— Эй, эй, не истери. Я ещё не закончил.

Я поднял наполненные слезами глаза, и мы встретились взглядами. 

Дэнни улыбнулся:

— Ты всегда можешь покормить Свинью.

Воздух со свистом вырвался у меня из груди:

— Ч-что это значит?

Дэнни развёл руками:

— Это просто. Покорми Свинью, и у тебя появится шанс вернуться к жизни.

— А ч-что произойдёт, если я не в-вернусь к жизни?

— Ты попадёшь в Ад. Это как бросить жребий. Останься с нами или покорми Свинью. Если решишь остаться, я тебя отпущу… вон туда, — он указал на дверь. — Но я тебя уверяю… то, что ждёт тебя в конце коридора… в общем… скажем так: в Аду не намного хуже.

Я сглотнул, пытаясь переварить услышанное. Почему бы и не покормить Свинью? Что бы это ни значило. Раз у меня была хоть какая-то надежда, я был готов пойти на что угодно. Провести вечность тут, на Чёрной ферме, попасть в Ад или… покормить Свинью? Я готов был сделать всё возможное, чтобы вернуться назад. На фоне этого кошмара мои жизненные проблемы ничего не значили.

Дэнни поднял руку, не дожидаясь моего ответа:

— Я дам тебе хорошенько всё обдумать. Вернусь чуть позже.

— Я хочу покормить Свинью! — прокричал я, не желая больше ни секунды провести в этой ужасной комнате. 

Из коридора был слышен крик женщины, то и дело усиливавшийся, когда нечто мясистое ритмично ударялось о неё. Дышать стало трудно, и у меня в один момент пересохло в горле. Дэнни услышал звуки и улыбнулся.

— Звучит не очень, правда? — мягко проговорил он. Женщина продолжала визжать в агонии. Что-то всё ещё ударялось о неё, и моё воображение тут же принялось рисовать жуткие картины.

— Пожалуйста, — просипел я, будучи не в силах вздохнуть, — просто… дайте мне покормить Свинью. Я не хочу больше здесь находиться.

Дэнни отвернулся:

— Я скоро приду. Наслаждайся одиночеством. Хорошенько подумай, взвесь все «за» и «против». И помни… ты сам себя сюда привёл.

И он ушёл, оставив меня в тускло освещённой комнате.

По моему лицу обильно стекали слёзы.

Женщина не прекращала кричать в течение нескольких часов.

В определённый момент мне удалось наполовину заснуть. Тёплый свет лампы убаюкал меня, и мои глаза медленно закрылись. Всё тело отдавало тупой болью. Жажда сковывала горло, словно пламенное кольцо. Губы совсем иссохли. В голове, точно барабан, пульсировала кровь. Комната то размывалась, то вновь входила в фокус, а в мыслях отдавались жуткие, ни на мгновение не утихавшие звуки из коридора.

Я был погружён в себя и не заметил, как нечто заползло в комнату. И тут я почувствовал резкий укол в большой палец ноги. Страшная боль пронзила мои оголённые ступни, я вскрикнул и попытался пошевелиться, что мне, конечно, не удалось.

Я поморгал глазами, привыкая к приглушённому свету лампы. Почувствовал, как меж пальцев ног тонкими струйками потекла кровь. Я бросил взгляд на ступни и увидел источник этой боли.

Снизу на меня глядел безрукий человек. Его ноги были связаны колючей проволокой, и для передвижения он извивался на манер червя. Голова несчастного была покрыта струпьями и синяками. Его опухшие глаза были широко открыты, а веки отсутствовали вовсе. Он уставился на меня голодным взглядом. Зубов у него не было: на их месте находились длинные шурупы, неровным рядом торчавшие из его окровавленных дёсен.

Его шею опоясывала цепь. Взглядом я пробежался по её продолжению, которое тянулось до дверного проёма. Конец цепи был в руках у высокого, совершенно нагого мужчины. Его дряблое и безволосое тело было покрыто струпьями, точно как тело его “питомца”. Голову этого человека покрывал мешок, и единственной видимой частью лица был единственный красный глаз, уставленный на меня из небрежно прорезанного отверстия в мешке.

Вдруг он схватился за свой возбуждённый член и начал тяжело и грузно дышать. И когда безрукий инвалид шевельнулся в мою сторону, его хозяин начал мастурбировать. В мою ногу вновь вонзились шурупы, и я издал душераздирающий крик. Мои страдания, казалось, лишь пуще возбуждали голого человека.

— Отвали! Прекрати! — в ужасе визжал я. Я пнул безрукого, всеми силами пытаясь избежать очередного укуса острыми железными шурупами. Я ударил его по голове своей пяткой, и он с воплем ударился лицом о пол.

Наблюдавший издал протяжный стон, полный наслаждения, и я отвернулся. На пол прыснула чёрная струя. Послышался звон цепей, и я повернулся назад. Они покидали комнату. Высокий человек тащил безрукого за ошейник. Я обратил взгляд на то место, куда он извергнул своё семя, и увидел лужу из мёртвых муравьёв. Меня обильно вырвало прямо на себя.

— ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА! — кричал я, чувствуя, как очередные комки рвоты продвигались по пищеводу, — Я НЕ ДОЛЖЕН ЗДЕСЬ НАХОДИТЬСЯ!

Было слышно, как те двое медленно удалялись по коридору: лязг цепей вперемежку со звуками плоти, влекомой по бетонному полу. Я вновь закричал, при этом осознавая, что мне всё равно никто не поможет. Я выхаркал смесь из мокроты и рвоты на пол, избавляясь от першения во рту. А затем заставил себя успокоиться. Это было непросто.

Через некоторое время послышались чьи-то шаги. Я сидел в полном затишье и упокоении, мой разум был словно белое полотно, окрашенное чернотой отчаяния. Но звук вывел меня из транса. В руках ужасно ныли мышцы оттого, что они так долго оставались связанными, и я начал активно ими шевелить, мысленно приготовившись лицезреть очередной кошмар, что собирался вот-вот показаться в комнате.

