существа » Страница 6 » KRIPER - Страшные истории
 
x

Hogna helluo

Автор: Марта Линч

Это было очень странное утро. Я не спала уже третьи сутки, и мне на удивление сильно хотелось прогуляться по городу — это удивительно, ведь я не большой любитель выходить из дома. Тем не менее, я отправилась дышать свежим воздухом на отличной погоде: свинцовое небо, туман, нулевая температура, что-то моросящее оставляло мелкие капельки на моем пальто. Наверное, еще чуть-чуть, и с неба стал бы опадать пепел, как в Сайлент Хилле. Меня невыносимо тянуло к набережной. Наверное, тут нужно пояснить: набережная в моем городе — это не то милое местечко, которое сейчас вам нарисовало ваше воображение. Это потресканный и разукрашенный выпускниками кусок асфальта километра два в длину, с низким бетонным парапетом вдоль заросшего камышами берега Днепра. В теплые времена года на этом парапете обычно восседают местные представители молодежи за светскими разговорами. Но сейчас я не заметила там никого, кроме местного фрика. Ну как фрика — ну ходит себе человек в камуфляже и с соколом в руках годами напролет... Присев на холодный бетон, я скоротала часок за прочтением рассказов Стругацких и поеданием конфет, взятых из дома про запас. Я уже неторопливо выдвигалась в сторону дома, как периферией зрения заметила движение со стороны реки. Что-то было не так с островом (Паучий или Победы — один черт я ни там, ни там не была). Прямо в этот момент небольшой остров медленно и с треском приподнимался над водой. Он поднимался на массивных «лапах», гнущихся в нескольких суставах, напоминающих скорее огромные корни деревьев. Я почти уверена, что у этого было восемь таких лап, как у паука. Он стал походить на существо в стиле рассказов Лавкрафта, укрывшееся в целях маскировки почвой, как покрывалом, на которой со временем проросли деревья. «Паук» медленно оборачивался из стороны в сторону, будто спал не один десяток лет и сейчас пытался понять, что происходит. В один момент я почувствовала на себе взгляд. Пронизывающий, внимательный, холодный. Как взгляд маньяка, заметившего свою трясущуюся жертву через щель шкафа. Остатки трезвого рассудка в моей голове старались напоминать мне, что взгляду взяться неоткуда, но я ничего не могла поделать с этим чувством. Этот неловкий момент продлился весьма недолго: видимо, животинка испугалась внимания и, ловко подогнув лапы-корни, вернулась на исходную позицию, отправляя к берегу огромные волны. Немного позалипав и обдумывая вопрос: «Что, черт подери, сейчас произошло?!» — я заметила метрах в ста от себя двух престарелых рыбаков, мирно возящихся с лодкой. Ах, как правдоподобно они изображали, будто ничего не заметили, находясь около берега... Возможно, они ничего и не изображали. Впрочем, в тот момент меня беспокоило не это, а глупость вездесущих британских ученых, проводивших исследование сна. Видите ли, визуальные галлюцинации возможны только на четвертые сутки бессонницы. Это было действительно очень странное утро. — Значит, ты, Лех, бери баулы с палатками и спальниками. Ирка, на тебе пакеты с провизией, а ты, малая, бери мешок с углем. Обо всем остальном мы с женой позаботимся, — раскомандовался закадычный приятель моего отчима (он же Леха) Серега Жук. — Ну вот, уже детей заставляете уголь таскать, — попыталась возразить я. — Будешь так шутить — не получишь шашлыка. Наконец вся компания уселась в лодку. Все молчали: плыть было недалеко, моторная «Аврора» довезет нас за пять минут, так что никто не старался занять время разговорами. И только жене Жука Ксюхе было чем заняться. Она рассматривала доверенные мужем снасти и удки с неподдельным интересом. — Куда мы хоть направляемся? — наконец не выдержало мое любопытство. — На Паучий остров, — вглядываясь вдаль, ответил Жук. — Как? Паучий?! М-да, забыла сказать, что у моей мамы ужасная арахнофобия. — Не волнуйся, зай, смотри, что я взял... Леша с гордым видом достал из пакета коробку с солидного вида фумигатором. Ох зря... Мама имеет ужасную привычку читать вслух надписи, вывески и прочее. Уверена, если бы не ее воспитание, она бы и заветное слово на заборе озвучила. — «... отпугивает большинство известных видов насекомых». Коть, но пауки — членистоногие. — Ну и что? Насекомые убегут, и паукам не будет на кого охотиться, — пытался успокоить маму ее герой. — А мы? Все восприняли это как шутку. Еще с лодки мы завидели отличную полянку и сразу же высадились на ней. Странно, что она была лишена мусора в любом его виде: не было ни хаотично разбросанного мусора, ни мусора, бережно сложенного в мусорные мешки в надежде на то, что кто-то его вывезет, ни сожженного в костре мусора. Полюбовавшись такой благодатью, все начали заниматься своими делами: мужчины ставили палатки, разжигали костер, женщины нарезали свежие овощи и разливали небольшой аперитив, ну а я, ласковый нежный зверь, бродила по лесу в поисках дровишек. Несмотря на сразу же включенный бесполезный фумигатор, я заметила в лесу нескольких пауков, вернее, пауков и паучих. Самца я увидела первым и сразу не смогла вспомнить, что это за вид, но, увидев паучиху, я сразу же признала в ней hogna helluo — противную самку паука-волка. Они особенны тем, что мамаша вынашивает новорожденных ублюдков на своем брюхе, пока те не станут достаточно взрослыми, чтобы жить отдельно. Фи, мерзость! В учебнике по биологии они казались намного меньше. Веселое хмельное общение у костра затянулось до поздней ночи, и все стали расползаться по палаткам еще до того, как разговор зашел о политике. Ну ничего, нам предстоит отдыхать еще два дня, все успеется. Два часа, как все барашки пересчитаны, и я воображала себя дирижером храпового оркестра этой поляны. Спать, как обычно, не хотелось, и, вооружившись фонариком, я отправилась исследовать ночной лес. Побродив там минут двадцать, я осознала, что тревожить непроходимые чащи было не самой лучшей идеей. И что только меня туда потащило? Лежать в палатке и созерцать темноту было куда интереснее. Что ж, буду возвращаться. Письмена на деревьях поражали. Влюбленные, подобно собакам, помечали каждый тополь, и чье любовное послание окажется больше и выше — тот и альфа. Высвечивая надписи на дереве, луч моего фонаря выхватил из темноты что-то еще. Посветив фонариком повыше, я увидела еще одного паука-волка. Казалось бы, ничего необычного. Только вот отчего у меня предательски трясутся ноги? Может, оттого, что брюхо этого паука диаметром со сковороду? А эти леденящие мурашки на моей коже? Посмею предположить, что от вида падали в его пасти — похоже, когда-то это было енотом... Его глазки испугались столь яркого света; он моментально спустился на землю и подбежал к большой дыре, напоминающей нору. Трус... Сейчас забежит в свое укрытие жадно поедать добычу. Ну и здоровый же он, собака! Ан нет, оставил что-то напоминающее енота у норы и стремительно удалился. Вероятно, его добычей полакомится кто-то другой, кто-то побольше. Тот, чья лапа вытянулась из норы... Куда я бегу? Где этот чертов лагерь? Свет костра был виден сквозь деревья, когда я отходила. Стоп! Что за знакомый звук? Кажется, это волны бьют о бочину лодки, а значит, я где-то рядом. Вот они, родные палаточки, лодка у берега, а на месте костра даже уголек не тлеет. Сколько же я бродила? Неважно, завалюсь в сладкий сон, чтобы забыть об этом, вот только отцеплю колючки со штанин... Меня разбудил запах кофе и сиплый смех Жука. Поприветствовав меня шуточками типа: «Мы уже полдня прожили, а ты все еще спишь», — Леша налил мне полную кружку чаю. Даже незаметно отливать пришлось, чтобы разбавить его прохладной водой. Все говорят, что это вредно, но обжигаться тоже не весьма полезно. За своим чаем я твердо решила исследовать эту местность. В моей голове уже играла тема из «Индианы Джонса», а шило в одном месте жаждало приключений. Детский энтузиазм не переборен, и я словно чувствовала обязанность перед кем-то разведать побольше об этой матке среди пауков, которой все преподносят добычу. Главное, самой не стать этой добычей. Именно поэтому время заката мне сегодня просто необходимо — попасть впросак с неизведанным хищником не лучший вариант развития событий. Казалось, что фортуна ко мне благосклонна: все собрались прокатится на лодке по Днепру, а мне стоило всего-лишь немного поломаться, чтобы остаться в лагере... — Нет! Одна ты здесь не останешься, мало ли кто, кроме нас, есть на острове? — возразила маман. Она даже не подозревала, насколько она права. — Не хочешь купаться, тогда просто посидишь в лодке либо порыбачишь. Что ж, против мамы не попрешь. Причалили мы не так скоро, как я надеялась, к семи, но за это время маленький Индиана Джонс, или Анька — укротитель диких пауков — во мне не успокоился. Воспользовавшись моментом, пока все готовили уху, я взяла походный топорик Леши, фонарь и отправилась в героическое, как я тогда думала, приключение. Было проблемно найти место вчерашних происшествий — ведь тогда я бродила наугад в темноте. Сейчас же, в полутьме, на границе зрения всегда видны движения. В темное время суток этот лес живет движением. Он просыпается. Странно, что вездесущих комаров нигде не было, да и животные местами бесновались: вороны, сидящие на самих верхушках деревьев, и на несколько секунд не задерживались на одной ветке, черная свора испуганно сновала над головой; один лис, не обращая на меня никакого внимания, безуспешно пытался забраться на тополь; ежи вообще передвигались только в виде свернутых колючих клубочков, будто с катушек слетели. Намотав пару кругов и потратив драгоценное время, я вынесла для себя урок: большое дерево в лесу — хреновый ориентир. Наконец-то я стояла у злополучной норы и обдумывала вопрос, над которым должна была подумать ранее: «Ну вот я и здесь. Что теперь? Лезть туда на честный бой или ждать, пока сам не вылезет? Пожалуй, мне нужна стратегия». В конце концов, я решила затаиться и подождать, пока один из его прихвостней не принесет ему подачку, а когда тот потянется за добычей — сымпровизирую. Правда, нужно быть начеку, чтобы самой не стать этой добычей... Время тянулось долго. Ну а чего ожидать, когда шарахаешься от каждого звука и неправильно лежащей ветки. В этот момент ко мне незаметно подошла Ксюха. — О, мышь, а мы и не заметили, как ты отошла. — Не подходи ближе. — Чего так глубоко забралась? Не смутишься, если составлю тебе компанию, хе-хе? — Не подходи ближе к той яме, Ксю. Она подошла рискованно близко к укрытию паука. — Действительно, куда это я забралась? Нужно подойти поближе к лагерю, а то заблудимся еще, — я попыталась отвести ее от «зоны поражения», схватив за рукав. Возможно, это было грубо, но я уже видела, как огромная мохнатая лапа намеревалась вылезти из этой дыры. Оксана смотрела на меня с недопониманием и тревогой, и я ее понимала, но не могла поведать ей настоящую причину моей тревоги. — Что с тобой? Не заблудимся мы, — робко окидывая меня взглядом, она отошла от меня на пару шагов. Зря. Тонкая мохнатая лапа длиной, наверное, в два с половиной метра, высунулась из норы и мощно стукнула по земле. Вслед за лапой последовало все тело, и я успела сказать на выдохе Ксюхе только: «Беги...». Когда оно вылезло полностью, я стала понимать, почему никто не замечал их до этого — просто они сливаются с красками леса, усаживаются брюхом в поросшую траву и становятся похожи на торчащие сухие палки. В этот момент я почувствовала, какой ничтожный мой топорик против этого хищника-гиганта. Тварь моментом схватила Ксюху передними лапами и запихала в пасть, дав бедняжке шанс только на короткий вскрик. Я же решила лишний раз не раздражать этого ублюдка криком и просто побежала. Я бежала вслепую, не видя преград, тропинок и направления — главное, подальше от гущи леса. Остановилась я, только когда врезалась в Жука; они с Лехой услышали крик и отправились на разведку. На многочисленные расспросы я смогла ответить лишь прерывистыми фразами: — Не ходите туда, там... там... яма, Ксюха... НЕ ХОДИТЕ... Естественно, меня никто не послушал, и мужчины, ведомые моим дрожащим указательным пальцем, побежали на спасение. Но спасать уже было некого. Я вернулась в лагерь, ничего не сказав маме, а минут через пятнадцать Леха и Жук вернулись за фонарями и топором. Топор они взяли на всякий случай, но по выражению лица Сережи я поняла, что он тоже видел одного из них. Не знаю, что Леша шепнул маме, уходя обратно в лес, но та сразу поникла и стала поспешно собираться. Сидя в ожидании результатов поиска, я заметила еще одну такую же ямку около нашей палатки. Хоть она была старая и заросшая, но только одна мысль о ней заставляла покрываться холодным потом. Через три часа они молча вернулись ни с чем и стали помогать нам собираться. Все всё понимали. Уплывая прочь с острова, все старались не смотреть назад, сидели в своих мыслях — может, скорбили, а может, занимались самолинчеванием. А я смотрела на остров. В то, что я увидела в лунном свете, никто бы не поверил. Я увидела, как с десяток пауков еще больших, чем тот, которого я видела, покидали остров. Они сходили на воду и плыли. Не знаю как, но они плыли в разные стороны, будто наверняка знали маршрут. На следующее утро Жук поднял на уши все местное отделение блюстителей закона — благо у него там был знакомый, и стандартные трое суток обошли его стороной. Меня не раз допрашивали, а я придерживалась легенды о быстром звере, которого я не смогла разглядеть. Ну а что мне было делать? Рассказать всем, как все произошло, и попасть в желтый дом? С того случая прошло уже около пяти лет. Я уехала учиться, но иногда проведываю родные места. Из тех, кто был на острове в тот злополучный день, никто больше не отдыхает за городом, кроме меня. Жаль, ведь Жуки не представляли себя без этого. Сережа после трагедии распродал все связанное с активным отдыхом, даже любимый спиннинг Оксаны, и закрылся в себе. Только я иногда выхожу на природу со старыми друзьями. Но, катаясь меж островов на лодке и разглядывая фотографии любителей с самолета, я заметила странную вещь. На Днепре, ближе к берегу, появилось несколько маленьких островов. И сейчас я твердо уверена в одном: на тех островах растут, размножаются и строят свою иерархию маленькие паучки, и скоро они будут готовы покинуть мамино брюшко. 

Грустный скелет

Источник: mrakopedia.ru

Не ожидал я встретить здесь такую рекламу. Улица в старой части тихого среднерусского городка, куда занёс меня автостоп — ей подобает что-нибудь патриархальное, благочестивое… А тут вдруг скелет стоит на асфальте.

Понятное дело, что реклама, но всё равно неожиданно. Да и что именно рекламирует — непонятно: ни одной надписи ни на нём, ни рядом. Может, заведение за спиной, конечно — там какая-то вывеска у входа виднеется, но маленькая совсем, издали ни слова не разберёшь… Я и не стал разбираться. Не хватало ещё возле рекламы застрять, будто я совсем уж провинциал какой дремучий.

Пошёл мимо, а скелет возьми да пошевелись! И голос такой механический: «Привет!»

Я аж вздрогнул сперва. А потом, конечно, рассмеялся. Да я и впрямь как деревенщина! Будто про фотоэлементы никогда не слышал. А внутри у этого скелета, понятное дело, моторчик спрятан.

Сделал я шаг назад — скелет в прежнюю позицию вернулся, стоит как ни в чём не бывало. Снова я вперёд пошёл — снова он ожил: «Не проходим мимо!»

Тут уж невольно пригляделся я к нему. А это и не скелет вовсе. Манекен стоит в чёрном костюме в обтяжку, а поверх кости нарисованы фосфоресцирующей краской. Краска ярко светится — вот и не поймёшь сразу, что скелет нарисованный, а не настоящий.

А может, и не манекен это. В самом деле, станет ли захолустная фирма связываться с такой техникой?

— Привет, — говорю.

Так и думал, что он ответит — совершенно нормальным голосом, не деланным механическим:

— Привет, приятель! Блин, ты первый, кто поздоровался…

Снимает с головы шлем, который череп изображает, и прямо на асфальт его кладёт. Оказалось — парень лет двадцати, лицо такое простое, улыбающееся. Копна светлых волос на лоб падает.

— А ты что рекламируешь-то? — спрашиваю.

— Рекламирую… Да какой там! — вздохнул парень грустно. — Мимо все проходят. Я-то думал, нельзя такого, как я, не заметить… Как же! Улыбнулся бы хоть кто. А поздороваться, вот как ты — уж и не надеюсь…

— Ну ты даёшь! Я так вообще чуть не подпрыгнул, когда ты пошевелился, — удивился я. — Это что же за город у вас такой, непрошибаемый?

