существа » Страница 8 » KRIPER - Страшные истории
 
x

Приключения в Бибирево

------

(письмо, найденное во взломанной электронной почте)

Бля, Лех, извини, что вчера не позвонил, но тут у меня полный пиздец случился! Короче, я вчера от тебя как вышел, пошел к метро. Решил через дворы срезать. Естественно, заблудился сразу же. Пошел обратно. Думал к твоему дому выйти, а оказался вообще в лесу. Машины где-то рядом шумят — то ли Алтушка, то ли МКАД, непонятно, время часа два ночи, на улицах никого, спросить не у кого. Иду и вдруг слышу вопль просто дикий! Явно что-то нехорошее случилось, раз кто-то так орет. Ну, я пошел на крик (сам знаю, что идиот), мало ли, может, убивают кого. А если пьяные дурака валяют, так хоть дорогу спрошу. Сворачиваю за гаражи, а там просто пиздец! Короче, лежит на снегу то ли узбек, то ли таджик в этой спецовке оранжевой, над ним какой-то пизденыш мелкий склонился, а вокруг ВСЕ в крови! Как будто банку с краской взорвали. Этот таджик орет благим матом, а тот у него в животе копается, причем у него в каждой руке вилы, как у Фредди Крюгера. Бля, Лех, знаю, что не поверишь, но все равно расскажу до конца. Я, короче, прихуел от такого, стою, смотрю на них, а тут этот мелкий меня заметил. Голову из живота таджика вынул, руки в стороны расставил и как зашипит! Бля, мне бы драпать оттуда, а меня как парализовало. Он секунд пять пошипел, а потом как прыгнет метров на семь в сторону! Там овраг как раз и лес начинается. Я его не рассмотрел толком, но, похоже, он совсем голый был, на руках только перчатки эти с лезвиями, а может быть, это не перчатки были, я хуй знает.

Короче, я к этому таджику подбегаю, а он живой еще. Кровищи вокруг! Я давай в скорую-милицию звонить, так и так, говорю, приезжайте. Хорошо, что рядом бойлерная стояла, на ней адрес был, а то я даже не знал, где я. Вызвал, стою, думаю, что делать. Решил всех дождаться (снова идиот!), не бросать же человека. Он лежит, хрипит, на меня смотрит. Я ему объясняю, что, мол, скорую вызвал, хотя понятно, что не поможет она нифига, потому что его кишки валяются вокруг как серпантин на красном снегу. Но жалко его всё равно. Я рядом присел, к нему наклонился, а он хрипит только: «Шайтан-шайтан!».

Пока скорая приехала, он помер уже. Дождался я и милицию (трижды идиот!), все набежали, стали этого таджика осматривать, какие-то протоколы составлять, у меня объяснения взяли. Я только представиться успел да рассказать, чего видел, меня сразу в тачку ментовскую упаковали, мобильник отобрали, в наручники, все дела. Что там дальше они делали, я не видел. Полчаса я в этой машине просидел, потом меня куда-то повезли в следственный комитет, сказали, на допрос к следователю. Я спрашиваю, вы там хоть что-то нашли? У меня с собой ни ножа, ничего нет, чем я мог так этого джамшута распотрошить? Голыми руками, что ли? Ничего не знаем, отвечают, получается, ты последним этого таджика видел живым, значит, первый под подозрение попадаешь. Ну думаю, хрен с ним.

Короче, увезли меня куда-то далеко, аж до Тимирязевской, там в кабинете мне пальцы откатали, весь в краске этой черной перемазался, но возникать не стал. Еще полчаса в коридоре под охраной пары милиционеров просидел, потом следователь приехал, меня сразу в кабинет на допрос, еще опер какой-то, два на два метра, тоже поприсутствовать попросился. Рассказал я, как чего было. Думал, сейчас прессовать начнут, но нормально вышло. Следак объяснил, что так, мол, и так, пока он меня задержит на двое суток, так типа по закону положено, а там видно будет. Я говорю, можно мне хоть позвонить и родных предупредить, а то время уже к утру близится, а я как вечером ушел, так и не объявлялся нигде. Нет, отвечает, нельзя. Потом, типа, все потом. Надиктовал я ему показания свои, он протокол напечатал, дал мне почитать, я там сразу же как подозреваемый шел. Ну, тут я возмущаться начал, что за херня, мол, где адвокат, где доказательства, что это я сделал? Думал, что точно за такое пизды огребу, но мне объяснять начали — типа, раз на месте преступления меня обнаружили, то пока разбираться будут со мной. Понятно, что в мою историю про того прыгуна никто не поверил. Я даже вспоминать про него не стал, хотя в протоколе про него написали слово в слово, как я сказал. Но все равно обидно. Я отвечаю — если это я сделал, нафиг я тогда в скорую звонил, ментов дожидался, почему я сразу не свалил? Времени у меня было предостаточно. Потом, говорю, от того чела наверняка следы на снегу остались, рядом с таджиком, и там в овраге поискать можно. И по моим следам видно, откуда я пришел. Хотя после того, как там и бригада скорой помощи, и пара нарядов милицейских прошлась, хрен там что найдешь сейчас, в овраге если только. А самое главное, говорю, если это я так человека распотрошил — я в крови должен был хотя бы чуть-чуть испачкаться. Ну, меня выслушали, все так, говорят, но порядок есть порядок. И начали меня про этого пизденыша расспрашивать. А я ж его и не видел толком — темно было за гаражами, и ускакал он быстро. Ну, говорю, ростом он метр шестьдесят, наверное, башка лысая, сам худой, одежды я на нем не видел, только на руках непонятно что — когти или лезвия?.. «Может, это животное было?» — спрашивают. Может, и животное, отвечаю. Может, тебе показалось? Может, и показалось, я от друга иду, бухой малость. Так может, это ты таджика угандошил? Ну, думаю, понятно все. И тут у следака мобильник звонит, он слушал-слушал, потом говорит: «Сейчас буду!». Опера с собой прихватил, а мне какого-то усталого милиционера в кабинет завели, чтобы сторожил меня типа. Следак еще пошутил, говорит мне — никуда не уходи! А куда я уйду, меня ж наручником к столу пристегнули. Короче, они уехали, а я с ментом в кабинете остался. Я думал с ним разговор завязать, хоть узнать, как чего, а он: «Не положено!» — и всё. И в мобильник свой уткнулся. Ну я сидел-сидел и задремал. Просыпаюсь, на часы смотрю — время полшестого утра уже. Милиционер этот дрыхнет, следак не вернулся еще, в конторе тишина, видимо, кроме нас и нет никого. В общем, решил я себя в порядок немного привести, краску хотя бы с рук оттереть, все равно делать больше нечего. Там под столом урна для бумаг стояла, я её ногой к себе подтащил, вынул оттуда лист смятый, начал руки вытирать. Потом пригляделся, а это тоже протокол чьего-то допроса. Дай-ка, думаю, почитаю, раз в урне лежит, значит, не нужно уже. Короче, Лех, там какую-то женщину допрашивали, она тоже эту сволочь видела. С собакой вышла погулять, а эта тварь на неё напала. Собака её прогнала, следом побежала и пропала. Чем кончилось, неизвестно. Я уж думал еще чего интересного в урне поискать, но тут следак вернулся, я еле этот листок спрятать успел.

Следак бледный был, нервный весь какой-то. В кресло своё сел, давай лицо руками тереть. А руки-то у него трясутся.

Ну, товарищ следователь, спрашиваю у него, чего делать-то будем? Да ничего, отвечает, давай-ка еще разок расскажи, как дело было, и можешь идти. А что там произошло — разобрались?.. Разобрались, говорит, ты ни при чем, действительно, но показания дать все равно надо. Без вопросов, говорю. Надиктовал я ему все еще раз, подписал, где нужно было (я уже как свидетель шел, так что нормально все вроде), вещи свои под расписку получил и пошел восвояси.

В общем, Лех, не знаю я, что это за хуйня такая была, но к тебе в Бибирево я больше не поеду, уж извини.

Сырая земля

Источник: inter-kot.blogspot.ru

Автор: Hagalaz SweetButcher

Машина ухнула в очередную яму, и Оля, ударившись о крышу головой, громко выругалась.

— Ну и дорога, ты уверен, что мы правильно едем?

— Поверь мне, я никогда не перепутаю, — усмехнулся парень. — Вырос в этих краях. Может, ты поведешь?

— Нет уж.

С самого начала девушка не была в восторге от задумки брата поехать на целую неделю в глухую деревеньку, в которой едва насчитаешь четыре жилых дома. А одинаковые у всех стариков причитания раздражали ее своей бессмысленностью. Она, конечно, любила свою родную бабушку, но последний раз была в гостях в 5 лет и мало что помнила об этом месте. Казалось бы — вот странность, изредка пишет тебе из деревни какая-то старушка, вроде бы родной человек, но совершенно незнакомый. Однако брат был прав — иногда надо ездить. И дело было в том, что недавно в его почтовый ящик опустилось письмо с нехорошими вестями, Клавдия Петровна, что так заботливо наставляла его в детстве, потеряла возможность ходить. 

— Мы ненадолго.

Парень резко вывернул руль, но новенькая самара все равно угодила в очередную яму, жалостливо скрипнув подвеской. Теперь выругался уже Коля. Они подъехали к небольшому деревянному дому, окруженному забором, и парень заглушил движок. Это был обычный домик, который можно наблюдать в любой далекой от жизни деревне, с ладными и крепкими окошками и облупившейся краской. Ухаживать за жилищем старушка не имела ни сил, ни возможности, и потому он создавал жалкое впечатление полуразвалившегося поместья. Внутри, мерцая в наступающих сумерках, теплился печной огонь. 

Тяжелая деревянная дверь скрипнула, и на пороге показался молодой человек. Это был Антон, старинный друг их семьи. Его Оля помнила смутно, гораздо лучше ей запомнилось, как взрослый брат с приятелем никуда не хотел брать надоедливую сестру и старался улизнуть из дома, едва появлялась возможность. Он, конечно, изменился. Высокий молодой человек с ворохом каштановых волос на голове и широкой, вольной улыбкой не был похож на худого паренька из туманного деревенского детства. Антон держался прямо и гордо, как будто здешние места наделяли его невиданным в городах человеческим достоинством, мужской силой, которая сочилась из каждого уверенного жеста и слова. 

— Ну здравствуйте, — улыбнулся он. — Ждали вас.

— Привет, — кивнула Оля, улыбаясь.

Она залетела в комнату, словно юркая лисица и всплеснула руками. Худощавого телосложения, с ровным, слегка заостренным носом и жесткой копной обесцвеченных волос, девушка деловито бросила спортивную сумку на кресло и огляделась. Мир снаружи постоянно менялся, приходили и уходили правители, страна переживала один кризис, затем другой, а деревенская изба внутри оставалась такой же, как 15 лет назад, в те далекие времена, когда Оля была еще совсем маленькой. Разве что поросли пылью большие, круглые, словно столовое блюдо часы на стене, да полы, давно не мытые, скрипели занесенным с улицы песком. Оно и понятно, нет сил у бедной старушки прибираться в родном доме. 

— Спасибо, что присмотрел за бабулей, — Николай пожал руку другу и прошел следом за сестрой. — Приехали, как только смогли. 

Внутри небольшого домика царила прохлада и нетипичная для этих краев суета. Пахло горячим хлебом и кислым молоком, посреди стола в глубокой посуде парила вареная картошка. Блестящие струи сливочного масла стекали по желтоватым клубням, наполняя комнату неповторимым ароматом свежих сливок. 

— Ох! Бабуль, как вкусно пахнет! — воскликнула Оля.

— Вы простите меня, старую, не приготовила больше ничего, — фыркнула старушка. — Не знаешь, когда вы нагрянете, уже и помру скоро. 

— Ой, не хорони раньше времени, — отмахнулся Коля.

Будучи старше своей сестры на 9 лет и больше времени проведя в Масловке, парень знал — бабушка всегда ворчала. Она была пухлой, с глубокими морщинами на лице, из-за которых казалось, будто Клавдия все время хмурится, но все же доброй женщиной. Смерть мужа многократно сталкивала ее с одиночеством и заставляла старушку часто бурчать себе под нос, будто ей одновременно и хотелось, и боялось, чтобы какой-нибудь случайный человек услышал ее.

— Садитесь, садитесь за стол, — заботливо причитала она. — Уж и не надеялась, что приедете, мать ваша как в воду канула в этом Воронеже, и вы за ней. Ну, ничего, сейчас молодежь из деревни на волю рвется, никакими силами не удержишь, — и дальше еще что-то, нечленораздельное.

Коля по-хозяйски схватил бутыль с мутноватой жидкостью со стола и извлек пробку. Знакомый терпкий запах наполнил легкие, смешиваясь в сознании с ароматом покошенной травы и прелым духом свежего навоза за окном, которые лучше любого события или слова давали четкое радостное понимание — ты дома. Парень работал вахтовым методом на Сахалине, и возможность приехать в родную Масловку появилась только сейчас. Собственно, все было как у всех — сначала молод и горяч, да в кармане шаром покати, а потом семья образовалась как-то сама собой, и времени совсем не стало. 

Клавдия обижалась на внуков, причитала в каждом своем письме, но раз за разом, исправно и по-старушечьи обреченно, просила Петровича отвезти ее на почту в Ручьи, чтобы трясущимися руками опустить белоснежные конверты в черную щель почтового ящика. Затем ритуал был прерван на какое-то время, и письма не приходили около года, пока в дом не пришла беда.

Клавдия сидела на скрипучем стуле, ее колени закрывал толстый колючий плед. Ходить она не могла, и поэтому Антон суетился по хозяйству. Оля чуть отодвинулась от нее на жесткой тяжелой скамье, когда в нос ударил непривычный запах земли и старческого тела. Даже картошка с маслом не могли перебить этот странный аромат сырого тлена, речной тины и бог знает чего еще. Девушка поморщила нос, но промолчала из уважения. 

Старая гостиная наполнилась бойкой и плавной беседой, подкрепленной домашним самогоном. Все эти годы большая комната деревенского дома словно ждала какого-то движения воздуха, какого-то звука или, может, скрипа человеческого голоса, который бы ворвался в тишину погибающего села и оживил его. Молодого, крепкого говора, чтобы он пронесся по бревенчатым жилам старенького домишки, напоминая ему те давние времена, когда копошилась на заднем дворе хозяйственная Клавдия, визжала и смеялась в солнечных лучах чумазая Ольга, а Николай громко спорил с батей в сенях, и вся жизнь была впереди.

— Годы никого не щадят, — вздохнула старушка. — Осталось тут жить два человека. Я да Петрович, старый пень. Край опустел. Помните Костово? Там вообще никого не осталось, все в Ручьи переехали жить. Так же и с Карасевкой случилось, теперь только срубы черные да пустые стоят среди травы. Ну и черт с ними, зато в Ручьях теперь хорошо стало, село огромное выросло, домов, наверное, двести, асфальт положили, школа стоит и больница. На почту туда вот езжу, Петрович меня туда катает на мотоцикле.

— А сама что не переезжаешь? — спросил Коля, накладывая себе очередную порцию картошки. 

— Так годы-то мои какие? Куда уже переезжать, разве что внуки меня перевезут, да сами рядышком поселяться.

— Не переживай, — твердо сказал внук, положив большую ладонь на худосочную руку женщины. — Я за эту неделю так хату тебе починю, даже Ручьи позавидуют. Я и инструменты привез и материалы кое-какие, будешь как королева жить.

Старушка что-то пробурчала себе под нос, но спорить не стала. Где это видано, городских уговорить в село вернуться. 

***

Кроткий солнечный зайчик скользнул на ресницы в рассветной тишине, и Оля повернулась на спину, потягиваясь всем телом. Она села, тонкими пальцами выбирая фрагменты сена из волос. И хотя уже наступило утро, девушка пребывала среди ночных грез и воспоминаний настолько странных, что они казались дивным сном. 

Вот они с братом и Антоном сидят в зале, а бабушка все бурчит себе под нос. Коля достает из сумки сверток копченой рыбы, что он привез с Сахалина. Комната наполняется пьянящим ароматом дыма и алкоголя, медленно и чинно на деревню опускается теплая ночь. Из сада доносятся голоса кузнечиков, вечер становится пряным и веселым. Часы отсчитывают минуты. Антон кажется ей отличным собеседником и очень воспитанным молодым человеком. Самогон он почти не пьет, в отличие от брата, который уже клюет носом в стол. 

Вот и луна висит над Масловкой, отчего все покрывается, словно шелком, ее серебристым светом. Бабушка с братом идут спать, а Антон — курить во двор. Оля сидит примерно минуту, прислушиваясь к многогласной ночи за окном, а затем тихо выходит за дверь на босых ногах. А дальше все как-то само собой происходит, темный и настойчивый взгляд Антона скользит по ее телу, кажется, даже платье не преграда для него. Кажется, он все видит насквозь, без рук прикасается к ней, целует белую, не покрытую загаром кожу. Дым от его сигарет особенный, терпкий как старое вино, больше похож на букет сушеных трав, проникает в волосы, в легкие, наполняет сознание сладкой негой…

И вот Оля проснулась в овине. Голая, посреди кипы жесткого колючего сена, снаружи сияет солнце, а внутри, в душе, поселилась какая-то черная пустота. То ли от того, что напилась и переспала с другом детства своего брата, который старше ее на десяток годков, то ли от того, что это было так ошеломительно приятно, что она повторила бы это, не задумываясь. Девушка быстро вскочила, пунцовая от нахлынувших воспоминаний, и надела свое цветастое платье. Она спешила в дом, еще проворачивая в голове все фразы, которые будет говорить брату, и которые призваны оправдать ее, но Коля ни о чем не подозревал.

— Я и не думал, что ты войдешь во вкус, — хмыкнул он. — Ну и как тебе в овине спать? Классно, да? Тепло, мошкары нет, мягко. Я, когда мелкий был, часто там спал. Лучше, чем в доме?

Антон поставил тарелку с картошкой на стол и улыбнулся.

— Доброе утро. Садись лопай, — тарелка громко звякнула.

Клавдия сидела на своем стуле, словно каменное изваяние. Взгляд старушки скользнул по молодому лицу Ольги, и ту передернуло от жуткого ощущения, которое отозвалось в самой сердцевине костей. Старческие губы были сжаты в тонкую морщинистую полоску, потухшие, наполненные колючей ненавистью глаза следили за каждым движением девушки.

— Спасибо, — выдавила она. 

Внезапно Оля поймала себя на том, что разглядывает хорошо сложенную фигуру парня, который был старше ее минимум на 9 лет. Она вздрогнула и отвернулась, когда темный взгляд Антона остановился на ее лице. Эти глаза были наполнены спокойствием и чудной мудростью, хотелось смотреть в них снова и снова, без остановки, как бывает, когда пьешь в жару холодную воду и не можешь прекратить.

— Ты чего такая хмурая? — спросил брат у Клавдии. 

— Да ноги болят, — грубо ответила та, не задумываясь.

Оля быстро опустошила миску, картошка казалась ей безвкусной, как будто сделанной из пластика. Девушка резко встала из-за стола и направилась к выходу.

— Пойду прогуляюсь.

***

Утренняя прохлада наполнила легкие, пока девушка бодро шагала по заросшей высокой травой тропинке. Да и от тропинки осталось одно название, вся территория Масловки поросла высоким бурьяном, то и дело попадались заброшенные дома с выбитыми стеклами и вывернутыми ставнями.

— Вот чокнутая старуха, — прошипела девушка, поворачивая к дому Петровича. — Ее ли дело, с кем хочу, с тем и сплю. 

Ей было сложно ориентироваться в этом заброшенном поселке, но дорогу к дому тракториста она помнила хорошо. В те годы Василий Петрович души не чаял в непоседливой девчонке, катал ее на тракторе и рассказывал чудные истории. Вот, наконец, его дом появился из зарослей. Девушка застыла в нерешительности. Не похоже было, что здесь кто-то жил — деревянная крыша давно прохудилась и обвалилась вовнутрь, часть забора упала на землю, и, кроме всего прочего, в доме Василия не было ни одного целого окна. Оля постучала в дверь и прислушалась.

— Вась! Дядь Вась, это я, Оля, помнишь?

Ответом послужила вязкая тишина, слышно было лишь, как кузнечики стрекочут в жаркой траве, да неизвестная птица кричит где-то вдалеке. Девушка потопталась у входа и, не получив ответа, толкнула старую дверь. Та не поддалась, что-то изнутри мешало открыть ее. Оля, не долго думая, залезла в разбитое окно и села на подоконник. Внутри все было ничуть не лучше, чем снаружи. Валялся на боку полусгнивший деревянный стол, из дыры в крыше проникал луч солнца, подсвечивая царившую в комнате разруху. Старая ваза лежала в грязи, среди обрывков каких-то газет и журналов. Пахло сырым деревом и гнилью. Нет, здесь точно никто не живет, причем довольно давно. Но самым странным было даже не это — вся мебель, включая стол и поеденное молью тяжелое кресло, была собрана возле входной двери. 

Оля обошла дом по периметру, надеясь обнаружить какую-то пристройку, но на глаза попался только ржавый мотоцикл. 

— Как же так? А кто же тогда старуху на почту возил? — тихо проговорила она. 

***

В лучах солнца виднелась фигура Николая, который с усердием латал прохудившуюся, кое-где прогнившую до стропил крышу. Серый шифер за долгие годы стал хрупким и ломался прямо в руках, давая многочисленные протечки. Антон, задрав голову кверху и щурясь от яркого света, подавал другу необходимые инструменты. Они работали слаженно и быстро, как будто не было длительного перерыва в общении, как будто только вчера два паренька, босоногие и любопытные, колесили по району на велосипедах и слушали деревенские байки от старожилов поселка.

— Коля! — девушка сложила руки лодочкой, чтобы было лучше слышно. — Спускайся, надо поговорить.

Парень бросил короткий взгляд на сестру, лицо которой показалось ему напуганным, однако он не собирался спускаться по шаткой лестнице, ступеньки которой похрустывали от любого движения.

— Вечером, крышу доделаем. Помоги лучше бабушке обед сготовить.

— Женщины, — улыбнулся Антон.

— И не говори. 

***

Вечером вся семья и лучший друг Антон собрались за столом. Жизнь в деревне вообще отличается простотой, а каждый следующий день походит на предыдущий, словно близнецы. Коля посмотрел на сестру, потирая рукой натруженную шею.

— О чем ты хотела поговорить?

Несколько секунд девушка мялась и прятала глаза, поскольку ей было как-то странно и неловко говорить о беспокоивших ее вещах при бабке, однако вскоре она тряхнула гривой жестких волос и, все еще бросая косые взгляды на Клавдию, произнесла:

— Я сегодня была в доме Василия, а там нет никого. Заброшено уже все и мотоцикл ржавый стоит. А ты говорила, что он тебя на почту возил. Как же это возил, если дом не жилой?

— А ты уверена, что к тому дому пришла? — с усмешкой спросила старушка, не сводя с Оли окостеневшего, холодного до дрожи взгляда.

— Уверена, — тихо пробормотала та. 

— Так ты же в последний раз тут в пять лет была. Все бурьяном поросло, небось, и перепутала дом. 

— Дом, может, и перепутала, а мотоцикл узнаю когда угодно. 

Она не собиралась сдаваться, и сама не понимая причину, хотела во чтобы то ни стало доказать брату — неладное творится в Масловке. 

— Да уж, узнаешь, — хохотнула Клавдия. 

— И нечего ржать, — злобно выпалила она, щеки покрылись румянцем от злости. — Странно тут у тебя, по ночам страшно и тихо, как в гробу. Дом какой-то разваливающийся, раньше соления всякие стояли, а теперь только картошка одна. Грязно везде, в саду трава растет. А где, спрашивается, поле этой самой картошки? Не с неба же она тебе падает.