Шаги приблизились, и в дверь вошла женщина. Она остановилась в дверном проёме и посмотрела прямо на меня. У неё отсутствовал один глаз: на его месте зияла дыра. Её волосы были сплетены в небрежную косу, походившую на птичье гнездо. Кожа у моей гостьи была бледной, а одета она была в изношенное тряпьё. Я не смог определить её возраст, хотя единственный здоровый глаз выдавал в ней зрелость.

— Ещё думаешь? — спросила она хриплым голосом.

— Что?

Она подступила на шаг ближе:

— Ты сейчас думаешь, кормить Свинью или нет?

Я бросил на неё настороженный взгляд:

— Ага… думаю. А ты кто? Что тебе нужно?

— Я когда-то была на твоём месте. Решала свою судьбу. Не могла поверить в происходившее… в то, что происходило после моей смерти. Меня этому не учили… религия не рассказывала об этом месте.

Я вновь попытался расшатать свои «кандалы» перед тем, как спросить:

— Ты тоже себя убила? И ты тоже настоящий человек, как я? Не как те… твари?

Она хмыкнула:

— Обижаешь, — она тронула то место, где раньше находился глаз. — Хотя я понимаю твою настороженность. Да, я самоубийца. Я здесь уже очень, очень давно. Но таков был мой выбор. Я решила испытать судьбу и осталась тут.

Я кивнул в сторону двери:

— Что там? 

Она тяжело выдохнула и прислонилась спиной к стене:

— Я не смогу даже начать описывать это место. Ты точно никогда не видел ничего подобного. Выходишь через этот коридор в… в… и… — она сглотнула. — Тебе придётся самому это увидеть, чтобы понять.

— Насколько всё плохо? Почему эти мутанты калечат и убивают друг друга? — спросил я.

Она прислонилась к стене головой: 

— Тебе потребуются годы, чтобы полностью понять это место. У тебя нет столько времени. Ты должен принять решение сию же минуту: остаться или покормить Свинью. Мне рассказывали, что Ад страшнее Чёрной фермы, но я уверена, что ненамного. Монстры и самоубийцы носятся по Чёрной ферме… убивая, насилуя и уродуя… а затем ты просыпаешься и гадаешь, как долго сможешь протянуть, пока что-то новое не унесёт твою жизнь. Бесконечный цикл. 

— Так почему же ты осталась? Почему не покормила Свинью? Я даже не знаю, что это значит, но я готов пойти на что угодно, лишь бы вернуться назад. Я не могу здесь оставаться… я… просто не могу!

Она печально улыбнулась: 

— Почему я решила остаться? Это просто. Я трусиха. Я была трусихой при жизни и остаюсь таковой после смерти. Когда мне дали выбор, я решила остаться. Я не знала, что ждало меня снаружи. Сложнейшая дилемма превратилась в простое решение под давлением моего собственного страха.

— Что такое Свинья? Что оно делает с людьми?

Она резко развернулась, собираясь покинуть комнату:

— Боюсь, что об этом тебе придётся узнать самому. Но позволь предупредить. Подумай хорошенько перед тем, как принять окончательное решение. Иногда лучше однажды пережить испытание страхом, чем страдать целую вечность. Оставайся храбрым.

— Что мне делать?! — закричал я, трясясь на стуле. Она молча вышла из комнаты.

Но перед тем, как удалиться, женщина на мгновение остановилась и оглянулась через плечо. Её зрачок забегал, и она прошептала: 

— Покорми Свинью.

А затем она пропала.

Я вновь оказался в полной тишине. В голове я постоянно перебирал варианты, всё ещё не в силах осознать своё положение. Это было чересчур. Жизнь после смерти не должна была быть такой. Я ожидал чего угодно, но точно не этого кошмара. Бесконечный поток вопросов таранил мою голову, как штормовые волны таранят тонущее судно. Как можно сделать выбор, не зная о последствиях, что он повлечёт за собой?

Это место, Чёрная ферма… я не мог там остаться. Но что если я попаду в Ад? Что если не вернусь к жизни? Из огня да в полымя? Всё моё существование свелось бы к бесконечным страданиям. Но здесь… здесь были другие люди, такие же как я. Самоубийцы. Не только монстры и развращённые убийцы. Возможно, я смог бы объединить их и попытаться жить относительно нормальной жизнью. Это уж точно было бы куда лучше, чем оказаться в Аду!

Хотя нет. Я не хотел бы так провести целую вечность. Пока у меня оставалась хоть какая-то надежда, я не собирался прекращать бороться. Я не хотел терзать себя предположениями. Не хотел, чтобы мной овладевали сомнения. Я был готов покормить Свинью и принять ту судьбу, что ждала меня после этого, какой бы она ни была. Это был единственный вариант.

Я решил покормить Свинью.

— Эй? Эй! Дэнни! — кричал я, извиваясь на стуле. — Я сделал свой выбор! Дэнни! Через пару секунд в коридоре раздались шаги. Дэнни зашёл в комнату с раздражённым лицом.

— Я принял решение. Я готов покормить Свинью.

— Похоже, ты действительно долго думал, судя по тому, как долго меня не было, — проворчал он с саркастичным тоном.

Я облизнул губы:

— На моём месте ты сделал бы то же самое.

Он обошёл меня, зайдя ко мне за спину. 

— Я уже был на твоём месте. И сделал другой выбор.

Я широко раскрыл глаза от удивления, а Дэнни тем временем обмотал мою голову тканевой полоской, перекрыв мне глаза. Я дышал сквозь повязку, и каждый вздох казался пустым.

Дэнни перерезал верёвки, удерживавшие меня на стуле, и я вздохнул с облегчением, чувствуя, как в мои напряжённые мышцы возвращается жизнь. Я с хрустом потянулся.

— Не снимай повязку и следуй за мной, — сказал Дэнни, помогая мне встать.

Ноги затряслись, вновь ощутив на себе вес моего тела. Бёдра дрожали, придя в движение после столь продолжительного простоя. Я слепо нащупал плечо Дэнни, и мы вместе вышли из комнаты. 

Когда мы прошли в коридор, я начал слышать звуки, которых прежде не замечал. Звонкий лязг металла, громкий и продолжительный звук рвущейся плоти. Кого-то рвало. Эта какофония оживала в моей голове, порождая ужасающие сцены. Я крепче схватился за плечо Дэнни. Сердце бешено колотилось.