— Да не в городе дело, — снова вздохнул парень. — Это я какой-то неприметный… Что раньше, что сейчас, когда сюда пришёл. Кем только не одевался — нет, хоть бы кто остановился, задержался… Не смотрят на меня, хоть что делай! Я уж и самим собой оделся, и народ пугать начал. Думать уже начал, может, хоть кто кулаком стукнет или пнёт. До чего докатился, а!.. Да и ты тоже, — добавил он после паузы, — сейчас мы с тобой говорим, а секунда пройдёт, и забудешь про меня, как будто и нет меня вовсе.

— Постой, в смысле, самим собой оделся… — начал я, но тут кто-то хлопнул меня сзади по плечу:

— О! Здорово! Какими судьбами тут?! А чего стоишь тут просто так?

А это уже приятели мои старые, тоже стопщики. Не сговаривались встретиться, и вообще давно не общались, а тут смотри-ка ты — встретились, да ещё и в стороне от основной трассы, в незнакомом городке… Чудо, а не совпадение!

Сколько лет, сколько зим, новостей ворох у каждого… Заболтались, словом. Забыл я про своего нового приятеля…

А забытый скелет так и стоял, понурившись, чуть в стороне. Я и впрямь напрочь забыл о своём собеседнике. И он, укоризненно опустив голову, смотрел на свой шлем-череп, что по-прежнему лежал на асфальте. Дешёвый жиденький парик сбился в сторону и наполовину сполз. Бумажная маска, изображавшая лицо, пожелтела от времени, а краска на ней наполовину размылась. В нижней части бумага лопнула, и в прорехе желтела оскаленная челюсть.

Спички

ВНИМАНИЕ: в силу особенностей данной истории она не может пройти через грамматическую правку, из неё не могут быть исключены ненормативная лексика и жаргонизмы, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. Вы предупреждены.

------

Эта страшная херня началась с того, что я по пьяни оказался в этом сраном здании! Явно заброшенное, в девять или одиннадцать этажей (не сосчитать, сука, никак!), с пустыми развороченными рамами вместо окон, торчащее посреди самой настоящей задницы — ну нахера, нахера я сюда полез?!

Впрочем, теперь уже без разницы: нахера, почему и как. У меня осталась последняя спичка. Что будет потом? Ох, сука, лучше бы даже и не знать...

А тот вечер, в который я и попал сюда, был самым обычным вечером. Как говорится, ничто не предвещало беды, и ярко солнышко светило. Точнее, догорало на небе. Ну а я сначала принял пива, а после в ход пошла тяжёлая артиллерия — ядрёная самогонка бабы Дуси. 

Да-да, самогоночка. Конечно, я думал и над этим вариантом. Ну, что во всём этом виновата она. Вот только прошло уже дня три, не меньше, а значит её эффект сошёл на ноль. А если б не моя упаковка из десяти коробков спичек, которую я по пьяной лавочке спиздил у доброй, но рассеянной самогонщицы, мне бы уже давно пришёл кирдык. И это ещё только в лучшем случае.

Баба Дуся... Может быть, это она виновата? Подмешала какой-нибудь бурды, а я тут теперь охереваю! Да нет, вряд ли. Надёжный, проверенный, свой в доску человек. А спички ей всё равно нахер не нужны — старушка не курит.

Дует ветер. Свистит во всевозможных дырах и щелях этого адского здания. Гремит растерзанными скелетами окон. Где-то на верхних этажах опять что-то пизданулось с привычным уже «у-у-ух!». Ну и похер. Подобная хренотень меня уже ни капельки не пугает. Мне даже холод и голод давно похер, не то что...

Ну а в тот вечер я, уже изрядно окосевший, сел не на тот поезд! И это ещё полбеды. Я, хомут такой, вышел хрен пойми где! Ну а как же. Мне ж, бухому, как в песне поётся, и море по колено и горы по плечо.

И вот стою я, значит, посреди чистого поля. Вокруг — ни души, только вдалеке здание это виднеется. Казалось бы, и что? Или иди в лес до ближайшей деревни, авось не заблудишься, или поезда сиди жди, или вообще вон, пиздуй по шпалам, как тот придурок из песни. Но тут в мою пьяную голову пришла «гениальнейшая» идея: мол, круто будет, наверное, забраться повыше, как раз здание подходящее, и поссать с высоты. Мда. Пожалуй, оставлю эту часть истории без комментариев...

Вблизи здание не выглядело зловещим, и предчувствий у меня не было никаких. Только внизу живота пронёсся лёгкий холодок, когда я открывал дверь и входил внутрь. Дверь эта в отличие от окон была целой. Обычная, ничем ни примечательная, синего цвета.

Поднялся я где-то этажа до третьего, ибо уж очень давило на клапан, да там и сделал своё грязное дело. Спустился вниз, открыл дверь, вышел на улицу и... внезапно понял, что стою примерно на четвёртом этаже. Не беда. Провалы в памяти от синьки — наше всё. Я снова спустился, снова открыл, снова вышел и обнаружил себя на этаж повыше. Я повторял и повторял эти нехитрые действия, с каждым разом трезвея и одновременно охреневая всё больше. В конце концов, я устал, сел прямо на пол и задумался.

А что если...

И в следующие несколько часов я попробовал вот что:

— с разбегу, с разгончику, в прыжке, с растопыренными руками, с поднятыми ногами, ползком, сверчком, бочком, ласточкой, морскою волною, древесной змеёю, зайчиком, мальчиком — хрен;

— на первом этаже не было окон, и я, решившись, выпрыгнул из окна второго, а потом и третьего (выше не рискнул) — тоже хрен.

Раз за разом меня упорно телепортировало на различные этажи этого проклятущего здания.

А потом появился он.

Как бы вам его получше описать. Представьте себе карлика. Вот только руки у этого карлика короче раза в два. Да, примерно, как у тираннозавра или как там его. Вместо ног — тоже руки, только не карликовые, а обычные человеческие, ну вот, как у меня, например. Две головы на одной толстой мясистой шее. Жидкие плешивые волосёнки. И большой, раздутый как барабан живот, в котором что-то постоянно лязгало и звенело, словно он был набит какими-то железками или обрезками металла.

— Дядя, дай спичку! — воскликнула его левая голова, и уродец засеменил ко мне, гремя своим брюхом.

— Дядя, дай спичку! — воскликнула его правая голова. Карлик приближался ко мне, а его брюхо продолжало отвратительно греметь.

Потом обе головы закричали хором:

— Дядя, дай спичку!

Голосок у обеих его голов с одной стороны был детским и звонким; а с другой — каркающим и хриплым, как если бы ворона научилась говорить и имела при этом пропитое и прокуренное горло.

А спичку я дал. А кто б на моём месте не дал?

Ух и пересрал же я тогда! Бегал по этажам, кричал, выл — без толку всё!

Только успокоился — опять он: «Дядя, дай спичку!» И я дал. Конечно, может быть, проще было дать этому карлику пизды, а не спичку. Вот только всё внутри замирало и замирает от одного его вида. А уж когда он подходит и начинает «каркать» — послушно даёшь спичку и ничего другого просто сделать не можешь от страха...

И я давал и давал ему спички.

Просто удивительно, как он своими куцыми ручками выхватывал их из коробка. Но выхватывал он их очень проворно, а потом, сука такая, семенил в один из тёмных углов или же упрыгивал туда на своих ногоруках. А там, скорее всего, исчезал, потому что появлялся каждый раз в новом месте, временами не на моём этаже, и тогда я слышал его спускающиеся или поднимающиеся шаги.

Спички карлик брал, конечно же, не по одной, а сразу несколько. Я пробовал давать ему одну или две, но тогда он очень быстро возвращался и опять просил и просил дать ему спичку. Чем больше я давал карлику этих самых спичек — тем дольше он не приходил ко мне. В последний раз я дал ему почти полкоробка. И у меня осталась последняя спичка.

Что карлик сделает со мной, когда заберёт последнюю спичку и мне больше нечего ему будет дать, — я даже и думать боюсь...

Нахер. Просто нахер. Сейчас допишу эту писульку и пойду на крышу. И сигану вниз...

Сиганул. Бэтман недоделаный, бля. Толку — ноль. Я снова здесь.

Что ж...

ЭЙ, КАРЛИК, БЛЯДЬ! ИДИ СЮДА! ЗНАЕШЬ, КУДА Я ТЕБЕ ЩАС ЭТУ СПИЧКУ ЗАСУНУ?!

Карта памяти заполнена

Автор: Елена Щетинина

«Карта памяти заполнена» — замигало на экране фотоаппарата. Я лениво зевнул, топнул ногой, разогнав усиленно позирующих в ожидании подачки голубей, — и начал возиться с заменой карточки.

Через минуту я уже снова крутил головой в поисках подходящей модели для съемки. Парк был мной исхожен и исщелкан вдоль и поперек, птицы не вызывали у меня приступов умиления — а местные жители уже давно набили оскомину своей удивительной похожестью друг на друга.

Это был маленький городок, один из тех, что возникали в Казахстане на месте старых военных баз, которые, в свою очередь, дислоцировались на месте еще более старых поселений.

Я приехал сюда на каникулы к родственникам и не намеревался задерживаться надолго. Нет, природа тут была красивая, не буду врать. И сам городок уютный. И люди не противные. Но было тут невыразимо скучно, затхло и, как выражается моя племянница, — «паутинно».

Вдруг вдалеке между деревьями мелькнула тонкая фигура.

Я навел видоискатель, приблизил. О, кто-то новенький! Симпатичная молодая женщина, не видал раньше ее здесь. На лице, в районе носа что-то поблескивало — видимо, пирсинг. Странно, никогда не видел здесь девушек с пирсингом.

Я щелкнул.

Посмотрел на экран фотоаппарата. Да, далековато, конечно, но вроде неплохо. Потом увеличу, посмотрю, как получилось.

Перевел взгляд обратно на рощу. Девушки не было. Жаль, было бы неплохо познакомиться…

Вдруг фотоаппарат сильно тряхнуло. От неожиданности — в голове даже мелькнуло, что держу что-то живое — я разжал руки. Пластиковый карабин шейного ремешка не выдержал резкого рывка, с омерзительным треском лопнул, и фотоаппарат упал в пыль.

Я чертыхнулся — несколько месяцев копил на эту фотокамеру со всех своих случайных заработков — и мне бы не хотелось потом бегать по местным сервисам, один из которых и так уже который день кормил меня завтраками.

Я подобрал аппарат, осторожно протер корпус футболкой и от греха подальше направился домой.

* * *

Зайдя в квартиру, я привычным движением бросил ключи на мягкий пуфик, стоявший у двери, и пробежал в комнату. Все то время, пока я шел домой, мне казалось, что в фотоаппарате что-то дребезжит — и я боялся, что это признак выбитых деталей или сорванных креплений.

Достал старую, помутневшую лупу — и просмотрел каждый миллиметр корпуса. Нет, ничего особенного. Поднес к уху, потряс — да нет, тут тоже вроде все нормально. Никакого шума сверх обычного.

Ладно, сейчас разберемся.

Я прошел в коридор, поймал в видоискатель коврик и пуфик, щелкнул.

Вроде все нормально.

Встал на пороге комнаты, сфотографировал шкаф.

Тоже все нормально.

Подошел к аквариуму с рыбкой, стоящему на столе, взял крупный план.

И тут ничего особенного.

Хм.

Я сделал еще около десятка фотографий разной степени резкости — и не обнаружил ничего хотя бы сколько-нибудь странного.

Затем сфотографировал телефон — старый, еще с диском — и набрал номер.

— Когда будет готов ноутбук?

Парень на том конце провода долго мялся, из чего я понял, что они еще даже и не приступали к моему заказу, а потом обреченно пробубнил:

— Думаю, что через неделю.

Я плюнул и бросил трубку.

Затем вернулся в комнату, еще раз включил аппарат и посмотрел отснятое. Ну ладно, эти я удалять пока не буду. Когда мне вернут ноутбук — если вернут! — сравню с теми, что были до падения. Мало ли что.

Что-то гулко ухнуло в коридоре.

— Сашка? — крикнул я.

Племянница уже неделю гостила у меня, пока ее родители укатили в научную командировку в какой-то из соседних аулов. Не могу сказать, чтобы меня это особо напрягало — главное, чтобы ее не напрягал я. Она была обычной восьмилетней девчуркой, лишь в меру признающей авторитеты дяди, который старше ее всего лишь на полтора десятка лет.

Ответа не было.

Я вышел в коридор.

Один из старых рыбацких сапог, стоявших около пуфика, был опрокинут. «Как же это я должен был об него запнуться, чтобы уронить?» — мелькнуло у меня в голове.

Я поднял сапог и аккуратно прислонил его к стене.

В двери заскреблись ключом.

— Саш, я открою, — крикнул я.

* * *

Племянница была поглощена дневными впечатлениями и уплетала за обе щеки вермишель.

— ДядьПаш, а собачке можно положить? — внезапно спросила она.

— Какой собачке? — не сразу поднял голову я, занятый сковыриванием липких вермишелин с краев тарелки.

— Моей собачке, — пояснила она.

— Какой-какой собачке?

— Ну вот она, около стула сидит, — указала она вилкой.

Я затаил дыхание. Мне еще тут собаки не хватало. Ну, Сашка, от тебя я не ожидал такой подлянки!

Я с опаской наклонился и приподнял скатерть. Никакой собаки и в помине не было.

А, ну все понятно. Воображаемый друг. Ну-ну.

— А, вот оно как… А как она выглядит?

Девочка задумалась.

— Ну, он такой… — она покосилась на пол рядом со стулом. Я, затаив дыхание, тоже уставился туда. — Он небольшой, мне чуть до колена… Лохматый. Очень–очень лохматый. И еще у него язык мокрый.

— Он тебя что, облизывал?

— Разумеется, дядя Паша. Собаки всегда облизывают тех, кто им нравится.

Ну что ж, видимо, фантазия современных детей уже перешла в 5D. Я-то в свое время представлял только, что палка — это винтовка. Но до текстуры дело не доходило.

* * *

Единственным суеверием, к которому я относился благосклонно, было мнение о том, что выносить мусор после заката — к отсутствию денег. Деньги лишними не бывают — поэтому и сейчас, подхватив пакет, я отправился на помойку.

Открывая дверь подъезда, я чуть не ударил какого-то ребенка. А взглянув на него — чуть не выронил из рук мусор.

Мальчик как мальчик. Живой. Нормальный. Руки–ноги на месте. Одет простенько. Лысый.

Не стриженый, не бритый, а именно что лысый — такой, какими бывают дети после химиотерапии. Но в том-то и дело, что он не выглядел больным. Странным — да, непонятным — да, зловещим — тоже да, но ни в коем случае не больным. Мальчик как мальчик. Лысый.

Я пробормотал что-то про то, что нужно быть осторожнее, и быстрым шагом отправился к помойке. Какой неприятный тип, а.

Когда я возвращался обратно, перед подъездом уже никого не было.

Лысый мальчик играл в песочнице с детьми. Я замедлил шаг. Он поднял голову и вперился в меня глазами. Я остановился. Мальчик не сводил с меня глаз.

Меня передернуло, и я пулей влетел в подъезд, даже не придержав за собой дверь.

* * *

Зайдя в квартиру, я привычным движением, даже не глядя, протянул руку над тем местом, где находился пуфик и разжал пальцы.

Ключи со звоном брякнули об пол.

Пуфик был отодвинут сантиметров на двадцать в сторону.

* * *

— Зачем ты передвинула тумбочку в коридоре? — спросил я, заглядывая к Сашке в комнату.

— Я не передвигала, — отозвалась она, листая какую-то книжку.

Ну, в принципе да, зачем ей это.

— Слушай, — сказал я. — А кто там за мальчик во дворе? Лысый.

— А, этот… — пожала она плечами. — Он сегодня вечером появился.

— А кто он такой?

— Не знаю. Он просто забавный, — пожала она плечами. — С ним смешно.

— Смешно? — это было последнее, что я мог представить по отношению к этому мальчику.

— Ну да, — кивнула она. — Смешно. А что?

— Да нет, ничего, — покачал я головой. — Ничего. Давай, пора спать скоро.

* * *

Я открыл глаза.

В комнате было темно — скорее всего, час, а то и два ночи.

Что-то мерно постукивало в районе окна.

Видимо, какой-то ночной мотылек по дурости залетел в форточку, а теперь тычется, — подумал я. Надо бы выпустить, а то так всю ночь не даст заснуть.

Сонно щурясь, я нащупал ногой тапки и, не включая свет, поплелся к окну.

Только на середине комнаты я поднял глаза — и, заорав, отшатнулся.

Там, с той стороны, прижавшись лицом к стеклу, на меня уставилось вытянутое, абсолютно белое лицо.

И у него не было глаз.

* * *

Я стоял на кухне, прижавшись спиной в стене, и пил воду прямо из графина. Мои зубы лязгали по стеклу, а я боялся остановиться, словно этот процесс оберегал меня.

В кухню зашла заспанная Сашка.

— Дядя Паша, — прогундосила она, зевая. — Что случилось?

Я обнял графин и прижал его к себе.

— Саш... — осторожно начал я. — А ты ничего необычного не замечала?

— Например? — она потерла кулачком глаза.

— Ну… чьи-нибудь лица в окне?

— Дядя Паша, — она серьезно посмотрела на меня. — Мы на пятом этаже. Какие лица?