— Картошку Антон привозит, — тихо проговорила женщина, морщинистые губы задрожали, глаза наполнились слезами, и Коля не выдержал.

— А ну закрой рот свой, — он хлопнул по столу, и сестра вздрогнула, таким злым она его еще не видела. — Когда ей за садом ухаживать, ноги не ходят, видишь же? И что ты такое вообще говоришь? Завтра вернемся с рыбалки, провожу тебя к дому твоего Василия. А сейчас встала и пошла спать.

— Пошел ты.

Оля резко поднялась и, сжав кулаки от злости, направилась на второй этаж. В спину ей ударили слова брата о том, что она не привыкла, и еще малая, оттого и бесится, и что он с самого начала сомневался, брать ли ее с собой. Девушка закрыла дверь и улеглась на кровать. Сначала ей было обидно, потом стало стыдно за свои слова. И вправду, бабка старая, уже не может ничего, а она на нее так накинулась. Надо же, как нервы сдали, может, это все Антон виноват с его теплыми и нежными руками? С другой стороны, не сдала же ее Клавдия брату, злится, волком смотрит, но молчит. Девушка повернулась на другой бок, беспокойные мысли роились в ее голове, пока солнце окрашивало небо оранжевыми всполохами. 

Ночь в деревне резко отличалась от ночей в городе, к которым так привыкла Оля. Едва солнце скрылось за горизонт, на крыши домов опустился густой сумрак, прерываемый гамом кузнечиков. Раскидистый дуб тихо шумел во дворе, и девушка не могла уснуть, все смотрела в потолок, несколько смущенная отсутствием гудков автомобилей и человеческих голосов за окнами. Тишина здесь была мягкая, от нее закладывало уши, хотелось включить радио или телевизор. 

— Да какой, к черту, телевизор в этом захолустье, — с досадой проворчала Оля, вновь меняя положение. 

Кровать была жесткой, с дрянным матрасом, а от постельного белья пахло тленом и речкой. Не о таком отдыхе мечтала она, уезжая из города. Где эти легендарные сады, наполненные спелыми ягодами и фруктами, о которых всю дорогу рассказывал Коля? Где парное молоко с густой пеной сливок поутру? Где кукареканье петухов и пение птиц? И вот она лежит ночью в полуразвалившемся доме, а снаружи такая глушь, что даже совы не ухают, как будто кто-то взял и выключил все звуки, только слышно, как копошатся люди на первом этаже.

Внезапно звук шагов в заброшенном саду выдернул из зыбкого сна, и девушка села на кровати, откидывая одеяло на ноги. Может, почудилось? Снова шаги. Кто-то аккуратно переступал там, внизу, среди искривленных яблонь, которые уже давно не плодоносили. Трава приминалась с негромким хрустом, Оля медленно опустила ноги на холодный пол и крадучись подошла к окну. Луна освещала Масловку серебристым мерцающим светом, удлиненные силуэты деревьев скользили по увядшей осенней траве, накрапывал мелкий дождь. Среди пожелтевших зарослей девушка разглядела высокую фигуру Антона. Она хотела уже открыть окно и окликнуть его, когда парень, схватив какое-то животное с земли, быстро затолкал его в рот и прожевал.

Хруст тонких костей оказался оглушительным в гнетущей тишине, Оля зажала рот руками и отступила на шаг от окна. Она не смогла разглядеть толком, что за живое существо это было, ящерица, лягушка или, может быть, крыса, но Антон, словно уловив чье-то внимание к себе, резко развернулся в сторону дома и посмотрел вверх. Его взгляд был чужим и колким, радужка отсвечивала в темноте неестественным зеленоватым блеском. Девушка рухнула на колени и прижалась к подоконнику, молясь, чтобы этот странный и пугающий человек не заметил ее. Он был отдаленно похож на друга детства, напоминал его, как напоминает пейзаж искусно созданная цветная картинка. Только глаза, мерцающие в темноте, словно у кошки, никак не походили на человеческие.

Всю оставшуюся ночь Оля просидела у подоконника, обняв колени. Вздрагивая и озираясь от каждого скрипа, она вспоминала все события, которые произошли недавно. Вспоминала заброшенные дома с выбитыми стеклами и прогнившими перекрытиями, вспоминала старый ржавый мотоцикл, поросшую бурьяном Масловку, которая, казалось, существовала вопреки проходившему стороной времени. Старый дом поскрипывал дряхлыми досками, за окном слышался тихий шепот дождя, а Оле чудились ароматы полуразрушенного сеновала и тепло солнечного света, что щекотал ее обнаженную кожу. Она вспоминала, как жаркое тело Антона прижималось к ней вновь и вновь, и как прекрасно это было, и насколько страшно сейчас ей только от мысли, что этот высокий и красивый парень постучится в дверь спальни, а по ту сторону будут смотреть горящие нечеловеческие глаза. Девушка так и уснула, скорчившись у подоконника, с припухшими от слез глазами.

***

Утром Коля собирался на рыбалку, а сестра наблюдала за ним исподлобья. Все небо затянуло тяжелыми тучами, через которые изредка проглядывало прохладное осеннее солнце. Она пыталась уговорить брата уехать домой, или наоборот, никуда не ехать, а остаться в доме, но тот был словно очарован воспоминаниями из детства и лишь отмахнулся. А что она могла сказать ему? Что Антон темной ночью сожрал какую-то тварь? Или что его глаза в лунном свете поблескивают как два зеленоватых уголька, оставшихся в потухающем костре?

— Ты здесь останешься или поедешь с нами? — наконец спросил Коля, опуская на скамью тяжелую сумку и палатку. 

Оля вздрогнула, как будто ее вырвали из сна, и посмотрела на него туманным взглядом. Поехать с ним или остаться с бабкой, которая смотрит на нее словно на преступницу?

— Поеду с вами, — наконец произнесла она. — Если ты не против. 

— Ступайте на водохранилище, — Клавдия будто не видела свою внучку и о вечернем инциденте не вспоминала. — Там, как и раньше, рыбалка хороша. 

Водохранилище находилось между Ручьями и Масловкой, в получасе ходьбы от последней, и пройти к нему можно было, следуя по давно заброшенной и заросшей грунтовой дороге. В 60-е годы, пока оно функционировало, машины то и дело сновали туда-сюда, а как только нужда отпала, дорогу бросили, а в Ручьи проложили новую. Так и осталась посреди леса система из бассейнов и переливов, сделанная из красноватого кирпича и бетона, а рядом — административное здание в два этажа. Местные вынесли оттуда все, что могли, вплоть до дверных ручек и напольных покрытий, да так и оставили некогда прибыльное предприятие. Река здесь становилась совсем мелкой, берега пропадали в зарослях камыша и ольхи, грунт хлюпал под ногами, и порой можно было провалиться по щиколотку. 

Ловить с кирпичного берега было удобно, ни тебе зарослей, ни болота, да и глубина бассейна сразу метров пять. Дождь прекратился где-то к обеду, из-за туч пугливо выглянуло солнце, а Оля все сидела под деревом, возле палатки и наблюдала, как ребята веселятся, вытаскивая одного толстобокого карася за другим. Иной раз Антон оборачивался, чтобы убедиться, что все в порядке. Его обеспокоенное лицо не имело ничего общего с лицом существа, которое охотилось в саду прошлой ночью. Приветливая и широкая улыбка, умные и добрые глаза. Может, почудилось? Мало ли, ночью увидела какую-то тень. Но как только она пыталась забыть о происшествии, в ушах звенел оглушительный хруст костей. Вот он берет с земли маленькое животное, спешно, как будто голодный, заталкивает его в рот и жует.

— Оль, ты как?

Сначала Коля пытался не обращать внимания на чудаковатость своей сестры, она всегда была недалекой дурнушкой и, ко всему прочему, жуткой эгоисткой, но ее внешний вид заставлял его беспокоиться — под глазами натекли синяки, как будто Оля не спала несколько суток, губы покрылись шершавой коркой, взгляд стал беспокойным и напряженным.

— Давай провожу тебя домой, — решил он, наконец. — А потом вернусь, поспишь нормально, отдохнешь. 

Девушке тут же припомнилась старая заброшенная деревня, и она мотнула головой, обеспокоенно затараторив:

— Нет, я уж лучше тут, с тобой. Давай уедем, а? Давай завтра уедем? Пожалуйста. Я так не могу больше.

— Хорошо, — обреченно выдохнул брат, — завтра поедем домой. 

— Что стряслось-то? — Антон выражал крайнюю озабоченность. — Тебе плохо?

От его слов тело девушки дернулось, будто в судорогах. Она спешно отползла в палатку и закрыла полог.

— Все хорошо, я посплю, ночью бессонница была. 

***

Ночь дрогнула криком какой-то болотной птицы. Оля открыла глаза, и зыбкий холод заставил ее поежиться от странного, тягучего ощущения где-то в сердцевине костей. Она огляделась, медленно поворачивая голову, разглядывая пустующую палатку, чей полог дрожал от тяжелых каплей. Брата не было рядом.

— Коля? — тихо прошептала девушка, на четвереньках выползая наружу.

Шум дождя прибил человеческий голос к земле и растворил его среди мокрой травы. Капель падало все больше, дождь усиливался, превращая все вокруг в неестественную размытую дымку. Оля мгновенно промокла, колючий свитер повис на худых плечах. Она вновь и вновь звала брата, нервно оглядываясь по сторонам, силясь увидеть что-то в прибрежных зарослях, но тщетно. Внезапно где-то за деревьями блеснул и погас холодный отблеск фонаря. Девушка быстро натянула резиновые сапоги и зашагала мимо квадратных бассейнов, до краев наполненных эбонитовой водой.

Она остановилась, на секунду замерев, по мышцам прокатилась дикая дрожь, и Оля нервно сделала шаг назад, когда споткнулась о выступавший из влажной земли корень. Посреди поляны, на половину проглоченный комьями мокрой глины, раскинув руки в разные стороны, лежал Коля. Ступни его ног терялись где-то в траве, покрытое грязными пятнами лицо, недвижимое, словно у мертвеца, смотрело в мутное небо. Рядом валялся включенный фонарь. Земля под ногами стала хлипкой. Она казалась живой, шевелящейся массой, наполненной сотнями крошечных существ, копошащихся в ее недрах. 

Оля вскрикнула, на четвереньках отползая назад, стряхивая комки налипающей на ноги грязи, пока не уперлась спиной в огромный валун. Через секунду над поляной пронесся леденящий душу вой. Он, казалось, принадлежал всему лесу, подгоняемый внезапно поднявшимся ветром, вверх, к кронам деревьев и еще выше к свинцовым тучам. Звенящий в ушах вопль пронзил насквозь холодную стену дождя, и Оля закрыла уши руками. Словно огромный гнойный фурункул, трава на поляне вспучилась, лопнула с громким свистом и разошлась в стороны, а из образовавшейся дыры выползали, хватаясь за комья земли, небольшие, лишенные волос существа. Они копошились в грязи, цепляясь друг за друга длинными руками, поблескивая мокрой, серого цвета кожей, тонкой словно бумага. Луч фонаря то и дело выхватывал из темноты узкие лица с впавшими вовнутрь черепа блестящими глазами. Некоторые из них были старше, сморщенные и худые, с комком мокрых волос на макушке, другие, наоборот, меньшего размера походили на гротескных голых пупсов с гладкой кожей.

Они окружали распростертое тело, громко перешептываясь между собой. Даже шум дождя не мог перекрыть их оглушительные голоса, которые звучали прямо в ушах, проникали под кожу, пробирали до самых костей. Девушка рванулась с места, но ее нога крепко застряла в чмокающей жиже из мелких камушков и глины. Все будет хорошо. Она кричала и била колени руками, будто раненный зверь, угодивший в капкан охотника. Все будет хорошо! 

— Что же это, что же это?! — бормотала она, растирая по лицу грязь.

Девушка не могла отвести глаз. Все казалось не настоящим, каким-то глупым и бессмысленным отражением реальности. Рядом с телом Коли из земли выползало еще одно существо. Оно было маленьким и сморщенным, словно человеческий ребенок с множествами излишек кожи. Тонкие руки с длинными пальцами и ломкими ноготками на концах вытаскивали нелепое тельце на мокрую траву, а дождь отчасти скрывал блеск крохотных хищных глаз. Она неловко подползла к телу человека, широкий рот с острыми зубами раскрылся в писклявом крике, и, цепляясь немощными ручонками, оказалось у Коли на груди. Какое-то время тварь принюхивалась, а затем запустила длинные пальцы человеку в рот. Парень вздрогнул и моргнул, подергиваясь от ужасных манипуляций, пока существо высасывало внутренности и кости, щурясь от удовольствия. На глазах тело рослого молодого парня уменьшалось и опадало, как будто воздух выпускали из надувного матраса. В итоге осталась только голова, прикрепленная к плоской и безжизненной оболочке. 

Оля кричала. Кажется, она вопила все это время, пока невольно наблюдала за происходящим. Внизу живота разливалась горячая жидкость с запахом аммиака. Наверно, это немного привело ее в себя. Девушка с ужасом посмотрела на поляну, где голая тварь залезала в тело ее брата через рот. Это удавалось существу с большим трудом — оно помогало себе костлявыми пальцами, издавая звонкие вопли, громкий хруст стоял над поляной. Шум дождя сливался с этим воем и ветром, который словно обезумевший носился над поляной. Им вторил, переплетаясь в ужасающую какофонию, громкий девичий крик. 

Оля уже не смотрела на происходящее, она бросилась на землю, вонзая пальцы в густую глину, стараясь ползти куда-то вперед и вытащить застрявшую ногу. Толстый свитер напитался грязью, мокрые волосы лезли в глаза, в рот, когда, наконец, земля разжала смертельные объятия и девушка побежала вперед, в ночную тьму. Она падала и поднималась, словно обезумевшая меряя шагами размокшую лесную тропу. Громкий шепот слышался позади, и на минуту Оля потеряла ориентацию в темном лесу. Тяжелые тучи нависали над ней, безучастно роняя капли дождя, голова кружилась, а колени дрожали. Бежать было тяжело, но первобытный ужас гнал ее вперед беспощадно и неотвратимо, как инстинкт выживания гонит от хищника его добычу. Перед глазами мелькали черные стволы сосен, длинные и кривые тени кустов, а иногда, словно наяву, в памяти вскипал холодный взгляд Коли, который смотрел в темное небо и безучастно позволял сморщенной твари залезать в его тело. Вот его рот раскрывается все шире и шире, чудовище сучит длинными худыми ручонками и издает звуки, напоминающие крик человеческого ребенка. 

Внезапно лес расступился, и Оля оказалась перед домом своей бабки, в окнах которого теплился едва видимый дрожащий огонек. Она залетела в комнату, громко хлопнув дверью, мокрая и обессилевшая она застыла посреди гостиной, стараясь унять сбившееся дыхание, вытирая горячие слезы тыльной стороной ладони. 

Клавдия сидела на своем стуле, накрытая все тем же теплым пледом и внимательно смотрела на внучку. Ни одна эмоция не тронула старое морщинистое лицо ровно до тех пор, пока нервная улыбка не исказила тонкие губы.

— Ба…— начала было девушка и опешила.

Грузное тело старухи резко выпрямилось и встало на ноги, плед упал на пол, в нос ударил запах речной тины, и Оля вздрогнула, когда изо рта, цепляясь за потолок, вылезла такая же тварь, каких были сотни на той поляне. Она брезгливо оттолкнула человеческий труп, обнажая ряды крохотных острых зубов в широкой улыбке.

— Фу, старое мясо, — голос шел откуда-то из грудины, похожий на скрип двери или старой диванной пружины. — Что, сука, обоссала ляжки со страху?! — хохотнула тварь. — А нечего было эти ляжки перед Антоном раздвигать. А ну иди сюда!

От этих слов Олю накрыла тяжелая тошнота, она пошатнулась, схватила дорожную сумку брата со скамьи и выскочила во двор. Удар холодного ветра оглушил ее, перед глазами поплыли разноцветные пятна, девушка неаккуратно ступила на скользкое крыльцо и кубарем свалилась в кусты. Рядом слышался металлический звон дождя о крышу машины. Некогда было думать. Мысли неслись в горячей голове, пока руки нервно шарили в карманах сумки. Связка ключей должна была быть где-то неподалеку. Коля всегда клал ее в крайний карман. Оля уже не могла разобрать, думает она эту фразу или бормочет себе под нос, нервно облизывая мокрые губы. 

Дверь в дом распахнулась с громким хлопком и, не выдержав удара, сорвалась с петель, обваливаясь на крыльцо. Но этого Ольга уже не видела. Дрожащие пальцы повернули ключ в замке зажигания, фары вспыхнули ярким светом, ослепив ее на какое-то время, вырывая из мокрой темноты крошечные тела с горящими глазами. Они были везде, сидели на корявых стволах деревьев, прятались в кустах, раскрывали маленькие рты, в которых поблескивали острые зубы. 

Рев двигателя, запах выхлопных газов и бензина ударяет в ноздри, новенькая самара резво откатывается назад, мокрые пальцы изо всех сил стараются удержать скользкий руль в нужном положении. Слышен звук удара о задний бампер, что-то подминается и падает прямо под колеса. Оля кричит в салоне так, что горло отзывается режущей болью.

— Отстаньте от меня! Прочь! Прочь!

Она на бешеной скорости вырывается из заброшенной деревеньки на грунтовую дорогу, шины прокручиваются в жидкой грязи, машину болтает из стороны в сторону, грохает в глубокие рытвины, мимо проносятся густые черные кусты, уже начавшие желтеть от наступающей осени. Оля все кричит, вопит что-то невнятное, слова сливаются воедино, прерываются, когда голова бьется о металлическую крышу автомобиля. Самара садится в очередную яму и больше не желает двигаться с места. Газ. Газ! Двигатель ревет, перекрывая шум ополоумевшего дождя. Газ! Нога опускается на педаль, давит ее в пол, пока, наконец, под оглушительный визг шин, машину не выбрасывает на твердую почву.

Еще немного, и Оля видит просвет среди деревьев, там перекресток, там шоссе на райцентр, а дальше... сейчас не важно! Главное — вырваться, как можно дальше от всего этого кошмара, от жутких развалин, бывших когда-то уютной деревушкой, от тех, в кого превратились родные люди. Мимо проносится лес, вторя диким мыслям в девичьей голове — надрывный хруст человеческих костей, пустые, широко открытые глаза брата, все мешается с приторным запахом болота, которым уже навсегда пропитался тяжелый от воды свитер.

Наконец, машина, радостно взревев двигателем, хватает колесами ровный асфальт, Оля выворачивает почти до предела руль вправо... Ослепительный свет заливает кабину, утробный рев закладывает уши... Удар. Тьма.

***

— Петрович! Бля!... Как!... Мы ж по главной... Она ж сама под колеса прямо!..

Мужской голос вроде кричит, но слова доносятся как сквозь войлок, глухо, на грани разборчивости. А еще боль, она повсюду, с каждым вздохом боль проникает в тело, разрывая его изнутри. Глаза залиты горячим и липким, и Оле почему-то вспоминается, как в детстве они с Колькой мазали пальцы клеем ПВА, а потом на спор, кто быстрее, пытались разлепить их... Коля! Где Коля? Почему я в машине одна?

— Не ори, бля, рацию сюда, быстро! — снова мужской голос, на этот раз другой, постарше, поспокойнее.

— Диспетчер! Диспетчер! Петрович это. Петрович, бля, с КрАЗа! С лесовоза! ДТП у нас! 127-й километр Ручьи — Воронеж, девчонка на жигулях с проселка прямо под колеса вылетела!.. Что? Не будет жива, если дальше телиться будешь! Скорую и ментов сюда, быстро!

Оля не понимает, что происходит, не понимает, куда ей двигаться и двигаться ли вообще. Опять скрежет металла, и девушка вяло вываливается с сиденья куда-то в пустоту и темноту...

Теплая постель, пахнущая хлоркой, матовые, зеленоватые стены палаты превращают произошедшее в вариант худшего кошмара. Такие вещи мозг запоминает плохо, обряжает их, словно цирковых артистов, в немыслимые наряды из фактов и событий, которых никогда не случалось. Боли нет. Вообще ничего нет, никаких чувств, мыслей, все тело словно заполнено мягким легким пухом.

У постели — двое мужчин, один в белом халате и больших очках, другой — в полицейском кителе.

«Это не пух, — проскакивает у Оли совершенно безумная мысль. — Это воздух. Эти двое надули меня и привязали к кровати, чтоб не улетела», — с губ девушки срывается смешок, однако двое слишком заняты беседой.

— В принципе, состояние стабильное, угрозы нет, — голос доктора журчит, убаюкивает, хочется цепляться за слова, как за надувные круги, и плыть по течению этой речи, не думая, не вспоминая, вообще ничего не делая, раствориться и плыть...

— Перелом двух ребер, ушибы, сотрясение — это больно, но, как говорится, не смертельно. Девочка крепкая, здоровенькая, через пару недель плясать будет. Единственное...

— Что? — это уже китель.

— Психическое состояние. Она нам в приемной такое шоу закатила. Медсестричек раскидала, с ее-то травмами, куда-то бежать рвалась, кричала все, дома какие-то мертвые, люди — то ли оболочки, то ли без оболочки... В общем, пришлось дать дозу транквилизатора, так что сейчас, увы, для допроса от нее мало толку.

— Жаль, — полицейский сокрушенно вздыхает. — Кстати, алкоголь, вещества нехорошие...

— Помилуйте, голубчик, эти анализы — первое дело при ДТП. Девочка абсолютно чиста. Стойте! Брат же ее здесь, приехал с час назад, с женихом ее вместе, забрать хотят! Кстати, рассказал много интересного. Состояние это началось у нее после пропажи матери, несколько лет назад. Затем они переехали в Масловку...

— В Масловку? Там же не живет никто вроде.

— Там бабка их жила, она девочке вместо матери и стала.

...Какая бабка, какая мать, мы же позавчера только... Я ж бабку до этого в пять лет... Оля пытается протестовать, но язык, как ватный ком, заполнил весь рот, а мысли скачут, как бисеринки по полу — попробуй поймай!

— Брат говорит, парня там она встретила, из соседних Ручьев, к свадьбе дело шло, да только бабка их умерла недавно, вот на этой почве и началось у нее все снова.

...Свадьба? С Антоном?.. Но ведь он не человек... Или это Коля... Суки! Что ж вы мне укололи...

— И что, будете отдавать? — это снова полицейский.

— С точки зрения медицины препятствий не вижу. Больная вполне транспортабельна, а в кругу близких, любящих людей подобное переносится гораздо легче, чем в казенных стенах, тем более брат расписку уже дал.

— Что ж, со стороны властей препятствий тоже не вижу. Только задам парням пару вопросов, и можете отправлять.

Мужчины пожимают руки и выходят, а Оля вновь проваливается в какое-то зыбучее состояния не-яви-не-забытья.

Еще через тысячу лет вновь скрипит дверь, в палату заглядывает медсестра и кому-то машет рукой.

— Не спит, проходите, позовете, если помочь надо будет. Ну, там, переодеть...

На пороге возникают два силуэта. Двое когда-то самых близких ей мужчин (мужчин? людей ли?) подходят с двух сторон к больничной постели.

— Ну, сестренка, заставила ты нас понервничать, — ледяная рука Коли нежно сжимает ладошку сестры, и в ноздри девушки ударяет запах сырости и гнили, запах той самой лесной поляны, а за ним — едва отголоском, надрывный шум дождя. 