Было слышно, как нечто следует за нами, но Дэнни будто этого не замечал. А если и замечал, ему было наплевать. Плоть ритмично шлёпалась о пол прямо у меня за спиной, и вдруг я почувствовал горячее дыхание у себя на шее. Услышал, как чей-то влажный язык цокнул о дёсны. Моё собственное дыхание ускорилось, и я начал утопать в страхе.

— Хо-о-отеть покорми-и-ить Свинью-ю-ю, дя-я-я? — нечто прошептало мне прямо в ухо. Я почувствовал, как что-то давит мне на затылок, и попытался не думать о том, что это могло быть. Оно было мокрым и склизким. Оно усмехнулось.

— О-о-она голо-одненькая сви-и-инка, ты-ы-ы уж позабо-о-отиться о то-ом, чтобы о-она наконец поку-у-ушать. — прошептало оно вновь. Его голос был очень низким и непохожим ни на что из того, что мне доводилось слышать ранее. Говор напоминал серию рыков и стонов, из которых существо усердно формировало ломаные слова.

К моему облегчению, вскоре было слышно, как оно отстранилось и вернулось на то место, из которого выползло. А я продолжал следовать за Дэнни. Он не издавал ни звука. По мере продвижения я начал замечать перемены в воздухе. Непереносимая жара сменилась вполне комфортной прохладой. Но температура продолжала снижаться, и в итоге я начал дрожать и стучать зубами от жуткого холода. Я всё ещё ничего не видел, но ощутил лёгкий ветерок и предположил, что мы вышли на улицу. Я не слышал, чтобы Дэнни открывал какие-либо двери, но всё вокруг начало казаться каким-то потусторонним. Реальность столкнулась с реальностью, будто кадры расплавленной киноленты. 

И вдруг меня окатила волна раскалённого воздуха, и я ахнул. Ноги начали заплетаться, как только я ступил на новую поверхность, по ощущениям походившую на тёплое железо. В уши ударили звуки кузнечных горнов и гул рабочих машин. Даже будучи ослеплённым я ощущал, что над моей головой было огромное закрытое пространство. Чувствовался запах пепла и привкус золы на языке. От жары на спине начали проступать крапинки пота. 

И вдруг Дэнни остановился, а я врезался ему в спину, после чего тут же отступил назад и промямлил извинения. Было слышно некое движение впереди, лязг цепей и какое-то щёлканье. Было что-то ещё… какое-то… сопение.

И тут всё помещение заполнилось пронзительным поросячьим визгом. Я закрыл уши. Дико раскалывалась голова. Я стиснул зубы, слушая эхо, отражавшееся от металлического пола.

Источник этих звуков казался невероятно огромным.

— Я привёл ещё одного. Хочет покормить Свинью, — объявил Дэнни, обращаясь к своему собеседнику с искренним уважением.

Я стоял и ждал ответа, всё так же незрячий. Колени тряслись, а спина была мокрой. Я был напуган. Однако ответа не последовало.

— Как Вам угодно, — покорно промолвил Дэнни, и я почувствовал рукой, как он поклонился. Похоже, произошла некая неслышимая для меня беседа. Дэнни взял меня за запястье и подтолкнул вперёд.

— Подойди к Свинье.

Я дрожал всем телом, а ноги словно онемели. Повязка не давала мне взглянуть на то, что ждало меня впереди. Я поднял руки. От жары и пепла мне становилось тошно, и казалось, будто меня вот-вот вырвет. Я не знал, где я, и что за чудовище лежало предо мной. Я чувствовал себя маленьким и потерянным. Слёзы текли из глаз бесконечным потоком, тут же впитываясь в ткань повязки.

— П-прошу, — взмолился я. — Дай мне взглянуть, что происходит.

Дэнни внезапно оказался позади и начал проталкивать меня дальше. Он направил мои руки вперёд, и мы продолжили шагать в унисон. Даже с повязкой я будто мог видеть огромную тушу, нависшую передо мной. На тёмном полотне повязки она казалась ещё более тёмным пятном.

Пока мы с Дэнни медленно продвигались вперёд, мне в нос вдруг ударил ужасный, невероятно отвратительный запах, и я вмиг отвернулся, испытав рвотный рефлекс. Хватка Дэнни усилилась, и он силой заставил меня идти дальше. Я всем нутром ощущал нечто, лежащее прямо напротив, — живую, дышащую гору из плоти. Вонь превратилась в абсолютно непереносимый смрад, и меня вновь чуть не вырвало. А затем в лицо начал дуть горячий воздух. Снова и снова, короткими порывами.

Меня стошнило прямо в повязку. Рвота, тут же насквозь пропитавшая ткань, перекрыла доступ к кислороду, и я начал задыхаться. Дэнни не дал мне притронуться к повязке, ударив меня по рукам. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы восстановить дыхание. К тому моменту я уже открыто рыдал, — ужас и смятение полностью сокрушили моё самообладание.

Промокшая повязка воняла рвотой, и я жадно вдыхал с воздухом этот запах, нервно всхлипывая. Кожу лица обжигала моя собственная желудочная кислота, и я молил, чтобы это поскорее закончилось. 

А затем нечто взвизгнуло прямо мне в лицо.

Я обмочился. Я стоял перед Свиньёй.

Именно Свинья была той чернотой на моей повязке: титанических размеров существо, ужасавшее меня всё более с каждым своим вздохом. 

Дэнни поднял мои руки и положил их на рыло Свиньи. Я чуть было не отпрянул, но Дэнни удерживал мои руки на месте. Он медленно вёл мои дрожащие ладони вдоль жёсткой и ломкой шерсти, и охват рыла этого существа позволил мне примерно оценить его размер.

Оно было огромным и весило далеко за тонну. Его дряблая кожа немного растянулась под моими потными ладонями — оно приоткрыло рот. Я обхватил один из зубов, что были размером с кухонный нож. Пасть, разверзшаяся передо мной, казалась необъятной. 

Свинья опять взвизгнула, и я услышал громоподобный удар копытом о пол.

— Пожалуйста, сними с меня повязку, — снова взмолился я. Мои ноги стали походить на лапшу.

Дэнни сделал несколько шагов в обратную сторону и проговорил с глубокой почтительностью в голосе:

— Ты не захочешь этого видеть.