Какие лица…

Я вжался в стену еще сильнее.

— Вам приснилось, — резонно сказала она.

Ну что ж, может и так.

Может и так, подумал я, осторожно входя в свою комнату, предусмотрительно включив везде на пути своего следования свет.

Может и так.

Может, это просто ветер гонял полиэтиленовый пакет по воздуху.

При свете комната выглядела безобидно.

Я подошел к окну и осторожно выглянул.

На подоконнике со стороны улицы — там, где ржавчина покрыла металл плотным слоем — виднелись длинные полосы, словно кто-то пытался за него уцепиться.

Остаток ночи я провел с включенным светом.

* * *

К утру я все-таки задремал, и поэтому потом вполне резонно предположил, что давешнее лицо — всего лишь обрывок сна. Правда, на подоконник я решил не смотреть. Дабы не портить уверенность про сон.

Сашка, как всегда наспех покидав в себя завтрак, умотала на улицу — на полную катушку проводить каникулы.

Я же сидел за столом и думал, звонить снова в сервис по поводу ноутбука, или же дать им еще один шанс.

Тут что-то заскрежетало за моей спиной.

Я оглянулся.

По комнате, цепляясь за выщерблины паркета, медленно полз стул.

— Сашка, — крикнул я. — Прекрати! Отвяжи леску! Пол попортишь!

И тут же осекся, вспомнив, как Сашка час назад громко хлопнула дверью.

Или же она меня одурачила и целый час сидела тихо, как мышь, чтобы сейчас напугать?

— Сашка! — повторил я.

Стул прекратил ползти и, покачавшись пару секунд, остановился на месте.

— Ну вот то-то и оно, — удовлетворенно сказал я.

Стул дернулся и пополз обратно.

* * *

Я чуть ли не по деталям разобрал стул — но не было ни лески, ни пружинки, ни чего бы то ни было еще. Я также облазил всю квартиру — но не нашел и следа Сашки.

Оставалось только одно — она каким-то образом меня одурачила, а потом тихонько выскользнула из дома. Все это выглядело весьма правдоподобно, кроме одного «но» — Сашка никогда ранее не увлекалась подобными розыгрышами. Хотя да, надо иногда с чего-то начинать. Возможно, воображаемая собака была пробным камнем, проверкой — смогу ли я ей поверить.

Ох, Сашка, ну только вернись домой, я уж тебя пропесочу. И даже оправдание, что тебе скучно, не приму.

Я вернулся за стол и взял в руки фотоаппарат.

Но не успел я включить ушедшую в режим сна технику, как новый скрип заставил меня поднять голову.

На этот раз это была дверца шкафа.

Она медленно, словно с опаской, открывалась.

Ну конечно, на этот раз Сашка уже была ни при чем. Рассохшееся дерево — вот и все.

Дверца открылась до конца и моему взгляду предстала куча книг, наваленных в хаотичном беспорядке. Я не страдаю особым чистоплюйством, но напоминание об этом меня не радует.

Поэтому я встал и прикрыл ее.

Не успел я сесть за стол, как она снова открылась.

Я снова встал и прикрыл ее.

Она открылась снова.

Я припер ее стулом.

Вернулся за стол.

Не успел я включить аппарат, как стул с грохотом упал.

Дверца медленно открывалась.

А потом так же медленно стала закрываться.

Я сглотнул.

Мне стало жутко.

И чтобы отвлечься, перевел взгляд на экран фотоаппарата.

И почувствовал, как мои ноги похолодели.

Там, на экране фотоаппарата, в той комнате, что была — исключая меня — абсолютно пуста, стояла женщина.

Стояла и открывала и закрывала дверцу шкафа.

И в такт этому так же открывалась и закрывалась дверца в моей комнате.

А потом женщина оглянулась.

Да-да, оглянулась — на меня, на меня, наблюдающего за ней на экране. Словно тот на самом деле был окном, через которое она могла меня увидеть.

У меня онемели щеки, похолодел кончик носа, а в спину словно вбили кол — и пальцы, пальцы вцепились в фотоаппарат так, словно без этого я бы упал.

И ни одной мысли не осталось в моей голове.

Я просто сидел и смотрел, как она приближается.

Она.

Красивая — безумно красивая — женщина.

Та самая, которую я тогда сфотографировал первым кадром на этой карточке.

И что-то поблескивало у нее на лице.

Только это был не пирсинг.

Нет, ни в коем случае не пирсинг.

Просто потому что тут не делают пирсинг.

На металлических носах не делают пирсинг.

Она подошла совсем близко — так, что лицо заполнило практически весь экран.

А потом подняла руку и поскребла ногтями.

С той стороны.

Нет, не ногтями.

Человеческие ногти не бывают такими длинными.

И металлическими.

А потом размахнулась.

И ударила с той стороны по стеклу экрана.

Фотоаппарат выдернуло у меня из рук и отшвырнуло к стене.

* * *

Я сидел в одном конце комнаты и сжимал в руках тесак для мяса — самое опасное, что смог найти. Фотоаппарат лежал в другом конце — накрытый ведром.

Я пытался найти объяснения произошедшему и не мог. А может быть, боялся их найти.

На столе началось какое-то движение.

Я осторожно перевел взгляд.

Рыбка в аквариуме судорожно дергалась.

А потом перевернулась на спину, и из ее распоротого брюшка потянулись тонкие темные ниточки внутренностей.

* * *

В коридоре что-то зашуршало.

Я сжал тесак и повернулся лицом к двери.

В замке провернулся ключ.

Я перехватил тесак поудобнее и поднял его.

— Дядя Паша? — раздался тонкий девичий голос.

Я спрятал тесак за спину и вышел в коридор.

Сашка стояла на пороге и задумчиво глядела на пол.

— Дядя Паша, а зачем ты коврик передвинул?

Резиновый коврик, который по старой привычке постоянно прикрывался газетой, был сдвинут на полметра. И газета была разорвана. На длинные полосы.

— Запнулся, — внезапно охрипшим голосом сказал я. — Я запнулся, Саш.

Она внимательно посмотрела на меня, подтянула коврик на место и стала разуваться.

— В темноте шел и запнулся, — зачем-то пояснил я, думая о том, как бы вернуться в кухню так, чтобы девочка не заметила тесак за спиной. Это было бы мне объяснить гораздо сложнее.

— Да ладно, бывает, — она пожала плечами и скинула сандалию.

— Саш, — как бы невзначай сказал я, осторожно пятясь назад и делая вид, что изучаю направление трещин в потолке. — Саш, скажи… а ничего в последнее время странного не случалось?

— Чего именно — странного? — скинула она вторую сандалию.

— Ну я не знаю… что-нибудь открывалось, когда ты это не трогала, или же…

Сашка непонимающе смотрела на меня. Ах, ну да, собственно, чего это я. Ребенка, у которого живет воображаемая собака, сложно удивить открывающимися шкафами.

* * *

В соседней комнате бубнил телевизор, а я сидел за столом и крутил в руках выключенный фотоаппарат.

Всему должно быть свое объяснение, да. Ну и как оно там, бритва Оккама, что ли. Не нужно плодить сущности сверх имеющихся, как-то так. Половина всего происходящего — у нас в головах. Вот взять, например, ту же Сашкину воображаемую собаку. Племянница хочет думать, что та существует — и та существует. В ее голове, разумеется. Но при этом довольно успешно.

Может быть, мне хочется думать, что что-то происходит — и вот оно происходит. Хотя нет, как можно хотеть, чтобы такое происходило… Скорее всего, тут чуть иное — я просто себя убедил, что такое может происходить. А всему есть рациональное объяснение. Лицо в окне? Ну так почему бы и в самом деле не полиэтиленовый пакет? Следы на подоконнике? Голуби вытоптали. Дверцы шкафа? Сквозняк. Туда же, к сквозняку, приплюсуем и сдвинутый коврик. Пуфик? Ну может я сам запнулся и не заметил, или же та же Сашка. Рыбка? Обожралась, лопнула и сдохла. Все! Вот так!

Я удовлетворенно откинулся в кресле.

А то, что я увидел на экране фотоаппарата — всего лишь игра света и тени. Плюс мои взвинченные нервы. Вот так все просто.

Спасибо, доктор. Не за что, пациент.

И тут в дверь поскреблись.

Не позвонили, не постучали, а именно поскреблись — явственно и отчетливо.

Доктор позорно сбежал и остался лишь насмерть перепуганный пациент.

Мне почему-то невероятно захотелось крикнуть Сашке, чтобы та открыла дверь — но я тут же отдернул себя — как так можно думать вообще, сваливать опасность на ребенка.

В дверь снова поскреблись.

Может быть, сделать вид, что я ничего не слышу? Или что вообще дома никого нет? Ну вот нет и все! А на нет — и суда нет!

И тут в дверь постучались. Сильно, отчетливо — и это был не характерный глухой звук кулака, а словно кто-то орудовал увесистой деревянной колотушкой.

Я затаил дыхание. Нас нет дома. Нас нет дома. Нас нет дома, нет дома, нет дома, нет дома, нетдома, нетдома, нетдома, нетдоманетдоманетдома…

— ДядьПаш! Кто-то пришел! — звонко закричала Сашка из комнаты.

Я вздохнул. Ну да, все верно. Акселерат-акселератом, а правило «не открывай дверь незнакомцам» работает для всех.

Стук раздался еще отчетливее.

Ну разумеется, человек за дверью услышал сашкин крик. Смысл уже притворяться.

Я встал и вышел в коридор.

— Кто там? — стараясь придать голосу твердость, спросил я.

Молчание.

И снова — сильный, напористый стук.

— Да что надо-то! — заорал я и распахнул дверь.

На пороге стоял давешний лысый мальчик.

— Ох ты ж… — начал я и тут же прикусил себе язык. Ругаться в присутствии ребенка у меня не хватило духу. — Ты что тут делаешь?

Мальчик молчал и смотрел на меня снизу вверх, сверля глазами.

— Хорошо, поставим вопрос по-другому, — медленно начал я, удерживаясь от того, чтобы не взять его за шкирку и не отнести подальше от своей двери. — Что тебе от меня надо?

Мальчик наклонил голову набок — как сова — и поманил меня рукой.

— Ну уж нет, — сказал я. — Нет.

Он продолжал манить.

— Я сказал — нет, — дрогнувшим голосом выпалил я и захлопнул дверь.

«А может, ему нужна была помощь?» — мелькнуло у меня в голове позднее раскаяние. — «Может быть, у него беда какая-то приключилась. А он немой и не может нормально позвать на помощь».

«Да какой немой», — тут же перебила другая мысль. — «Сашка же говорила, что он с ними шутил и веселился».

«Она не говорила, что шутил», — услужливо подсунула память. — «Она сказала, что с ним смешно и он забавный. А веселить можно без помощи слов».

Я вздохнул и сдался.

Выглянул в глазок.

Как я тайно и надеялся, на площадке перед дверью никого не было.

— Ну вот, — с облегчением сказал я себе. — Видишь, ему не так уж и нужна твоя помощь. Иначе бы он позвонил в звонок. Или же, — быстренько я перебил голос рассудка, который чуть было не предположил, что мальчик мог и не дотянуться до звонка. — Или же снова постучал бы в дверь.

Чтобы окончательно закрепить уверенность в том, что тот ушел, я распахнул дверь.

И чуть не вывалился назад, в квартиру.

Мальчик стоял и смотрел на меня.

А потом медленно поднял руку и поманил.

— Хорошо, — сдался я. — Хорошо. Только возьму что-нибудь, не возражаешь?

Судя по его молчанию, он не возражал.

Я бросился на кухню, споткнувшись о половик — который, готов поклясться, здесь не лежал пять минут назад! — больно ударился коленом, вскочил и, прихрамывая, добежал да кухонного шкафчика. Рванул на себя ящик, быстро перебрал находившиеся там предметы, прикидывая некоторые на руке. Тесак? Нет, не пойдет. Конечно, если что, то он наиболее… действенен… но при этом его попросту некуда спрятать. А человек с тесаком — уже вызовет вопросы. Нож? Какой из них? Вот этот, длинный и тонкий? А если сломается? Вот этот — обычный? Да нет, слишком короткое лезвие. Или вот… да нет, это вообще для масла, не нож, а смех один. Да и слишком как-то… нож… ну не смогу я ударить ножом, не смогу… Или же… Да нет. Кроме того, даже такой некуда убрать.

Или же… я прикинул на руке киянку для отбивки мяса. Или же...

Да!

Я метнулся в ванную, выгреб весь мусор, который лежал под ванной вот уже лет тридцать, а то и больше и, наконец, вытащил покрытый паутиной и какой-то слизью — видимо, что-то протекало сверху — молоток. Прикинул его на руке. Пойдет, да.

Я убрал его за пояс джинсов, выпростал футболку. Пойдет. Лучше все равно ничего нет.

Когда я подошел к двери, еще теплилась надежда, что мальчик уже ушел.

Зря. Он стоял и смотрел на меня в упор.

— Саш, я сейчас приду! — крикнул я.

— Ага! — донеслось из комнаты.

— Никому не открывай!

— Ага!

* * *

Мальчик вел меня какими-то окольными путями — как мне показалось, для того, чтобы не сталкиваться с людьми. Он шел впереди меня очень странной походкой — очень плавной, и в тот же момент вихляющей, словно его ноги обходили какие-то невидимые препятствия в тот самый момент, когда тело оставалось неподвижным.

Я никогда не видел, чтобы так шли. И тем более — чтобы шли с такой скоростью. Я — сдававший все университетские нормативы чуть ли не лучше всех остальных — запыхался и сопел, пытаясь восстановить дыхание. Он же продолжал идти так, словно мы только начали путь.

— Мы за город, что ли? — чуть ли не выкрикнул я.

Он посмотрел на меня, и я споткнулся. Потому что он посмотрел на меня не останавливаясь, не сбиваясь с шага — каким бы тот у него ни был — и даже не оборачиваясь. Он просто повернул голову на 180 градусов, покачал ею — и так же спокойно вернул ее назад.

Остаток пути я проделал в полном молчании.

* * *

Мальчик привел меня к какому-то старому дому, ввел в подъезд, поднялся на третий этаж и остановился перед дверью, обитой пожелтевшим от времени, а когда-то бежевым, дерматином.

И так же молча протянул руку, указывая, что именно это и была цель нашего пути.

— И? — спросил я. — Мне позвонить?

Мальчик молчал.

Я пожал плечами и нажал кнопку звонка.

— А теперь что… — начал я, поворачиваясь к мальчику.

Но рядом со мной никого не было.

За дверью раздался неприятный скрип, от которого у меня свело челюсти, рука потянулась к молотку за поясом, а ноги сами собой сделали шаг назад. В замке завозились. Я отступил еще на шаг, осторожно вытащил молоток и держал его за спиной — на изготовку.

Дверь начала медленно открываться — я покачал молотком, проверяя, как быстро смогу сделал замах в случае чего.

Дверь открылась — и мой взгляд уперся в пустоту.

Передо мной был коридор обычной хрущевки, каких много строили в этом районе. Обшарпанные бумажные обои с расхожим псевдо-барочным рисунком, старый — возможно, даже самодельный — шкаф с наклеенным на него календарем тридцатилетней давности, судя по всему, сохраненным исключительно ради рисунка — фотографии какой-то девушки в купальнике — вдалеке дверь ванной и, судя по всему, поворот на кухню.

Я сжал рукоятку молотка.

— Чем могу быть полезен? — спросили меня откуда-то снизу.

Я отскочил и только сейчас разглядел, хозяина квартиры, который, оказывается, все это время был рядом.

Это был пожилой человечек — скорее, даже старик — мне сложно определять возраст людей после эдак пятидесяти, я могу оперировать только категориями «старый», «очень старый», «как он еще живет». Так вот — хозяин был просто «старый». У него были абсолютно седые волосы, тоненькие старомодные очки в золотой оправе и еще более старомодная бородка клинышком. В общем, типичный, шаблонный профессор-академик из старых советских, еще довоенных, фильмов. Только с одним нюансом. Тамошние профессора-академики — как, впрочем, и все персонажи — были абсолютно здоровыми людьми. Этот же был карликом в инвалидном кресле.

Мне почему-то стало безумно стыдно и я начал торопливо засовывать молоток обратно за пояс, понимая при этом, как я глупо выгляжу.

— Чем могу быть полезен? — спокойно, без раздражения, повторил старик. Кажется, его даже забавляло мое замешательство.

— Мнэээ… — я сделал неопределенный жест рукой зачем-то в сторону лестницы. — Вы уж это… извините меня, пожалуйста… просто тут мальчик…

— Какой мальчик?

Я снова помахал рукой.

— Такой… лысый.

— А, — сказал старик и задумался. — Так это вы.

— Кто — я? — осторожно спросил я.

— Ну, вы, который…

— Что я?

— Пройдемте, — поманил меня старик.

Я помялся на пороге.

— Давайте, давайте, — приободрил меня хозяин. — Вам тут ничего не угрожает…

Я кисло улыбнулся.

Хозяин ловко развернулся и поехал вглубь квартиры. И я услышал тот самый скрип, который так напугал меня пару минут назад. Мне снова стало безумно стыдно.