— Ничего, ничего, малыш, — рука Антона ложится на другую ладонь Оли. — Теперь все у нас будет хорошо. Все у нас будет по-другому, — говорит Антон, лицо его скрыто зыбкой темнотой и только глаза дают странный зеленый отблеск.

Ночные шорохи

Автор: Albertia Inodorum

Митя знал, что старый дедушкин дом скрипит и вздыхает по ночам оттого, что происходит усадка. 

— Земля не может выдержать веса дома, проседает, и из-за этого потрескивают перекрытия, — так объяснил папа, когда Митя, испуганный ночными шорохами и звуками, прибежал к нему с вытаращенными от страха глазами. 

И когда полуночная жуть нашла объяснение в виде простых и сухих фактов, перестал бояться. Ничего страшного в том, что дом тяжеловат для земли, нет. Конечно, можно было побояться и того, что дом будет опускаться всё ниже и ниже, пока не провалится в страшный подземный колодец, где будет падать целую вечность… но такого тоже быть не могло. Митя знал это наверняка, ведь он читал «Энциклопедию для дошкольников», где хорошо объяснили устройство Земли. Она была как луковица. Много одёжек, и ядро в середине.

Дедушка умер через два года, и дом продали. Появился другой, купленный поближе к городу, чтобы родителям было удобнее добираться туда на выходных. Митя сразу облюбовал комнату на верхнем этаже. Особенно ему понравилась старинная кровать, широкая и длинная, как взлётная полоса. На полке сверху Митя расположил свои книги и пластмассового робота-трансформера.

В первую же ночь дом начал вздыхать и охать прямо над головой. Два шага по потолку, затем что-то точно ушиблось с налёту о стену снаружи дома. 

— Это усадка, — сказал Митя вслух и, встав на кровати, достал одну из книжек и фонарик. 

Родители запрещали читать под одеялом, но то, о чём они никогда не узнают, разрешено. И, сделав что-то вроде палатки, поддерживаемой собственными коленями, мальчик направил луч света на книжную страницу, погрузившись в чтение.

Бум! Бух! Трррр…

Стуки были такие громкие, будто кто-то ходил прямо по маленькой комнате, пытаясь найти, где там Митя прячется. Может, в шкафу? И слышен какой-то скрип. Нет, там его нет. Тогда, должно быть, он дрожит от страха под кроватью? И по паласу слышен короткий сухой шорох. Ну, раз и там его нет, тогда Митя наверняка сидит за коробкой с игрушками! И скрипит по полу картонка, набитая машинками и солдатиками. 

Митя моргнул и уставился на книжную страницу, поймав себя на том, что второй или третий раз перечитывает одно и то же, не осознавая смысла. Слишком громко скрипит чужой старый дом. Но папа не мог обмануть. Сказал, что это всё звуки балок, спрятанных в стенах — значит, так оно и есть. И Митя, откинув одеяло и глубоко вдыхая прохладный ночной воздух, таращится в темноту. Понемногу его глаза, ослеплённые отражённым от белой книжной страницы светом, привыкают.

Комната выглядит, как обычно. Шкаф закрыт. Коробка с игрушками темнеет в углу бесформенной грудой. Под кроватью, вероятно, тоже всё по-прежнему.

— Я тебя не боюсь, — громко, но не настолько, чтобы разбудить родителей, говорит Митя и слезает на пол, оставив нагретое одеяло и тёплую кровать стынуть в одиночестве. Он пойдёт на кухню и возьмёт воды, доказав тем самым, что никакие ночные монстры ему не страшны. 

Поддёрнув на ходу голубые пижамные штанишки, он исчез в темноте, повисшей за порогом комнаты. Но скоро вернулся, вытирая влажные от воды губы.

Комната осталась неизменной. Удовлетворённый победой, Митя влез под одеяло, снова соорудив палатку, и включил фонарик. Дом над ним тихо вздохнул и затих. Митя успел прочитать целую главу, прежде чем у него зачесалась нога. Он почесал её, но зуд не прекратился — точно какое-то насекомое щекотало лапками кожу. Устав чесаться, он опустил книгу для того, чтобы посветить фонариком на зудящий участок.

Свет выхватил из пододеяльного полумрака одутловатое бледное лицо с парой блестящих, как маслины, чёрных глаз.

* * *

Как славно, как хорошо. Он всё-таки сумел отыскать Митю.

Ужас расщелины Голубого Джона

Автор: Артур Конан Дойль

Этот рассказ был обнаружен в бумагах доктора Джеймса Хардкастля, скончавшегося от чахотки четвертого февраля 1908 года в Южном Кенсингтоне. Лица, близко знавшие покойного, отказываясь давать оценку изложенным здесь событиям, тем не менее единодушно утверждают, что доктор обладал трезвым, аналитическим умом, совершенно не был склонен к фантазиям и потому никак не мог сочинить всю эту невероятную историю.
Записи покойного были вложены в конверт, на котором значилось «Краткое изложение фактов, имевших место весною прошлого года близ фермы Эллертонов в северо-западном Дербишире». Конверт был запечатан, а на его оборотной стороне приписано карандашом:
«Дорогой Ситон! Возможно, вы заинтересуетесь, а может быть, и огорчитесь, узнав, что недоверие, с каким вы выслушали мой рассказ, побудило меня прекратить всякие разговоры на эту тему. Умирая, я оставляю эти записи; быть может, посторонние отнесутся к ним с большим доверием, нежели вы, мой друг».
Личность Ситона установить не удалось. Могу лишь добавить, что с абсолютной достоверностью подтвердились и пребывание покойного мистера Хардкастля на ферме Эллертонов, и тревога, охватившая в то время население этих мест вне зависимости от объяснений самого доктора.
Сделав такое предисловие, я привожу рассказ доктора дословно. Изложен он в форме дневника, некоторые записи которого весьма подробны, другие сделаны лишь в самых общих чертах.
«17 апреля. Я уже чувствую благотворное влияние здешнего чудесного горного воздуха. Ферма Эллертонов расположена на высоте 1420 футов над уровнем моря, так что климат тут очень здоровый и бодрящий. Кроме обычного кашля по утрам, меня ничто не беспокоит, а парное молоко и свежая баранина помогут мне и пополнеть. Думаю, Саундерсон будет доволен.
Обе мисс Эллертон немного чудаковаты, но очень милы и добры. Это маленькие трудолюбивые старые девы, и все тепло своих сердец, которое могло бы согревать их мужей и детей, они готовы отдать мне, человеку больному и чужому для них.
Поистине старые девы - самые полезные люди на свете, это один из резервов общества. Иногда о них говорят, что они «лишние» женщины, но что было бы с бедными «лишними» мужчинами без сердечного участия этих женщин? Между прочим, по простоте душевной они почти сразу открыли «секрет», почему Саундерсон рекомендовал мне именно их ферму. Профессор, оказывается, уроженец этих мест, и, я полагаю, что в юности он, вероятно, не считал зазорным гонять ворон на здешних полях.
Ферма - наиболее уединенное место в округе; ее окрестности необычайно живописны. Сама ферма - это, по сути, пастбище, раскинувшееся в неровной долине. Со всех сторон ее окружают известковые холмы самой причудливой формы и из такой мягкой породы, что ее можно крошить пальцами. Эта местность представляет собой впадину. Кажется, ударь по ней гигантским молотом, и она загудит, как барабан, а может быть, провалится и явит взору подземное море. И каким огромным должно быть это море - ведь ручьи, сбегающие сюда со всех сторон, исчезают в недрах горы и нигде не вытекают наружу. В скалах много расщелин; войдя в них, вы попадаете в просторные пещеры, которые уходят в глубь земли. У меня есть маленький велосипедный фонарик, и мне доставляет удовольствие бродить с ним по этим извилистым пустотам, любоваться сказочными, то серебристыми, то черными, бликами, когда я освещаю фонарем сталактиты, свисающие с высоких сводов. Погасишь фонарь - и ты в полнейшей темноте, включишь - и перед тобой видения из арабских сказок.
Среди этих необычных расщелин, выходящих на поверхность, особенно интересна одна, ибо она творение рук человека, а не природы.
До приезда сюда я никогда не слыхал о Голубом Джоне. Так называют особый минерал удивительного фиолетового оттенка, который обнаружен всего лишь в двух-трех местах на земном шаре. Он настолько редкий, что простенькая ваза из Голубого Джона стоила бы огромных денег.
Удивительное чутье римлян подсказало им, что диковинный минерал должен быть в этой долине; глубоко в недрах горы они пробили горизонтальную штольню. Входом в шахту, которую все здесь называют расщелиной Голубого Джона, служит вырубленная в скале арка; сейчас она совсем заросла кустарником. Римляне прорыли длинную шахту. Она пересекает несколько карстовых пещер, так что, входя в расщелину Голубого Джона, надо делать зарубки на стенах и захватить с собой побольше свечей, иначе никогда не выбраться обратно к дневному свету.
В шахту я еще не заходил, но сегодня, стоя у входа в нее и вглядываясь в темные глубины, я дал себе слово, что, как только мое здоровье окрепнет, я посвящу несколько дней своего отдыха исследованию этих таинственных глубин и установлю, насколько далеко проникли древние римляне в недра дербиширских холмов.
Поразительно, как суеверны эти сельские жители! Я, например, был лучшего мнения о молодом Армитедже, - он получил кое-какое образование, человек твердого характера и вообще славный малый.
Я стоял у входа в расщелину Голубого Джона, когда Армитедж пересек поле и подошел ко мне.
- Ну, доктор! - воскликнул он. - И вы не боитесь?
- Не боюсь? Но чего же? - удивился я.
- Страшилища, которое живет тут, в пещере Голубого Джона. - И он показал большим пальцем на темный провал.
До чего же легко рождаются легенды в захолустных сельских местностях! Я расспросил его, что же внушает ему такой страх. Оказывается, время от времени с пастбища пропадают овцы, и, по словам Армитеджа, их кто-то уносит. Он и слушать не стал, когда я высказал мысль, что овцы могли убежать и, заблудившись, пропасть в горах.
- Однажды была обнаружена лужа крови и клочья шерсти, - возражал он. Я заметил:
- Но это можно объяснить вполне естественными причинами.
- Овцы исчезают только в темные, безлунные ночи.
- Обыкновенно похитители овец выбирают, как правило, такие ночи, - отпарировал я.
- Был случай, когда кто-то сделал в скале пролом и отшвырнул камни на довольно большое расстояние.
- И это - дело рук человеческих, - сказал я.
В конце концов Армитедж привел решающий довод, - он сам слышал рев какого-то зверя, и всякий, кто достаточно долго пробудет около расщелины, тоже его услышит. Рев доносится издалека, но все-таки необычайно сильно. Я не мог не улыбнуться: ведь я знал, что подобные странные звуки могут вызывать подземные воды, текущие в расселинах известковых пород. Такое недоверие рассердило Армитеджа, он круто повернулся и ушел.
И тут произошло нечто странное. Я все еще стоял у входа в расщелину, обдумывая слова Армитеджа и размышляя о том, как легко все это объяснимо, как вдруг из глубины шахты послышался необычайный звук. Как описать его? Прежде всего мне показалось, что он долетел откуда-то издалека, из самых недр земли. Во-вторых, несмотря на это, он был очень громким. И, наконец, это не был гул или грохот, с чем обычно ассоциируется падение массы воды или камней. То был вой - высокий, дрожащий, вибрирующий, как ржание лошади. Должен признаться, что это странное явление, правда, только на одну минуту, придало иное значение словам Армитеджа.
Я прождал возле расщелины Голубого Джона еще с полчаса, но звук этот не повторился, и я отправился на ферму, в высшей степени заинтригованный всем случившимся. Я твердо решил осмотреть шахту, как только достаточно окрепну. Разумеется, доводы Армитеджа слишком абсурдны, чтобы их обсуждать. Но этот странный звук! Я пишу, а он все еще звенит у меня в ушах.
20 апреля. В последние три дня я предпринял несколько вылазок к расщелине Голубого Джона и даже немного проник в самую шахту, но мой велосипедный фонарик слишком слаб, и я не рискую забираться особенно далеко. Решил действовать более методически. Звуков больше не слышал и склонен прийти к заключению, что я просто оказался жертвой слуховой галлюцинации, вызванной, по-видимому, разговором с Армитеджем. Разумеется, его соображения - сплошная нелепость, и все же кусты у входа в пещеру выглядят так, словно через них действительно продиралось какое-то огромное животное. Меня начинает разбирать любопытство.
Обеим мисс Эллертон я ничего не сказал - они и так предостаточно суеверны, но я купил несколько свечей и собираюсь производить дальнейшие исследования самостоятельно.
Сегодня утром заметил, что один из многочисленных клочьев шерсти, валяющихся в кустах возле пещеры, измазан кровью. Конечно, здравый смысл подсказывает, что, когда овцы бродят по крутым скалам, они легко могут пораниться, и все же кровавое пятно настолько потрясло меня, что я в ужасе отпрянул от древней арки. Казалось, из мрачной глубины, куда я заглядывал, струилось зловонное дыхание. Неужели же на самом деле внизу притаилось загадочное мерзкое существо?
Вряд ли у меня возникли бы подобные мысли, будь я здоров, но, когда здоровье расстроено, человек становится нервным и верит всяческим выдумкам. Я начал колебаться и был готов уже оставить неразгаданной тайну заброшенной шахты, если эта тайна вообще существует. Однако сегодня вечером мой интерес к этой загадочной истории вновь разгорелся, да и нервы немного успокоились. Надеюсь завтра более детально заняться осмотром шахты.
22 апреля. Постараюсь изложить как можно подробнее необычайные происшествия вчерашнего дня.
К расщелине Голубого Джона я отправился после полудня. Признаюсь, стоило мне заглянуть в глубину шахты, как мои опасения вернулись, и я пожалел, что не взял кого-нибудь с собой. Наконец, решившись, я зажег свечу, пробрался через густой кустарник и вошел в ствол шахты.
Она спускалась вниз под острым углом примерно на пятьдесят футов. Дно ее покрывали обломки камней. Отсюда начинался длинный прямой тоннель, высеченный в твердой скале. Я не геолог, однако сразу заметил, что стены тоннеля из более твердой породы, чем известняк, потому что там и сям можно было заметить следы, оставленные кирками древних рудокопов, и такие свежие, словно их сделали только вчера.
Спотыкаясь на каждом шагу, я спускался вниз по древнему тоннелю; слабое пламя свечи освещало неверным светом лишь маленький круг возле меня, и от этого тени вдали казались еще более темными, угрожающими. Наконец, я добрался до места, где тоннель выходил в карстовую пещеру. Это был гигантский зал, с потолка которого свисали длинные белые сосульки известковых отложений. Находясь в центральной пещере, я различал множество галерей, прорытых подземными водами и исчезавших где-то в недрах земли. Я стоял и раздумывал - не лучше ли мне вернуться или все же рискнуть и углубиться дальше в опасный лабиринт, как вдруг, опустив глаза, замер от удивления.
Большая часть пещеры была усыпана обломками скал или покрыта твердой корой известняка, но именно в этом месте с высокого свода капала вода, и тут образовался довольно большой участок мягкой грязи. В самом центре его я увидел огромный отпечаток, глубокий и широкий, неправильной формы, словно след от большого камня, упавшего сверху. Но нигде не было видно ни одного крупного камня; не было вообще ничего, что могло бы объяснить появление загадочного следа. А отпечаток этот был намного больше следа любого из существующих в природе животных и, кроме того, только один, а участок грязи был таких внушительных размеров, что вряд ли какое-либо из известных мне животных могло перешагнуть его, сделав лишь один шаг. Когда, изучив этот необычайный отпечаток, я вгляделся в обступившие меня черные тени, признаюсь, у меня на миг замерло сердце и задрожала рука, державшая свечу.
Но я тут же овладел собой, сообразив, насколько нелепо отождествлять этот огромный, бесформенный отпечаток на грязи со следом какого-нибудь известного людям животного. Такой след не мог бы оставить даже слон. Поэтому я решил, что никакие бессмысленные страхи не помешают мне продолжать мои исследования. Прежде чем отправиться дальше, я постарался хорошенько запомнить причудливую форму скалы, чтобы найти потом вход в тоннель римлян. Эта предосторожность была совершенно необходима, ибо центральную пещеру, насколько я мог видеть, пересекали боковые проходы. Уверившись, что запомнил, где выход, и, осмотрев запас свечей и спичек, я успокоился и стал медленно продвигаться вперед по неровному каменистому дну пещеры.
Теперь я подхожу к описанию места, где со мной стряслась неожиданная и роковая катастрофа. Ручей шириной около двадцати футов преградил мне дорогу, и некоторое время я шел вдоль него, надеясь отыскать место, чтобы перебраться на другую сторону, не замочив ног. Наконец, я дошел до подходящего места - почти на самой середине ручья лежал плоский камень, на который я мог ступить, сделав широкий шаг. Но камень, подмытый снизу потоком, был неустойчив, и когда я ступил на него, он перевернулся, и я упал в ледяную воду. Свеча погасла; я барахтался в кромешной тьме.
Не без труда удалось мне подняться на ноги; но вначале происшествие это скорее позабавило меня, нежели встревожило. Правда, свеча погасла и исчезла в потоке, но в кармане у меня оставались еще две запасные свечи, так что волноваться было нечего. Я тут же достал новую свечу, вытащил коробок со спичками, чтобы зажечь ее, и только тут с ужасом сообразил, в какое попал положение. Коробок намок, когда я упал в ручей, и спичку невозможно было зажечь.
Как только я понял это, сердце словно сдавили ледяные пальцы. Вокруг непроглядная, жуткая тьма. Такая тьма, что я невольно дотронулся рукою до лица, чтобы физически ощутить хоть что-нибудь. Я стоял, не шевелясь, и только огромным напряжением воли взял себя в руки. Я попробовал восстановить в памяти дно ущелья, такое, каким я видел его в последний раз. Но увы! Приметы, которые я запомнил, находились высоко на стене, их было не нащупать. И все-таки я сообразил, как примерно располагались стены, и надеялся, идя вдоль них, ощупью добраться до входа в тоннель римлян. Двигаясь еле-еле, то и дело ударяясь о выступы скал, я приступил к поискам. Но очень скоро понял, что это безнадежно. В черной бархатной тьме моментально теряется всякое представление о направлении. Не сделав и десяти шагов, я окончательно заблудился.
Журчание ручья - единственный слышный звук - указывало, где он находится, но едва я удалялся от берега, как сразу терял ориентировку. Надежда отыскать в полной тьме обратный путь через этот лабиринт известняков была явно неосуществимой.
Я сел на камень и задумался над своим бедственным положением. Я никому не сказал о намерении отправиться в расщелину Голубого Джона, и поэтому нельзя было рассчитывать на то, что меня станут тут разыскивать. Значит, приходилось полагаться только на самого себя. У меня оставалась единственная надежда: спички рано или поздно должны подсохнуть. Свалившись в ручей, я вымок только наполовину: левое мое плечо оставалось над водой. Поэтому я сунул спички под мышку левой руки: возможно, тепло моего тела высушит их. Но, даже учитывая это, я знал, что сумею раздобыть огонь лишь через несколько часов. А пока мне ничего не оставалось, как только ждать.
К счастью, перед уходом с фермы я сунул в карман несколько сухариков. Я тут же съел их и запил водой из проклятого ручья, ставшего причиной всех моих бед. Затем, на ощупь отыскав среди скал местечко поудобнее, я сел, привалившись спиной к скале, вытянул ноги и стал терпеливо ждать
Было нестерпимо холодно и сыро, но я пытался подбодрить себя мыслью, что современная медицина рекомендует при моей болезни держать окна открытыми и гулять в любую погоду. Постепенно убаюканный монотонным журчанием ручья и окруженный полнейшей темнотой, я погрузился в тревожный сон.
Как долго он длился, сказать не могу, может быть, час, а возможно, и несколько часов. Неожиданно я встрепенулся на своем жестком ложе, каждый нерв во мне напрягся, все чувства обострились до предела. Вне всякого сомнения, я услышал какой-то звук, и он резко отличался от журчания воды. Звук замер, но все еще стоял в моих ушах.
Быть может, это разыскивают меня? Но люди наверняка стали бы кричать, а этот звук, разбудивший меня, хоть и очень далекий, совсем не походил на человеческий голос.
Я сидел, дрожал и почти не осмеливался дышать. Звук донесся снова! Потом еще раз! Теперь он не прерывался. Это был звук шагов, да, несомненно, это двигалось какое-то живое существо. Но что это были за шаги! Они давали представление об огромной туше, которую несли упругие ноги. Это был мягкий, но оглушавший меня звук. Кругом по-прежнему была полная тьма, но топот был твердый и размеренный. Какое-то существо, несомненно, приближалось ко мне.
Мороз пробежал у меня по коже и волосы встали дыбом, когда я вслушался в эту равномерную тяжелую поступь. Это было какое-то животное, и, судя по тому, как быстро оно ступало, оно отлично видело в темноте. Я съежился на скале, пытаясь слиться с ней. Шаги зазвучали совсем рядом, затем оборвались, и я услышал шумное лаканье и бульканье. Чудовище пило из ручья. Затем вновь наступила тишина, нарушаемая лишь громким сопеньем и фырканьем.
Может быть, животное учуяло человека? У меня кружилась голова от омерзительного зловония, исходившего от этой твари. Я опять услышал топот. Теперь шаги раздавались уже на моей стороне ручья. В нескольких ярдах от меня послышался грохот осыпающихся камней. Едва дыша, я приник к скале. Но вот шаги стали удаляться. До меня донесся громкий плеск воды - животное снова перебиралось через поток, и наконец звуки замерли в том направлении, откуда они вначале послышались.
Долгое время я лежал на скале, скованный ужасом. Я думал о звуке, который донесся до меня из глубины ущелья, о страхах Армитеджа, о загадочном отпечатке на грязи, а теперь вот только что окончательно и неопровержимо подтвердилось, что где-то глубоко в недрах горы таится диковинное страшилище, нечто ужасное и невиданное. Я не мог представить себе, какое оно и как выглядит. Ясно было лишь, что оно гигантских размеров и вместе с тем очень проворно.
Во мне шла ожесточенная борьба между рассудком, утверждавшим, что такого не может быть, и чувствами, говорившими о реальности существования чудовища. Наконец, я уже был почти готов уверить себя, что все случившееся - только часть какого-то кошмарного сна и что причина галлюцинации кроется в моем нездоровье и ненормальных условиях, в которых я оказался. Но вскоре произошло нечто, положившее конец всем моим сомнениям.
Я достал из-под мышки спички и ощупал их. Они оказались совсем сухими. Согнувшись в три погибели в расщелине скалы, я чиркнул одной из них. К моему восторгу, она сразу вспыхнула. Я зажег свечу и, в страхе оглядываясь на темные глубины пещеры, поспешил к проходу римлян.
По дороге я миновал участок грязи, на котором видел ранее гигантский отпечаток. Тут я замер в изумлении: на грязи появилось три новых отпечатка! Они были невероятных размеров, их форма и глубина свидетельствовали об огромном весе того, кто их оставил. Меня охватил безумный страх. Заслоняя свечу ладонью, я в ужасе бросился к вырубленному в скале проходу, побежал по нему и ни разу не остановился передохнуть, пока, задыхаясь, - ноги у меня так и подкашивались, - не вскарабкался по последней насыпи из камней, продрался сквозь заросли кустарника и бросился на траву, озаренную мирным мерцанием звезд. Было три часа ночи, когда я вернулся на ферму. Сегодня я чувствую себя совершенно разбитым и содрогаюсь при одном воспоминании о моем ужасном приключении. Пока никому ничего не рассказывал. Тут следует соблюдать крайнюю осторожность. Что подумают бедные одинокие женщины, и как к этому отнесутся невежественные фермеры, если я расскажу им о том, что со мною случилось? Надо поговорить с кем-нибудь, кто сможет помочь мне и дать нужный совет.
25 апреля. Мое невероятное приключение в пещере Голубого Джона на два дня уложило меня в постель. Я не случайно говорю «невероятное», ибо испытал такое потрясение, как никогда в жизни. Я уже писал, что ищу человека, с которым мог бы посоветоваться. В нескольких милях от меня живет доктор Марк Джонсон, которого мне рекомендовал профессор Саундерсон. К нему-то я и отправился, как только немного окреп, и подробно рассказал обо всех странных происшествиях, случившихся со мной. Он внимательно выслушал меня, затем тщательно обследовал, обратив особое внимание на рефлексы и на зрачки глаз. После осмотра доктор отказался обсуждать рассказанное мною, заявив, что это не входит в его компетенцию. Он, однако, дал мне визитную карточку мистера Пиктона из Кастльтона и посоветовал немедленно отправиться к нему и рассказать все так же подробно. По словам доктора, Пиктон - именно тот человек, который мне необходим. Поэтому я отправился поездом в этот городок, расположенный в нескольких десятках миль от нас.
Мистер Пиктон, по-видимому, очень важная персона. Об этом свидетельствовали внушительные размеры его дома на окраине города. К дверям дома была прибита медная дощечка с именем владельца.
Я уже собрался позвонить, когда какое-то безотчетное подозрение закралось мне в душу и, войдя в лавчонку на другой стороне улицы, я спросил человека за прилавком, не может ли он рассказать мне что-нибудь о мистере Пиктоне.
- Конечно, - услышал я в ответ, - мистер Пиктон - лучший психиатр в Дербишире. А вон там его сумасшедший дом.
Можете мне поверить, что я тут же покинул Кастльтон и возвратился на ферму, проклиная в душе лишенных воображения педантов, не способных поверить в существование чего-то такого, что никогда не попадало в поле их кротового зрения. Теперь, немного успокоившись, я допускаю, что, пожалуй, сам отнесся к Армитеджу не лучше, чем доктор Джонсон ко мне.
27 апреля. В студенческие годы я слыл человеком смелым и предприимчивым. Припоминаю, что, когда в Колтбридже «охотились» за привидениями, именно я провел ночь в засаде на чердаке дома, где, по слухам, водились призраки. Годы, что ли, берут свое, но мне ведь всего тридцать пять лет, или это болезнь так ослабила мой дух, но только сердце мое, несомненно, каждый раз трепещет, стоит мне вспомнить об этой ужасной расщелине в горе и обитающем в ней чудовище.
Что же делать? Все дни напролет я только об этом и думаю. Промолчу я - и тайна останется неразгаданной. Если же хоть что-нибудь расскажу, - сразу же возникнет альтернатива: либо всю округу охватит безумная паника, либо мне ни на йоту не поверят и, может быть, упрячут в дом для умалишенных. В общем, думаю, что всего лучше выждать и исподволь готовиться к новому походу в пещеру, который должен быть лучше продуман и организован, чем первый. Прежде всего я съездил в Кастльтон и приобрел самое необходимое - большую ацетиленовую лампу и хорошую двустволку. Ружье я взял напрокат и сразу купил к нему дюжину крупнокалиберных патроно.в, которыми можно свалить и носорога. Теперь я готов к встрече с моим пещерным другом. Только бы немного окрепнуть телом и душой! Уж я постараюсь покончить с ним!.. Но кто и что он такое? Ах! Вопрос этот не дает мне спать. Сколько гипотез Я строил и тут же отвергал! Все это так невероятно! И в то же время рев, следы лап, тяжелая поступь в ущелье. Этими фактами невозможно пренебречь.
Невольно вспоминаются старинные легенды о драконах и других чудовищах. Быть может, и они не просто плод фантазии, как полагаем мы? А если в основе этих легенд лежат реальные факты и мне единственному из смертных суждено приоткрыть эту таинственную завесу?!
3 мая. Капризы нашей английской весны уложили меня на несколько дней в постель, и за эти дни произошли события, истинный и зловещий смысл которых, пожалуй, никто, кроме меня, не может постичь. Должен сказать, что в последнее время здесь были темные безлунные ночи, а мне известно, что именно в такие ночи и исчезали овцы. И несколько овец действительно пропало. Две из них принадлежали мисс Эллертон, одна - старому Пирсону и еще одна - миссис Мултон. Четыре овцы за три ночи! От них не осталось и следа, и вся округа только и говорит о цыганах и похитителях овец.
Но случилось и нечто более серьезное. Исчез молодой Армитедж! Он ушел из своего дома поздно вечером в среду, и больше о нем не слышали. Армитедж - человек одинокий, поэтому его исчезновение не наделало шуму. Общее мнение таково, что он много задолжал, возможно, нанялся на работу в другом месте и вскоре напишет, чтобы ему переслали его пожитки. Но у меня на этот счет самые мрачные опасения. Разве не правильнее предположить, что недавнее исчезновение овец побудило Армитеджа принять какие-то меры, и это привело его самого к гибели? Он мог, например, устроить засаду на зверя, и чудовище утащило его в недра горы. Какой невероятный конец для цивилизованного англичанина двадцатого века! И все же я чувствую, что это вполне вероятно. Но если так, какова же моя доля ответственности за гибель этого несчастного и за все те беды, которые еще могут произойти? Несомненно одно: раз уж мне что-то известно, мой долг - добиться каких-то срочных мер, либо, в крайнем случае, предпринять что-то самому. Предстоит последнее, ибо сегодня утром я отправился в местное отделение полиции и все им рассказал. Инспектор записал мою историю в толстую книгу и с самым серьезным видом поблагодарил меня, но не успел я выйти за порог, как услышал взрыв хохота. Без сомнения, инспектор рассказывал о моем приключении.
10 июня. Пишу эти строки лежа в постели, последнюю запись я сделал в этом дневнике шесть недель тому назад. Я пережил ужасное потрясение - и физически и духовно, мало кому из людей довелось испытать такое. Однако я достиг своей цели. Опасность, таившаяся в расщелине Голубого Джона, исчезла навсегда. И это удалось сделать для общего блага мне, больному и беспомощному инвалиду. Постараюсь изложить случившееся с максимальной точностью, насколько это в моих силах.
В пятницу, третьего мая, ночь была темная, пасмурная. Самая подходящая ночь для прогулок чудовища. Около одиннадцати я вышел из дому, взяв с собой лампу и ружье и предварительно оставив на столике в спальне записку, в которой сообщал, что, если я не вернусь, искать меня следует около расщелины. Добравшись до входа в шахту римлян, я притаился среди скал, затенил лампу и стал терпеливо ожидать, держа наготове заряженное ружье.
Время тянулось томительно долго. Внизу в долине мерцали огоньки в окнах домиков фермеров, и до меня едва доносился бой часов на колокольне в Чэппель-Дэйле. Эти признаки существования других людей лишь усиливали чувство одиночества, и мне пришлось призвать все свое мужество, чтобы побороть страх и не поддаться искушению навсегда оставить эту опасную затею и скорее вернуться домой на ферму. Но самоуважение, заложенное в натуре каждого человека, упорно заставляет его идти к однажды намеченной цели. Одно только чувство собственного достоинства и спасло меня в тот момент; только оно укрепило меня в борьбе с инстинктом самосохранения, который гнал меня прочь от расщелины. Теперь я рад, что у меня хватило выдержки. Как бы дорого ни обошлось мне все это, мужество мое, во всяком случае, было безупречно.
На далекой церкви пробило полночь, затем - час, два. Это было самое темное время ночи. Тучи проносились низко над землей, в небе - ни звездочки. Где-то в скалах громко ухала сова, и более ни звука, только мягкий шелест листвы. И вдруг я услышал его!
Далеко в глубине тоннеля раздались приглушенные шаги, мягкие и в то же время такие грузные. Загрохотали камни, осыпаясь под могучей поступью гиганта. Шаги приближаются. Вот они уже рядом. Затрещали кусты вокруг арки, и в ночной тьме я увидел смутные очертания какого-то огромного, фантастического первобытного существа, бесшумно и проворно выходящего из тоннеля. Изумление и ужас парализовали меня. Я ожидал увидеть нечто страшное, и все же оказался совсем неподготовленным к тому, что предстало перед моими глазами. Я лежал, оцепенев и затаив дыхание, пока огромная черная туша не пронеслась мимо меня и не скрылась в темноте.
Но теперь я твердо решил дождаться возвращения чудовища. Со стороны спящей долины не доносилось ни звука, который свидетельствовал бы, что там бродит на свободе это воплощение ужаса. Ничто не подсказывало мне, как далеко ушло чудовище, что делает и когда может вернуться. Но на этот раз нервы ни на миг не подведут меня, оно не пройдет безнаказанно мимо. Стиснув зубы, я поклялся себе в этом, когда нацелил ружье со взведенным курком на вход в расщелину.
И все-таки я опять едва не пропустил его. Ничто не предвещало появления зверя, мягко ступавшего по траве. Внезапно, как темная быстрая тень, передо мной появилась громадная масса и устремилась к входу в расщелину. И снова моя воля была парализована - палец бессильно застыл на спусковом крючке. Невероятным усилием я стряхнул с себя оцепенение. В тот момент, когда чудовищная тварь, продравшись сквозь кусты, уже слилась с чернотой расщелины, я выстрелил в удалявшуюся темную тень. В свете яркой вспышки я мельком увидел косматую гору: грубую, ощетинившуюся шерсть, сероватую сверху и почти белую внизу, огромное тело на коротких толстых кривых лапах. Видел я все это лишь одно мгновение. Затем послышался грохот камней - чудовище кинулось в свое логово. И тут, почувствовав необычайный прилив сил и отбросив все страхи, я открыл свою мощную лампу, спрыгнул со скалы и, сжимая ружье, кинулся вслед за чудовищем в шахту римлян. Моя превосходная лампа заливала тоннель ослепительным светом, совсем непохожим на желтое мерцание свечи, с которой я пробирался здесь двенадцать дней тому назад. Стремительно несясь по тоннелю, я видел впереди чудовище; громадное тело его заполняло все пространство между стенами тоннеля. Шерсть, походившая на грубую бесцветную паклю, свисала длинными густыми космами, развевавшимися, когда зверь бежал. Своей шерстью животное напоминало гигантскую неостриженную овцу, но было значительно крупнее самого крупного слона, и почти квадратное. Сейчас мне самому кажется невероятным, что я отважился преследовать такое страшилище в недрах земли, но когда в жилах человека закипает кровь от сознания, что из рук ускользает добыча, в нем пробуждаются первобытные инстинкты охотника, и благоразумие летит к чертям. Сжимая в руке ружье, я изо всех сил бежал за чудовищем.
Я заметил, что животное очень проворно. Вскоре, к несчастью, мне пришлось убедиться на себе самом, что оно к тому же и коварно. Я вообразил, что зверь в панике спасается бегством и мне остается только преследовать его; мысль о том, что он может сам напасть на меня, даже не зародилась в моем разгоряченном мозгу. Я уже упоминал, что тоннель, по которому я бежал, ведет в большую центральную пещеру. В крайнем возбуждении я влетел в нее, боясь одного - упустить зверя. И вот в этот момент чудовище неожиданно повернулось ко мне. В один миг мы оказались друг против друга.
То, что я увидел в ослепительном свете лампы, навсегда запечатлелось в моей памяти. Зверь, как медведь, поднялся на задние лапы и навис надо мной - огромный, разъяренный. Ни в одном кошмарном сне я не видел ничего подобного.
Я сказал, что зверь встал на задние лапы, как медведь; в нем и было что-то медвежье, если только можно представить себе медведя раз в десять больше самого гигантского из живущих на земле, И его поза, и повадки, и длинные кривые передние лапы с желтоватыми когтями, лохматая шерсть, красная разверстая пасть с огромными клыками - все напоминало медведя. Только одним он отличался и от медведей и от любого из обитающих на земле существ. Я содрогнулся от ужаса, когда увидел, что глаза его, заблестевшие при свете лампы, были огромные, выпуклые, белые и незрячие.
Мгновение его огромные лапы качались над моей головой. Потом чудовище бросилось на меня, а я, все еще держа лампу, рухнул на землю и лишился сознания.
Очнулся я уже на ферме Эллертонов. Со времени этого ужасного происшествия в расщелине Голубого Джона прошло два дня. Похоже, что я всю ночь пролежал без сознания в шахте. У меня оказалось сотрясение мозга, левая рука и два ребра были сломаны. Оставленную мною записку нашли утром, и сразу же человек десять фермеров отправились на поиски; меня нашли в расщелине и отнесли домой, после этого я долго лежал в бреду.
От диковинного зверя не осталось и следа, не было даже пятен крови, которые бы указывали, что моя пуля попала в него, когда он убегал. Кроме моего бедственного состояния да еще отпечатков на грязи, в пещере не было ничего, что могло бы подтвердить мой рассказ.
С тех пор прошло уже шесть недель, я снова могу выходить и греться на солнышке. Как раз напротив меня высится отвесный склон холма и видны серые известковые скалы, а около них, сбоку, - темная дыра, обозначающая вход в расщелину Голубого Джона. Но она уже никогда больше не будет внушать ужас. Никогда больше ни одно загадочное существо не выползет из этого зловещего тоннеля и не проникнет в мир. Ученые и образованные люди, вроде доктора Джонсона, могут смеяться надо мной, но местные фермеры ни разу не усомнились в моей правдивости.
На следующий день после того, как ко мне вернулось сознание, сотни фермеров собрались у входа в расщелину Голубого Джона.
Вот что писал об этом «Кастльтонский курьер": «Наш корреспондент, а также несколько смелых и предприимчивых людей, прибывших из Матлока, Бак-сгона и других мест, тщетно требовали позволить им спуститься в шахту, чтобы обследовать ее до самого конца и досконально проверить невероятный рассказ доктора Джеймса Хардкастля. Местные фермеры взяли дело в свои руки. С самого раннего утра они усердно заваливали вход в шахту. Рядом поднимается крутой скалистый склон, и сотни добровольцев скатывали по нему огромные камни в расщелину, пока не завалили вход в нее. Так закончилось это происшествие, породившее столь великое волнение по всей округе.
Мнения местных жителей по этому поводу резко разошлись. Одни считают, что слабое здоровье и, возможно, некоторое повреждение мозга на почве туберкулеза вызывали у доктора Хардкастля странные галлюцинации. Они полагают, что навязчивая идея заставила доктора Хардкастля спуститься в тоннель и что там он ушибся при падении. Противная сторона утверждает, что легенда о загадочном чудовище, таящемся в ущелье, возникла задолго до приезда доктора Хардкастля, и многие фермеры рассматривают рассказ доктора и полученные им ранения, как подтверждение существования чудовища. Так обстоит дело и таким загадочным оно я останется, ибо нет никакой возможности дать более или менее научное объяснение изложенным выше событиям».
Со стороны газеты было бы более разумным прежде, чем печатать эту статью, направить ко мне своего корреспондента. Я проанализировал события так детально, как никто другой, и, быть может, помог бы устранить некоторые неясности в повествовании и тем самым приблизить вопрос к научному разрешению. Итак, попробую дать то единственное объяснение, которое, как мне кажется, способно пролить свет на эту историю. Гипотеза моя может показаться неправдоподобной, но никто не станет утверждать, что она вздорна.
Моя точка зрения такова - а она возникла, как видно из дневника, задолго до моих личных злоключений в расщелине Голубого Джона. Предполагаю, что в этой части Англии имеется огромное подземное озеро, а возможно, даже и море, которое питается великим множеством речушек, проникающих в недра земли через известняковые породы. Там, где есть большое скопление воды, должно быть и ее испарение с последующим выпадением влаги в виде тумана или дождя, а последнее предполагает наличие и растительного мира. Это, в свою очередь, допускает возможность существования животного мира, возникшего, как и подземный растительный мир, от тех же видов, которые существовали в ранний период истории нашей планеты, когда подземный и внешний миры общались более свободно.
Впоследствии в мире подземных глубин развились собственные флора и фауна; изменения коснулись также всяких существ, вроде того чудовища, которое я видел.
Оно могло быть пещерным медведем древнейших времен, невероятно выросшим и изменившимся в силу новых условий. Многие миллионы лет наземные и подземные обитатели жили обособленно и, развиваясь, все больше отличались друг от друга. Но вот в глубине горы образовалась брешь, позволившая одному из обитателей недр выходить через тоннель римлян на поверхность. Как и все обитатели подземного мира, животное утратило зрение, но потеря эта, несомненно, была возмещена развитием других органов. Животное могло находить дорогу наверх и нападать на овец, которые паслись на склонах близлежащих холмов. Что же касается темных ночей, которые чудовище выбирало для своих набегов, то, согласно моей теории, это можно объяснить болезненным воздействием света на выпуклые глаза животного, привыкшего к мраку. Вероятнее всего, яркий свет лампы и спас мне жизнь, когда я очутился с чудовищем один на один.
Таково мое объяснение этой загадки. Я оставляю эти факты на ваше усмотрение. Если вы сможете их объяснить, - сделайте это, предпочтете усомниться, - сомневайтесь. Ваше доверие или недоверие не могут ни изменить вышеизложенных фактов, ни оскорбить того, чья задача в этом мире уже близится к завершению».
Так заканчивается странный рассказ доктора Джеймса Хардкастля.