Я оцепенел, когда Свинья принялась обнюхивать меня своим пятаком, округлым куском мяса, с хлюпающим звуком исследовавшим каждую горбинку на моём лице. Я отшатнулся и поднял руки, издав отчаянный вопль.

— Покорми Свинью, — жёстко скомандовал Дэнни. — Ты сделал выбор. Это единственный способ вернуться к жизни. Либо, возможно, Свинье не понравится твой вкус, и она отправит тебя в Ад. Есть лишь один способ узнать наверняка. 

Мои глаза округлились под повязкой.

— Не… понравится… мой… вкус?!

— Залезь к Свинье в пасть.

Я почувствовал, как тёплая моча стекает по ноге.

— Н-нет… нет, ты же это не серьёзно?!..

Его голос стал жёстче:

— Залезь к Свинье в пасть и ползи вперёд. Не переставай ползти, пока она не закончит трапезу.

— П-прошу, — молил я, повернувшись к Дэнни и нащупывая руками воздух, — Должен быть другой способ… не заставляй меня это делать!

Я был весь в слезах и соплях, и слова с трудом вырывались из моего рта, словно из уст младенца.

Дэнни подошёл ко мне и развернул меня обратно, к Свинье.

— СДЕЛАЙ ЭТО! Ты сам сделал этот выбор! Всё скоро закончится! Это твой единственный ШАНС!

Лицом я ощущал горячее дыхание Свиньи. От жара и смрада, которые оно источало, меня чуть было не вырвало снова, но я сдержался. Что это было за сумасшествие? Это не было по-настоящему! Все мои мысли сплелись в сплошной ком хаоса и неудержимого страха. Должен был быть другой способ! Я не мог этого сделать, НЕ МОГ!

Мне вспомнились слова той женщины: «Иногда лучше однажды пережить испытание страхом, чем страдать целую вечность. Оставайся храбрым».

Это взаправду был мой единственный шанс вернуться назад, в мир живых. Самоубийство было огромной ошибкой. Если я смогу возвратиться к жизни и изменить её, мне не придётся торчать здесь целую вечность. Я смогу изменить себя в лучшую сторону и переехать куда-нибудь. Подальше от Свиньи. Но что, если она решит отправить меня в Ад? Насколько больше страданий ждёт меня в Преисподней? 

Я должен был попробовать.

— Господи, — шептал я, — Если ты меня слышишь… помилуй.

Я протянул руки вперёд и схватился за жёсткую шерсть Свиньи. Она медленно опустила голову и разинула пасть. Ждала меня. От её горячего, зловонного дыхания кружилась голова. Всё. Пути назад уже не было.

Я с неохотой обхватил пальцами зубы Свиньи и подался вперёд. Её голова была приподнята, поэтому я тут же рухнул чудищу впасть, упав животом на влажный и мягкий язык. Меня трясло так сильно, что я едва дышал. Повязка настолько пропиталась слезами, что они начали протекать сквозь неё, а сердце было готово вот-вот выпрыгнуть из грудной клетки. 

Я медленно вытянулся и нащупал другой зуб. Сжимая челюсти, я протащил всё тело вперёд так, что изо рта свиньи остались торчать лишь мои голени. Свинья вскинула голову, и я почти целиком оказался на её языке.

Отовсюду стекали слюна и слизь, а жар был настолько сильный, что я чуть было не потерял сознание. Я протолкнул себя ещё глубже, и почувствовал, как мои ступни тоже оказались внутри. Всё моё тело было покрыто слизью, и я громко рыдал, выискивая в полной темноте очередной зуб.

А затем Свинья начала меня жевать.

Я завизжал в агонии, чувствуя, как моё тело продавливается под массивными зубами чудища. Услышал, как ноги мгновенно переломились пополам, и ощутил, как кость показалась снаружи. Меня скрутило в крови и боли. 

Свинья переместила меня языком и вгрызлась мне в плечо. Я взвыл, и глаза наполнились кровью. Огромный зуб, точно деревянный кол, в одно мгновение раскрошил мою ключицу. Меня вырвало. Тело перестало слушаться: боль была сильнее.

Я должен был ползти дальше.

Не прекращая кричать, я протянул вперёд вторую, пока что не тронутую руку, судорожно ища следующий зуб. Меж моих зубов прыснули струйки крови. Мне удалось нащупать впереди что-то твёрдое.

Свинья снова сомкнула челюсти, предварительно придвинув меня языком ближе к коренным зубам, и раздавила мне колени. Я ощутил боль настолько ужасную, что в глазах сверкнуло, но мой собственный визг не позволил сознанию отключиться.

— ГОСПОДИ, ПУСТЬ ЭТО ПРЕКРАТИТСЯ! — взревел я, не отпуская огромный зуб Свиньи, находившийся передо мной, — ПУСТЬ ОНО, БЛЯДЬ, ПРЕКРАТИТСЯ!

Я сжал зубы настолько сильно, что они растрескались, и, продолжая кричать, подался всем телом ещё глубже в пасть Свиньи. 

Я вдруг ощутил давление глотки и понял, что кошмар подходит к концу.

— НУ ЖЕ, СУКА! НУ! — умолял я, надрывая связки. Я протянул свою единственную руку вперёд и нащупал крупный кожаный бугор. Голова раскалывалась. И тут Свинья укусила в очередной раз.

Я почувствовал удушье, изо рта обильно прыснула кровь.

Она рассекла мой живот и превратила мои внутренние органы в месиво. Болевой шок был так силён, что я не смог закричать.

Чувствуя, как жизнь покидает моё истерзанное тело, я в последний раз подался вперёд и проскользнул в глотку.

Тьма. Падение… крик. Я кричал. Жара. Жара столь непереносимая, что я подумал, что вот-вот расплавлюсь. Лязг и звон металла. Цвета и картинки пролетали перед глазами так быстро, что я различал лишь очертания. Глаза наполнились кровью.

Казалось, будто я буду падать вечно.

Внезапно я открыл глаза и вновь начал падать, чувствуя, как воздух резко заполнил лёгкие. 

Ударившись лицом о деревянный пол, я сломал нос и вскрикнул. Ощущался привкус крови на языке, в глазах витали звёздочки.

Я перестал падать.