— …во всяком случае, более того, что вам и так уже угрожает, — донеслось из кресла.

* * *

Хозяин осторожно прихлебывал чай из пиалы — для меня же было слишком горячо, поэтому я осторожно водил пальцами по краю чашки, как часто в гостях, попадая в неловкую ситуацию, то ли пить, обжигая язык и стараясь не морщиться, то ли тянуть время и отвечать на вопросы хозяев торопливым «пью-пью».

— Понимаете… — начал я осторожно. — Тут такая ситуация… я понимаю, глупо звучит…

— Очень многие мудрейшие вещи выглядят как совершеннейшая глупость, — улыбнулся хозяин, став похож на сытого кота.

— Ну, это само собой, — кивнул я, не желая вдаваться в демагогию. Я уже привык к тому, что местные аксакалы очень любили потрындеть за жизнь и пожонглировать обтекаемыми фразами. Некоторые из них могли бы с успехом сдать экзамен по философии — если бы знали о существовании такого предмета.

— Ну так что? — карлик откинулся в кресле и сцепил руки перед собой.

— Понимаете, я вообще несколько не местный, — решил начать я издалека.

— Несколько? Мне кажется, что это слово тут не подходит. Человек может быть или местным — или неместным. Третьего не дано.

— Ну послушайте, какая разница? Ну я приезжий, живу тут с начала лета, скорее всего, через месяц уеду, какая разница?

— Огромнейшая! — поднял палец хозяин. — Огромнейшая. Вы не просто не местный — но вы и не собираетесь становиться местным.

— Ну.

— То есть вы попросту чужой. Продолжайте.

— Да нечего продолжать, — угрюмо сказал я. Мне уже не хотелось ничего рассказывать. — Ко мне пришел лысый мальчик и захотел, чтобы я шел за ним. Я пошел. Он привел меня к вам. Если я ошибся, извините, я пойду.

— Вы, конечно, ошиблись, — кивнул старик. — Только вы никуда не пойдете.

Его мягкий тон мне не понравился. Я сразу вспомнил огромное количество фильмов ужасов, где как раз вот такие же благообразные интеллигентные обыватели расчленяли опрометчиво забредших к ним жертв и сопровождали свое действо вот как раз таким вот мягким тоном. Я поерзал на диване. Рукоятка молотка уперлась мне в поясницу.

— Что вы хотите этим сказать, — как можно более безмятежным тоном переспросил я.

— Всего лишь то, что вы ошиблись. И что вы никуда не пойдете.

— В чем я ошибся? И почему не пойду? — рукоятка, наверное, уже обеспечила мне синяк, но она придавала мне смелости.

— Ошиблись в том, что случайно сделали то, что ни в коем случае не надо было делать. А не пойдете потому, что вас с тех пор преследуют всякие непонятные вещи. И вы бы хотели от них избавиться.

Я, в этот момент дувший на чай, чуть не выронил пиалу из рук.

— Откуда вы знаете?

— Мне рассказали, — уклончиво, даже слишком уклончиво ответил хозяин.

— Кто? Сашка? — хотя нет, какое отношение могла иметь моя племянница к этому человеку… но мальчик… как общий знакомый?

— Скорее, некоторые из тех, кто вас преследует.

— Кто они?

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, — старик наклонился вперед и внимательно посмотрел мне в глаза. — Я хотел бы задать вам свой. Верите ли вы в духов?

* * *

— Духи — нечто более сложное, чем мы можем себе даже представить, — говорил старик, задумчиво прихлебывая чай, словно речь шла о каких-то обыденных вещах. — Иногда о них стоит думать так же, как и о людях. Например, в вашем случае.

— В моем?

— Именно так. Возможно, что самое главное отличие их от людей — не в каких-то сверхъестественных особенностях или еще в чем-то подобном, нет. Самое главное — в том, что они чувствуют все то же, что могут чувствовать люди — но в сотни раз сильнее. И показывают свои эмоции так же, как и люди — но тоже в сотни раз сильнее. И все.

— Это прекрасная гипотеза, да, — кивнул я.

— Это была бы гипотеза, если бы я написал по поводу этого диссертацию, — нехотя сказал он. — Но понимаете, советское время, все такое… да и сейчас вряд ли бы кто серьезно воспринял эту тему.

— Да уж, — усмехнулся я.

— Я бы на вашем месте не улыбался, — сухо сказал старик. — Потому что к вам эта тема сейчас относится непосредственно. И кажется, не с самой приятной своей стороны.

— Вы хотите сказать, что я как-то связан с духами?

— Я не хочу вам это сказать, — спокойно ответил старик. — Я это говорю вам это уже последние полчаса.

— Но… как?

— Механизм связи человека с духами малоисследован, сами понимаете…

— Да я не про это! С чего вы это взяли?

— А что, с вами не происходило ничего необычного в последние дни? Или даже… день? — вкрадчиво спросил он.

Я промолчал.

— Ну вот видите, — развел он руками.

— Но как вы… узнали?

— Я же сказал, — покачал головой он. — Мир духов очень похож на мир людей. В нем тоже есть сплетни. И кляузы. И даже интриги.

* * *

Он сидел в кресле ко мне спиной, смотрел в окно и говорил, говорил, говорил.

А я верил ему.

Мне просто больше ничего не оставалось.

— Надеюсь, вы знаете о том, что многие племена, ведущие первобытнообщинный образ жизни, испытывают панический страх перед тем, что их облик могут как-то запечатлеть? Джеймс Фрэзер в своей «Золотой ветви» приводит примеры того, как эскимосы нижнего течения реки Юкон в панике убегали от видеооператора, того, как пять дней приходилось уговаривать тепехуанов Мексики, чтобы те попозировали фотографу… Да что там они — как старухи с греческого острова Карцатос очень сердились, когда их рисовали! Много таких примеров, очень много… А довод у всех этих людей, проживавших и проживающих в самых разных частях света, один — они не хотят, чтобы их душа осталась на изображении. Дальше там идут разные нюансы — от того, что фотограф или художник может унести эту душу с собой и сотворить с ней что-то дурное — до того, что уже сам факт того, что душа отрывается от тела, может нанести человеку вред.

— Я слышал что-то подобное, да — но в общих чертах. И?

— А теперь немного подумайте — а что, если это правда? Что, если действительно в каждом нашем изображении живет наша душа? Что, если действительно каждая фотография забирает ее с собой? Или не ее всю — а хотя бы ее частицу?

— Ну тогда практически все люди в мире были бы без душ — или имели их, разорванными среди миллионов фотографий, — возразил я. — Вы только представьте, сколько сейчас среднестатистический человек имеет своих изображений!

— Ну, может быть, человеческая душа регенерирует, — пожал он плечами.

— Тоже хорошая гипотеза, — кисло улыбнулся я.

— Но это уже мелочи, — махнул он рукой. — Я хочу сказать про совершенно другое. Ведь если даже у человека душа может уходить в снимок — то что будет с существом, который сам — сплошная душа?

* * *

— Как я предполагаю, — продолжал он. — Оно случайно попало в ваш кадр. Может быть, вы застали его врасплох, а может быть, оно просто было любопытно и захотело узнать, что потом будет. Но как бы то ни было, вы его сфотографировали.

— Это женщина, — сказал я. — Это очень красивая женщина. С… — я сглотнул. — С металлическим носом.

— Латунным, — кивнул карлик. — У жезтырнак нос латунный. Это связано с тем, что латунь в Казахстане…

— Да неважно, — перебил его я. — Что дальше-то делать?

— Это зависит от того, чего она хочет. И того, что хотят другие.

— Другие? Какие другие?

— Ну, я полагаю, что вы видели много необычного в последнее время… — снова этот вкрадчивый тон.

— Мебель, — признался я. — Мебель передвигается. Даже на моих глазах. Рыбка умерла. Еще… лицо в окне, да… шорохи…

— Лицо в окне — это кто-то из абилетов, — снова кивнул он. — Они почуяли проход и заинтересовались им.

— Абилеты?

— Не берите в голову, — махнул он. — Видите ли… у меня все предки были шаманами, по обеим линиям… такая… профдинастия можно сказать, — он криво усмехнулся. — Но революция, то-се, ссылки, лагеря, религия — опиум… ну и все такое прочее. Так что я просто доктор исторических наук. Хотя лекции по степени введения в транс могут поспорить с шаманским камланием... гм... Но мы отвлеклись от темы. Итак, жезтырнак, какой-то абилет… может, даже и не один…

— Рыбка, — напомнил я.

— Рыбка, — повторил он. — И мебель. Это может быть тоже абилет, а может и нет… Скажите… — задумчиво произнес он. — Вы не можете вспомнить… Вы случайно в тот день этим же фотоаппаратом рыбку не снимали?

— Снимал, — кивнул я. — И…

Я вдруг замолчал и похолодел. У меня возникло чувство, будто все сходится — но сходится так, что лучше бы и не сходилось.

— Что такое? — обеспокоенно спросил профессор.

— И мебель... — пробормотал я. — Я ее тоже… того… фотографировал... на эту же карточку…

— Ну-ка, ну-ка… — наклонился он вперед. — А вот теперь давайте вы расскажите. И поподробнее.

* * *

— Ах, вот оно как… — протянул он, когда я закончил рассказ. — Я и не предполагал, что все так…

— Так — это как? — осторожно уточнил я.

— Давайте, будем считать, что просто «так», — уклончиво ответил он. — Не думаю, что вы действительно хотите знать, с чем столкнулись.

Я покопался в своих ощущениях и понял, что да, не хочу.

— Она может управлять тем, что на тех фотографиях. Не знаю, каким образом — точнее, как это объяснить с точки зрения науки — вероятно, все связано именно с этими душами предметов… и она, находясь там, может воздействовать через эти души на их оригиналы… интересно-интересно…

— Чрезвычайно интересно, — мрачно ответил я. — То есть, теперь у меня пожизненный полтергейст?

— Не совсем, — покачал головой он. — Полтергейст, если вам угодно называть подобных существ так, действуют в рамках всего помещения. То же, с чем столкнулись вы, может оперировать лишь тем, что было сфотографировано — и ни на сантиметр в сторону.

— Забавно, — усмехнулся я.

— Ничуть, — хмуро ответил профессор. — Скажите, вы кроме рыбки никого больше из живых не фотографировали на ту карточку?

— Нет.

— Это хорошо. Значит, никто, скорее всего, кроме вашей рыбки не пострадает.

— Скорее всего?

Он промолчал.

— Скорее всего?

— Мы слегка ушли от темы, что я начал, — несколько нехотя сказал он. — Видите ли, все эти… существа, что стали приходить к вам… они же приходят не просто так…

— Я почему-то так и понял, — мрачно ответил я. — И чего они хотят?

— Чтобы вы их тоже сфотографировали, — спокойно ответил он.

* * *

— Они собираются вокруг вас, потому что думают, что путь только тут. Во всяком случае, знакомый путь…

— А кто этот мальчик? — вдруг не к месту вспомнил я.

— Какой?

— Ну тот, что меня привел… лысый такой?

— А, этот… — махнул рукой профессор. — Это тазша.

— Тазша?

— Да. Ничего особенного, он из потустороннего мира.

— А, — сказал я.

— Они боятся... они все боятся нового мира — вашего мира. Разве вы не видите, что их мир уходит? Умирают старые шаманы, леса вырубаются… никто не пасет стада, охотники реже ходят в леса. Их мир умирает — и они не могут перейти в ваш, они не знают, как. А вы случайно впустили туда жезтырнак. Думаю, что поначалу ей это не понравилось…

— У меня упал фотоаппарат, — вспомнил я.

— Да, ей не понравилось, — кивнул он. — А потом она привыкла. Даже вошла во вкус… И они тоже почуяли это.

— Что «это»?

— Они поняли, что могут перейти в новый мир. Пока они поняли, что ей это удалось через вашу камеру — вот вы и видели их. Но когда-нибудь они поймут, что и через другие вещи… Не дай Бог, если они поймут, что есть другие вещи и иные пути…

— И что мне делать?

— Выгнать жезтырнак. Уничтожить карту.

— И это все?

— Не знаю. Будем надеяться, что они еще не научились. Они все злы и обижены — и не на кого-то конкретно, а на всех вас. И убийство кого-то из вас может быть всего лишь местью вам за какую-то давнишнюю обиду.

— Всего лишь?

— Да, — пожал он плечами. — Для них это «всего лишь». Для многих из них то, что связано с вами — «всего лишь». Но не то, что связано с ними.

— Это... Это неправильно..

— У мира духов свои правила, — усмехнулся он. — И даже их они нередко не соблюдают. Ты думаешь, тазша привел тебя потому, что обеспокоен за людей?

— Я ничего не думаю, — мрачно ответил я.

— Тазше наплевать на людей. Он шутник, весельчак — он любит развлекать детей, но до тех пор, пока ему это нравится. Во всем остальном ему на вас наплевать — как и многим там, откуда он пришел. Но ему — и многим там, откуда он пришел, — не понравилось то, что появился проход. И еще больше не понравилось то, что другие стали искать этот проход.

— Почему?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Это их внутренние интриги. И именно в этом случае как нигде к месту поговорка «Меньше знаешь, крепче спишь».

Я кивнул головой. Вот с этим я был абсолютно согласен.

— Хорошо, — махнул он рукой. — Идите, приносите карточку. Только быстрее, пожалуйста. Мало ли что…

— Кстати, — спросил я его на пороге. — Вы тогда спросили меня, верю ли я в духов. А если бы я сказал: «Не верю»?

— Я бы ответил: «Придется поверить», — просто сказал он.

* * *

Я ворвался в подъезд, взлетел вверх по лестнице и чуть не сломал ключ, яростно рвя его в замке.

Уже в коридоре я краем глаза увидел, что диск телефона вырван и висит на жилках проводков — точь-в-точь таких же, как кишки рыбки.

Я вбежал в комнату.

И похолодел.

Ведро было перевернуто.

Фотоаппарата под ним не было.

— Сашка… — дорожащим голосом позвал я. — Сашка!

— ДядьПаш, идите сюда! — весело откликнулась она.

На негнущихся ватных ногах, боясь даже подумать о том, что я могу увидеть, я практически проковылял в ее комнату.

Девчушка стояла напротив стены с ковром и держала в руках фотоаппарат, словно что-то хотела заснять.

— Брось фотик! Брось! — крикнул я.

Мелькнула вспышка. Сашка подняла на меня удивленные глаза.

— Что ты сфотографировала, что? — бросился я к ней, схватил за плечи и начал трясти.

— Собаку… — испуганно пролепетала она.

— Какую собаку?

— Мою…

— Но зачем, зачем?

— Вдруг вы сможете ее увидеть…

Я схватил фотоаппарат и глянул на экран.

На нем на фоне стены с ковром была запечатлена небольшая лохматая собака.

— Смотри, дядьПаш! — торжествующе вскрикнула Сашка. — Вот она, вот она! Это у вас какой-то особенный фотоаппарат, да?

Я молчал.

И больше всего на свете мне сейчас хотелось отшвырнуть технику в сторону, сгрести Сашку в охапку и бежать, куда глаза глядят.

Потому что я видел, как справа, из рамки фотографии к собаке тянутся длинные, запачканные чем-то темным, тускло поблескивающие когти. А потом хватают ее и куда-то волочат. Собака беззвучно огрызается и пытается вырваться, но все без толку. И вот уже только клочок лохматой шерсти мелькает за рамкой…

Сашка вскрикнула.

— Что такое? — опустился я перед ней на колени.

— Живот… — скорчилась она. — Болит…

— Где?

Она указала на правый бок. Аппендицит? Или он слева? Да какая разница, его же ей все равно вырезали в прошлом году!

Я бросился было к телефону — но кроме сломанного диска руки наткнулись на скученную в жгут трубку. Хотя какой телефон… тут же нет скорых, только больница на окраине.

Или же…

Я медленно повернулся к фотоаппарату, который валялся на полу, около всхлипывавшей Сашки.

Или же тут совсем не больница нужна?

* * *

— Что случилось? — обеспокоено спросил карлик.

Я ввалился в его квартиру, прижимая всхлипывающую Сашку к себе, и сбивчиво пересказал все.

— Ясно, — быстро сказал он. — Ясно.

— Что это? Это… как-то связано?

— Собака… — забормотал он, отчасти обращаясь ко мне, отчасти просто разговаривая вслух. — Собака… двойник человека… близнечная пара… говорят, что даже душа… я думал, что такое теперь уже не встречается… какой любопытный случай… ах, какой любопытный случай!

О, я знал этот огонек в глазах, слишком хорошо знал! Мои родственнички с таким огоньком забывали есть и пить, днями просиживая над научными выкладками. И сейчас, в этой ситуации, подобный огонек был явно неуместен.

Я схватил калеку за плечи и сильно тряхнул.

— Какой любопытный? Какой случай?

Он поднял на меня глаза, огонек стал чуть потухать и взгляд начал обретать ясность.

— Собака, — спокойно, даже слишком спокойно пояснил он. — В тюркской мифологии двойник, близнец — в особых случаях даже душа — человека.

— Это чудесно, — заорал я. — Я очень рад за тюрков. Но как это касается нас?