Любопытство

Автор: Дарья Дитрих

До этого места отсюда недалеко: каких-то десять минут строго на запад по вязкому месиву из грязи и листьев. Вход в подземный мир тщательно скрыт, однако, если зайти вглубь леса, перед глазами вырастет кирпичная громадина — заброшенное здание сталинских времён, неизвестно зачем построенное в этой глуши. От него тридцать шагов вправо, и вот он — нетронутый временем железный люк. Если откроешь его однажды — пути назад уже не будет. Земля не любит любопытных. Эти коридоры, тянущиеся на многие километры, сырой запах, вечный мрак — самые прочные цепи, сковывавшие сознание человека. Но не они правят бал. Здесь главенствует страх. Страх, таящийся в неизведанной, «тёмной» зоне. Там нет оборудованных кабинетов, шуршащих белых халатов и книг. Только антинаучная ересь и первобытная тварь, явившаяся из пучины времён. По крайней мере, существует такая байка, из-за которой, собственно, и началась эта суета.

Психологический эксперимент. Жесточайший. Трое человек, точно знающих легенду, в бессознательном состоянии помещены в разные точки коридоров «В» и «С». Пространство, вплоть до коридора «А», «светлой» зоны, оборудовано камерами с функцией ночной съёмки. Каждое движение испытуемых занято и передано на главный компьютер. Цель эксперимента проста и бесчеловечна: оценить эмоциональное состояние людей, помещенных в полную темноту и неизвестность, а также описать влияние легенды на поведение. Эксперимент длится два часа, по истечении которых профессор Кабанов вместе с помощницей должны провести испытуемых к коридору А. Дабы исключить неприятные инциденты, вместе с ними отправляется штатный психолог Комарова и Ксения Кабанова — молодой, но опытный врач, единственная дочь профессора. Вся эта делегация уже спустилась под землю, следовательно, эксперимент подходил к концу.

Дмитрий Зимин был здесь вторым после Кабанова. Недавно отметивший тридцатый день рождения, но уже прочно укрепившийся на научном поприще. Ему было поручено записать данные со всех камер в режиме реального времени, однако программа дала сбой и вместо трёх, на экран выводилось всего одно изображение. Решено было просмотреть записи после окончания эксперимента.

— Так даже лучше, — оптимистично заявил Кабанов, почесывая серебристо-седую бородку. — Все сделаешь не торопясь, вдумчиво. Не упуская важных деталей. Верно я говорю, Олеся Владимировна? 

Комарова холодно посмотрела на него, кивнула и продолжила брезгливо шнуровать грязные рабочие ботинки. Она никогда не нравилась Зимину. Слишком уж отличается ее натура от всеми любимого Кабанова. Этот седовласый мужчина в очках словно сошёл со страниц научной фантастики — весёлый, но в то же время мудрый учёный, обладающий пытливым умом и неиссякаемой энергией. Даже не верится, что идея эксперимента принадлежит ему. Комарова же — практически полная противоположность, за исключением разве что интеллекта. И в качестве главного «живодера» смотрелась бы куда органичнее. 

Холод и терпкий запах сырой земли просочились в помещение — старая дверь, отделяющая кабинет от коридора «А», приоткрылась. Зимин поспешил собственноручно закрыть ее, чтобы лишний раз не отвлекать коллег от подготовки. Когда он подошёл к прочему, внутренности доцента обдало холодом — ему показалось, что откуда-то из глубин темнеющего неподалеку коридора «В» на него смотрит «оно». Что-то не поддающееся объяснению. Что-то, над чем наука никогда не одержит верх. 

— Владимир Валерьевич, а вы здесь были раньше? — слегка сипя, спросил Зимин.

— Нет, — ответила за отца Кабанова, — здесь раньше не бывал никто из нас. 

— Ничего, мы имеем в своем распоряжении карту, — профессор извлек из кармана аккуратно сложенный листок бумаги, — так что не заблудимся. Да и где тут заблудиться? Коридоры одни.

Одни коридоры… Зимин почувствовал, как по спине прошёлся неприятный холодок. И зачем он согласился на это безумие? И без него бы прекрасно справились. Господь милосердный, да что же это такое! 

— Дим, мы пошли, — раздалось откуда-то издалека, и Зимин услышал, как хлопнула дверь. Что ж, теперь он один.

Доцент как можно бодрее подошёл к столу, достал журнал для записей и, сжевав остатки бутерброда, начал работу.

Записи с первой камеры не было. То есть совсем. Зимин заматерился через зубы. Он ненавидел, когда что-то шло не по плану. Сегодня нужно было поехать к родителям, а не торчать под землей с вышедшей из строя техникой и успокаивать внезапно взбунтовавшегося внутри параноика. 

Что ж, зато вторая запись была на месте. Доцент отметил про себя, что крайне глупо ставить всего три камеры. Будь около первого испытуемого ещё одна, хотя бы часть действий можно было бы отследить. Ну, да черт с ним.

Второй испытуемый ничком лежал на земле. По прошествии некоторого времени, открыл глаза и судорожно принялся размахивать руками перед лицом. Возможно, подумал, что потерял зрение — в середине коридора «В» кромешная тьма. После этого он достал телефон и попытался исследовать пространство вокруг. Тусклый свет экрана заскользил по камням и земле. Похоже, вскоре испытуемый понял, где находится. Он сжал телефон в руке, сел посередине коридора и крепко зажмурился, изредка подрагивая плечами. 

Зимин покачал головой — в документах этот мужчина был отмечен как наиболее стрессоустойчивый. Чего же тогда ждать от двух оставшихся?

Из темноты за испытуемым выбежала женщина и, не издав ни звука, пронеслась мимо. Зимин вздрогнул: её лицо было искажено гримасой непередаваемого ужаса. Безмолвность этой картины вызывала какое-то гнетущее чувство. Зимин даже проверил уровень звука, но нет — стоял максимальный. Было слышно, как второй испытуемый начал судорожно всхлипывать. Он опустил голову к коленям и вцепился в волосы. 