Горло было как будто заключено в огненные тиски. Ужасно хотелось пить.

Я лежал на полу.

Снова медленно открыл глаза, и тьма начала отступать, словно утренний туман под палящими лучами солнца. Цвета ожили, формы приобрели очертания.

Я находился в своём сарае.

Я потрогал рукой свою шею, ища источник опалявшего её огня. Это была верёвка, на которой я повесился. Перерезанная. Я был вырван из когтей Смерти.

Неописуемое облегчение окатило меня волной бесконечных “спасибо”. Я свернулся в калачик и заплакал. Слёзы капали на грязный пол. Тело сотрясалось в такт моим всхлипываниям.

Я был свободен. Я снова был жив.

Всё также лёжа на полу я поднял взгляд к потолку:

— Благодарю тебя, Господи. Боже. Спасибо.

Я с трудом сдерживал судорожные всхлипывания.

— Клянусь, я не буду больше тратить свою жизнь впустую. Клянусь, я изменю всё к лучшему. Я всё исправлю.

Не знаю, как долго я тогда лежал. Время казалось вечностью. Разум отказывался возрождаться, помня то, что я только что испытал

Я знал, что смогу прожить каждый день своей жизни на полную. Я был готов начать оказывать помощь другим людям в их самый тёмный час. Я собирался связаться с как можно большим количеством потенциальных самоубийц, чтобы спасти их от того, что ждёт по ту сторону.

Я не хотел, чтобы кому-то ещё пришлось пережить ужасы самоубийства.

Я не хотел, чтобы кому-то ещё пришлось покормить Свинью.

---

Оригинал: https://www.reddit.com/r/nosleep/comments/4k55jx/feed_the_pig/


Непрошенный гость

Автор: arxangel-jul

ЭТА ИСТОРИЯ ВХОДИТ В ЗОЛОТОЙ ФОНД.
Именно от таких историй стынет кровь в жилах и по телу бегут мурашки.

Я не из пугливых. Всегда считала, что все сверхъестественное имеет под собой весьма прозаичное объяснение, окрашенное в оттенки неведомого и потустороннего страхами, впечатлительностью и мнительностью чрезмерно нервных граждан. Так я думала. Недавно. Но в этом марте все поменялось и поменялось кардинально.

Март, сырой и слякотный, противно, но настроение у меня отличное, потому как ко мне, невзирая на ранневесеннюю непогоду, приехала сестра. Я приготовила ужин, небольшой пирог к чаю. Мы не виделись 2 недели, она укатила на море и теперь, полная впечатлений, отхлебывала чай, показывала мне фото прекрасных 14 дней под солнцем и делилась впечатлениями. Время было позднее, близилось к часу ночи, и сестра засобиралась восвояси. Ехать ей было недалеко, но муж уже намекал посредством СМС, что пора бы и честь знать.

Я решила проводить ее, говоря начистоту, мною двигало не природное гостеприимство, а необходимость — я решила выбросить мусор, за время готовки я прилично насвинячила, и мусорный пакет стоял в углу.

Я живу на 3м этаже девятиэтажки, живу 2 года, мусоропровод в доме имеется, но не работает, его заварили еще до моего заселения. Поэтому для этих целей под подъездом имеется контейнер. Вот эту миссию я и решила совместить с проводом сестры к автомобилю.

Мы вышли, коротко попрощались, чему поспособствовали холод и сырость мартовской ночи, и я двинулась домой. Войдя в подъезд, я стала бодро подниматься по лестнице. Тут стоит немного сказать о подъезде. Как и тысячи прочих панелек, мой подъезд вид имел достаточно убогий, не грязный, нет, но обшарпанный. Тусклое освещение, которым могли похвастать только отдельные этажи, лестничные пролеты не освещены вовсе, на первом этаже гордо полыхала лампочка, разумеется, 40 ватт, чай, не слепые, все лучше, чем на ощупь. На втором этаже и моем — третьем — тоже горят эти скромные лампы.

Я стрелой взлетела на второй этаж, миновала темный пролет и оказалась на родной площадке. Звеня ключами, я пошла к двери, но тут почему-то приостановилась. Я часто прокручиваю в голове этот день, все ощущения и мысли, все, что помню об этих минутах, но до сих пор не могу понять, что в ту секунду меня остановило. Была полная тишина, та же температура, тот же влажный воздух, мои ноги тысячу раз пересчитывали эти ступени, глаза видели этот пейзаж. Может, именно в этом и было дело? Мое периферийное зрение на каком-то глубинном уровне уловило что-то, чего в этом месте ранее не наблюдалось, чего там быть не должно, чего просто не должно быть. Теребя в руках ключи, я остановилась и обернулась, тусклый свет освещал лестницу на четвертый этаж и часть пролета, все как всегда, серый бетон лестницы, тусклый кафель пролета. Все? Нет, не все. В зоне, не попадавшей в коридор света, где в полутьме покоилась труба заваренного мусоропровода, было что-то. Там, между стеной и мусоропроводом кто-то таился. Глаза, привыкшие к тусклому свету, легко угадывали человеческие очертания в стоявшем. Он — а это был он — стоял левым ко мне боком, я могла частично разглядеть очертания и силуэт. Он был худ, очень. Высокий и сутулый. Сперва я подумала, что это какой-то наркоман, очень бледное, как полотно, лицо, сосульки сильно отросших волос, непомерная худоба. Первая мысль — наркоман, который в состоянии наркотической галлюцинации занял такое странное место.

Чтобы лучше разглядеть межэтажного гостя, мне нужно было вернуться на несколько шагов, не без опаски я вернулась, о чем жалею каждый день.

Он стоял неподвижно, что сразу показалось мне каким-то неестественным, потому что даже легкого покачивания я не заметила. Руки свисали, и вот от этих рук меня накрыла первая волна ужаса — руки, точнее рука, была неестественно длинная, кисть бело-серая обладала немыслимо длинными пальцами, рука безвольно свисала. Горбатая фигура, будто изваяние, недвижно застыла в каком-то неестественном изгибе. Я все еще не могла разглядеть четко его лица досконально, но профиль был страшным — лицо очень длинное, оно белело в полумраке, как ткань, я вглядывалась в него несколько секунд, и тут меня как окатило ледяной водой — на его лице не было носа. Я видела профиль, а значит, нос — первое, что должно броситься в глаза, но на месте носа не было ничего, никакой выпуклости, совершенно ровная поверхность. Рта я не видела, глаз почему-то тоже. Я видела темную впадину и только.