— У меня есть все основания предполагать, — его тон стал приобретать менторский оттенок лектора, — что воображаемая собака вашей племянницы являлась олицетворением ее души. Собственно, бытует предположение, что таковыми являются все воображаемые друзья детей… что это некоторый механизм расщепления…

— К черту других детей и туда же расщепление, — заорал я. — Сейчас в чем дело?

— А сейчас жезтырнак забрала душу вашей племянницы, вот и все, — пожал он плечами, словно ему стало интересно.

— И?

— Что «и»?

— И что дальше?

— Я же сказал: «вот и все» — терпеливо пояснил он. — Умрет она, разве непонятно.

Я судорожно сглотнул.

— К-как это?

— Ну, я не знаю, как… — покачал он головой. — Подобные случаи, конечно, описывались в фольклоре, но…

Я заскрежетал зубами.

— Но все равно общего знаменателя нет, — поняв намек, заторопился он. — Есть такие понятия, как кут и сюр…

Я сжал кулаки.

— Хорошо, — обреченно проговорил профессор. — Хорошо, я попробую.

* * *

Сашка уже не всхлипывала, а плакала навзрыд. Я же скептически смотрел на пучки трав, которые калека раскладывал на письменном столе.

— Это лекарство? — спросил я.

— Можно сказать и так, — уклончиво ответил он.

— А как это на самом деле?

— А на самом деле это то, что поможет вам перейти к жезтырнак.

— Что-что сделать?

— Перейти к ней, — терпеливо повторил он.

— Мне?

— А больше некому.

— А вы?

— Во-первых, я не шаман.

— Но к вам ходят духи! И этот… как его… лысый Таз!

— Потому что им больше не к кому ходить! Потому что половина шаманов — самозванцы, шарлатаны, жулики, собравшие свой костюм из тряпок с ближайшей барахолки, а свои молитвы — из огрызков слов, значений которых они не понимают, да и нет уже давно этих значений! Они приходят ко мне, потому что им больше не к кому прийти!

Профессор поджег пучки. В комнате потянуло терпким, но сладковатым запахом.

— А какие-то еще варианты есть? — спросил я, наблюдая за дымом и чувствуя, как у меня слипаются глаза.

— Есть, — кивнул он.

— Какие?

— Отвезти вашу племянницу в больницу.

— И?

— И думать, как объяснить родителям ее смерть.

Реальность начала плыть.

Его голос доносился до меня откуда-то издалека, как через плотное полотно.

— Но вы же меня оттуда заберете?

— Как-нибудь да извлеку, — уклончиво ответил он.

— Это как понимать?

— Так, что, может быть, вы явитесь сюда по кусочкам.

— А потом вы меня соберете, польете живой водой, и я оживу? — попытался пошутить я. Что мне еще оставалось?

— Нет, — серьезно ответил он. — Это сказки.

А потом щелкнула вспышка фотоаппарата.

И меня поглотила темнота.

* * *

Я открыл глаза.

Передо мной была стена в квартире профессора — кусок обоев и застекленный шкаф с книгами.

Я повернулся.

Передо мной снова была та же стена.

Кусок обоев и застекленный шкаф с книгами.

Я несколько раз провернулся вокруг своей оси — но ничего не менялось.

Кусок обоев и застекленный шкаф с книгами.

Я провернулся еще раз.

И столкнулся лицом к лицу с женщиной.

Ее латунный нос тускло поблескивал.

— Привет, — сказал я ей.

Она смотрела на меня, наклонив голову — точь-в-точь как тот мальчик, таз… как его звали?

— Не надо, — сказал я.

Она молча продолжала смотреть на меня.

А потом она открыла рот.

И закричала.

Я успел зажать уши руками, но даже так меня скрутило болью вплоть до желудка.

Я упал на колени.

Я не слышал ничего, но чувствовал, как на меня осыпаются осколки стекол из шкафа, вспучиваются обои.

Когда я поднял голову, ее уже не было.

Только что-то колыхалось там, где-то внутри — где-то в глубине куска обоев и застекленного шкафа с книгами.

Я протянул руку.

И прошел сквозь.

Я шел сквозь долго, бесконечно долго, узнавая куски своей квартиры — тумбочка, телефон, шкаф… шкаф, тумбочка, телефон… и мозаика, рассыпанная и собранная в произвольном порядке.

А потом снова вышел сквозь.

И тут на меня навалился запах. Точнее даже вонь. Отвратительная, ужасная вонь, равной которой я еще не испытывал. Это был дичайшая смесь гнили, разложения и гноя, которая проникала через нос и растекалась липкой влагой в желудке.

Несколько длинных, невероятно длинных теней стояли и наблюдали за мной.

— Эй! — крикнул я. — Я ищу желтыр… жел... Женщину с собакой!

Они продолжали молчать.

— Я не хочу причинить ей я зла… — пробормотал я, впрочем, понимая, как это глупо выглядит. Что я — человек — мог причинить им — духам или кто это там были они — да еще и на их территории? Скорее уж я должен молить их, чтобы они пропустили меня.

— Я могу пройти? — сказал я, пытаясь придать голосу твердость.

Они молчали.

— Я хочу пройти.

Молчание.

— Я должен пройти.

Они не шевелились.

Может быть, они глухие? — мелькнуло у меня в голове. Почему бы не допустить такую возможность? Может, они не могут понять, что мне надо, потому что не могут понять, что я делаю.

Я медленно сделал шаг вперед.

Тени не шевелились.

Я сделал еще шаг.

Ничего.

Я украдкой — но, тем не менее, глубоко — вздохнул и пошел, пытаясь придать своей походке уверенность. Я вспомнил старый совет, данный мне когда-то в детстве — не показывай собаке, что ты ее боишься. Те чуют страх — так может и эти… существа... могут его чуять.

Меня никто не преследовал.

А я не оглядывался.

Я шел через лабиринты, из стен которых тянулись руки, через улицы городов, в подворотнях которых за мной наблюдали тени, через лес, на ветках которого качались желтые глаза…

Я шел и шел, все время сквозь, не оглядываясь.

И даже не смотря вперед.

Просто шел.

Пока не понял, что все закончилось — и «сквозь» больше нет.

Это был какой-то хаос, нагромождение.

Уродливейшее порождение воспаленного рассудка.

Видимо, это были обрывки представлений о том, как выглядит наш мир и попытки вписать его в мир свой, существовавший когда-то и теперь исчезающий без следа.

И посредине всего этого стояла она.

И держала на руках поскуливавшего сашкиным голосом пса.

Она была красива. Она была бесспорно красива — и я даже не мог понять, чем, как, почему, и с чего я вообще в этом момент мог думать о красоте — и тем более, ее. Я даже не мог бы сказать, сколько ей лет — иногда мне казалось, что она совсем юна, а иногда, что уже вступила в пору бальзаковского возраста. Черты лица ее подрагивали и неуловимо менялись — и в этот же самый момент я чувствовал, как что-то щекочет меня в висках, под кожей. Неужели пытается понять, какие женщины мне нравятся — мелькнуло в голове — чтобы подобрать подходящий облик? Но зачем? Или же она это делает безотчетно, повинуясь инстинкту — или что там вместо него у… у таких, как она?

У нее не выйдет. У нее ничего не выйдет — мне нравится совершенно иной тип. Совершенно. У нее никогда не получится стать шведкой — только потому, что она не понимает, кто это. Она пытается уловить смутные черты, да — и я даже вижу, как они мелькают у нее на лице — но от этого она становится невероятно жуткой…

— Я хочу забрать собаку, — сказал я.

Она прижала пса к себе.

— Отдай его мне.

Ее лицо исказилось — но в злобе ли или же в мольбе?

И она быстро отступила в темноту.

И тут я понял.

Боже мой, как же действительно страшно и одиноко было этому несчастному духу в нашем мире! Какой хаос творился в ее голове — и как она бесплодно пыталась хоть как-то систематизировать все. Она не могла понять, что происходит, что это такое — и как с этим быть. Она пыталась сравнивать все со знакомыми ей столетиями вещами — но даже те вещи изменились настолько, что она не могла с этим справиться.

Духи не злы, нет. Они просто испуганы, потеряны. И им нужна наша помощь. Они ищут нашу помощь — как могут, как умеют. И не их вина, что мы тоже боимся их.

И их обида уничтожает нас — и их возможность жить в мире.

Эти мысли бились в моей голове — и я не мог понять, мои ли это мысли, или же это она рассказывает мне все это.

— Я помогу тебе, — сказал я вслух. — Я понял тебя — и я помогу тебе.

«Хорошо», — прошелестело то ли вокруг, то ли в моей голове.

— Я расскажу тебе про этот мир. Не все, ты сама понимаешь, что я всего не знаю.

«Понимаю».

— Но хотя бы основы. И скажу, где и как найти остальное.

«Хорошо».

— Но я хочу кое-что взамен.

«Взамен?»

— Мне кажется, что это будет справедливо.

Молчание.

Я похолодел. Неужели я провалил переговоры?

— Мне нужно совсем немногое! — спешно выкрикнул я.

«Немногое?»

Уф, кажется, она еще тут. Хотя как она может быть не тут, когда я в ее голове — или что там может быть у духов?

— Я пришел за этим.

«За этим?»

Мне показалось, что разговор превращается в обычное эхо, что ей неинтересно меня слушать. То ли она поняла, к чему я клоню — то ли я ей надоел.

— Мне нужна собака!

«Собака».

— Та самая, которую ты забрала! Душа моей племянницы.

«Племянницы».

— Дочери моей сестры.

«Сестры».

— Отдай мне собаку — и я расскажу тебе все. Все, что смогу рассказать.

Молчание.

— Тебе никто больше не расскажет этого.

Молчание.

— Никто не сможет рассказать тебе этого — потому что никто больше не знает, что тебе это нужно.

Молчание.

Я ждал, затаив дыхание.

«Хорошо», — наконец прошелестело.

Из темноты выскочила собака. Я вцепился в ее шерсть и закрыл глаза.

«Рассказывай».

Я рассказывал очень долго, взахлеб, перепрыгивая с одного на другое.

И при этом чувствовал, как что-то копошилось у меня в голове.

Я говорил, а оно копошилось.

Я делал паузу — а оно копошилось.

Это длилось вечность.

А потом вечность закончилась.

«Хорошо», — мне показалось, или же в шелесте прозвучало удовлетворение?

Я открыл глаза.

Помещение было совсем другим. Все стало… правильным? Ровным? Нормальным? Предметы обрели верные очертания, рисунки на стенах — четкие края, и краски перестали быть словно разведенными в грязной луже.

— Я рад, что помог тебе, — честно сказал я. Наверное, так себя чувствует врач, излечивший пациента. Может, мне, и правда, потом пойти в психотерапию?

«Хорошо».

— Я могу идти.

«Хорошо».

Кажется, она меня теперь не слышала — и не слушала.

Я прижал собаку к груди — ту трясло мелкой дрожью — и стал пятиться назад.

«Хорошо».

Что-то вязкое обволокло меня, и я, как был, спиной вперед, провалился в пустоту.

* * *

Теперь бы я описал профессора как «очень старый».

— Ну как, — взбудоражено спросил он. — Получилось?

Я посмотрел на свои руки. На них была пыль. А еще известка. А еще на них таял снег.

— Н-не знаю, — честно сказал я.

— Что там было?

— Она отдала мне собаку.

— Отдала? Сама?

— Да.

— Ты не убил ее?

— Кого? Собаку?

— Ее, идиот, ее! Жезтырнак!

— Нет.

— Странно, — задумался он. — Хотя… может, все дело в том, что ты неместный. Может, на вас действуют иные правила…

— А как Сашка?

— Спит. Спит уже минут пятнадцать как.

— А сколько я там был?

— Полчаса.

Фотоаппарат мы завернули сначала в салфетку — а потом в плотную скатерть. Разбили его молотком, и я зарыл все под окнами профессора. Туда же, в эту же ямку я бросил и разломанную предварительно карточку.

— Думаю, что все теперь в порядке, — сказал карлик мне, когда мы прощались.

— Надеюсь, — ответил я.

— Но все-таки… почему она вам так просто отдала собаку? — задумчиво спросил он.

С ним мы больше не виделись.

Сашка окончательно выздоровела к вечеру того же дня.

Вскоре вернулись ее родители.

Она ничего не рассказала им — и я, разумеется, тоже.

Ничего странного в квартире больше не происходило.

Ноутбук я забрал из ремонта так и не починенным.

А потом мы уехали из этого городка.

С тех пор прошло уже полгода.

Я купил себе новый фотоаппарат и фотографирую так же часто.

Ничего странного не происходит.

Поначалу меня мучил тот последний вопрос старика — и я жалел, что не рассказал ему все. Может быть, тогда бы он объяснил мне, почему она так просто отдала мне собаку.

И особенно этот вопрос мучил меня потому, что мне казалось, что я продешевил.

Что я дал ей что-то такое невероятно большое и важное, что жизнь моей племянницы ее перестала интересовать. Что-то, что на самом деле стоило гораздо, гораздо больше.

И что-то, что я ни в коем случае не должен был давать.

А может быть, и нет.

Может, я просто спас племянницу.

Вот и все.

* * *

Эпилог. Несколько месяцев спустя.

Лето уже прошло, практически закончилась и осень, и ветер гоняет пожухлую листву на улицах вместе со снежной поземкой. Темнеет теперь рано — полумрак уже постепенно заливает улицы и разрывается зажигающимися то там, то здесь окнами.

В фотоателье тихонько жужжит компьютер и мурлычет музыка из колонок.

Фотограф — парень с неухоженной бородкой, закинув ноги на подлокотник, небрежно развалился в кресле и что-то набирает на телефоне.

Вдруг он поднимает голову и чуть не падает на пол.

Перед ним стоит девушка, прячущая лицо в шубу.

— Я в-вас и н-не слышал, — заикась, произносит парень. — Что ж в-вы даже не постучались. Мы вот-вот закрываемся…

Девушка разочарованно пожимает плечами.

— Хотя... — продолжает парень. — У нас есть еще пятнадцать минут.

Девушка кивает.

* * *

Фотограф суетится вокруг аппарата, выставляет свет, что-то делает в настройках.

— Вы не волнуйтесь, — бормочет он. — Даже если что-то на первый взгляд в исходниках не понравится, я все равно солью на комп и в фотошопе обработаю. Я всегда так делаю.

Девушка молчит и, глядя в зеркало, пудрит лицо и особенно нос.

* * *

На рабочем столе компьютера заставка — фотограф в обнимку с милой девчушкой.

— Извините, — смущается парень. — Я сейчас.

Он разворачивает на весь экран окно программы и находит нужную фотографию.

— А теперь давайте посмотрим, что у нас тут… У вас тут какой-то блик на носу… вот…

Он поворачивается — но посетительницы уже нет.

Он переводит взгляд на фотографию, где под полустершейся пудрой бликует кончик носа.

Словно сделанный из металла.

Парень наклоняется поближе, чтобы разглядеть дефект снимка.

И мгновенно лицо его пересекают две окровавленные полосы.

Словно когтистая лапа распорола от уха до подбородка.

И из колонок доносится мягкий женский смех.

День, когда цветет папоротник

Автор: Дмитрий Лазарев

Все началось, когда они свернули с трассы.

Покореженный синий знак «Скобянино, 3 км» на повороте оставался единственным указателем с тех пор, как автомобиль затрясло по проселочной дороге, а теперь еще и это — дорога разветвлялась в две стороны, однако на экране новенького навигатора ничего подобного отмечено не было. Судя по карте, им надлежало двигаться прямо и прямо до тех пор, пока они не упрутся в деревушку, примостившуюся на излучине реки. И никаких поворотов.

— Молодец, — язвительно проговорила Алена, — теперь мы заблудились. Отлично, просто отлично.

Стас промолчал. Она вела себя отвратительно всю дорогу, как и неделю до этого, когда он сказал, что вместо обещанной поездки в Тайланд решил обменять свою старую развалюху на внедорожник. Стоимости путевки как раз недоставало, чтобы покрыть разницу в цене. Отдохнуть можно и в деревне, а вот шанса найти предлагаемый джип за столь выгодную сумму могло больше не представиться.

— Ничего не понимаю, — сказал он. Она рассмеялась, слишком громко и фальшиво.

— Почему я не удивлена?

Раньше он добирался в Скобянино на электричке — старая восьмерка была неспособна справиться с местными дорогами, но мощный двигатель «Тойоты» вкупе с широкими протекторами должен был победить любые ухабы, а навигатор, связанный со спутником — проложить маршрут где угодно. Но внезапно надежная японская техника подвела.

— Поедем направо, — решил Стас. Речка пересекала железнодорожные пути, которые они проехали полчаса назад, а значит, и деревушка должна была находиться в той же стороне.

— Давай, Сусанин, веди нас, — траурным голосом сказала Алена. — Заедем туда, откуда даже это ржавое ведро нас не вытащит.

— Может, сама тогда решишь? — он повысил голос.

— Конечно, какой у нас Стас добрый! Всегда дает мне решать, когда нужно нести ответственность!

— Заткнись, — угрожающе проговорил он, переключая скорость.