И тут Зимин замер. Из-за поворота коридора В вышла огромная человеческая фигура. Доцент хотел было поставить на паузу, чтобы рассмотреть непонятный объект поближе, но замер. Фигура двигалась прямо к испытуемому. Зимин почувствовал могильный холод внутри грудной клетки. Это был огромный, почти под потолок, человек. Совершенно голый, без каких либо признаков пола. С огромной шеей и маленькой головой, словно в неё вшитой. Огромные руки, широкие плечи. Было видно, что долгое время это тело не знало пищи — из-под атласно-чёрной кожи торчали кости. Великан остановился в нескольких шагах от испытуемого и, не моргая, уставился на него. Мужчина, услышав звук шагов, дрожа, включил телефон и посветил в темноту перед собой. Стоящий за ним опустился на колено и, вытянув шею, замер, вплотную приблизив голову к затылку испытуемого. Из глотки Зимина вылетел сдавленный вскрик — он увидел лицо гиганта. Первое время доцент даже не хотел верить в то, что ему удалось рассмотреть. Это был не человек. Два маленьких белых глаза и огромный рот, тянущийся от одного края лица, до другого. И больше ничего. Это даже для монстра слишком!

Зимина трясло, но он продолжал просмотр. 

Испытуемого вдруг озарила страшная догадка, и он повернулся назад. Тусклый свет экрана попал на лицо чудовища. Мужчина вздрогнул, не успев сказать и слова, и рухнул замертво. Великан поднялся и, перешагнув через мертвеца, направился к коридору «А». Напоследок поднял безжизненные глаза на камеру. Он знал, что за ним следят. 

Зимин закрыл окно записи. Пару минут просидел в полном оцепенении. Пальцы рук сводила судорога, со лба стекали ручьи ледяного пота, в виски колотилась взбунтовавшаяся кровь. Он был один. Профессор и остальные наверняка мертвы. Все испытуемые тоже — монстр шел со стороны коридора «С», а значит, выживших там нет. Даже не нужно смотреть запись. Он остался один. Связи здесь нет и других людей тоже. Один. 

В голову лезут невеселые мысли. О том, что коридор «В» самый короткий, о том, что дверь отнюдь не железная, о том, наконец, что оружие здесь держать не принято, а рост Зимина немногим больше ста семидесяти. 

В коридоре раздался оглушительный крик Комаровой. Зимин даже не сдвинулся с места. Она не тот человек, за которого можно пожертвовать своей жизнью. Особенно когда этой жизни осталось совсем немного. Даже если великан не войдет сюда, и Зимин не увидит своего отражения в его белесых, ужасных глазах, то время всё равно заберет своё. Доцент скончается от истощения за несколько дней. 

На секунду смерть от рук монстра показалась ему гуманней.

«А может, кто-то нас хватится раньше? Кто-то придёт?» — в душе Зимина вспыхнула мимолётная надежда. 

За спиной раздался щелчок и старая дверь, скрипя, открылась.

Из подземного царства нет дороги назад.

Пока горит свет, чудовища исчезают

Источник: inter-kot.blogspot.ru

Автор: Hagalaz

Тепло.

Когда Мила переехала в съемную комнату на Обводном, сосед уже был там. Он стоял в дальнем углу, повернувшись лицом к стене, уперевшись в нее лбом, словно наказанный ребенок, и тихо пошатывался, нервно шевеля тонкими пальцами. Дорожная сумка звякнула карабинами, и девушка оглядела свое новое жилище. Только подумать, ее первая съемная квартира! Ну, пусть и не квартира, а комната в коммуналке, зато где! В Петербурге, с окнами, выходящими в знаменитый двор-колодец, посреди которого растет раскидистая береза.

Мила открыла окно, и в нос ударил запах реки и чего-то кислого, похожего на подгнивающие арбузные корки. Зато мусорный контейнер прямо во дворе, не надо идти далеко. Комнату эту девушке удалось получить очень дешево, и теперь она в полной мере оценила, почему. Под ногами скрипел выщербленный, побледневший паркет времен СССР, стены были выкрашены в бледно-серый цвет, а старые потолки, метра четыре в высоту, давно покрылись сетью мелких трещин и паутиной кое-где по углам. Само помещение было вытянутым, не очень удобным для проживания, с двумя большими старыми окнами, одно из которых находилось прямо напротив двери. Из мебели только скрипучий диван, крохотный шкаф для одежды, да старинный трельяж с большим зеркалом. Странный набор, но сойдет, Мила все равно не собиралась часто находиться дома — в большом городе нужно много работать, чтобы выжить. А молодость требует много развлекаться, чтобы жить.

— Ну, сначала сделаем уборку, а там посмотрим, — бодро заявила она четырем стенам, хватая специально купленную по дороге швабру.

И сразу все закипело, зашевелилось, воздух наполнился запахами моющего средства и девичьего пота. Она терла паркет изо всех сил, ругала предыдущих хозяев, размашистыми движениями, до блеска, отмывала серые стены и причитала. Черная вода выходила из щелей на полу, комната будто вздрогнула от такого напора, затхлый воздух спешил убраться через открытые окна, электрический чайник на трельяже надрывно бурлил, и вскоре Мила довольно вдохнула горячий пар свежего чая. Самым сложным было отмыть тот угол, который находился возле дальнего окна, потому что, несмотря на теплую погоду, из него дуло так, что мерзли пальцы. Комната на первом этаже, так что не удивительно, скорее всего, несло из подвала. 

Сосед стоял в углу и, казалось, не обращал внимания на нового жильца. Он продолжал покачиваться, отстукивая лбом какой-то одному ему известный ритм. Бум. Бум. Бум. Его окружала спокойная, зыбкая темнота и смертельный холод, когда вдруг затылок опалил жар человеческого тела, который лишь на мгновение показался теплым прикосновением и тут же угас в глубокой тишине. Что это? Сосед с трудом оторвал лоб от стены и дернул головой, улавливая движение. Ему чудились шаги. Ему чудилось тепло. Мягкое и влажное как банное полотенце. Снова! С другой стороны.

Мила закончила перерыв на чай и носилась по комнате, теперь уже насухо вытирая злосчастный паркет. Она довольно шлепала босыми ногами и мурлыкала себе под нос какую-то песенку. Сосед дергался, поворачивая голову вслед ее силуэту, как будто старался уловить мимолетное и размытое движение человеческого тела. Он спиной чувствовал, спиной чувствовал, что… Все прекратилось. Девушка уселась на диван и устало огляделась. Надо было еще сходить за продуктами, купить посуду и предметы первой необходимости, потому что завтра уже на работу. Она быстро допила чай из пластикового стаканчика и, надев старые сандалии, выскочила за дверь. Показалось… откуда здесь взяться теплу? Он какое-то время еще подрагивал от неприятного ощущения разочарования, хрустел длинными фалангами пальцев, пока снова не прислонился лбом к холодной стене. Бум. Бум. Бум.

Слух.

За окном серебрился пасмурный питерский вечер, Мила залетела в комнату и, раскрыв новый крохотный нетбук, купленный в кредит, включила музыку. По коммуналке разливалась веселая попсовая песня, пока девушка переодевалась в домашний халат. Она чувствовала ту самую эйфорию, которую ощущают все приезжие из маленьких городов. Мир кажется им очень большим, а люди — такими разными до тех пор, пока мегаполис не сжимается за каких-то пять или шесть лет до такого же обычного города, из которого перебрались они сами.

Сосед остановился. Он был в замешательстве, через ступни в тело проникали незнакомые доселе вибрации, наполняли хрупкие кости и отдавались в ушах странным звоном. Он машинально прикоснулся к гладкой голове, к тому месту, где у людей обычно находятся уши, и провел пальцем по ровной коже. Снова тепло. Теперь неотступное, настойчивое, приятное.

Мила улеглась на диван, закинув ноги на стенку. Она звонила лучшей подруге Соньке, чтобы рассказать, как устроилась, и уговорить покинуть бесперспективный Орел.

— Да, все круто, комната шикарная, такие потолки высокие, — звенел девичий голос.

— Ну, хорошо, что тебя не кинули с такой-то ценой, — донеслось из трубки.

— Я же тебе говорила, везение есть. Правда, жильцов еще не видела. Тут четыре комнаты, из двух других люди в отпуске до зимы, а в последней тусит какой-то мужик. Видела его пару раз. Риэлтор сказала, что он нормальный. Ты приезжай, Питер тебе покажу.

Звуки. Обрывки каких-то фраз. Обрывки интонаций. Эмоций. Реальность слышалась словно сквозь землю, и холод отступал, боялся и ежился в углах крохотной комнаты, согретой долгожданным теплом. Сосед еще раз провел пальцами по голове и обнаружил два небольших отверстия, в которые залетали обрывки человеческого разговора. Он конвульсивно дернулся, будто в припадке, замычал, зажимая дырки в голове руками, и забился о стену, ломая закоченевшие суставы. Все четче и четче становилась чужая речь, пока, наконец, не превратилась в осмысленный разговор. Теперь он слышал. Слышал эти чудные звуки, с упоением пил каждую гласную, словно голодный зверь, с вожделением смаковал обыденные фразы.

— Да, завтра работаю. И послезавтра. И после, — Мила беззаботно хохочет. — Я тебе звякну еще на днях, расскажу, что здесь и как. Сонька, если ты переедешь, это будет просто зашибенски!

— Хорошо, давай, удачи на работе.

— Окей.

Девушка вышла на кухню, намереваясь принять душ. Коммуналка, в которую она вселилась, была образцовым строением далеких времен Советского союза. Грязная и пыльная, со звенящими, еще деревянными ставнями, она состояла из четырех комнат, соединенных длинным, темным коридором с антресолями, на которых, за крошечными скрипучими дверцами, хранился всякий хлам. Освещала коридор одна-единственная лампочка без абажура, по границе потолка и стены тянулись пожелтевшие провода старинной электропроводки, казалось, тронь их пальцем, и они рассыпятся мелким крошевом. В общем, квартира создавала гнетущее впечатление заброшенного помещения, которое время навязчиво обходило стороной, пока снаружи люди покупали айфоны и ездили на блестящих иномарках.

На кухне девушку позабавила душевая кабина, которая примостилась между мойкой и видавшей всякое стиральной машинкой. Ее мать не могла понять, почему дочь переехала из огромной двухкомнатной квартиры в Орле в грязную питерскую коммуналку и, наверное, никогда не поймет. Мила запахнула халат на влажном теле и включила конфорку. На кухне стояли три газовые плиты, но использовалась только одна — на остальных виднелся толстый слой жирной пыли, а прямо над ними, на пожелтевших газетах и журналах, громоздились какие-то старые кастрюли и плошки. Девушка обернулась на звук чьих-то шагов в коридоре и вздрогнула, столкнувшись взглядом с соседом.

Это был обычный мужичок лет сорока, в грязных спортивных штанах с растянутыми коленками и шлепанцами на носки.

— Ой, — вскрикнула она. — Здрасте!

— Привет. Недавно заехала? — из его рта пахнуло древним перегаром.

— Сегодня утром.

— Меня Леха зовут, если чо.

— Мила.

Леха прошел к окну и, выудив из рваного кармана смятую пачку сигарет, смачно затянулся. Девушке он сразу не понравился, сутулый и худой, с синеватыми пятнами на небритом лице и побитыми костяшками, на которых виднелись поблекшие наколки, мужчина имел недобрый бегающий взгляд и кривую усмешку.

— Чо, откуда ты?

— Из Орла.

— Уууу, далеко, — протянул он. — Родственники, знакомые тут есть?

Последний вопрос заставил Милу легонько вздрогнуть, она обернулась и обнаружила, что сосед пристально разглядывает ее фигуру, скрытую коротким домашним халатом. Девушка машинально затянула пояс еще туже. От этого человека пахло сигаретами и перегаром, под его взглядом моментально возникало какое-то тошнотворное давление, сердце начинало биться быстрее, как случается, когда идешь одна поздно ночью по темному переулку.

— Есть парень и друзей куча, — выпалила она быстрее, чем следовало.

— Понятно, — кривая усмешка. — А синяк откуда? Лупит ухажер тебя?

— Нет, это я о столешницу ударилась, когда поднос несла.

— Официантка что ли?

— Да.

Мила выдавила последнюю фразу, натянуто улыбнулась и, схватив недоваренную гречку, отправилась в комнату, бросив отрывистое «мне пора». Она чувствовала себя неуютно, колко, как будто снаружи стоял густой мороз, и больше всего ее бесило то, что синяк находился высоко на бедре, а этот мерзавец его сразу же заметил. Разве прилично вот так осматривать человека, будто кусок говядины? В этом доме она будет носить только штаны.

***

Мила резко села на кровати, и за ее спиной, отражаясь в многочисленных окнах многоэтажек, сверкнула размашистая молния. Удар! Гром пронесся над серыми крышами, затихая, а затем вновь накатывая откуда-то издалека. Пасмурный вечер превратился в многогласную бурю, и девушка потерла холодный от пота лоб, соображая, что же ее разбудило. Воздух в комнате, казалось, был недвижим, несмотря на открытое окно. Мила натянула одеяло повыше, до самого подбородка и принялась тереть одну ладонь о другую. Это не помогало, температура опустилась очень сильно, заставляя все тело подрагивать от зыбкого ощущения и сырости. Чай, пожалуй, мог бы помочь, все равно не удастся заснуть в таких условиях.

Закрыв дребезжащие ставни, девушка направилась к трельяжу, и вскоре вода в чайнике надрывно зашипела, пошел пар. Кипяток мгновенно согрел руки, стало казаться, что буря за окном притихла, и хотя слышались еще раскаты грома, и крупные капли барабанили по крышам, отдавая в воздух металлический звон, горячая жидкость согревала тело и унимала мелкую дрожь. Мила аккуратно поднесла чашку ко рту и застыла. В воздухе повисло напряжение, какое ощущается, когда темные тучи только собираются на небе и закрывают солнце, наступает внезапная темнота, даже посреди дня, вся реальность замирает на несколько минут, птицы прячутся по своим гнездам, ветер боязливо прижимается к траве и дышать становится тяжело, а в следующую секунду… Удар! Огромная молния блеснула высоко в небе, наливая пространство в комнате яркой вспышкой и выхватывая на поверхности черного старого зеркала чужое бледное лицо. Лицо с натянутой кожей без следов носа или глаз, лишь на секунду появилось в зеркале и исчезло. Мила вскрикнула, от испуга выронив чашку. Даже не почувствовав ожог от кипятка, она подскочила к выключателю и со всей силы ударила по нему ладонью. Никого. Тот угол, в котором должен был стоять незнакомец, пустовал.

— Что за черт, — пробормотала она.

В дверь настойчиво постучали, на пороге стоял сосед.

— Ты чего орешь? — грубо спросил он, бесцеремонно проходя в комнату.

Девушка пыталась преградить дорогу, но он грубо оттолкнул ее и сделал шаг вперед.

— Какого хрена ты делаешь? — возмутилась она.

— Смотрю, может, гости тут у тебя. Нехрен по ночам таскать, кого попало. То музыку врубишь, то носишься ночами.

— Я работаю допоздна, а теперь вали из моей комнаты!

Он еще какое-то время потоптался, выискивая взглядом несуществующих друзей своей соседки. Когда Леха, наконец, ушел, запах немытого тела и перегара надолго остался в комнате, даже пришлось открыть окно, несмотря на лютый холод, к которому девушка уже начинала привыкать.

Запах.

Жизнь девушки являла собой веселую, но повседневную рутину, состоящую из работы на износ по пятнадцать часов и частых загулов с друзьями по местным барам. Ночной Петербург притягивал ее светлыми ночами и горящими набережными, отбрасывающими свет на черное зеркало Невы. Мила приходила домой поздно и сразу же падала в объятия мягкого дивана. Что это было за чувство — протирая большим пальцем запотевшую бутылку пива, гулять по городу до самого утра, смотреть на памятники и красивые здания, освещенные разноцветными прожекторами. Большие города хранят много секретов, и Мила непременно хотела познать их все.

Он ждал ее прихода. Сначала настороженно, тревожные мысли о том, что девушка может не вернуться никогда, сводили его с ума. Затем ожидание стало привычным и в какой-то мере даже приятным. Вот она зашла в комнату, устало сняла обувь и плюхнулась на постель, бормоча что-то себе под нос. Сосед повернул голову, чтобы лучше слышать звук шагов, размеренное дыхание и трепетное биение сердца. Его начало трясти от нетерпения, он бился в своем углу, но нестерпимый холод все еще сковывал его движения, все еще держал дрожащие ноги, так что невозможно было сделать даже шаг. Хорошо было бы, если бы она вообще не уходила из комнаты, а осталась вместе с ним навсегда. Хорошо было бы…

Прошло около двух недель беззаботной, но трудной жизни в новой комнате, когда до Милы донесся тихий скрип половиц где-то в коридоре. Затем еще и еще, это продолжалось несколько минут. Она напряглась, кажется, даже задержала дыхание и, аккуратно подойдя к двери, резким движением толкнула ее от себя. Послышался удар, а затем громкое ругательство. В коридоре стоял Леха, потирая ушибленную голову.

— Что ты делаешь?! — вскрикнула она, широко раскрывая глаза от возмущения.

— А чо, нельзя по коридору ходить? Комната-то твоя, а коридор, глядишь, общий.

И тут на нее напал ступор. Не было никаких сомнений, что этот мужик, этот небритый уголовник топтался возле ее двери. Что он делал там? Подслушивал? Она в свои девятнадцать лет еще не сталкивалась с подобным и не имела представления, как надо себя вести с такими представителями человечества. Девушка мотнула головой и попыталась изобразить ледяную уверенность.

— Коридор общий, а дверь моя! Так что не ошивайся возле нее.

— Ты мне тут не зубоскаль, — рыкнул мужчина. — Не гони волну, нужна мне твоя дверь, я мимо проходил.

С этими словами Леха сунул мозолистые ладони в карманы спортивок и направился в кухню. Девушка захлопнула дверь и опустилась на кровать. Риэлтор говорила, что соседи хорошие, а этот ведет себя как засранец, стоит с ним встретиться, сразу же начинает ее рассматривать, как будто женщины ни разу не видел. А может точно — не видел! Из тюряги только откинулся, и теперь ходит, приглядывается. Эта мысль заставила Милу сглотнуть слюну. И не скажешь ничего, договора-то не было на квартиру, так, на словах решили, а тетка за это скидку в два раза сделала. Внезапно у девушки защипало в носу. Лицо стало красным, из глаз покатились горячие слезы. Ей стало казаться, что она совсем одна, абсолютно беззащитная, и ни человеческая сила, ни законы этой страны не смогут защитить ее от навязчивого внимания уголовника. Сколько в этом городе таких, как она? Таких, которые приезжают в поисках лучшей жизни с чемоданами и без гроша за душой, пропадая затем бесследно, словно их и не было никогда?

Сосед стоял в углу, замерев, словно каменное изваяние. Он слышал этот странный разговор, когда в комнате повис и остался навсегда человеческий страх. Старые выцветшие обои впитывали его как губка, набухали от этой новой, потрясающей эмоции. Сосед прикоснулся к стене пальцами, а затем и гладким лицом, чтобы лучше ощущать ее. Внезапно в голове помутнело, потрясающее чувство закружило его, проникая в каждую клеточку тела. Он набрал вовнутрь спертого воздуха и уронил голову на грудь, втягивая вновь и вновь чудесный запах девичьих слез вперемешку с дешевыми духами. Невероятно. Аромат пьянил, вызывал зверский аппетит и колючую истому где-то в середине груди. Воздух со свистом и скрипом выходил из новых, только что появившихся отверстий на гладком, как яичная скорлупа, лице.

Мила вздрогнула и замолчала, прислушиваясь. Ей показалось, что где-то возле окна она уловила чужое дыхание. Быстрое, надрывистое, как будто незнакомец дышал сквозь бумажную салфетку. Оно появилось на несколько секунд и затихло. Может, это сосед стоит под дверью и дышит? Ей тут же представилось, как этот самый Леха скорчился там, в темном коридоре и, запустив грязную лапу в штаны, хрипит от удовольствия.

— Фу ты, — сморщилась она. — Почудится же такое.

Несмотря на все произошедшее, вскоре усталость взяла свое, и сон сморил ее. Постоянно ворочаясь в кровати, кутаясь в большое одеяло, как будто это могло уберечь ее от холода, она краем уха улавливала прерывистое дыхание и просыпалась, сонно оглядывала пустую комнату, чтобы вновь погрузится в беспокойные грезы о доме и каких-то далеких людях.

Сосед слушал ее внимательно до тех пор, пока молодая грудь не перестала судорожно сжиматься при каждом вдохе. Он ждал еще какое-то время, словно надеясь, что беспокойство девушки возобновится, заставит ее вертеться и просыпаться от мимолетного страха, но тщетно. В комнате повисла глухая тишина, темнота сгустилась вокруг него, обволокла, словно пушистая вата. Он шевелил пальцами, как будто желал прикоснуться к прохладной коже, но вскоре замер в своем холодном углу.

Бум. Бум. Бум. Мила дернула бровью, повернулась на другой бок и открыла глаза. Она прислушивалась какое-то время, затем села на кровати, потирая припухшее ото сна лицо. Прямо перед ее диваном, нервно дергая руками, стоял высокий мужчина и бился лбом о стену. Бум. Бум. Бум. Звучал устрашающий ритм в ночной тишине. Девушка зажала рот руками, мышцы напряглись, когда невероятный страх парализовал ее тело. Высокая худая фигура незнакомца выглядела размытым пятном в пасмурном свете питерских белых ночей. Бум. Бум. Бум. Ударялась лысая голова с серой, пересеченной крупными венами кожей. Мила не шевелилась, застыла, словно статуя, а на щеки текли соленые слезы, голова кружилась от боли. Девушка медленно откинула одеяло и поднялась на ноги. Скрип паркета. Бум. Бум…Человек остановился, повернулся и наклонил голову, стараясь уловить мимолетное движение. Больше она не выдержит! Мила бросилась к двери, к выключателю, споткнулась, больно упала на колени, но быстро вскочила, и свет лампы залил комнату от пола до потолка. В последнюю секунду она увидела, как сосед стоит, повернув безглазое лицо в ее сторону.

Всю ночь девушка просидела на кухне, облокотившись о какую-то грязную тумбу. Она все проворачивала в голове ночное происшествие и плакала. Что это? И не скажешь уже, что показалось. И не спишешь на ночные шорохи и страхи или на покровы темноты. Он, этот человек, стоял там и смотрел на нее, он знал, где она находится.

— Что же мне делать? — шептала она, строча сообщение подруге.

— Ты хули тут делаешь посреди ночи?!

Леха стоял, как всегда, в проходе, сложив руки на груди, его маленькие глазки раздраженно ощупывали фигуру девушки.

— Нехрен на кухне сидеть, у тебя своя комната есть.

У нее не было сил отвечать, но внутри скопилось столько страха, столько боли и отчаяния, что ей хотелось броситься к этому убогому человеку и, вдыхая запах старой одежды, разревется у него на плече. Но взгляд Лехи, холодный и колкий, не позволил этого, он стоял и ждал, когда она уйдет в свою комнату к страшному человеку в углу. Мила ничего не сказала. Она поднялась, вышла, оделась, и всю ночь провела на улице, раскупоривая бутылку за бутылкой.

Голос.

Свет в комнате горел постоянно, Мила не выключала его, потому что до дрожи боялась остаться в темноте. Вскоре она заболела. Точнее, не то чтобы заболела, скорее, чувствовала постоянную усталость и слабость. Это не казалось ей странным, спала она мало, просыпалась от малейшего шороха, сжимая похолодевшими пальцами мобильный телефон. Конечности стали тяжелыми, голова кружилась, и работать было совсем невыносимо. Она начала брать меньше смен и чаще оставаться дома. К ее сожалению, Леха тоже не работал. Только он вообще не работал, постоянно ошивался возле ее двери — его с головой выдавал тихий скрип половиц, а однажды, рано утром, только сняв ночную футболку, она поймала его взгляд в замочной скважине.

— А ну, отвалил отсюда!!! — вопила девушка, размахивая руками у себя на пороге. — Ментов вызову!!!