В этот момент очевидные доводы логики стали меня подводить. И тут мой взгляд упал на его ноги, босые ноги. Как? Как он может быть бос, если на дворе холодный март, лед, талый снег и -2. Я застыла, как истукан, почему-то в тот момент не отсутствие носа, а именно ноги, эти босые ноги сковали меня ужасом. Они были такими же белыми, как остальные открытые части тела, но, подобно кистям, неправдоподобно удлинены, какая-то немыслимая длина стопы. Я пошатнулась, вид этой неподвижной сущности испугал так, что я потеряла способность двигаться на несколько секунд. Просто стояла и смотрела на высокую бледную фигуру с неестественными конечностями, застывшую, безносую и босую. Я знала только одно — это не наркоман. Это не человек вообще. В какую-то секунду я отошла от оцепенения и начала было пятиться к своей двери, но в моей руке, видимо, от неясной дрожи, звякнули ключи. Я все это время неотрывно смотрела на страшного гостя. Он резко повернул ко мне голову, теперь я видела все его лицо. Вытянутое, бесцветное, нет не только носа, но и какого-либо намека на присутствие чего-то, через что дышат, его словно стерли или еще не нарисовали. То, что я ранее приняла за глубоко посаженные глаза, таковым не являлось. Глаз, как таковых, не было, просто две огромные черные впадины, будто глазницы просто проваливались в пустоту. Был еще рот. Очень маленький. Оно смотрело на меня, хотя смотреть ему было нечем. Оно видело, оно изучало. Повернувшись вслед за лицом всем корпусом так же стремительно, как-то конвульсивно оно стало лицом ко мне. Сухое, очень высокое, в той же позе, но лицом. Оно медленно открыло маленький рот и издало протяжно-стонущее, низкое и скрипучее «О-о-о», оно звучало как выдох, низкий и рокочущий, очень тихий. В панике я все же сумела справиться с приступами оцепенения и метнулась к двери. Кто знает, что такое стресс, поймут, в такие секунды время будто растягивается, оно длится вечность. Мне казалось, что я никогда не попаду в замочную скважину, что никогда не открою эту дверь. Я слышала пульсирующую кровь в моих ушах и шлепание, огромные стопы мерно, но громко шлепали по кафелю. Дверь поддалась, и я не вошла, даже не влетела, я вкатилась в коридор. Заперлась с такой скоростью, что сбила палец о вентиль защелки. Рухнула на пол прямо в углу прихожей. У меня хорошая дверь, крепкая, но немыслимым образом я слышала приближение этих шлепков. Оно шло, шло ко мне, оно знало, что я здесь. Еще одна необъяснимая странность поведения для самой себя — почему я не ринулась в комнаты или в кухню, в ванну, почему я валялась в углу прихожей и слушала это мерзкое шлепанье.

Оно остановилось под моей дверью. Наступила тишина, оно стояло там. А потом медленно и практически беззвучно оно дернуло ручку. Вниз до упора и вверх. Потом снова и снова, но уже интенсивнее. Уже через минуту ручка безостановочно клацала, дверь колотилась, я вжала голову в колени, закрыла ладонями уши и закричала. Я не помню, что точно я кричала, но оно перестало, наступила тишина, полная. Несколько секунд я еще сидела неподвижно, но ни звуков, ни движений из-за двери не доносилось. Я медленно встала, подошла к двери, прислушалась — ничего. В глазок не смотрела, побоялась, вспомнила, как тихо и неподвижно он застыл за мусоропроводом. Я пошла на кухню. Включила свет, рухнула на стул, трясясь всем телом, как кролик, налила себе чай, мысленно жалея, что не держу дома горячительного. Пыталась понять, что это было. Потрёпанная логика отказывались выдавать мало-мальски достойную версию увиденного. Что делать, я не знала. Просто поплелась в свою спальню и рухнула на кровать.

О сне речи не было, я лежала и думала. Но от одного ощущения я никак не могла отделаться — ощущения опасности. Вроде все прошло, я спаслась, я дома, но тревога все крепчала, ощущение незримого присутствия вводило в панику. Я огляделась. Комната пуста, свет с улицы достаточно ее освещает, что не так, комната, окно, углы... Окно. Или за окном. Что за окном? Я подскакиваю, как от толчка, медленно подхожу, аккуратно выглядываю, чтобы меня не было видно в проеме. Ровно напротив меня, задрав шею и тараща бездонные глазницы прямо мне в душу, стоял он. Липкий пот прошиб все тело. Он разинул рот, неестественно маленький, издав неслышный мне звук. Я не могла ни отпрянуть, ни отвести взгляда, страх окончательно сковал мое естество. А потом он пошатнулся назад, и его рот стал расправляться в подобии улыбки, точнее оскале, во рту не было ничего, такая же пустота, как и в глазницах, черная и смоляная. Этот оскал говорил лишь одно — он видит меняя насквозь, он нашел меня, и мне не спрятаться. От этой ухмылки я отшатнулась и отскочила на кровать. Паника. Я была в панике.

Телефон! Нужно кому-то позвонить! Нужно попросить о помощи! У кого? Милиция? Психлечебница? Скорая помощь? Скорая помощь! Да, единственная скорая помощь, которая не вызовет санитаров и будет действительно полезна — сестра и муж. Я судорожно залезаю в карманы домашних брюк, но там нет мобильного. Конечно, он на кухне, там, где я оставила его перед тем, как выскочить на секунду с сестрой и мусором. Подскакиваю, озираясь на окно, выхожу в темный коридор, дверь в гостиную открыта, освещая комнату, я прохожу на кухню. Так и есть, лежит на столе. Звоню — тишина. Оно и немудрено — 2 ночи. Набираю снова, гудки... гудки... Краем уха улавливаю какой-то звук из спальни.