— Не ори на меня! — взвилась она. Стас впился пальцами в руль, борясь с желанием влепить ей пощечину. Черт бы побрал ее, эту жару, чудящий навигатор и всю эту гребаную поездку... Он свернул направо, и джип бодро запрыгал на ухабах, вздымая в воздух потревоженную цветочную пыльцу.

Мальчишкой Стас часто проводил в Скобянино все лето. Чистый воздух, речка, лес прельщали его не меньше, чем прочих детей его возраста, еще не испорченных компьютером. Теперь он впервые вез в деревню свою девушку — о чем пожалел уже через полчаса после выезда.

Алена смотрела в окно, скрестив руки на груди, и Стас, мельком глянув на нее, заметил, что ее губы мелко дрожат. О боже, только не это...

Едва начав плакать, она становилась совершенно неадекватной.

Он включил магнитолу, разбавляя напряженную тишину.

— Выключи, — мгновенно среагировала Алена.

— Чтобы слушать твое похоронное молчание?

— У меня голова болит! — крикнула она зло. — Тебе плевать, ты только о себе и можешь думать! Зачем я с тобой поехала...

Она заплакала. Стас выдернул панельку магнитолы и зашвырнул ее в бардачок. Из-за поворота появилась еще одна развилка.

Он смотрел на экран навигатора. Жирная зеленая линия, соединяющая их автомобиль с пунктом назначения, по-прежнему не имела поворотов.

— Какого хрена...

— Поезжай, чего спрашиваешь, — всхлипывая, проговорила Алена. — Ты же самый умный. Какая разница, что мы проехали уже пять километров, хотя на указателе стояла отметка «три».

— Направо, — решил Стас, отчасти оттого, что не хотел признавать ее правоту. Ему только сейчас вспомнилось это «Скобянино, 3 км», хотя, судя по одометру, они проехали уже не меньше пяти. В любом случае, кроме Скобянино, деревень в округе больше не было, а значит, любая дорога должна была вывести их туда.

В конце концов, ей там понравится, решил Стас. Она еще спасибо скажет. Чистый воздух еще никому не вредил, как и домашняя еда, а загореть на речке можно не хуже чем на заграничных пляжах — никто потом и отличить не сможет.

Что-то показалось впереди — темнеющая буква «П», возвышающаяся на дорогой. Подъехав ближе, они увидели сложенные из старых бревен ворота, увенчанные огромным засохшим цветком, напоминающим соцветие подсолнуха.

— Мило, — сказала Алена, когда они проезжали внутрь. Меж деревьев показались первые дома — низкие, словно вдавленные в землю. Никаких заборов, покосившиеся ставни висели как попало и кое-где вообще отвалились, гнилые сараи опасно кренились, опираясь друг на друга. Плотная, почти осязаемая тишина стояла в воздухе, нарушаемая лишь шумом мотора. Место выглядело заброшенным.

Стас остановил машину и заглушил двигатель.

— Приехали? — Алена брезгливо глянула на ближайший дом — почерневшую гнилую хибару с заколоченными ставнями.

— Нет. Это не Скобянино, — Стас снова глянул на навигатор.

— Слава богу, — язвительно сказала она, вытирая глаза. — Я уж думала, нам придется в этой дыре...

Он все смотрел на экранчик. Теперь там было изображено кольцо — дорога нигде не начиналась и нигде не заканчивалась.

— Нам нужно найти местных и узнать дорогу, — услышал он собственный голос.

— Пойди, спроси, — Алена повела рукой в сторону домов. — Стас, тут никого нет! Сам послушай!

Она была права. Через открытые настежь окна джипа не долетало никаких звуков — ни лая собак, ни коровьего мычания, ни отдаленных голосов людей. Ни струйки дыма не поднималось над деревней.

Отстегнув ремень безопасности, Стас открыл дверь.

— Я пройдусь по улице и посмотрю. Мне осточертело сидеть.

— Сам виноват! — крикнула она ему вслед. — Осел упрямый.

Какого черта он вообще с ней связался? Симпатичная мордашка, стройные ножки — но боже ж ты мой... это нытье просто бесило его.

Колея порядком заросла, местами превращаясь из дороги в тропинку. Под ногами чавкала грязь, мгновенно перепачкавшая его белые кроссовки. Остро пахло гниющим деревом и свежей травой.

Первые два дома оказались намертво заколоченными. Он удивленно рассматривал тонкие деревянные заклепки, держащие доски вместо гвоздей, и неуклюжие навесные шарниры из черного дерева.

Что-то скрипнуло слева — едва слышно, но он замер, затаив дыхание, даже не осознавая до конца, чего так испугался.

На крыльце соседнего дома сидел дед, пристально глядя на Стаса глубоко посаженными темными глазами. В своей серой одежде он почти сливался со стеной — неудивительно, что Стас не сразу его увидел.

— Добрый день!

Стас двинулся к нему, обходя заросли крапивы. Старик сидел неподвижно — копна седых волос разметалась по узким плечам, рот совершенно не виден в густой бороде, глаза смотрят въедливо и настороженно.

— Вы не подскажете, как проехать до Скобянино?

Дед с полминуты рассматривал его и, когда Стас уже решил, что старик глух, медленно покачал головой. Сзади хлопнула дверь «Тойоты» — Алена направилась к ним, оставив автомобиль.

— Мы заблудились! Кто-нибудь здесь сможет подсказать нам дорогу? — громко спросил Стас. — Где все люди?

— На празднике усе, — проскрипел дед. Голос у него был надтреснутый, как сухая палка, словно старик много лет не открывал рот. Подошла Алена, неодобрительно глядя на аборигена.

— На каком празднике? — не понял Стас. Старик медленно поднялся, закряхтел, выпрямив спину, и отвернулся от них. 

Стас и Алена переглянулись.

— Подождите, где праздник-то? — спросил Стас. Дед отворил просевшую дверь и махнул рукой:

— Ходи.

— Что?

— Ходи, — повернувшись, старик скрылся в дверях.

— Я за ним не пойду, — решительно сказала Алена. — Может нам просто вернуться и...

Но Стас уже шагнул следом. В темных сенях пахло сыростью и засушенными травами. Несколько веников висели под потолком, опутанные паутиной, а вдоль стены шла скамейка, наполовину вросшая в земляной пол. Не разуваясь, дед прошел в следующую дверь, и Стас последовал за ним.

Внутри царил полумрак; в дальнем углу серела грубо сложенная печь, а прямо напротив входа застыл деревянный истукан, вырезанный из большого полена. Огромные плошки-глаза неотрывно таращились на Стаса, остановившегося в дверях.

Старик прошаркал мимо перекошенного стола, по которому ползали мухи, остановился у дальней стены и снова махнул рукой. Стас шагнул вперед, как вдруг что-то с силой сжало его запястье; вскрикнув, он отшатнулся в сторону, врезавшись в деревянного истукана.

В нише возле стола обнаружилась старуха — такая древняя, что казалась похожей на живую мумию. Костлявая рука, вся в пигментных пятнах, медленно возвращалась на колени, совершенно черные глаза сверлили Стаса из-под редких седых бровей.

— Ты чего, бабка!

Он перевел дух. Ушибленное плечо саднило, истукан медленно покачивался из стороны в сторону со стуком, похожим на сухие смешки. Что-то в этой комнате казалось Стасу неправильным, не таким, какими он привык видеть деревенские дома...

— Ходи!

Старик ждал его возле широкого куска бересты, приколоченного к стене все теми же деревянными гвоздями. Когда Стас подошел, хозяин дома провел грязным длинным ногтем по рисунку на бересте, привлекая его внимание.

Чья-то искусная рука обрамила картину замысловатой вязью, усыпанной цветами и побегами растений. В рамке неизвестный мастер изобразил лес, над которым в зените зависло солнце, заливая все вокруг своими лучами. Среди деревьев плясали люди — все в пышных костюмах и венках из цветов; некоторые из них — тонкие, словно невесомые — парили над землей, возвышаясь над остальными. А еще — у солнца было лицо. Суровые, злые глаза рассматривали суетящихся внизу существ, рот щерился в нехорошей ухмылке.

— Купайло, ходи, — сказал старик. — Усе. И ты ходи.

Он поскреб ногтем картину.

— Что, всё? — воскликнул Стас. Дед притащил его сюда показать это? Черт бы побрал этих стариков...

— Ходи, — повторил абориген. Снаружи донесся обеспокоенный голос, зовущий его по имени. Развернувшись, Стас широкими шагами двинулся к дверям, бормоча ругательства. Истукан проводил его тяжелым взглядом.

— Ну вы что там, уснули? — капризно спросила Алена. Стас обошел ее, направляясь к машине.

— Нужно найти кого-нибудь соображающего. Здесь живут люди.

— Конечно, нужно, раз уж ты сам ничего сообразить не можешь, — мгновенно нашлась она. Он проигнорировал ее.

— Поедем дальше. Старик сказал, все на празднике — не думаю, что это далеко.

— Господи, да он просто выжил из ума! — воскликнула она. — Ну какой праздник двадцать первого июня? День летнего солнцестояния, что ли? Это же смешно...

Стас вздрогнул, вспомнив солнечный лик на берестяной картине. Может быть, всему виной его воображение, но за ухмылкой угадывались зубы — острые и длинные, как ножи. Неожиданно он понял, что показалось ему странным в деревенском доме.

— Нет икон, — сказал он вслух. В каждом деревенском доме, в котором ему доводилось побывать, один из углов комнаты был отдан под киот с образами. Здесь же не было ничего похожего.

— Что? — не поняла Алена.

— Должно быть, это какие-нибудь староверы, или как их там называют, — сказал Стас. — У них в доме не было икон. Фиг знает, какие там у них праздники...

Она смерила его долгим взглядом.

— Знаешь, иногда ты меня просто бесишь.

Он молча сел в машину и завел двигатель. Алена вскарабкалась на соседнее сидение — голые ноги по колено перемазаны в травяном соку, в подошвы кроссовок набилась грязь.

— Мне здесь не нравится, — заявила она. — Поехали назад...

— Куда? Навигатор не работает, — он положил руку на ручник. — Лучше узнать дорогу здесь...

— Вернемся на трассу и поедем в город. Все равно отдых уже испорчен.

Он возвел глаза, призывая все свое терпение.

— Так. Мы уже проехали семьдесят километров, и я не собираюсь поворачивать из-за бабских капризов. Я хочу отдохнуть на свежем воздухе, и тебе это тоже будет полезно.

— Черт бы тебя побрал с твоим свежим воздухом! — крикнула она. — Ты разве не видишь? Здесь... странно.

Он нажал на газ, и джип медленно пополз вперед, сминая тонкие стебельки.

— Мы повернем назад, как только узнаем дорогу. Я все сказал.

Алена отвернулась. Наверняка снова плачет, понял Стас, почувствовав некоторое удовлетворение. Сколько она ему нервов вымотала — сама заслужила...

Они проехали несколько домов — старых, словно готовых развалиться от малейшего толчка. Заборов жители деревни по-прежнему не признавали — если в этой части деревни действительно кто-то жил, кроме стариков на въезде. Постепенно домов становилось больше — они вырастали то тут, то там, некоторые довольно крепкие, а иные ушедшие под землю едва ли не по самую крышу.

Двигатель натужно загудел — дорога пошла в гору. Колеса судорожно вращались, ища сцепление с дорогой, и джип карабкался вверх, как краб.

— Ты видел недостаточно? — тихо спросила Алена. — Тебе мало? Здесь только этот полоумный старик, больше никого.

— Они бы не смогли жить здесь одни — сказал Стас. — Наверняка есть кто-нибудь еще. Сейчас мы заберемся на эту горку, и все станет ясно.

— Ты даже не знаешь дорогу. Мы застрянем где-нибудь, или перевернемся — то-то веселье будет!

Он смолчал, вдавив педаль газа. Гребень холма маячил теперь совсем близко.

— Послушай меня хоть раз! — крикнула она, хватая его за руку. — Мне страшно!

— Отцепись!

Джип вынырнул из подъема; на секунду солнце ослепило его. А потом их подкинуло вверх, и с протяжным скрипом, отдавшемся у Стаса в позвоночнике, «Тойота» села на брюхо, нырнув правыми колесами в глубокую канаву.

— Накаркала, дрянь! — крикнул Стас, отталкивая застывшую девушку. Переключившись на заднюю передачу, он вдавил педаль газа в пол. Двигатель взревел, и колеса выпустили фонтан земли и камней, вгрызаясь в податливую почву.

— А я говорила! Говорила! — истерично крикнула Алена, хватая его за руку. — Кретин! Ненавижу тебя!

— Заткни пасть!

Он распахнул дверь и обошел джип спереди. Машина застряла плотно: край канавы обвалился, усадив «Тойоту» прямо на днище.

— Твою мать!

Стас раздосадовано саданул по капоту. Алена сидела на переднем сидении, размазывая слезы по лицу. Это все она виновата, подумал он. Подзуживала его, дрянь, всю дорогу. Когда выберемся отсюда — брошу ее, решил Стас.

Однако нужно было вытаскивать джип...

Он вернулся к Алене.

— Пошли, нужно найти трактор.

— Я никуда не пойду, — прохныкала она.

— Ну и отлично! Тогда сиди здесь, я сам все сделаю, — хлопнув дверью, Стас резко развернулся и пошел прочь.

Алена сидела в машине, подтянув ноги к груди и дрожа от негодования. Мало того, что вместо нормального отдыха ей досталась поездка в лесную глушь, так еще и ее паренек как всегда показал свой дрянной характер. Вернемся в город — уйду от него, решила она.

И как можно быть таким эгоистом? Она-то рассчитывала понежиться под горячим южным солнышком, но для него важней оказалась какая-то машина...

Становилось душно. Лобовое стекло фокусировало солнечные лучи не хуже выпуклой линзы, и передняя панель очень скоро превратилась в пылающую батарею. Алена потянулась включить кондиционер и обнаружила, что Стас забрал с собой ключи. Какого, а? Этот урод только о себе и может думать…

Промаявшись некоторое время, она не выдержала и выбралась наружу. Злое солнце немедленно обрушилось сверху. Поморщившись, Алена продралась через колючий шиповник к ближайшим деревьям — туда, где густые кроны давали хоть какую-то тень. Обнаружив выпирающий древесный корень, она уселась на него и вытянула ноги, прислонившись к теплой коре. Оставленная машина блестела на солнце, пуская солнечных зайчиков по высокой траве.

— Алеееееена! 

С тупым удивлением она поняла, что задремала. Блик, отраженный автомобильным стеклом, успел переместиться к самым ее ногам, когда она неожиданно проснулась. Кто-то звал ее по имени.

Алена вскочила, пытаясь определись, откуда доносится крик.

— Я здесь! Стас?

Тишина. Может быть, ей все только приснилось?

— Алееееееена! 

Теперь она увидела — далеко в лесу, между стволов деревьев промелькнула белая футболка. Сделав пару шагов непослушными затекшими ногами, она крикнула:

— Стас, я здесь! Иди сюда!

Он обернулся. Лица она не разглядела, но поняла, что Стас увидел ее, потому что махнул ей рукой. Она тоже замахала ему, позабыв, что обиделась. Все-таки оставаться здесь одной было как-то неуютно… и немного страшно. Как здорово, что он возвращается, вместе они что-нибудь придумают…

Он отвернулся и пошел в лес.

Что за черт?

— Стаааас! — крикнула она изо всех сил, не веря своим глазам. Он обернулся снова, махнул ей рукой и, как ни в чем не бывало, продолжил путь.

— Стой!

Не выдержав, она побежала за ним. Какого черта он творит, что о себе возомнил вообще? Злость быстро возвращалась, словно никуда и не уходила.

— Стас, подожди!

Она запнулась о корень и чуть не упала. Высокая трава цеплялась за щиколотки, оставляя порезы и царапины, правую ногу больно ужалила крапива. Лес шел под уклон, и девушке приходилось осторожничать, чтобы кубарем не покатиться вниз. Она понемногу нагоняла Стаса. Он ступал медленно и осторожно; неожиданно Алена поняла, что он хромает.

— Стас!

Она вышла на тропинку, спускающуюся в небольшой овражек. Он стоял на другой стороне, прислонившись к дереву. Его джинсы потемнели и заворсились, волосы всклокочены, футболка вся в налипших листьях и колючках… и где только он лазил?

— Ну подожди, засранец, — пробормотала она, тяжело поднимаясь к нему по травянистому склону. — И что это за игры? Почему я должна за тобой бегать, я что…

Он обернулся, заставив ее подавиться заготовленной фразой. Это был не Стас. Разумеется, это был не он — как она вообще могла спутать? Парень, стоящий перед ней, посмотрел на нее глубоко посаженными белесыми глазками и молча продолжил свой путь. Это вывело ее из оцепенения.

— Куда ты идешь? Подожди, — она быстро догнала его и схватила за рукав. — Ты местный? Мне нужна помощь.

Он снова глянул в ее сторону, нахмурив жидкие брови. Алена почувствовала, что теряет терпение.

— Ты понимаешь, что я говорю?

Молчание. Боже, ну и урод.