— Давай, зови, и что предъявишь мне? Я же тебя не трогаю, а у самой регистрация есть? На каких основаниях живешь-то? — нагло улыбнулся он.

С тех пор Мила вешала на ручку двери кухонное полотенце и закрывала замок. Из веселой и беззаботной хохотушки она превратилась в постоянно обеспокоенную, уставшую и побледневшую женщину.

— Все у тебя хорошо? — звенел в трубке взволнованный говор матери. — Деньги, может, нужны? Ты так далеко, я очень волнуюсь. А сегодня сон такой плохой приснился.

— Все хорошо, мам, — на автомате отвечала она, стараясь, чтобы ее собственный голос звучал непринужденно и весело.

Соседу нравилось, что его гостья больше времени проводила с ним. Он упивался ее теплом, с вожделением слушал разговоры и вдыхал ароматы живого человеческого тела, которое пахло словно парное мясо. Еще, еще больше тепла, пусть оно перетекает оттуда, из яркой девичьей реальности в его мир, холодный и мутный, будто утренняя дымка. Пусть наполняет окоченевшие пальцы с длинными и хрупкими суставами, пусть заставляет тело дрожать от истомы. Запахи, звуки, все это принуждало его чувствовать себя живым, а где-то в темной комнате, освещенная желтым лучом фонаря, куталась в одеяла одинокая девушка и плакала, сама не зная от чего. Было так паршиво и страшно, так сильно дуло холодом из подвала, что, казалось, пар вырывается изо рта и повисает в комнате мимолетным облачком.

Сосед внимательно слушал ночное копошение девушки в постели, которая намокла от холодного пота. Сон больше не избавлял Милу от постоянного страха, который она испытывала, находясь у себя в комнате, теперь эти ощущения преследовали ее и во сне. Ей снилась ночная дорога, по обочинам окруженная заброшенными домами без дверей и стекол. Вот она меряет шагами потрескавшийся асфальт, когда впереди появляется высокая смутная фигура какого-то человека. Да, эта фигура отдаленно напоминает человека, но не является им. Замотанная в черные лохмотья, с удлиненным телом и абсолютно гладким лицом, пересеченным россыпью желтоватых вен, на котором, словно сделанные дрелью, зияют два круглых отверстия. Существо втягивает ночной воздух и идет к Миле, а та убегает в один из домов. Тихо скрипят половицы заброшенного жилища, девушка прячется за сгнившей стеной и слушает, как снаружи ходит этот человек, слушает его хриплое дыхание, слушает дрожащий голос.

— Где же ты? Где же ты? Я найду тебя. Найду. Найду тебя. Где же ты? Я чувствую твой запах. Я знаю, как ты пахнешь, я знаю, каково ощущать твое тепло. Теперь я найду тебя. Я слышу твой голос. Я знаю тебя. Теперь я знаю тебя. Где же ты?

Она проснулась с негромким окриком, одеяло валяется на полу, ноги запутались в смятой простыне. Девушка заморгала, сбрасывая внезапно нахлынувшие слезы, и зажала рот рукой, чтобы не закричать во весь голос. Где-то в комнате, под высокими потолками, будто вытекал из стен чей-то тихий шепот.

— Где же ты? Я найду тебя. Теперь я знаю тебя. Теперь я знаю тебя…

Мила подорвалась и включила свет, лампы вспыхнули, заливая пространство мертвым холодным светом. Шепот заглох где-то в стенах, рядом с подоконником. За дверью слышался тот самый скрип половиц, что был во сне. Так это сосед стоит под дверью и несет эту чушь! Больше она не может терпеть, больше нет сил! Что делать?! Она схватила телефон и выбежала из комнаты в кухню, оставив дверь открытой. Ну конечно. Леха опять там, в темном коридоре, опять наблюдает и подслушивает. Он отскочил к стене и проводил удовлетворенным взглядом растрепанную и заплаканную девушку в нижнем белье. Мила пыталась звонить риелтору прямо сейчас, посреди ночи. Но та не брала трубку. Она вообще перестала брать ее, как только получила деньги за два месяца. Эта старая тварь намеренно сдала чертову комнату и исчезла.

— Чтоб ты сдохла! Чтоб ты сдохла, сука ты! Тварь! Блядь, чтоб дети твои сдохли! — девушка истошно вопит в безучастный телефон и плачет, лицо покраснело от истерики.

— Тебе что, по морде заехать? Нахрен ты орешь опять посреди ночи? Я спать не могу! — нашелся Леха, преграждая путь в коридор.

Он стоял, облокотившись о косяк, и наблюдал за происходящим, кажется, для него это обычное дело. Темный взгляд скользил по полуобнаженной фигуре девушки, пока она, часто моргая, пыталась переварить его слова. Вот тварь! Он еще хуже этой суки из агентства.

— Отвали от меня, понял?! — закричала она и, оттолкнув сутулого мужчину, проскальзывает в коридор.

— Ну, сама смотри, — бросил ей вслед уголовник.

Тело.

Мила несколько дней уже не была на работе, да и сил пойти туда больше не хватало, их едва доставало, чтобы встать с кровати и, кутаясь в мамин свитер, приготовить себе немного еды. Температура тела повысилась до тридцати восьми, и старинный трельяж с большим зеркалом, словно грибами, обрастал баночками и таблетками. Леха все предлагал угостить чем-нибудь, но каждое его слово вызывало в девушке еще больший ужас. Она не знала, куда ей деться, оставаться ли на кухне под пристальным взглядом небритого мужика или валяться в постели, ожидая, пока появится тот, другой. Эта тварь, что она такое? Что ей нужно?

— Уходи! — крикнула Мила, кидая в угол подушку. — Вали отсюда!

Нужно подождать только капельку. Еще половинку месяца этого кошмара и будет достаточно денег, чтобы переехать. Пусть этот ублюдок шепчет себе, что хочет, пусть он подглядывает и подслушивает, ему не победить. Мила звонила Соньке и жаловалась, намеренно опуская самые жуткие подробности. К ее большой радости, подруга решилась на переезд, какая разница, где работать за копейки? Вместе снимут другое жилье, пусть дороже, но без соседей зато. Чуток потерпеть. Лучше уж здесь, лучше уж здесь. Лучше? На минуту ей почудился запах дома. Каждый знает, как пахнет родная квартира, в которой провел детство. Каждый помнит, как над маминым борщом поднимается ароматная дымка, как выглядит потолок в собственной спальне, когда не можешь уснуть и наблюдаешь за отсветом от фар автомобилей. Как журчит вода на кухне, и мама гремит посудой, как звучит стиральная машинка, когда отжимает белье. Пока живешь беззаботно и весело, не замечаешь всех этих чудных подробностей, кажется, мозг не обращает на них внимания, не запоминает, и только когда плохо, когда остаешься один, в полном отчаянии понимаешь, что в голове зафиксирован каждый, каждый крохотный момент из собственного детства.

— Мама. Мамочкааааа, — ревела она в подушку, хрупкие плечи вздрагивали и опускались.

Сосед настороженно слушал. Ему казалось, горячие слезы девушки падают на лицо и оживляют сероватую кожу. Тьма отступала. Холод боялся этого тепла, боялся человеческого страха. Холода больше нет, теперь его ничто не держит. Он отошел от стены, покачиваясь на полусогнутых ногах, делая рваные, тяжелые шаги по направлению к горячему дрожащему комочку, что так влек его. Сосед облизнул тонкую прорезь, заменяющею ему рот и сделал еще шаг. Еще. Мила слышала смутные стуки сквозь температуру и пелену истерики. Дверь закрыта на замок. Мужик не войдет сюда. Ему сюда не попасть. А вдруг у него есть ключ?

Ей было сложно определить, откуда доносятся эти звуки, снаружи или изнутри, но в комнате никого не было, горел свет. Все хорошо. Пока горит свет, все хорошо. Пока горит свет, чудовища исчезают. Девушка сидела на кровати и вытирала руками слезы. Последнее время она ревела каждый день, и от этого постоянно болела голова. Пока горит свет, она в безопасности. Сосед стоял совсем рядом, протяни руку — и почувствуешь студенистый холод его тела. Он сделал надрывный шаг и остановился, втягивая воздух. Так близко к этой чудесной женщине он не был еще ни разу. Так рано забирать ее, так мало сил, но он не мог удержаться. Это сводило его с ума, пальцы начинали дрожать, дыхание учащалось. Мила оглянулась через плечо, мгновенно замолкая, сглатывая налипший в горле ком, но никого не было. В комнате только она со своими отчаянием и страхами. Сосед, не в силах больше терпеть, раскрыл рот так широко, как мог, высунул длинный язык и прикоснулся им к горячему плечу, медленно провел вверх, когда девушка в страхе отскочила на другую сторону кровати. Она не понимала, что происходит, сердце кувалдой стучало в висках, в комнате было пусто. Пусто. Пусто в этой чертовой комнате!

— Мамочка, мамочка, родная, помоги, — шептала она, сползая на холодный пол и прижимая колени к груди.

Сосед медленно шевелил языком во рту, смакуя чудесный вкус человеческой кожи.

Зрение.

Сначала Мила металась из кухни в комнату, но Леха каждый раз появлялся в коридоре и грубо прогонял ее. Казалось, он вообще не спал.

— Вали к себе, шалава! — кричал он, размахивая пустой бутылкой пива. — Я тут тоже живу, не хочу рожу твою опухшую видеть!

Он казался ей ничуть не менее страшным, чем тот, другой, в холодном углу. Только этого небритого и пьяного ублюдка не отгоняет свет, он не исчезнет, едва вспыхнет лампочка. Девушка уже перестала надеяться на какое-то сострадание с его стороны, уже не чаяла найти искру какого-то человеческого чувства в темном взгляде этого мужчины. Взгляде, наполненном непонятной ненавистью к ней и всему живому. Она запиралась у себя в комнате, погружаясь в электронное пространство сериалов и сообщений, потому что не хотела существовать на самом деле.

«В Питере опять дождь=)», — гласила надпись на ее стене, а снизу красивая картинка с мокрой крышей Исаакия, поддернутой легкой утренней дымкой.

В какой-то момент все стало размытым и маловажным, температура держалась уже который день, с трудом хватало сил подняться и доползти до туалета, который находился возле кухни. Мила позвонила матери и попросила денег, чтобы снять новую квартиру. Через пару дней они поступят на счет и все закончится. Мама пугала ее, что в большом городе все не так просто и не так весело, как кажется, что там по улицам бродят маньяки и наркоторговцы, что все вокруг обманщики и барыги, и никому нет дело до тебя. Кое в чем она была не права — она и представить себе не могла, что способно происходить в этом городе на самом деле. Даже в самых худших кошмарах мать девушки не смогла бы увидеть весь ужас реальности, который обрушился на ее дочь. 

Даже после всего, что произошло с ней, Мила не хотела просить денег, пока совсем не выбилась из сил. Мать работала за копейки, едва хватало денег на жизнь, а девушка для того и уехала, чтобы устроиться как-то получше. Хотела помогать. И вот, попросила у бедной женщины денег, зная, что та побежит по знакомым занимать, будет меньше есть и меньше спать, потому что теперь не скроешь свое бедственное положение, не скажешь, что «все хорошо, мам».

Мила сглотнула слюну, лайкая какую-то бессмысленную новость, и по ее щекам вновь покатились слезы. Волна отчаяния и боли расходилась по комнате, сосед открыл рот, достал длинный язык и пошевелил им в воздухе, чтобы не проронить ни крупицы этого чудесного аромата. Человеческое отчаяние. Пища богов. Оно наполнила его невиданной силой, лицо горело, кожа набухла и лопалась в местах, где когда-то находились глаза. Черная жижа текла по подбородку, крупные комочки беловатых нервов с огромными радужками пульсировали, улавливая очертания комнаты, залитой искусственным светом. Эта женщина, которая пришла к нему, очень красива и сильна. В ней столько жизненной силы, что хочется выпить ее всю без остатка. Мокрые от пота волосы пахнут словно увядающие цветы, приторно и ярко.

Мила вскрикнула, обессилено сползая на пол. Прямо посреди комнаты она увидела неясный силуэт с ужасным лицом и глазами навыкат, с кривой рваной усмешкой и острыми зубами. Она хотела кричать, правда, хотела, но горло сжал дикий страх, и из него доносились лишь сдавленные отчаянные хрипы. Каждая секунда человеческого ужаса делала его сильнее. Каждый судорожный вдох наполнял его эфемерное тело реальностью. Силуэт больше не дрожал, был четок и ясен, в два прыжка оказался возле девушки, длинные руки с тонкими пальцами вонзились в горло и давили изо всех сил.

Мила схватила ртом воздух, хрупкие пальцы не способны были разжать ледяную хватку, за несколько секунд она почувствовала, как ужасающий холод пожирает ее тело, а собственное тепло уходит куда-то вовне. Сердце бешено колотилось в груди, белки глаз покраснели от приливающей к голове крови.

— Я нашел тебя. Я нашел тебя. Я нашел тебя, — быстро шептал убийца, его широкий рот исказился в хищном оскале.

Последние крупицы жизни покидали девичье тело. Оно больше не болело. Все уходило, опускалось в непроглядную темноту, все случится даже раньше, чем закончится кислород в клетках. Мила больше не сопротивлялась. Все… В замке быстро повернулся ключ, Леха влетел в комнату, словно дикий зверь, и заорал что-то нечленораздельное. Он замахнулся, что есть сил, и в прыжке нанес удар монтировкой по голове соседа, опрокинул его на пол, остервенело и жестоко опуская свое оружие в студенистое тело. Тот кричал, визжал и хрипел, пытаясь отползти в свой угол, в спасительную темноту и холод. Но человек не пускал его, схватил за ногу, подтянул к себе и вновь нанес несколько размашистых ударов. Больно! Как же больно!

— Это я нашел тебя, ты, мразь! Сдохни! Сдохни!

Кости хрустели под напором металла, на пол лилась черная вонючая жижа. Леха ломал твари руки, бил по ногам, на его лице проступил жуткий оскал, пока монтировка вновь и вновь входила в мягкое тело мертвеца. Тварь лежала на боку, тонкие пальцы выворачивали доски паркета, пока, наконец, все не стихло. Скорчившись в луже собственной крови, убийца сипел и шептал какие-то одному ему слышимые слова. Последняя судорога заставила худое тело изогнуться и вздрогнуть, чтобы затем, кусок за куском, разложится на полу питерской коммуналки и навсегда уйти в темноту.

«У него все-таки был ключ», — мелькнула в голове девушки последняя мысль, прежде чем она потеряла сознание.

Сосед.

Мила сидела на диване в комнате Лехи, дрожащими руками сжимая чашку теплого чая. Горло нестерпимо болело, на коже чернели громадные синяки. Она смутно припоминала события последней недели и теперь, когда с глаз будто упала пелена, мозг по крупицам восстанавливал детали. Если бы кто-то рассказал ей о подобном, она бы хохотала как умалишенная, и потому никто и никогда, кроме нее и Лехи, не узнает, что произошло на первом этаже старенького домишки. Никто не узнает, каково это, ощущать дикий холод в самой сердцевине собственных костей и понимать, что умираешь, еще не расставшись с жизнью. А затем, погружаясь в неизмеримую пустоту, возвращаться обратно, к теплу и солнечному свету.

Мужчина мерил собственную комнату быстрыми шагами, делая глубокие и порывистые затяжки сигаретным дымом. Его все еще трясло, руки сжимались в кулаки, а на шее пульсировала крупная вена. Казалось, он все еще находится там, с монтировкой в руках, все еще наносит удары и неистово кричит, верша справедливую месть. Словно являясь его отражением в кривом зеркале, Мила спокойно пила чай и молчала.

— Ты прости, что сдал тебе такую комнату. Я пробовал мужиков селить, так этот гад на них вообще не реагирует, только всякая чушь снится. Баб ему подавай, — быстро проговорил Леха, не посмотрев на девушку.

— Мудак ты, — безучастно заявила она и сделала крохотный глоток.

Теплая жидкость провалилась в желудок, жизнь медленно, но верно возвращалась в измученное тело. Не было сил злиться. Не было сил бояться. В голове звенела пустота, прозрачная и ясная.

— Так ты ждал его?

— Да, — мужчина нервно закурил еще одну сигарету. — Нам эта хата досталась по наследству. Ну, моей покойной матери досталась от отца. Он жил тут, а как откинулся, так хата и опустела. Мы сразу заселились, обрадовались тогда очень. Хостел хотели сделать, — кривой смешок. — А потом Таська умерла. Я в комнату ворвался, когда эта сука ее душила. Хвать его, а он уже прозрачный. А жена мертвая. Так и сгинул в углу. Не успел тогда. Тринадцать лет отмотал на зоне за него. Это я потом уже узнал, что эта тварь тут не одну бабу извела, потому и не жил никто, только дед. А мать все обижалась на него, что в гости не звал, причитала, что старый хрен хату в Питере зажал и живет один в четырех комнатах.

С этими словами он протянул девушке старую, измятую по краям фотографию, с которой смотрела счастливая пара молодых людей. Раньше, много лет назад, во времена беззаботной молодости, Леха был другим, тогда еще просто Алексеем Антоновичем, ладным и крепким парнем с широкой улыбкой и непослушными, встрепанными волосами.

— А откуда ты знал, что успеешь в этот раз? — фото вернулось обладателю.

— А я и не знал. Сторожил тебя, думал, как синяки появятся, так уже скоро, у Таськи так было, сначала синяки по всему телу, потом слабость, ну и дальше… Дальше ты уже знаешь.

— И агента даже нанял?

— А кто к такому, как я, вселился бы?

Мила внимательно рассматривала мужчину, который выглядел гораздо старше своего возраста. Жизнь изрядно потрепала его, сделала глаза мутными, а движения дергаными. Он, конечно, не мог предвидеть все действия этого существа, и ему было плевать на последствия. Ненависть и жажда мести, вкупе с тринадцатилетним заключением выжгла все нутро, выдавила человечность по капле. Если копнуть глубже, приходило понимание, что этот Леха не так уж и отличался от призрака или кем тот был на самом деле.

Девушка поднялась на нетвердых ногах и, прежде чем покинуть комнату соседа, сказала:

— Ты же хозяин квартиры, да? Деньги верни мне, не то в ментовку пойду, а уж синяки они найдут.

Леха колеблется. Он неотрывно смотрел ей в глаза и отчего-то вспоминал, как она бесила его в первые дни своего приезда. Раздражала бесконечными и бессмысленными разговорами по телефону, постоянным смехом и музыкой в комнате. Он не трогал ее, старался не мешать, потому что хотел отомстить. Может быть, когда-нибудь, через много лет, Леха признается себе, что его злило собственное отчаянное желание прикоснуться к этой невинной молодости, снова почувствовать себя живым и новым, таким, каким он был до тюрьмы и каким уже не будет никогда. Мила не отводила взгляд. Это уже не та девочка, которую он обескуражил бесстыдным взглядом тогда, на кухне. Это взрослая женщина, в чьих каштановых волосах виднеются крупные седые пряди, и чьи зеленые глаза стали спокойными и холодными, словно бутылочное стекло. На припухшем лице не было видно и следа недавней истерики, она смотрела, молчала и читала душу Лехи как детскую книжку. Она словно видела, как он сидит в камере, перебирая события из жизни, которую уже никогда не вернуть, как он дрожащими руками, поздно ночью, скоблит ложкой обшарпанную стену и сжимает зубы от бессилия.

— Деньги верну, — хрипло сказал он, внезапно отводя глаза. — Ты же была там, за гранью, да? Ты что-нибудь видела?

Мила кивнула и улыбнулась, от нее веяло ледяным холодом. Может быть, этот невиданный монстр и вернул ей жизненную силу, но детскую непосредственность, веру в лучшее и свойственную только молодым беззаботность он унес с собой в темноту.

— Да, — тихо сказала она. — Только это секрет.


Соловьиный лес

Автор: Загадочный Сенс

Легенду? — байку? — о Соловьином лесе я слышал давно, ещё с малолетства.

Располагался он сразу за нашим домом: домом, в котором раньше жили бабушка с дедушкой…

Не один раз, и не два, и не сто мне говорили: «В Соловьиный лес ходить нельзя!».

Несмотря на то, что грибов там всегда было в изобилии, местные туда не ходили, и нас — пацанву — не пускали…

Ещё в Соловьином лесу, по слухам, был чудесный лесной пруд с во-о-от такими карасями!..

Однако после того, как Юрку, соседского мальчишку, нашёл в нашем саду мой дед, бабки и мамы строго-настрого запретили детям ходить туда рыбачить.

Юрку, найденного дедушкой под деревом, в тот исторический день видел и я, но тогда по малолетству не понял, что к чему. Мне было-то тогда года четыре…

Однако облик его и сейчас стоит у меня перед глазами…

Соседский мальчишка сидел у нашей старой яблони белый, как мел. В руках он судорожно сжимал самодельную удочку. И никакая сила на свете не смогла бы её вытащить из намертво сжатых ладоней!..

Глаза его были круглые, как блюдца, а взгляд сфокусирован в одной точке.

Чего мы только не делали, чтобы привести Юрку в чувство! И водой брызгали, и по щекам хлестали, и иголкой кололи!..

Так и увезли его в психушку: окаменевшего, в состоянии шока, с круглыми белыми глазами…

А как плакала Юркина мать!..

Я рос, и тем не менее каждое лето слышал один и тот же строжайший запрет: «Не ходи в Соловьиный лес!»…

В тот год — а мне стукнуло уже восемь годков — родители наконец-то купили долгожданного щенка. День рождения у меня зимой, поэтому к бабушке с дедушкой я приехал с уже подросшим четвероногим другом.

Араксу в деревне очень понравилось. Он носился по двору и оглашал окрестности звонким заливистым лаем. Любимой же его забавой было гоняться за курами. Щенку пришлось по душе, как они с бестолковым кудахтаньем разбегаются в разные стороны.

Зато это очень не пришлось по душе моей бабушке. Она злилась на Аракса и каждый раз замахивалась на него полотенцем. При этом ворчала: «У-у! Дармоед бестолковый!» — и требовала, чтобы я хоть немного дрессировал собаку.

Сами понимаете, что меня самого ещё надо было дрессировать!

Так мы и носились по двору: я и Аракс…

В тот день дедушка пошёл на охоту в дальний лес, который был в добром десятке километров от нашей деревушки. В Соловьиный лес, который начинался сразу за зарослями смородины, как вы помните, местные не ходили…

Ни меня, ни Аракса он, естественно, с собой не взял. 

А бабушке соседка сказала, что в магазин должны завезти свежее мясо.

Магазин находился в соседней деревне. Ходу туда было в одну сторону от силы минут пятнадцать. И бабушка подумала, что со мной за время её отсутствия ничего не случится…

Она взяла авоську, кошелёк, пригладила растрепавшиеся волосы — и ушла, перед уходом строго-настрого запретив мне покидать двор.

Что было дальше?

Правильно: мы с Араксом пошли в Соловьиный лес!..

Конечно, если бы не Аракс — я бы туда и не сунулся… 

Но щенок, погнавшись за птицей, рванул прямёхонько туда сквозь заросли.

Напрасно я его звал! Собака не желала меня слушаться…

Я продрался через колючую смородину — и очутился на симпатичной заросшей тропинке, ведущей вглубь Соловьиного леса.

Далеко впереди я слышал звонкий радостный лай Аракса.

Я снова позвал его: «Аракс! Аракс!» — но он меня то ли не слышал, то ли не слушался… 

Я — сначала с опаской, а затем всё смелее и смелее — шёл вперёд, пока не оказался на светлой красивой опушке.

В пышных травах я заметил гриб-боровик. Да како-ой! Загляденье! Затем ещё один… И ещё один…

Мне пришлось снять футболку, чтобы поместить туда все найденные мною грибы.