В полной власти ужаса медленно иду по коридору. Вот освещенный дверной проем гостиной, невольно поворачиваю голову в сторону этого потока скудного света и обмякаю, роняя из рук сотовый. Там, прямо за балконной дверью, стоял он, стоял и смотрел. Скаля бездонную дыру рта в уродском подобии злобной ухмылки, стоял он, стоял, опершись костлявыми руками в дверь балкона. Я хотела закричать, но страх комком встал в горле. Я не знаю, что было бы дальше, но гробовую тишину ужаса разорвал звонок. С экрана улыбалось фото сестры, этого мига было достаточно, чтобы прервать мой панический паралич. Я схватила телефон и стремглав метнулась в обратную сторону. Вкатилась в ванну, мимоходом врубив свет, инстинктивно спрятавшись от окон, за которыми ждал он. Колотящимися, как у эпилептички, руками я наконец подняла неумолкавший телефон, в трубке испуганно верещала сестра, я не понимала, что она говорит, я хотела заорать, но не смогла выдавать из себя ничего, кроме хрипа. Несколько секунд я только хрипела и всхлипывала, потом трубку взял мой шурин, он твердо и спокойно спросил, что у меня случилось. От его голоса меня как-то расслабило, правда, ровно на столько, что я смогла выдавить из себя скрипучим совсем не своим голосом:

— Леша, приезжайте скорее, он уже на балконе, он войдет сюда, он меня заберет!

После этих слов меня накрыла истерика, паническая и дикая, я просто выла в трубку. Где-то далеко, будто в другой реальности, орал шурин, я слышала только:

— Кто он?! Где ты сейчас?!

Но все это было далеко, а здесь была я, забившаяся в душевую кабину. Щелчок открывающегося балкона. Он был здесь, и он шел за мной... Мой вой оборвал дикий визг сестры, она орала:

— Ни в коем случае не вешай трубку! Мы едем! Включи громкую связь и говори с нами!

Как завороженная, я выполнила нехитрую инструкцию, теперь я была вербально не одна. А тем временем мой слух уловил отдаленное, но такое знакомое мокрое шлепанье по паркету, мерное и ужасающее.

Я не помню, что говорила сестра, и что я отвечала, я только помню свой иступленный ужас и приближающееся шлепанье. Оно приближалось, ужас сковал мое тело, в ушах звенело. Он остановился, он был за дверью, эта тишина сводила с ума, через несколько минут я заметила медленное движение ручки, осторожное и беззвучное, я приготовилась к штурму двери, но внезапно погас свет, я хотела вскрикнуть, но смогла только захрипеть, единственное, что меня отделяло от кромешной тьмы — экран телефона с улыбающейся фотографией сестры. Кажется, я шептала ей что-то, а она пыталась меня успокоить, тут ее голос перебил мощный удар в дверь, а потом он заскребся и издал это протяжное «О-о-о». В этом скрипучем и низком звуке было столько зловещего, страшного и нечеловеческого, а еще какая-то пустота, звук шел будто из бездны. Он все скреб и скреб, дергал ручку и пытался пробиться в дверь, а потом все стихло, и мой телефон вдруг погас. Кромешная липкая тьма поглотила меня, я ничего не видела и не слышала, ни звука. Я вжалась в угол и, как мне показалось, даже перестала дышать. И в этой адской темноте, этой немыслимой тишине, я услышала звук ударяющегося о кафель металла. Это была ручка, это был конец. Больше ничего не защищало меня от него, теперь меня ждет нечто куда более страшное, чем смерть. Его взгляд в душу дал мне понять только одно — он пришел за ней, ему не нужна моя жизнь, ему нужна моя душа.

Мое сердце бешено колотилось, кровь била в виски набатным стуком, в затылке сделалось жарко, но всю меня пробил ледяной пот. Я снова услышала это протяжное скрипучее «о-о-о», скрип двери, и я, как мне показалось, увидела ухмылку и пустые глазницы прямо перед собой, но в эту секунду сознание мое поплыло, в затылке стало совсем жарко, сердце бухало, заполняя собой все нутро, и я просто отключилась.

Когда я пришла в себя, вокруг был ослепительный свет, мне он показался каким-то нелепо-невозможным, кругом были люди, рядом сидела сестра. В дверях стоял человек в форме, полицейский, он говорил с моим шурином, из соседней комнаты доносились тихие голоса еще каких-то мужчин (оказалось, еще два сотрудника при исполнении).

Как позже рассказали мне сестра и ее муж, когда я позвонила, они сразу поняли, что случилась беда, они спешно вылетели мне на помощь, по мере их движения и отрывистого разговора, если это можно назвать разговором, они стали понимать, что ко мне не просто кто-то забрался, они поняли, что-то страшное происходит в моей квартире. Еще только сев в машину, шурин вызвал полицию, сказав, что ко мне кто-то залез. Приехали они почти одновременно, полиция не успела всего на несколько минут. Когда они подошли к двери, то заметили какие-то влажные следы, думали, талый снег (мартовская слякоть), но в последствии оказалось, что это будто масло. Возиться с дверью долго не пришлось, у сестры есть ключ ввиду моей рассеянности, я теряла ключи раз пять, если не больше.

Отперли, вошли. Темно, тихо, позвали — молчание. Ринулись по комнатам, сестра в ванну, включили свет. Я сидела, вжавшись в стену, без сознания, вытащили и занесли в спальню, стали осматривать квартиру. Балкон открыт, от него идет цепочка тех же маслянистых следов к ванной. Ручка в ванну вырвана, дверь в той же субстанции, балконная тоже. Больше следов нет. Никаких. Как и куда он делся непонятно, вероятно, прошел так же на балкон по своим же следам. Под окном спальни, где я увидела его стоящим, большая лужа этой маслянистой жижи.

Эксперты пробу взяли. Оказалось, что это какая-то странная смесь с большим количеством смол. Я мало что поняла, да и не хотела. Из квартиры я уехала в тот же день. Знаю, что не вернусь туда больше. Выставила на продажу. Живу у сестры, одна находиться не могу. Боюсь всего. Что делать, не знаю.

Прошло уже несколько месяцев, я ни разу не спала без света, шторы закрыты плотно всегда. Я жду его, я знаю, что, увидев душу, он ее забирает. Я уцелела, его спугнули, но как долго я цела, а если он вернется, если найдет меня? Я не знаю, что делать дальше. Не знаю, где меня поджидают пустые глазницы-туннели в бездну, адская ухмылка и костлявые пальцы непомерной длинны. Я живу, а может быть, просто доживаю.