— Ты глухой? А… да чтоб тебя…

Неожиданно она услышала песню. Низкие, гортанные звуки, перекликающиеся с частыми деревянными перестуками, вязко тянулись среди стволов. Алена с удивлением поняла, что не понимает ни слова. Отпустив рукав незнакомца, она сделала пару шагов к зарослям ивы, раздвигая податливые ветви.

На лесной поляне горел костер, вокруг которого плясали люди — молодые парни и девушки, все в ярких красных и белых одеждах. С краю возле деревьев толпились старики, наблюдающие за танцами — редкие седые волосы аккуратно причесаны, на головах пестрят венки из цветов. Чуть поодаль Алена увидела мужчин, играющих на деревянных ложках. Стоящие вокруг них пели низким горловым голосом, и блики костра отражались в их черных глазах. А в центре поляны, в образованном огнем круге стояло чучело — в два человеческих роста, толстые ноги-бревна, руки — узловатые коряги, глаза из древесных кап смотрят в разные стороны из-под травяной шапки волос, а внизу — Алена моргнула несколько раз, чтобы убедиться в этом — болтаются деревянные мужские причиндалы внушительных размеров.

Она огляделась, ища, к кому обратиться. Неожиданно ложки разом смолкли, плясуны остановились, как по команде. Алена вздрогнула. В наступившей тишине их лица, обращенные к ней, показались ей лишь масками людей. Потом наваждение пропало.

Она открыла рот, но смешалась; три девушки вышли к ней, неся кусок красной ткани и венок из ромашек, и прежде, чем она успела что-то понять, на ее голове оказался круг из переплетенных цветов.

— Привет… вы мне не поможете?.. — начала Алена, а потом красная накидка опустилась на ее плечи, и подоспевшие молодцы с рябыми рожами втянули ее в толпу.

— Стойте, — сказала она, пока держащий ее за руку парень с торчащими в разные стороны патлами прокладывал путь среди аборигенов, — подождите! Мне нужна помощь, мы сломались...

Грянули ложки — гулко, громко, словно барабаны. Парни вокруг нее похватали девушек и пустились в пляс; кто-то подхватил ее за талию и закружил. Едва успевая переставлять ноги, Алена встретилась глазами с симпатичным черноволосым парнем, чьи руки ухватили ее за ягодицы. Прежде, чем она успела возмутиться, партнер сменился — блондин с уродливой бородавкой на носу закружил ее в другую сторону, и голоса продолжили свою странную песню. Внезапно на пути возник костер, и они, не задумываясь, перепрыгнули его.

О, эти милые деревенские забавы...

Вот так-то, Стасик, внезапно подумала она. Я нашла их первая и, пожалуй, повеселюсь на празднике, а ты можешь бродить в грязи и дальше, если хочешь.

Перехватив руки поудобнее, она широко улыбнулась своему кавалеру, а он улыбнулся в ответ, обнажив шеренгу кривых пожелтевших зубов.

***

Стас яростно топтал траву, пока злосчастный подъем не скрылся за деревьями. Мысли крутились вокруг покореженного днища почти новой машины. Вряд ли джип получил серьезные повреждения, однако оси могли погнуться, и бог знает, что там еще отвалилось, когда колеса сковырнулись вниз... и какого черта они не свернули в другую сторону?

— Эй! Есть тут кто?

Темные дома молчали. Его голос, срикошетив от деревьев, утонул где-то в лесу. Стас остановился, прислушиваясь. Если старик не врал, откуда-то должны были доноситься звуки праздника...

Ничего — лишь ветер гулял в кронах. Солнце, застывшее прямо над головой, нещадно палило. Он двинулся дальше, жалея, что не захватил кепку.

Если в деревне никого не окажется, придется топать до трассы пять километров. Телефон здесь никогда не ловил, но, может быть, удастся поймать попутку, доехать-таки до Скобянино и вернуться сюда на тракторе... похоже, в этот раз Алена оказалась права. Мысли об этом с нарастающим упорством лезли в голову.

«Вернемся на трассу и поедем в город. Все равно отдых уже испорчен.» 

«Мы повернем назад, как только узнаем дорогу. Я все сказал.» 

Нет, ну как можно было быть таким идиотом? Первая злость прошла, и теперь, оказавшись здесь, среди пустых лачуг, где некому прийти на помощь, Стас чувствовал растерянность. Растерянность… и страх.

Он огляделся.

Они стояли полукругом в центре вытоптанной площадки, словно расступившиеся в стороны хибары освободили для них место. Грубо вырезанные лица смотрели с высоких столбов хмуро и неприветливо.

Ну и дела.

Стас остановился в центре круга, рассматривая деревянных истуканов. Прямо перед ним возвышался грозный бородатый старик с молнией в руках; справа от него стоял мужик с луком — у его ног из дерева вырезали голову собаки; лик следующего, несомненно, изображал солнце. Также там были красивый юноша, увитый деревянными побегами растений, полноватая нагая девушка с тяжелыми грудями и сгорбленный, почерневший человечек, изо рта которого, вне всякого сомнения, торчали клыки, а голову увенчивали маленькие рожки. Истуканы глазели на него с холодным равнодушием.

Вот так история. Все это время в каких-нибудь пяти километрах от Скобянино в глухом лесу ютилось это маленькое языческое поселение, которого и на картах-то нет. Интересно, эти люди жили здесь с древних времен — или это просто бежавшие в свое время крестьяне, основавшие в лесах форпост и сменившие религию?

А ведь язычники действительно отмечают день летнего солнцестояния, называемый теперь днем Ивана Купала. «Купайло! Ходи!» — вспомнились ему слова деда, так отчетливо, словно старик шепнул их ему на ухо.

Он сглотнул, чувствуя на языке неприятный медный привкус. Черт их разберет, этих деревенских — никогда не знаешь, чего от них ожидать. Тем более, от жителей заброшенного языческого поселения. Нужно вернуться и забрать Алену — нечего ей там одной сидеть.

А еще ему захотелось достать из багажника бейсбольную биту.

***

Осознание неправильности происходящего появилось не сразу. В какой-то момент Алена поняла, что людей вокруг как будто становится все больше и больше. Горловые звуки песни растекались, почти осязаемо плавая в воздухе, а дым от костра обволакивал поляну, и от его приторного сладкого запаха ей вдруг стало дурно. Ноги заплелись, и она едва не упала, но новый партнер неожиданно грубо вернул ей равновесие, увлекая за собой. Она пыталась что-то сказать, когда увидела их.

Серое, ничего не выражающее лицо мелькнуло и исчезло в дыму, затерявшись среди красных рубах и белых платьев. За ним показалось второе — сморщенное, черное, глаза подернуты серой дымкой, тело — плотная тень, не касающаяся земли. Оба исчезли прежде, чем она поняла, показалось ей или нет. Алена кинула взгляд в другую сторону — и с пугающей четкостью увидела серые фигуры, бредущие среди деревьев. Густая мгла крутилась у их ног, лица, словно сотканные из плотного тумана, бесстрастно плыли в воздухе. Одна за другой тени втягивались на площадку, смешиваясь с танцующими, но аборигены будто не видели их.

Она не закричала. Происходящее казалось нереальным, но каким-то странно уместным, правильным… да, правильным. Страшные лица вращались все быстрее, постепенно заменяя танцующие пары, и скоро на поляне не осталось никого, кроме их безумного хоровода, центром которого была она... и круг огня, заключающий в себя нелепое чучело. Алена не помнила, как оказалась там — словно что-то сильное подняло ее и перенесло через костер, опустив у его бревен-ног. С тупым удивлением увидела она сваленные на цветочное ложе овощи и несколько куриных тушек у самых ее рук.

Стучали ложки — все сильнее, отбивая бешеную дробь. В голове странно плыло; поляна раскачивалась, словно чаша колокола. Сквозь завихрения огня ей виделись лица — страшные серые тени окружили костер... а за ними стояли люди, словно ожидая чего-то.

Эта мысль пронзила ее, отрезвляя одурманенную голову взрывом ужаса. В этот момент что-то раздвинуло деревья, стоящие на краю поляны, и все звуки смолкли. И вот тут-то, поняла она, леденея, и начнется самое ужасное...

Теперь собравшиеся смотрели куда-то вверх — но она завопила лишь тогда, когда узловатая рука-коряга со скрипом протянулась к ней сзади и крепко стиснула поперек груди.

***

Стас застыл, не в силах поверить своим глазам. Машины не было.

Он вернулся со всей возможной поспешностью, на ходу придумывая слова примирения, и понял, что едва не прошел место аварии только тогда, когда дорога перевалила за вершину холма и заструилась вниз.

Машины не было. 

Он стоял на самой вершине, с колотящимся сердцем оглядываясь по сторонам. Происходящее начинало казаться ему дурным сном, чем-то иррациональным, немыслимым. Вот же они — следы от протекторов на влажной земле, вот примятая днищем трава. Но где же сам джип... и где Алена?

Мирная тишина этого богом забытого места теперь казалась ему пугающей, почти зловещей. Он был уверен, что в такую погоду любой звук разносился бы далеко вокруг — но не слышал ни звука работающего двигателя, ни голосов людей. Можно было бы предположить, что Алене удалось завести машину и сдвинуть-таки ее с места, после чего она уехала назад назло ему, однако Стас прекрасно знал, что девушка не умела водить. Но что же тогда, черт возьми, могло произойти?

Он негромко позвал ее, пугаясь звуков собственного голоса. Потом опустился на колени, внимательно осматривая влажную почву. В грязи отпечатались следы рубленой подошвы алениных кроссовок — однако она могла оставить их и тогда, когда выходила в первый раз. На всякий случай он последовал за ними, пачкая джинсы в травяном соку.

Следы сворачивали в лес.

Оглянувшись, Стас нырнул в заросли шиповника. Сначала следы были отлично видны в сырой земле, но скоро грязь уступила место сосновым иголкам и прошлогодним перепрелым листьям, и он сразу же потерял их. Куда это она направилась так целеустремленно, хотелось бы знать?

Он завертелся, пытаясь снова обнаружить след. Позвал ее, но даже эхо не ответило на его голос. А потом яркое пятно, настырно маячившее где-то на пределе видимости, привлекло его внимание. Стас посмотрел туда и увидел странно знакомый предмет, валяющийся в зарослях. Он подошел поближе, присматриваясь.

Его кепка. Та самая, которую он оставил на панели автомобиля, о чем после сожалел. Прямо над кепкой стояло могучее дерево, и его толстый сук, переломленный почти у основания, свисал вниз, как перебитая рука. Стас огляделся. На нескольких соседних деревьях также были сломаны ветки, и листья осыпали лесную поросль.

Ему не хотелось об этом думать, но он все равно думал, пока шел вперед по образовавшемуся коридору. Что-то сломало все эти ветки. Что-то достаточно большое, чтобы...

Поднять автомобиль. 

Стас перелез через молодую осину, вывороченную с корнем — и замер, пораженный. В этом месте лес обрывался, словно половину холма стесали исполинским ножом, и лишь несколько чахлых деревьев тщились карабкаться по отвесной земляной стене. У подножия обрыва валялся их автомобиль — покореженный и смятый, как консервная банка. Неведомая сила вдавила крышу внутрь, после чего согнула корпус пополам, отчего нос джипа задрался и смотрел в небо, оскалившись разбитой радиаторной решеткой. На примятую траву вытекало масло, влажно блестевшее на солнце.

Вокруг уничтоженной «Тойоты» покоились другие автомобили. Многие из них совсем заржавели и поросли травой, словно лежали тут уже многие годы, пока солнце и земля довершали начатое разрушение, а некоторые выглядели почти новыми — но их вид ужаснул Стаса больше всего остального.

Ну и дела, Алена. А ведь эта история, видимо, повторялась из раза в раз. Поворот не туда, отказавший навигатор, покинутая деревушка... вот кто бы только сказал, что стало с хозяевами этих разбитых машин?

Он отступал, пока не запнулся о дерево и не свалился, вскрикнув от испуга. А потом откуда-то сзади донесся отчаянный вопль, заставивший Стаса похолодеть. Он знал этот голос.

А потом он побежал.

Ветви мелькали то слева, то справа, норовя выбить глаз или оцарапать лицо, а трава цеплялась за ноги, пытаясь повалить на землю, но Стас все равно бежал. Крики звучали слабее и глуше, а темнота, сгущающаяся под древесными кронами, с каждым шагом становилась все более осязаемой, словно засыхающий сироп. Сама земля здесь, казалось, сочилась ядовитыми испарениями, и толстый слой папоротниковых листьев покрывал ее темно-зеленым ковром. Они были всюду, расходясь в стороны, когда он делал шаг, и смыкаясь за его спиной.

Крики давно стихли, когда невидимая рука поймала Стаса за ногу, и он упал на землю среди солдат папоротникового воинства. Голова нещадно кружилась, и казалось, что земля раскачивается под ним, как корабельная палуба. Он поднял голову, пытаясь сфокусировать зрение...

Перед ним, наполовину вросший в землю, лежал человеческий череп. Стас отшатнулся, сминая папоротниковые побеги, а потом увидел их.

Размытые серые тени заключили поляну в круг; дряхлые, сморщенные лица были обращены к нему, и тяжелый черный туман клубился у их ног. А еще Стас услышал шаги — тяжелая поступь, сопровождаемая треском ломаемых веток, приближалась из леса.

— Нет, — прошептал он; по щекам скатились две слезы, прочертив тонкие дорожки. Пальцы сжались в кулаки.

— Нет...

Ближайшая сосна наклонилась в сторону, и на папоротниковую полянку ступило нечто. Огромные тупые глаза-наросты уставились на Стаса, в густой травяной бороде кривился грубо вырезанный рот, а по здоровенной свисающей елде стекала темная красная жидкость.

Купайло. 

В узловатой лапе чудовища болталось обнаженное женское тело. Длинные белые волосы Алены покраснели от крови, из распахнутого рта вывалился распухший язык, окровавленные ноги вывернуты под неестественными углами...

Взмахнув рукой, монстр отшвырнул мертвую девушку, и она упала рядом со Стасом, распластав руки по земле. Оглушенный, он смотрел в ее остекленевшие глаза — в ушах оглушительно бухал молот, и все вокруг плыло, а потом откуда-то сверху донесся посторонний звук — длинный, протяжный скрип сгибающегося дерева, и земля полетела куда-то вниз...

Люди, облаченные в праздничные наряды, собирались на священной поляне. Праздник был окончен, и навьи вернулись в свое сумрачное царствие, умиротворенные еще на один год. Папоротник, примятый танцами летнего Бога, успел подняться, и теперь молодые стебельки перешептывались между собой, возбужденные полученными подношениями.

На жертвенном кургане образовались два новых холмика, и папоротниковые побеги над ними оживленно шевелились. Прямо на глазах из земли пробивался новый стебелек, рос, тянулся к солнечному Богу, набухая тяжелым бутоном. Не прошло и десяти минут, когда бутон распустился прекрасным цветком — и это было добрым предзнаменованием.

Жители деревни расходились по домам — уставшие, но довольные. Боги приняли их дары. Урожаи в этом году будут тучными, леса — полными дичи, и болезни минуют их.

Частные расследования экстра-класса

Источник: mrakopedia.org

Мой знакомый из полицейского департамента не разрешил мне снять фотокопию этого документа, однако мне удалось сделать список вручную. Эти материалы я прилагаю ниже. 

Напоминаю, что оригинал был найден местными сотрудниками правоохранительных органов в номере 213 мотеля «Сонная луна», расположенного на федеральной трассе №11 в семи милях к западу от Карама, Огайо. Сам документ обнаружили в урне. Значительная часть страниц обгорела (восстановлено приблизительно 40% текста). Предполагается, что документ так и не был отправлен, поскольку описание жильца номера 213 совпадает с описанием автора письма Дж. Арчер. Кроме того, среди документов были найдены несколько фотографий, которые я прилагаю к данному материалу уже в оцифрованном виде. Вещественные доказательства свидетельствуют о бегстве женщины из мотеля примерно за полчаса до прибытия органов правопорядка. Для ясности я снабжаю текст [собственными комментариями]

Буду с вами начистоту. Я понимаю, что многим вам обязан, однако мне не хотелось бы работать над этим делом и дальше. С тех пор, как вы позвонили мне месяц назад, меня стали преследовать какие-то необъяснимые явления. В частности, этим утром, когда я собирал документы для отправки, я обнаружил на них странные комментарии, а местами — и вовсе какую-то галиматью. Зная ваши предпочтения, я оставил их в нетронутом виде и не стал ни стирать их, ни отпечатывать новую копию документа. Возможно, вам удастся в них разобраться. Но даже не просите меня продолжать расследование по этому делу. И не пытайтесь мне угрожать. Я связался с начальством, и Сами-Знаете-Кто ясно дал мне понять, что освобождает меня от ваших приказов.

К.С. Делбертон

[Дубликат]

Я это сделала.

Я сделала то, о чём теперь все говорят. Я не хочу, чтобы ты всю жизнь терзался догадками, и поэтому хочу сказать тебе правду. Тебе будет больно это узнать. Очень больно. Надеюсь, у меня хватит смелости записать всё это на бумаге и отослать тебе.

Я действительно убила его.

И хочу, чтобы ты знал, почему.