И тут я услышал соловьиный посвист.

Вы знаете, как это красиво! Заслушаешься!..

Вот и я заслушался, застыв с футболкой, полной боровиков.

Внезапно соловьиные трели прервались жалобным плачем Аракса. Собаку как будто кто-то бил… 

Я не раздумывая рванул туда.

Тишина…

Я снова позвал пса. Никакого ответа!..

И тут вновь запел соловей. Да как! Ещё краше, ещё заливистей!..

Я шёл и шёл вперёд туда, откуда слышал поскуливание. А невидимый соловей в это время старательно выводил свои коленца.

Заросшую тропинку я уже давно потерял. А лес вокруг становился всё гуще, всё неуютнее…

Вдруг Аракс залаял совсем рядом. И этом лае было столько боли и безысходности, что я, не разбирая дороги, рванул прямо туда!

Ветки хлестали меня по лицу. Пару раз я чуть не споткнулся о вывороченные пни. Ещё и футболка эта с грибами мешала!.. 

Я остановился, как вкопанный. Осмотрелся по сторонам. Вокруг меня обступала непроходимая густая стена. А впереди, за молодым ельником, дышало что-то живое…

Я не могу вам передать, как я испугался! Я даже вдохнуть не мог от испуга!..

И в этот момент снова запел соловей! 

И так уютно, по-домашнему стало в мрачном лесу от его трели, что я рискнул и сделал шаг вперёд.

Ветка под моими ногами хрустнула… Соловей замолк…

И я увидел, как совсем недалеко над ёлками и берёзами поднимается, раздуваясь, что-то чёрное, огромное, величиной с трехэтажный дом. Услышал, как оно ломает сухие сучья…

Оно поднялось над верхушками деревьев совсем близко от меня!!! Я мог даже разглядеть злобные жёлтые зрачки в больших, с автомобиль, круглых глазах!..

Лесное чудовище подозрительно оглядело окрестности — и вдруг щёлкнуло клювом! Клюв этот был похож на клюв осьминога…

Огромная чёрная громадина раздражённо вздохнула — и запела по-соловьиному!!!

А из клюва его свесился кончик собачьего хвоста. Хвоста Аракса…

… Не помню, что было дальше. Кажется, я бежал, как никогда раньше!.. Бежал, прижимая к груди полную боровиков футболку. Странное дело, что я её не выпустил! Мне казалось, что она приросла ко мне…

Очнулся я уже под нашей старой яблоней. Яблок на ней всегда было мало, и дедушка уже давно хотел её спилить.

Я почему-то в тот момент очень обрадовался, что он до сих пор этого не сделал!

Я обрадовался ей, как родной. Как маме… И из глаз моих потекли слёзы…

Через некоторое время пришла бабушка.

Я со всех ног бросился к ней.

Она внимательно и как-то странно посмотрела на меня — но ничего не сказала. Только спросила, куда я подевал «бестолкового дармоеда», то есть Аракса.

Я, уткнувшись в пол, сказал, что не знаю, где он… Ну, не говорить же ей правду???

Я отдал ей грибы. Сказал, что нашёл под яблоней… А что я ей мог ещё сказать?!

Вскорости пришёл дедушка. Он принёс две убитые утки и сказал, что охота не удалась.

Он тоже посмотрел на меня как-то странно… Или мне показалось?.. 

И только вечером, перед тем, как ложиться спать, я увидел в зеркале, что у меня полностью седые виски…

В ночь

Автор: Плюшка

Я спускаюсь по широкой лестнице куда-то глубоко вниз. Ступени каменные, очень узкие, кое-где есть большие щербины. Об этом я узнаю в самый последний момент — когда нога внезапно проваливается в воздухе. По бокам мигают старые флуоресцентные лампы, но по-моему, они освещают лишь сами себя. Мне приходится одной рукой держаться за холодную скользкую стену, чтобы не упасть.

Меня колотит сильная дрожь. Это все холод и страх. На мне только пальто поверх пижамы. В ступни впиваются мелкие камешки, иногда я чувствую как по пальцам проползло что-то стремительное и многоногое. Тогда я кричу от ужаса, отчаянно размахивая руками на краю ступени, балансирую — лишь бы не упасть. Мне нельзя умирать, только не сейчас.

Я что-то ищу. Кого-то.

Лестница наконец закончилась. Здесь, внизу, освещение получше — я могу разглядеть низкий потолок. Это похоже на тоннель, выход из которого теряется в неизвестности. пахнет сыростью, у меня под ногами влажно чавкает грязь. Я уже не думаю о всех тех мерзких маленьких насекомых, которые могут жить в этих нескончаемых лужах, могут незаметно залезть ко мне под кожу, могут отложить там яйца, могут… Я просто бреду вперед, дрожа и всхлипывая. Мигающие лампы остались далеко позади, меня окружает густая непроницаемая тьма. Я снова веду одной рукой вдоль стены. Я вздрагиваю от каждого шороха, но боюсь остановиться и посмотреть назад. Да и что я смогу там увидеть? Меня бросает в ужас при одной только мысли о том, кто может там скрываться. Находиться в сантиметре от меня, тихо дышать мне в шею, тайно ухмыляться, тянуть когтистые руки… Тогда я со всех ног бросаюсь бежать. Я бегу, задыхаясь от собственных криков, бегу, пока есть силы, бегу до тех пор, пока резь в боку не заставляет меня упасть. Я барахтаюсь в вонючей грязи, вою от страха в полной темноте и ползу, ползу. У меня есть только одна надежда — что я не сбилась с пути, что впереди меня ждет выход из тоннеля, а не подножие лестницы. Мне очень нужно добраться до цели.

Я ищу маленького мальчика. Боже мой, ему всего три.

Внезапно я наталкиваюсь на препятствие и больно ударяюсь плечом. Странно, я до сих способна чувствовать боль. Вспыхивает яркий белый свет и мне кажется, что я сейчас ослепну. Еще нескоро глаза начинают видеть снова, перед ними скачут яркие пятна. Наконец я понимаю, что стою перед металлическими воротами. Никаких замков, ручек, выключателей — просто две створки гладкого металла. Слева от ворот я замечаю огромную клетку, в которой сидит собака. Большой упитанный ротвейлер. На табличке, прикрепленной к клетке, вместо имени — надпись «ХОЧУ ЕСТЬ». Пес, завидя меня, принимается лаять и кидаться на клетку. На меня попадает пена из его пасти. Справа от ворот находится небольшой пластиковый ящик, похожий на сумку-холодильник. Я открываю его — там собачий корм. Четыре или пять крошечных ручек, три ножки, что-то еще… Меня наконец тошнит. Странно, но это моя единственная реакция. Я больше не кричу, не плачу, сейчас я просто робот. Собака лает все неистовее, я снова читаю надпись на ее клетке. Беру содержимое холодильника, просовываю между прутьев клетки. Ротвейлер жрет, хрустя и чавкая, ошметки летят во все стороны. Я равнодушно наблюдаю. Насытившаяся тварь сворачивается на полу и засыпает. Ворота немедленно распахиваются, и я выхожу. Я только что покормила ротвейлера детскими останками. Я попаду в ад. Мне все равно. 

Я выбредаю на поляну в лесу. Сейчас ночь, мне светит убывающая луна. На противоположном краю поляны стоит старый двухэтажный дом, окна в нем светятся. Я собираю остатки сил и бегу к нему. Дверь открыта.

Где-то здесь мой сын, его похитили… Да, точно, я ищу своего маленького ребенка. Мне нельзя умирать.

Я бегаю по коридорам этого бесконечного дома, кричу, зову его. Все двери заперты, но я все равно бьюсь в каждую, пока не падаю. Как это возможно, почему этот дом такой огромный, это против всяких правил, это безумие. Лестница, снова лестница, ведет в подвал…Там, внизу, в большой комнате, я наконец вижу моего сына. Он лежит, привязанный к огромной деревянной колоде и плачет, зовет меня. Это не плач, это визг. Мамочка-мамочка-мамочкааааааааааааааа… Его крики разрывают мне сердце. Он весь в крови. А рядом с ним — высокая тощая фигура, в каждой руке он держит по длинной спице. Неужели он хочет воткнуть это в моего ребенка? Похититель медленно поворачивается ко мне, встречается со мной взглядом.

Я вспоминаю все до конца.

Это он, о Господи, это он, он!.. убил нашу кошку, просто распорол ей живот своими когтями… ее внутренности попали на мою шею… просто прошел сквозь стены… онононон… моего мужа он тоже убил, прямо в нашей постели, муж был первым, я проснулась в луже крови, а потом он убил кошку… а потом… потом… НЕТ!!! Я услышала захлебывающийся плач моего сына… видела, как он стянул его с кроватки… Мой маленький сын ударился головой о пол и закричал еще сильнее. Он… оно… потащило его к выходу за ногу и исчезло… огосподиогосподи… нетнетнетнетнет…

Я просыпаюсь, все еще испытывая дикий ужас. Не верится, что это был сон. Одеяло сползло, я замерзла — вот откуда все эти подробности о холоде во сне. Какое облегчение. Я тянусь за мобильником, чтобы посмотреть который час. Два сорок ночи, класс! Еще спать и спать. Я довольно смотрю на спящего рядом мужа. Нет, он не спит. Голубоватый свет от телефона выхватывает из темноты огромные черные пятна на его теле. Он не дышит. Мне холодно не от упавшего одеяла, я просто лежу в его остывшей крови. В тот момент, когда я это осознаю, раздается жалобный писк моей кошки, и на мою шею льется что-то горячее и остро пахнущее железом. Но я не смею пошевелиться, не смею открыть рот, я зажмуриваюсь изо всех сил. Я мечтаю, что оно сейчас уйдет.

Я слышу чье-то смрадное дыхание на своем лице. Затем шепот: «Когда я рядом, некоторые начинают видеть будущее… Это даже интереснее…».

Я открываю глаза как раз тогда, когда оно добирается до моего сына, такого маленького, такого теплогомоегозайчикалучшевсехзапоминаетстихи, и сбрасывает его на пол. Хватает его своими ужасными руками, обожеобоже, какие у него когти!.. Злорадно бросает мне напоследок: «Ты знаешь, где меня искать», — и просто растворяется в темноте. Крики моего ребенка продолжают звучать у меня в голове.

Я стряхиваю с себя оцепенение, соскакиваю с кровати, несусь в прихожую, на ходу накидываю пальто прямо поверх пижамы. Дрожащими руками я отпираю дверь и босиком выбегаю в ночь.

Джип из переулка

Автор: Загадочный Сенс

Маргарита возвращалась домой очень поздно.

Заведующая, зараза, задержала. Сказала, что нужно срочно пересчитать кондитерский отдел…

А куда бы он убежал до завтра, этот отдел?!

Тем не менее теперь ей — приличной замужней женщине, матери двоих детей — приходилось возвращаться домой по пустынным тёмным улицам.

Город спал. Вернее, почти спал.

Где-то капризно хныкал ребёнок.

Где-то далеко звенел трамвай.

Где-то шумно отмечали застолье…

Фонари были редки и плохо освещали окрестности. Их молочный свет дрожал от порывистого ночного ветра…

Маргарита прошла по скверу и с тоской взглянула на переулок.

Переулок был полностью тёмен.

Но делать нечего.

Денег на такси не было. В кошельке до пятницы повесилась мышь.

Хочешь не хочешь, а придётся идти через тёмный переулок.

Более короткой дороги домой нет…

Маргарита вздохнула, поправила каблук. И, повыше подняв воротник, чтобы укрыться от промозглого осеннего ветра, зацокала по направлению к переулку…

В темноте что-то шастнуло из-под ног.

«Тьфу ты! Кошка!» — испуганно подумала Маргарита.

И, действительно, испуганное животное мелькнуло в рассеянном свете и убежало в подворотню…

Муж в командировке, и встретить её не может…

Вот чёрт, и телефон разрядился! Всё одно к одному!..

Тревожно шумели деревья.

С тихим сухим шелестом летели под ноги редкие листья.

Маргарита с опаской сделала несколько шагов, входя в переулок.

Вроде всё спокойно…

Тогда она осмелела и зашагала всё быстрее и уверенней.

В тягучей вязкой тишине цокот её каблуков звучал, как набат.

Стараясь быть потише, Маргарита пошла на цыпочках…

Она пробежала уже почти половину переулка, как вдруг услышала за своей спиной шум приближающейся машины.

Машина — а это был огромный джип — двигалась с выключенными фарами.

«Если я побегу быстрее — он меня не догонит!» — подумала Маргарита и прибавила шагу.

Но джип очень скоро поравнялся с ней и…

И — остановился.

В неверном свете далёких фонарей женщина разглядела тонированные стёкла.

«Что им от меня нужно?» — в страхе поёжилась Маргарита.

Она слышала много разных историй про насильников и похитителей.

Ими изобиловали газеты, телевидение, интернет…

«Меня изнасилуют?» — подумалось Маргарите. — «Красть у меня нечего. Денег у меня нет…Что возьмёшь с продавщицы четвёртого разряда?! Да и за выкуп с мужа ничего не сдерёшь. С его-то долгами!..».

Из джипа вылезли двое. Нет, трое. Один из них явно прихрамывал…

Они молча направились к Маргарите, окружая её со всех сторон.

— Что вам нужно?! — истерически взвизгнула женщина, замахиваясь сумочкой.

Люди из джипа — трудно было сказать: мужчины это или женщины — безмолвно обступили её, и один из них — с белой головой — кивнул.

Маргариту схватили и профессионально закрутили руки за спину.

— Только не калечьте! — поморщившись, глухо произнёс тот, белоголовый.

Женщину оглушили чередой коротких болезненных ударов и, безвольно повисшую, затащили в джип…

* * *

Маргарита очнулась от страшной головной боли.

Она полулежала на заднем сиденье со скрученными за спиной руками.

Рядом сидел высокий плечистый молодой человек. Прямо амбал.

Лицо его выглядело асимметрично из-за низко нависшего лба.

Точнее сказать, лба не было вообще, и сразу над густыми полосками бровей начинались волосы. Короткие, жёсткие…

Он взглянул на пришедшую в себя жертву и осклабился.

Взгляд у него был звериный, какой-то холодный плотоядный взгляд…

— Витюша, она очнулась? — осведомился кто-то с переднего сиденья.

— Угу, — низким рыком ответил амбал.

— Куда вы меня везёте? — слабо прохрипела Маргарита.

Горло нещадно болело, и говорить было трудно.

— Заклей ей рот! — посоветовала женщина за рулём.

Да-да, это была женщина!

Правда, голос у неё был низкий, стальной.

И ещё Маргарита видела богатырские кисти, которые ловко, играючи управлялись с рычагом управления и рулём…

Жертве немедленно заклеили рот обрывком скотча.

— Бибу должна остаться довольной! — заметила водительша.

— Ты собак выпустила? — спросил у неё тот, кто сидел спереди.

— Конечно! Ещё семи не было!.. Мы как раз выезжали на охоту, как...

— Значит, они уже достаточно голодны! — перебил её собеседник.

Голос его звучал глухо, утробно.

Витюша прокомментировал его слова кашляющим душераздирающим смехом.

— Посмотри, кого мы там поймали! — приказал ему человек с переднего сиденья, очевидно, главный среди них.

Амбал тут же перевернул Маргариту и принялся её ощупывать: икры, ляжки, бёдра…

Женщина громко застонала от страха.

— Ха-аха-ха! Обожаю эти заунывные звуки! — мерзко рассмеялась их спутница, сильно повернула руль — и джип выехал на какую-то не очень хорошую дорогу, потому что машину сразу сильно затрясло.

— Поаккуратнее! — недовольно заметил главный. — Этак ты нам все кости растрясёшь!..

Витюша снова разразился приступом смеха, от которого у Маргариты кровь застыла в жилах…

Наконец джип остановился. 

Маргариту за волосы выволокли из машины и потащили по выложенной плиткой дорожке в дом.

Дом — трёхэтажный добротный коттедж — чёрной громадой нависал впереди. 

Вдруг вокруг них залаяли собаки: здоровенные лоснящиеся ротвейлеры.

— Портос! Арабеска! Кулим! — ласково позвал главный.

Собаки чёрными стрелами пронеслись мимо согнувшейся пополам Маргариты, не забыв, однако, куснуть её за безвольно заплетающиеся ноги.

— Что я вам да-а-ам! — ласково пообещал белоголовый, достал что-то из машины и бросил перед собаками.

Что-то сочно шмякнулось на землю.

Ротвейлеры тут же с аппетитом принялись пожирать угощение.

Амбал Витюша, сопя и покряхтывая, поволок Маргариту в дом, а главный с помощью водительши начали выгружать что-то из машины.

— Веди её сразу к Бибу! — крикнул им вслед главный…

Витюша втолкнул свою жертву в низенькую смрадную комнатку.

Потолок нависал почти над самой головой, и бедному амбалу пришлось согнуться в три погибели.

В комнатке было душно и сумрачно.

Когда глаза Маргариты понемногу привыкли к темноте, то она увидела…

Ох, лучше бы она этого не увидела!

Женщина громко закричала. Её крик вперемежку с болью прорвался сквозь скотч.

На застиранном пододеяльнике сидело нечто. Нечто ужасное.

Возраст существа был непонятен. Лицо, скрытое сумраком, вроде и не старое, но всё в морщинах… 

Патлатое, грязное, мелко и часто дышащее.

Нечто протянуло к ней узловатые пальцы с длинными загибающимися когтями.

Витюша, плотоядно улыбаясь, подтолкнул Маргариту вперёд.

Существо схватило женщину за подол пальто и потянуло к себе.

Амбал услужливо стал расстёгивать пуговицы…

Маргарита в ужасе зажмурилась.

Её снова ощупывали где ни попадя, гладили, тискали, мяли…

— Раздень её! — вдруг визгливо потребовало существо.

Витюша, никак не реагируя на открывающуюся перед ним женскую наготу, раздел Маргариту догола, причём не утруждался развязыванием и расстёгиванием, а попросту рвал на ней одежду.

— Какая юбка красивая-а-а! — с завистью протянуло нечто и стало перебирать ткань мелко трясущимися пальцами.

Оно проворно переоделось в одежду Маргариты, с завидной быстротой вскочило и метнулось к створчатому шкафу в углу комнаты.

На внутренней двери обнаружилось зеркало.

Существо долго кривлялось перед зеркалом, пока не пришли белоголовый и водительша и с замиранием сердца не остановились в дверях…

Наконец нечто натешилось и поспешило к своей постели.

Белоголовый, который при неверном свете свечи оказался просто седым, участливо спросил:

— Как тебе наши подарки, Бибу?..

Существо молчало, разглаживая на острых коленях юбку Маргариты.

— Как тебе нравится твоя новая кукла?..

Нечто счастливо раззявило впалый рот и что-то протараторило непонятной скороговоркой.

Седой, богатырша и Витюша довольно заулыбались.

Все вместе они напоминали родителей, наблюдающих за своим чадом, когда ребёнок старательно рассказывает стишок Деду Морозу…

Маргарита, которую била нескончаемая дрожь, неосторожно пошевелилась.

Все сразу повернулись к ней.

Существо снова вскочило и подбежало к ней, обняло её, дыша смрадом из безгубого рта, полного гнилых зубов, и неистово потянуло к себе за плечи.

— А, может, Бибу хочет кушать? — спросила заботливо водительша.

Нечто мелко-мелко затрясло грязными нечёсаными патлами.

— Мы привезли нашей красавице свеженького мяска-а! — улыбаясь, протянула водительша и сделала знак Витюше.

Амбал молча кивнул и ушёл…

Через минуту он вернулся, волоча за собой…

Маргарита снова не смогла сдержать крик — Витюша тащил за ногу… подростка!

Парнишка был без сознания.

Из-под задравшейся брючины выглядывала беззащитная тоненькая лодыжка. На белой коже были пятна крови…

Маргарита зашлась новым приступом истерики — и тут же получила по зубам. 

Богатырша самодовольно потёрла костяшки пальцев…

Существо также подскочило к Маргарите и надавало ей звонких сочных оплеух.

При этом оно клацало гнилыми зубами, шипело и злобно что-то говорило.

Потом оно ухватило подростка за лодыжку — и потянуло ко рту…

Дальнейшее происходило перед глазами Маргариты словно в каком-то полусне.

Нечто почему-то бросило парнишку стало скакать вокруг него, исполняя какой-то немыслимый танец.

Жуткая троица при этом хлопала в ладоши и глупо улыбалась.

Только Маргариту трясло, как в лихорадке. Зубы стучали. То ли от холода — она ведь стояла совсем голая со скрученными за спиной руками. Всё тело покрылось гусиной кожей. Соски затвердели и остро торчали. Волоски на лобке стояли дыбом…

Наконец Нечто устало скакать, схватила бездвижного подростка за ногу и… вонзило свои зубы тому в вену.

— Соса, сосочка Бибу! — будто хвастаясь, заявило оно окровавленным ртом.

— Ещё немного — и это тело подохнет! — сказал вполголоса седой богатырше. — Отдашь его тогда собачкам, хорошо?

Та кивнула, осторожно обошла сосущую кровь Бибу и полезла под её смятую постель.

Из-под постели она не без труда вытащила железный ящик с наглухо задвинутой крышкой.

Подошёл Витюша и не без усилия приподнял железную крышку.

И Маргарита почувствовала сладковатый мерзкий, ни с чем не сравнимый запах гниющей плоти. Увидела конечности — все в запёкшейся крови. Там были ступни, пальцы, кисти, уши…

Маргариту вырвало.

Брызги рвоты попали на Бибу, закрывшую глаза от блаженства.

Существо испуганно вздрогнуло.

— Ах ты, тварь такая! — угрожающе произнесла богатырша — и вытащила из заднего кармана нож. 

Нож блеснул в рассеянном свете свечи, как луч света.

Здоровенная баба, оскалясь, медленно пошла с ножом на Маргариту.

Амбал и седой тоже пошли на неё.

Вид у них был угрожающий.

Маргарита отчаянно вскрикнула предсмертным криком и…

… и проснулась!

* * *

Прошло полгода после ужасного сна.

Всё было хорошо, и сон начал медленно стираться в памяти.

Однако сегодня Маргарита возвращалась домой очень поздно.

Заведующая задержала…

Понадобилось срочно выбрать все упаковки с истёкшим сроком годности. Завтра ожидалась какая-то комиссия из министерства…

Город спал. Где-то звенел трамвай…

Дул ветер, срывая с деревьев последние сухие листья.

Фонари были редки, и их молочный свет еле освещал окрестности.

Маргарита прошла по скверу и с тоской взглянула на переулок.

Переулок был полностью тёмен.

Однако другой дороги к дому, в котором жила женщина, не существовало.

Наконец Маргарита, скрепя сердце, решилась и несмело пошла вперёд.

Где-то сбоку жалобно мяукала кошка.

Тревожно шумели деревья.

Цокот каблуков звучал в тишине, как набат.

Стараясь быть потише, Маргарита встала на цыпочки…

И тут она услышала за спиной шум приближающейся машины.

Сердце в груди превратилось в ледяной ком.

Маргарита медленно обернулась — и увидела неотвратимо движущийся к ней джип с тонированными стёклами…

Королева клифот

Автор: Jabberwocky

Прежде чем на этих страницах облечь в слова все те ужасы, с которыми пришлось столкнуться моей слабой душе, я хочу изложить некоторые особенности своего прошлого, которые получили совершенно неожиданное истолкование в свете тех тайн, что открылись мне в течение последних дней…

Я всегда считал себя проклятым. Ещё ребёнком, когда я общался с другими детьми, меня ни на мгновение не покидало ощущение отличия от них. Это не было чувство презренного высокомерия или самовлюблённости. Никогда я не считал себя лучше других, всё было как раз наоборот. Нередко меня посещала полушутливая мысль, будто ещё до рождения в небесной канцелярии что-то спутали, и мою душу недоделали, или отправили не в тот мир. Самое глупое, что я никогда не мог толком определить, в чём же конкретно состояла это отличие. Анализируя свои поступки и мысли, я не находил в них ничего примечательного, но всё равно меня всегда укрывала тень этой «друговости». Я любил те же игрушки, что и другие, смотрел те же мультфильмы и читал те же книжки. У меня были те же желания, и учился я так же, как и другие, не выделяясь ни хорошими, ни плохими оценками.