Коты

Роберт был убежден, что его кот собирается его убить. После посещения туалета Мистер Каддлз раскидывал свои продукты жизнедеятельности вокруг, оставляя большую зияющую дыру в самом центре лотка. Роберт был уверен: его любимый кот практикуется в навыке захоронения тела.

Иногда после непродолжительного вечернего сна на диване Боб просыпался оттого, что кот, громко урча, массировал лапами его тело. С первого взгляда это могло показаться проявлением любви и заботы, но Роберт знал наверняка, что это хитрая техника проверки его внутренних органов на уязвимые места. Скорее всего, кот остановится на поджелудочной железе. После этого Роберту было не до сна.

Вот так, днем и ночью, Роб жил в страхе, боясь, что Мистер Каддлз выпрыгнет из темноты и выпотрошит его, как какой-нибудь доктор, вскрывающий брюшную полость больного, и станет рыться у него внутри. Он думал также, что коты на самом деле не принадлежат этому миру, а являются к нам из параллельных миров или из далекого космоса. Он верил, что существует секретная группировка кошачьих террористов, цель которой — свержение человечества путем обманных маневров в виде поддельного умиления и чарующих мяуканий.

Конечно, Боб мог запросто прикончить этого кота, если бы не страх возмездия, которое обрушится на него от этой чокнутой секты кототеррористов. Они могли тут же ворваться к нему в дом и расставить массу огромных мышеловок, которые, как думал Роберт, они используют для пущего драматического эффекта.

Он пытался также напугать кота, подстрекая его на игру в гляделки, но, к сожалению, всегда проигрывал. Мистер Каддлз никогда не моргал. Эти чертовы кошачьи глаза, что таращились прямо на него, словно проходили сквозь его плоть, добираясь до глубины души. Казалось, они знают о нем все. Они словно смеялись над ним.

Роб принимал амфетамин в больших количествах. Тот не только позволял ему оставаться на ногах и сопротивляться темным силам зла, но к тому же придавал ему знания о котах и их коварном заговоре. Словно высшие силы снисходили к нему и одаряли помощью. И Боб был очень благодарен этим неведомым могущественным силам. Часто он спрашивал их, как мог бы отплатить за все это. Обычно разговор протекал так:

— О Великий Всесильный Бог всего сущего, как я могу отплатить тебе?

— Принимай больше таблеток.

— Как пожелаете, о могучий Хозяин!

И как только Роб принимал пару таблеток, ему тут же открывалось знание: даже если кот вторгнется в его личное пространство, высшие силы размажут его в лепешку — быть может, огромной бейсбольной битой.

Так или иначе, однажды высшие силы исчезли. Растворились. Ушли! Тогда Роберту пришлось крайне тяжело. Он посчитал, что это коты украли их с помощью каких-то продвинутых технологий. К тому же по случайности чуть раньше этого кончились таблетки.

Дело было плохо. Роберт вышел из дома и пошел по улице к своему знакомому дилеру Джейкобу, как обычно, стоящему у высокого дуба. Наркоторговец, передавая пакет, внимательно посмотрел на своего постоянного клиента и спросил, все ли в порядке.

— Все хорошо, — ответил Роберт.

— Ну, знаешь ли, — сказал Джейкоб. — Глаза у тебя как у кошки. Да и с усами что-то, будто превращаются в кошачьи.

Роберт мигом развернулся и побежал домой.

Он не мог отыскать зеркало. Последнее в доме Мистер Каддлз разбил на прошлой неделе. И пока Роб бегал по дому в поисках зеркала, кот не отставал от него, преследуя его с тенью ухмылки на мордочке.

Наконец, Боб нашел осколок стекла, что выпал из разбитого зеркала. «Да, — думал он, пристально всматриваясь в него, — так и есть. Это точно кошачьи глаза. И похоже, что у меня выросли усики. Я превращаюсь в кота!».

Вдруг в зеркале стал виден облик Мистера Каддлза. Роберт обернулся и закричал. Кот стоял прямо за ним и смотрел на него, словно говоря: «Ха, теперь ты один из нас!».

Роберт подобрал осколок, недавно послуживший ему зеркалом, и перерезал себе горло.

* * *

Мистер Каддлз брёл по улице, пока не добрался до высокого дерева, похожего на дуб, где стал поджидать кого-то. Вскоре к нему присоединился черный кот.

Они кивнули друг другу, пару раз мяукнули и, по-видимому, договорившись, разошлись своим путем.

Мистер Каддлз шел по улице в поисках нового хозяина, в то время как черный кот осматривался и, убедившись, что улица пуста, закрыл глаза. Он стал вытягиваться в высоту, шерсть исчезала, зрачки в глазах становились круглыми, нос приобрел вытянутую форму, а усы укоротились и вросли внутрь. Его облик стал напоминать недавнего торговца наркотиками, чье тело было найдено в сточной канаве неделю назад. Он вытащил пакет с таблетками и ухмыльнулся.

1 ... 5 6 7 8 9 10 11 12 13 ... 32
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    494    20

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    363    4

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    253    4

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    219    3

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 157    3

Новые комментарии

jaskies

jaskies

Цитата: rainbow666Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию...

Полностью
rainbow666

rainbow666

Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию максимально простую...

Полностью
Зефирная Баньши

Зефирная Баньши

У меня тоже кнопочный телефон, тоже всегда читала старый Крипер с...

Полностью
jaskies

jaskies

Здравствуйте Администраторы сайта! Я любил и читал старую версию...

Полностью
Радужный Андрей

Радужный Андрей

Жутенько, особенно фотка,особенно когда я читаю это на ночь. ...

Полностью

Новое на форуме

{login}

Raskita76

Обсуждение - Фаза ходячего трупа

Вчера, 08:06

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - Дрифтер

15-09-2019, 23:38

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - «The Hands Resist Him»

15-09-2019, 23:37

Читать
{login}

rainbow666

Дайджест Kriper.RU - Выпуск первый.

15-09-2019, 23:14

Читать
{login}

rainbow666

Обновление от 15.09.19

15-09-2019, 22:12

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.