Не стоит думать, будто это «проклятье» было порождением детской фантазии. Люди, окружавшие меня, тоже ощущали эту «нетаковость». Я всегда чувствовал это в их взглядах, словах и интонациях голосов. Многие дети избегали меня, и, как я позже узнал, нередко — по советам родителей, а не по собственной воле. Мне оставалось лишь гадать, чем им всем я так не угодил. Но надо отдать должное детям, несмотря на неприятие, никто надо мной никогда не издевался — ни в детском саду, ни в школе. Меня просто игнорировали.

Даже мать с отцом, производившие впечатление счастливых людей и осознанных родителей, внутренне не принимали меня. Они давали мне всё, что могли, но в словах их любви и поддержки всегда сквозил ледяной холод, а натянутые улыбки не могли скрыть неприязнь. Когда мне было четырнадцать, мать с отцом развелись. Всю жизнь я винил себя в этом.

Становясь старше, я лишь острее ощущал пропасть, отделявшую меня от остального мира. Часто я даже прямо спрашивал кого-нибудь из одноклассников, что со мной не так. Максимум, что я мог узнать, так это то, что я «какой-то странный» или «неправильный». Но в чём конкретно проявлялась эта странность и неправильность никто объяснить не мог.

Стена, выросшая между мной и другими, породила глубокое чувство отчуждённости, ненужности и брошенности. Эти тёмные чувства росли вместе со мной, и в итоге с шестнадцати лет моим верным спутником по жизни стали антидепрессанты.

К счастью, я не был постоянно одиноким. Судьба, будто пожалев, направляла мне на встречу какого-нибудь человека, в котором я вдруг возбуждал живой интерес и крепкую привязанность. И те же самые чувства эти люди находили с моей стороны.

У всех этих людей была одна общая черта — каждый из них был наделён могучей, практически сверхчеловеческой волей, такой, которой я всегда был лишён. Все они были скроены будто по схожему шаблону — яркий, пылающий неусыпным желанием взгляд, резкие и бодрые движения, не сходящая с лица улыбка и громкий, радостный голос. Неважно, кто это был — новый, но всегда лучший и единственный друг, или новая возлюбленная — эти черты явственно проступали в каждом из них. Но богиням судьбы не было угодно даровать мне длительной дружбы или любви. Жизнь поворачивалась так, что мне вновь приходилось столкнуться лицом к лицу с тьмой отчуждения.

Ко времени описываемых событий я уже свыкся с неприятием меня другими. Конечно, у меня бывали приступы депрессии, но мне всегда удавалось с ними справиться. Увы, только до недавнего времени…

Мне никогда не суждено забыть этот день. Это было одиннадцатое ноября, суббота. На улице стояла облачная, но сухая погода. Я ходил по книжному магазину, изучая литературный ассортимент, в поисках чего-нибудь интересного. Неожиданно мой взгляд остановился на небольшой книжке в мягком переплёте с красной надписью на корешке: «Злоба». Яркость и лаконичность названия привлекли моё внимание.

Это оказалась книга по психологии, имеющая своей целью исследование злобы, ненависти и других отрицательных чувств, носящая, правда, скорее популярный характер, нежели чисто научный. Мои душевные проблемы ещё в юности породили интерес к психологии, но книгам, направленным массам, я всё же предпочитал строгие научные труды. Сам не знаю, зачем я тогда купил эту книгу.

Вернувшись домой, я налил себе кружку крепкого и горячего чая, сел в мягкое кресло возле окна, и взял книгу в руки. Вначале я решил немного полистать страницы — было интересно изучить названия глав и разделов, да и просто ощутить шершавую бумагу между пальцев и почувствовать приятный аромат новой книги. Читать печатную книгу — одно из величайших наслаждений на земле, впрочем, не удивлюсь, если в будущем они станут вне закона.

На одиннадцатой странице меня ждала странная находка. Несколько вырванных из тетради листов, сложенных несколько раз. Я их развернул и внимательно изучил. Всего их было три. На первом простым карандашом, небрежными, крупными буквами, было написано слово «клифот».

Я потупил взгляд, пытаясь сообразить, полноценное ли это слово, аббревиатура, или бессмысленный набор букв. Несколько раз я произнёс его вслух, меняя ударение, и решил, что всё же это реальное слово. Но что оно значит?

На следующем была изображена странная картинка из десяти кружочков, соединённых прямыми линиями. Шесть из них выстраивались в два параллельных вертикальных ряда по три круга, а четыре оставшихся располагались между ними, также вертикально, но на разном расстоянии друг от друга. Все они были соединены прямыми линиями, и возле каждого кружка было написано по одному мудрёному слову.

Изображение на третьем листке было самым интересным. С поразительной аккуратностью и педантичностью кто-то нарисовал на нём картину женщины, с длинными распущенными волосами, одетую лишь в лёгкую накидку. Долго я вглядывался в этот рисунок, удивляясь тому, как автор, используя лишь простой карандаш, сумел на обыкновенном тетрадном листке проработать каждую, самую незначительную деталь. Каждому волоску, ниспадавшему на нежные плечи, было уделено особое внимание; кольца и браслеты, украшавшие изящные руки, несмотря на небольшой размер, были выписаны до последнего завитка. Мне даже пришлось взять лупу, чтобы подробнее рассмотреть их.

Женщина стояла, убрав за спину правую руку, и протягивая вперёд левую, будто приглашая пойти за ней. Над её головой небрежной штриховкой были нарисованы силуэты чёрных птиц, а у ног в клубке свернулась змея. Не знаю, сколько времени я рассматривал этот странный рисунок. Я был не в силах оторваться от его созерцания, меня к нему будто что-то приковало.

Вдруг что-то зашумело за окном. Повернув голову, я вздрогнул от неожиданности. На другой стороне сидел большой, чёрный ворон. Внимательным взглядом он смотрел на меня, и я не сдержался, чтобы не процитировать знаменитые строки:

— Как ты звался, гордый ворон, там, где ночь царит всегда? — с усмешкой сказал я, глядя прямо на птицу.

Но ворон не каркнул в ответ. Он всё также неподвижно смотрел на меня, а затем вдруг клюнул стекло. Раздался громкий стук, и я чуть не вскрикнул. Затем ворон стукнул ещё раз, и мне уже стало не по себе. Затем раздался ещё один стук, а потом ещё, и ещё.

Ворон отстучал одиннадцать раз, а потом улетел прочь. Но когда он исчез, я неожиданно ощутил глубокую, невыразимую тоску. Будто кто-то пролил в моей душе чернила. Губы задрожали, а по щекам заскользили слёзы. Слабость, полностью лишившая меня способности шевелиться, овладела всем телом. Я и раньше испытывал тоску, но в тот раз это было во сто крат сильнее, чем когда-либо.

С трудом я перебрался на кровать. Растянувшись на ней, я лежал, вперяя взгляд в потолок. Не было никаких мыслей. Голова была абсолютно пуста, будто мозг в ужасе покинул тело. В моей душе не было ничего, кроме ощущения безмерной печали и чувства падения в чёрную пустоту. Казалось, что сердце разбилось, и на его месте вдруг появился водоворот, затягивающий меня в преисподнюю.

Я не заметил, как уснул. Утром следующего дня моё состояние было лучше, но я всё так же ощущал щемящую душевную боль. Всё, чего мне тогда хотелось — это поскорее избавиться от этого чувства.

За свою жизнь, преисполненную подобных пароксизмов грусти, я нашёл для себя несколько способов загнать тоску обратно в глубину души, откуда её стенания не смогут заставить меня страдать. Одним из них было посещение церкви.

Я никогда не был верующим, и в церкви я никогда не молился. Мне было достаточно лишь провести десять-двадцать минут, бродя среди свечей и икон, чтобы моя душа успокоилась, и я вновь ощутил, что живу. Меня никогда не интересовало божья ли это помощь, или лишь влияние спокойной и величественной атмосферы, царящей в церкви. Всё, что я знал — это мне помогает. Одевшись, я медленно побрёл по улице. Церковь располагалась не так далеко от моего дома, поэтому я всегда добирался до неё пешком.

Но в тот день мне не суждено было избавиться от душевных мук. Стоило мне оторвать поникший взгляд от серого асфальта, и посмотреть в сторону церкви, как мной овладело мрачное предчувствие. Из-за крыш домов виднелся поднимающийся к печальному осеннему небу чёрный столп дыма. Не было оснований думать, будто кто-то поджёг церковь, но почему-то я был уверен в этом. Мои опасения подтвердились, когда я, наконец, вышел к ней.

Посреди небольшой площади, в объятиях пламени, гибла единственная в нашем городе церковь. Огненные языки лизали её белые стены, обращая в пепел мою надежду. Люди суетились вокруг, кто-то кричал, кто-то пытался погасить пламя. Они не теряли веру, что церковь ещё можно спасти, но для меня всё уже было кончено. Парализованный отчаянием, я стоял, тупо уставившись на гибнущий храм. Словно в трансе, я наблюдал за демоническим танцем огня.

Очнулся я, только когда приехали пожарные. Звук сирены меня взбодрил, и я огляделся по сторонам. Люди, проходившие мимо, почему-то неодобрительно косились, а кто-то даже отпускал грубые осуждения. Я ощутил безумный стыд и удивление, когда вдруг обнаружил, что всё время смотрел на пожар с растянутыми в широкой улыбке губами. Уткнувшись взглядом в землю, я поспешил домой. Отчего на моём лице расползлась эта зловещая улыбка? Неужели во мне что-то радовалось, наблюдая за разрушением храма?

Подойдя к двери своего подъезда, я остановился. Там, на одиннадцатом этаже, меня ждала лишь пустая квартира и чувство безмерной тоски. Подняться наверх, значило бы погибнуть. Резко развернувшись, я пошёл туда, где ещё мог найти спасение.

Я знал, что всегда могу к Ней прийти. В любой день, в любое время. Дверь Её квартиры всегда была открыта для меня. Часто я приходил к Ней, чтобы найти избавление в бездонном очаровании Её нежных глаз.

Мы мало говорили друг с другом, но если говорили, то обо всём. Между нами никогда не было секретов и непонимания. Мы были едины, но не как части чего-то, а как нечто целое и неделимое.

В тот раз я, как и всегда, поднялся на третий этаж, где находилась Её квартира под номером двенадцать. Она встретила меня спокойной улыбкой и понимающим взглядом. Не нужно было слов. Она всегда знала, почему я приходил.

Тогда мы целый час пролежали на диване в полном молчании. Мои руки крепко обнимали Её за плечи. Рукава моей чёрной рубашки казались ещё темнее на фоне Её белого свитера. Держа Её так, я почти физически ощущал, как тёмный спрут, обвивший своими скользкими, мерзкими щупальцами мою душу, отпускает Её. Сердце наполнилось теплотой. Казалось, в Её душе столько любви, радости и света, что их хватило бы для нас обоих.

Ласково поглаживая Её по голове, я спросил:

— Что ты знаешь о клифот?

— Что? — удивлённо переспросила она.

— Клифот. Никогда об этом не слышала?

— Нет. А где ты об этом узнал?

— Купил книгу, а в ней нашлось несколько тетрадных листов. На одном было написано это слово.

— Как странно. В интернете ничего не нашлось?

— Я не смотрел.

И правда, подумал я, надо было с самого начала ввести это слово в поисковике.

Я ушёл от неё вечером, преисполненный счастья и чувства душевной лёгкости. Радость, наполнившая меня, была столь сильной, что мне не хотелось думать ни о чём. Дома я сразу же лёг спать, совершенно забыв о своих мыслях насчёт странного слова клифот.

Следующим утром Она прислала мне СМС: «Пойдём вечером в парк, часов в семь? Встретимся у киоска на входе. И почитай о клифот, это немного жутко, но интересно».

Воспоминания о странных листках совершенно стёрлись из моей памяти. Перед уходом на работу я ещё раз решил взглянуть на них, но они куда-то пропали. Я оставил их на кресле, но там нашлась только купленная в субботу книга. Не было времени заниматься поисками по всей квартире, так что я просто выкинул мысли о них из головы.

За весь рабочий день мне не удалось урвать свободного времени, чтобы посмотреть в интернете об этом непонятном клифот, поэтому я надеялся, что Она мне всё расскажет. Во мне даже появился живой интерес к этому непонятному слову. Что же там могло быть жуткого?

Вечером, сразу после работы, я поспешил к месту встречи, но Её не было. Я решил подождать, но Она долго не появлялась. Ни на мгновение я не усомнился в том, что Она придёт. Я прождал почти час, прежде чем додумался позвонить ей, но трубку она не сняла. Нехорошее подозрение закралось в мою душу. Позвонив ей ещё несколько раз, и опять не получив ответа, я пошёл домой. Неужели меня лишили последнего источника счастья?

Не успел я пройти и пары метров, как на меня вновь нахлынула сильная тоска, как и в субботу. Не в силах устоять на ногах, я свалился на ближайшую скамейку. Меня мучила тошнота и невыразимая душевная боль. Глаза закрылись сами собой, и я погрузился во тьму.

Я читал, что при депрессии или стрессе такие состояния иногда случаются. Что-то вроде галлюцинации или сна наяву. Мир тогда для меня будто выключился. Я ощутил, что нахожусь где-то вне пределов реальности, где-то за границами любого возможного бытия, в царстве вечной ночи. Вдруг плотная завеса тьмы рассеялась, и появилась Она. Она выглядела так же, как и вчера — в белом свитере и со светлыми, распущенными волосами. Внезапно вокруг неё, с оглушительным карканьем, закружилась стая воронов. Они налетали на неё чёрной волной, трепали волосы, рвали одежду, старались клюнуть в лицо. Она же, несмотря на их попытки, ни сколько не сопротивлялась. Чёрные птицы терзали её плоть, вырывая своими жёсткими когтями и клювами кровоточащие куски мяса из её нежного тела. Клоки волос разлетались в стороны от этого ужасного вихря. Но не было ни криков, ни стонов. Она гибла в совершенном безмолвии, и лишь карканье тысячи птиц раздавалось в окружающей пустоте.

Понемногу их голоса стали замолкать и сменяться безудержным смехом. То был громкий, неистовый смех женщины, переживающей глубокий экстаз. Я знал, чей это был смех. Я знал её, я уже видел её чёрные волосы и нежные, холодные руки, изображённые на мятом тетрадном листе.

Стоило этим воспоминаниям воскреснуть, как она тут же появилась, просто сложилась из воронового вихря сама собой.

В реальности, если так можно назвать эти переживания, она была во много раз красивее, чем на рисунке. Длинные чёрные волосы змеились по её плечам, чёрная шаль ниспадала до колен, и при каждом движении раздавался звон её бесчисленных украшений. Она шла на встречу ко мне, но, странным образом, не могла приблизиться.

— Вернись, — это слово слетело с её уст нежным елеем. Этот голос пробудил во мне безумное чувство, некое подобие любви, но лишь подобие, ибо в то же время я ощущал и пламенную ненависть. Меня наполняла неистовая злоба ко всему живому. Мне хотелось лицезреть гибель и разрушение, я жаждал видеть пытки и причинять боль. Чёрные, преисполненные ненависти мысли кружились в моей голове, рождая странное, но отвратительное чувство счастья.

Вдруг я ощутил, как что-то прикоснулось к моей ноге. Взглянув вниз, я увидел, как мою левую ногу обвивает огромная змея. Её чешуя непостижимым образом мерцала во мраке всеми оттенками зелёного. Я не испугался, но неожиданно испытал сильное чувство протеста. Что-то во мне рвалось сказать нет, и, вместе с тем, другая часть жаждала кричать да. Змея поднималась всё выше по моему телу, и эти чувства усиливались с каждым её витком. Наконец, я не выдержал и закричал, так сильно, как только мог: «Нет!»

Ослепительный свет вонзился в мои глаза тысячью иголок. Я зажмурился, и ощутил разрывающую череп головную боль.

— Где я… — простонал я, всё ещё жмурясь от света.

— Успокойся, — неожиданно раздался чей-то низкий, глубокий голос, — ложись и не поднимайся резко. У тебя был обморок.

— Что? — почти прошептал я. Глаза понемногу привыкали к свету, и я смог их открыть. Как оказалось, вокруг было не так уж и светло. Шторы в комнате, где я находился, были занавешены, и единственным источником света была маленькая настольная лампа, сохранявшая нежный полумрак.

Я сидел на мягком диване в незнакомой квартире. Рядом со мной, на стуле, сидел мужчина лет шестидесяти.

— Кто вы? — спросил я.

— Успокойся, — повторил он, — лучше ляг обратно, иначе обморок может повториться.

— Что случилось?

— Ты потерял сознание в парке.

— И вы перенесли меня домой?

— Ну да — непринуждённо ответил старик — не оставлять же тебя валяться на скамейке, а для вызова скорой повода особого не было, я это сразу приметил.

С неприкрытым удивлением я осмотрел этого странного человека. Я был немаленькой комплекции, и поэтому не мог понять, откуда у простого старика нашлось столько сил, чтобы дотащить моё бессознательное тело до квартиры.

— Часто у тебя такое? — спросил он.

— Первый раз.

С врачебной дотошностью он стал расспрашивать меня о моём здоровье. Я отвечал уклончиво, не желая рассказывать о жутких воронах за окнами и странных видениях. Не хотелось пугать незнакомого человека, отнёсшегося ко мне с такой неожиданной заботой.

Пока мы говорили, я успел осмотреть комнату. На стене, прямо над диваном висело несколько икон, а на противоположной стороне — небольшие гобелены с изображением каких-то странных индуистских или буддийских божков. По углам стояли деревянные африканские тотемы, а на письменном столе лежали стопки религиозных книг. Видимо, мой спаситель — историк религии или что-то в этом роде.

Сам не знаю почему, я неожиданно спросил:

— Вы знаете что-нибудь о клифот?

Взгляд моего собеседника остекленел. Не моргая, он смотрел на меня, а затем спросил с недоверием:

— Почему ты спрашиваешь?

Аккуратно, выбирая слова, и стараясь произвести впечатление здравомыслящего человека, я рассказал историю о тетрадных листках.

— А что потом с ними стало?

— Не знаю, они куда-то подевались…

В глазах моего собеседника отчётливо читалось подозрение. Молча, он смотрел мне в лицо, будто сканируя душу. Под его взглядом я ощутил себя совершенно голым.

— Ты мне не всё рассказал, ведь так? — спросил он, внимательно вглядываясь в мои глаза.

Я решил больше ничего не скрывать. Ничего не упуская, я подробно описал все странные события, случившиеся со мной за эти дни — от ворона за окном до жутких галлюцинаций. Хозяин квартиры слушал с каменным лицом. Ни один мускул на его лице не дрогнул, и я не мог даже предположить, какое впечатление от моей истории он составил.

Когда я закончил, он встал и подошёл к своему столу. Вытащив из ящика одну тонкую книгу в мягком переплёте, он открыл её и сунул мне в руки.

На раскрытой странице была изображена та схема из кружков, которую я нашёл в «Злобе». Только слова возле кружков были совершенно другие.

— Это древо жизни, система сфирот — прозвучал спокойный бас.

— Что, просите? — переспросил я.

— Сфирот. Они отображают структуру творения. Одна из сфир ответственна за красоту, другая — за строгость, третья за мудрость и так далее.

— Это выглядит как тот рисунок на одном из найденных мною листков… только там названия были другие, вроде та…

— Не произноси их!

Я тут же умолк, так строго и громко звучал этот голос.

— То, что ты видел — тёмные двойники сфирот, они и есть… клифот.

Видно было, что произнесение этого слова далось ему с трудом.

— Это демоны, живущие вне границ нашего мира. Они — символы зла, тьмы, хаоса и разрушения. Лишённые божьего света, они пробуждают в людях тоску, ненависть, злость, тем самым стремясь получить то, чего не имеют сами. Даже мысли о них разрушительны. Та женщина, которую ты видел — я думаю, это их королева, мать демонов и убийца младенцев.

— Вы думаете, меня преследует какая-то демоница? — скептически спросил я.

Мой спаситель устало выдохнул и забрал книгу у меня из рук.

— Королева клифот не просто мучает тебя. Она являет тебе знаки. Одиннадцатая страница, одиннадцать раз ворон постучал тебе в окно. Одиннадцать — это символ клифот. Королева демонов хочет вернуть тебя к ним. А чтобы ты не смог сбежать, она лишает тебя источников радости…

Мне казалось, что я понимаю смысл этих слов, но всё естество сразу же противилось их принятию.

— Хотите сказать, я один из них? И эта… королева… хочет меня вернуть себе? И она разрушила церковь?

— Я ничего не хочу сказать, я лишь передаю то, что говорят книги. Считается, что в конце времён клифот начнут очищаться и возвращаться к богу…

А я один из этих «отфильтрованных» демонов, подумал я, но не произнёс вслух свою мысль.

Более мы не говорили на эту тему. Но когда я уходил, мой спаситель повязал мне на левое запястье красную нитку. Как он объяснил, она защищает от демонов.

Выйдя из подъезда, я сразу же снял эту нитку и бросил её на асфальт. Я не верил ни одному слову, сказанному этим стариком. Но всё же я не мог перестать думать об этом. Ведь, как я уже сказал, надо мной всю жизнь словно висело проклятье. И редко я мог обнаружить в себе что-то кроме тоски, злобы и ненависти.

Но как же быть с Ней? И с другими, теми немногими людьми, что подарили мне минуты счастья? Не был ли я для них чем-то вроде паразита, питавшегося избытком их любви, избытком их… божьего света? Мысли сплелись в плотный клубок, и скоро я уже не мог сосредоточиться ни на одной из них. Но незаметно для самого себя, я вдруг понял, что уже всерьёз задумываюсь о потусторонней природе настигших меня явлений.

Может, это и были галлюцинации расстроенного рассудка, и я лишь начинаю сходить с ума. Может, даже старика, с которым я разговаривал, не было. Но я уверен, что королева клифот скоро навестит меня вновь. И теперь я уже точно знаю, какой дам ей ответ.

1 ... 4 5 6 7 8 9 10 11 12 ... 32
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    498    20

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    364    4

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    254    4

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    221    3

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 158    3

Новые комментарии

jaskies

jaskies

Цитата: rainbow666Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию...

Полностью
rainbow666

rainbow666

Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию максимально простую...

Полностью
Зефирная Баньши

Зефирная Баньши

У меня тоже кнопочный телефон, тоже всегда читала старый Крипер с...

Полностью
jaskies

jaskies

Здравствуйте Администраторы сайта! Я любил и читал старую версию...

Полностью
Радужный Андрей

Радужный Андрей

Жутенько, особенно фотка,особенно когда я читаю это на ночь. ...

Полностью

Новое на форуме

{login}

Raskita76

Обсуждение - Фаза ходячего трупа

Вчера, 08:06

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - Дрифтер

15-09-2019, 23:38

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - «The Hands Resist Him»

15-09-2019, 23:37

Читать
{login}

rainbow666

Дайджест Kriper.RU - Выпуск первый.

15-09-2019, 23:14

Читать
{login}

rainbow666

Обновление от 15.09.19

15-09-2019, 22:12

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.