Я почти целый год проработала в Глоуб. «Джанет Арчер, девочка-репортёр». Папина гордость, папина радость. Я просидела в своей подвальной кабинке десять с половиной месяцев, набирая тексты некрологов и прослушивая полицейскую волну. Десять с половиной месяцев, проведённых на заседаниях городского совета, слушаниях местных дел, грабежей, историй о пьяных подростках, сбивающих телефонные будки. Я помню, что на журфаке меня предупреждали, сколько сил и терпения нужно вбухать в своё продвижение по карьерной лестнице. Да я в целом и не рассчитывала, что работа на ежедневку в небольшом городке и с моим-то опытом принесёт мне Пулитцеровскую премию. И всё-таки я полагала, что эта работа мне что-нибудь даст. Какие-нибудь перспективы, какие-нибудь возможности. Я всё ждала, когда редактор даст мне чего-нибудь помясистее — но дождалась только его жирной руки у меня на колене, когда он перебрал за обедом.

Я потрошила в сети всевозможные сайты с вакансиями, но только тратила время впустую. И всё-таки как-то раз, когда я уже без особой надежды проглядывала нашу собственную колонку, мне на глаза попалось одно объявление, втиснутое между напоминанием об открытии пиццерии и агиткой в военно-морские силы.

ТРЕБУЕТСЯ ПИСАТЕЛЬ Одинокому старому джентльмену нужен опытный и/или талантливый писатель для помощи в составлении мемуаров. Я прожил долгую и необычную жизнь, и мне нужен подлинный мастер пера для переноса моей истории на бумагу. Кандидат должен быть любознателен, скрупулёзен и внимателен к деталям. Достойная зарплата, гибкий график. Соискателей ожидает личное собеседование. Обращаться с 8 до 10 утра по адресу: Огденбург, Рэтт стрит, 133.

[Фрагмент утрачен]

…и я последовала за ней в комнату, которая занимала, казалось, весь фасад дома. Никакой мебели не было, если не считать одинокого складного кресла. Ковра тоже не было: вместо него пол покрывал грязный, истёртый паркет. Возможно, стены этого помещения когда-то и отдавали белизной, однако время превратило их в безликие серые перегородки. Внутри была ещё одна дверь. Тяжелая, чёрная, запертая на замок. Занавесок на окнах не было — вместо них стояли жалюзи, которые в тот момент были наполовину опущены. Слабый свет, пробивавшийся сквозь густые утренние облака, пропитывал комнату жутковатой атмосферой безлюдных похорон.

Как это ни удивительно, на потолке и стенах практически не было паутины. А кроме того, в помещении абсолютно ничем не пахло.

«Подождите», — сказала хозяйка, и это было единственное слово, которое я услышала от неё за всё это время. Я медленно опустилась в кресло и пожалела о том, что не захватила с собой пакетик кофе. Женщина вышла, захлопнув за собой дверь, такую же серую, как и стены. Через пару минут я услышала, как в глубине дома заработал пылесос.

Я вздохнула и попыталась устроиться в кресле поудобнее. Потом начала разглаживать складки на брюках. Потом стала смотреть в окно, на потрескавшийся тротуар и кривые дорожки, на которых громоздились мешки с мусором, дожидающиеся грузовой машины; на полуразрушенную собачью будку во дворе по ту сторону улицы. Потом я, наконец, поднялась и шагнула…

[Фрагмент утрачен]

…чёрной двери. Ручка была старинной и орнаментированной — такие бывают в отелях, стилизованных под Ар-деко. Я встала возле неё на колени и заглянула в замочную скважину, но она была чем-то заткнута.

И тут я почувствовала, как что-то коснулось моих ног.

В щель между дверью и полом дуло холодным воздухом, щекочущим мне лодыжки. Я нагнулась, чтобы заглянуть в эту щель. Размером она была с кончики моих пальцев, и сквозь неё струился холодный, практически ледяной воздух.

Я посмотрела на часы. Прошло уже более получаса. Вздор! И всё же я чувствовала, что не готова уйти сейчас. В конце концов, разве меня ждали какие-нибудь интересные дела? Словом, я поднялась и как следует постучала костяшками пальцев в чёрную дверь.

«Эй!» — позвала я. — «Есть здесь кто-нибудь? Я уже полчаса жду. Слышите?»

Ответа не было. Я схватилась за ручку и надавила. Она подалась бесшумно и мягко, гораздо легче, чем я ожидала. Однако когда я попробовала открыть её, она даже не шелохнулась. Похоже, с той стороны её держал засов.

«Простите, мисс», — прозвучал у меня за спиной сухой, дребезжащий голос. — «Могу я вам чем-нибудь помочь?»

Человек был тощим, подтянутым, беловолосым, а его кожа уже очень давно не видела солнца. Он носил чёрный костюм, старомодный даже по моим меркам, а ведь мои предпочтения в одежде близки к предпочтениям меннонита. Его тонкие волосы вились над розовой кожей черепа, словно дымка.

Я ответила ему пристальным взглядом, стараясь показать, что его появление меня не напугало. Думаю, мне удалось сдержать злость в своём голосе.

«Я тут по объявлению», — сказала я, указав взглядом на свёрнутую газету, которую так и оставила лежать на стуле. — «Вакансия писателя. Должна признаться, мне пришлось подождать».

«Ах да», — вздохнул он. — «Я так и думал, что вы здесь из-за этого. Извините, что заставил вас столько тут проторчать. Я только сейчас узнал, что вы ждёте».

«Меня зовут Джанет Арчер». — Я протянула ему руку в своём лучшем стиле для интервью. Он прикоснулся к ней в самом лёгком рукопожатии, которое мне когда-либо встречалось, а затем отстранился.

«Мне очень жаль», — сказал он. — «Но, боюсь, вы напрасно пришли сюда. Эта работа теперь недоступна».

«Вы нашли себе другого работника?»

«Дело не в этом. Видите ли, мистер Маммер — джентльмен, разместивший объявление в газете — скончался прошлой ночью».

Какое-то время я могла только стоять и моргать.

«Я Тео Фенуэй, его адвокат. Я собирался прийти пораньше и повесить записку на двери, но… В любом случае, прошу прощения за доставленные неудобства».

Я не нашлась, что ему ответить. Помедлив, я подошла к стулу и взяла в руки сумку с газетой.

«Вы можете сказать, кем был этот человек? Зачем он хотел нанять писателя?»

«Как и было сказано в объявлении, он надеялся опубликовать свои мемуары. Что до него самого — тут я уже боюсь нарушить конфиденциальность. Несмотря на своё намерение опубликовать мемуары, он был очень скрытным человеком…»

[Фрагмент утрачен]

…три дня спустя я получила конверт. Стандартный деловой конверт, который лежал на моём рабочем столе вместе с остальной почтой. Адрес был отпечатан — но уверяю тебя, не на компьютере, а на машинке. В письме было всего 15 слов.

«Если вам хочется больше узнать о Маммере:

Мясная лавка Сэла, Коул-стрит, в 7 вечера».

[Фрагмент утрачен]

…из машины я наблюдала, как мясник вышел из магазина и двинулся вниз по улице, прихватив с собой крупный свёрток в коричневой бумаге, такой огромный, что ему пришлось обхватить его обеими руками. Пока я смотрела, как он удаляется от меня неуклюжей походкой, мне в голову пришла одна мысль. Почему такой крупный заказ доставлялся пешком? Я имею в виду, этот парень был сложен не хуже Джеки Глисона и к тому же заметно прихрамывал. Рабочий фургон был припаркован прямо перед магазином, однако этот огромный кусок сала ковылял вниз по улице. Даже если он не собирался идти далеко, куда проще было бы сесть за руль. Мне оставалось только гадать, куда он направляется…

[Расспросы в мясной лавке показали, что работник, попадающий под это описание, уволился несколько месяцев назад, не оставив нового адреса]

[Фрагмент утрачен]

…это был не проулок, а какой-то кошмарный коктейль из мусорных баков, контейнеров, собачьего дерьма, битого стекла и обшарпанной мебели. Парень так быстро находил дорогу среди всех этих завалов, словно уже бывал здесь раньше. Он пересёк проулок прежде, чем я преодолела хотя бы четвёртую его часть. Я уже думала, что потеряю его, но когда добралась до конца, оказалось, что он упирается в дворик, перегороженный складом и несколькими жилыми домами. Был и ещё один выход, но его перекрывала железная решётка.

Мясник стоял в центре дворика, возле канализационного люка, который был огорожен барьерами и знаками общественных работ. Его прикрывал временный навес, вроде тех, которые устанавливают рабочие во время ремонта. Однако той ночью во дворике не было никаких рабочих. Только мясник и я.

Он отбросил в сторону крышку люка, и я отступила назад, опасаясь, что он может меня заметить. Когда я выглянула снова, он стоял, склонившись над отверстием. Я видела, как он разворачивает свёрток. Потом раздался треск бумаги, и её содержимое посыпалось вниз. Прежде, чем мне удалось получше разглядеть происходящее, мясник повернулся и направился в мою сторону. Я и подумать не могла, что такой здоровяк может двигаться с такой скоростью. Я едва успела пригнуться за мусорными баками, когда он вбежал в переулок. Он пролетел мимо меня, словно объятый пламенем, едва успевая маневрировать между разбросанным хламом. Прежде чем я успела выпрямиться, он исчез из виду.

Тогда я направилась к люку.

В переулке горел одинокий фонарь, и мне оставалось только надеяться, что его будет достаточно для освещения. Я обругала себя за то, что не додумалась прихватить с собой фонарик. Я перегнулась через барьер и заглянула в люк. Отчасти свет уличного фонаря просачивался в дыру, однако потребовалось какое-то время, чтобы мои глаза начали выхватывать в темноте какие-то очертания.

Первыми я заметила пальцы.

Там были руки — три или четыре отсечённых руки, разбросанных по грязному, мокрому бетону канализации. И ещё там была нога — кажется, женская, вместе со ступней. В тусклом свете уличного фонаря её ногти сверкали, как бусины. А ещё кусок мяса с сосками и волосами. Мягкие, поблёскивающие куски плоти, сочащиеся чем-то тягучим и чёрным. Это всё, что мне удалось заметить, прежде чем я повалилась на четвереньки и меня вырвало.

Я пришла в себя уже дома. По-видимому, я машинально стянула с себя кеды, потому что теперь я сидела на краю кровати, глядя на них через всю комнату. Я не могла вспомнить, как пересекла тот проулок и как попала домой. Я не понимала, зачем мне делать хоть что-нибудь, кроме как забраться под одеяло и забыться сном, что я и сделала.

На работу утром я уже не пошла.

[Фрагмент утрачен]

«Если хотите знать больше: Служба по борьбе с вредителями К-О, 17-я улица. Спросите Майка».

[Фрагмент утрачен]

...подвальное помещение напоминало мне лагерь смерти. Со стен свисали ржавые канистры с ядом. В бутылках с янтарной жидкостью плавали мягкие куски плоти. На полках лежали противогазы и толстые резиновые перчатки. Когда мы дошли до последней ступеньки, мне захотелось закрыть глаза и убежать подальше от этого места.

«Никогда не забуду тот день, когда мы его нашли», — сказал Майк. — «В захламлённом подвале под грудой старых газет».

Мы подошли к железной двери. Её ручку окружали какие-то странные пятна. Майк вставил ключ в замочную скважину и повернул его, держа обеими руками.

«Не расстраивайтесь, если окажется, что его здесь нет», — сказал он. — «Иногда он пропадает целыми неделями. Будь я проклят, если я знаю, как ему удаётся выйти отсюда, но он всегда возвращается».

Майк приоткрыл дверь. Когда он заглянул внутрь, на его лицо упал луч слабого жёлтого света.

«Поздравляю. Он тут».

Внутри стоял ужасающий запах. Комната пропахла мочой, дерьмом и животным мехом. Единственная пара деревянных стульев лежала на боку. В углу, съёжившись возле треснувшей настольной лампы, сидел тощий ребенок. Одет он был только в грязный комбинезон. Ни рубашки, ни обуви.

«Вперёд», — сказал Майк. — «Можешь спрашивать».

Ребёнок поднял на меня голову. На вид ему было не больше пятнадцати. Глаза у него были мелкими, словно бусинки, а волосы давно уже превратились в грязные спутанные комки. Нос у парнишки был острый. Когда он скорчил гримасу, я увидела, что каждый третий зуб у него отсутствует.

«Тим умница», — прошептал мальчик. Он повернул голову в сторону, и моим глазам открылось то, что осталось от мочки его уха.

Рваные полосы плоти свисали с его головы, как лепестки увядающего цветка. Над ними виднелись три шрама, каждый из которых был шириной в палец.

Я опустилась перед ним на колени, чтобы посмотреть парню в лицо.

«Что с твоим ухом?» — мягко спросила я.

«Тим умница. Тим спрятался, когда прибежали собаки». — Во время разговора его голова раскачивалась вверх и вниз, как будто он пел. — «Умница, умница Тим, дикие звери больше за ним не охотятся, нет, не охотятся. Теперь умница Тим столько знает…»

Я бросила взгляд на Майка, но он просто стоял на месте, глядя в потолок со скучающим видом. Потом он перевёл взгляд на меня и сказал:

«Если хочешь у него что-то спросить, лучше сделай это сейчас. Через минуту он совсем отключится».

Я ни секунды не думала, что говорить. Слова вырвались сами:

«Прошлой ночью я кое-что видела. В... люке. Я мало что помню. Только фрагменты. Не могу вспомнить, что произошло после этого, и не знаю, что если...»

«Духи следят за тобой», — сказал он и рассмеялся. Несколько капель слюны обрызгали мою щёку. — «Когда увидишь женщину с птицей, скажи ей, что ответ — семь. Они говорят, семь!»

Он издал какой-то чавкающий звук и опять рассмеялся. Мне показалось, что он начал жевать свой язык. Я услышала, как Майк направился к двери.

«Думаю, больше ты ничего из него не вытянешь», — бросил он. — «Пока, Тим!»

Когда мы вышли из помещения, у Майка зазвонил телефон. Мы подпрыгнули от неожиданного звука. Майк отвернулся от меня, чтобы поговорить. Неожиданно для себя я обнаружила, что направляюсь обратно к двери. Майк не закрыл её. Я толкнула её и заглянула внутрь.

Тима внутри уже не было. Комната была абсолютно пуста, если не считать мебели. Никаких других выходов не было. Ни дверей, ни окон. Я уставилась внутрь, словно загипнотизированная. Вдруг уголком глаза мне удалось заметить какое-то смазанное движение, а затем зашуршала газета. Я повернула голову к дальней стене как раз вовремя, чтобы увидеть, как будто что-то проскочило в небольшую дыру рядом с полом. Если бы мне пришлось отвечать на такой вопрос, я сказала бы, что это крыса. Только я не уверена, что вообще что-нибудь видела.

[Такая служба по борьбе с вредителями в районе отсутствует. Она сменила название? Почему?]

[Фрагмент утрачен]

«Пробитая кружка Ганновер-стрит. Принеси с собой это».

[Фрагмент утрачен]

В конверте лежала одна-единственная игральная карта — туз треф. Изображение на рубашке не напоминало мне ничего из того, что я видела ранее. Там была нарисована змея, свернувшаяся в кружок и вцепившаяся зубами в собственный хвост — символ, который, как показало дальнейшее исследование, назывался «уроборос». Вокруг змеи были начертаны ещё 10 символов: молния, куб, египетский анх, два пересекающихся кольца, песочные часы, спираль, полумесяц, череп, раскрытый глаз и паутина. Я сидела в кафе на Ганновер-стрит уже 45 минут, лениво играя картой. Её края были изрядно потёрты, на лицевой стороне можно было заметить пятнышко, а с одного угла картон был заметно примят.

Потом появилась официантка и спросила, не принести ли мне ещё один латте. Вот только это была уже не та женщина, которая обслуживала меня в первый раз. Ей трудно было дать больше семнадцати, причёска отдавала дань стилю панк, в губу было продето колечко, а на шее висела дюжина тонких посеребрённых цепочек. На ключице можно было увидеть верхнюю часть татуировки — чернильный потёк, вырывающийся из-под майки. Я посмотрела ей прямо в глаза, и мне показалось, будто я начала дышать гелием.

Она села напротив меня и показала на карту.

«Ваше?» — спросила она.

«Кое-кто сказал мне принести её».

Она кивнула.

«Выглядите устало. Уверены, что уже проснулись?».

Пару секунд я размышляла над её вопросом.

«Думаю, что ещё не вполне», — ответила я. Шум в помещении, звон серебряных приборов и поскрипывание стульев, передвигаемых по полу, словно уплыли куда-то далеко от меня. Запах кофейных зёрен и пирожных исчез. Я увидела, как она протянула руку вперёд и положила один палец на тыльную сторону моей ладони.

«Совпадение грёз поведало мне, что кто-то придёт», — проговорила она.

От её руки по моему телу начало разливаться тепло. Я повернула голову, и мне показалось, что я могу видеть остаточные изображения. Куда бы я ни взглянула, люди оставляли за собой следы — отражения тел, тянущиеся за своими хозяевами подобно фигурам актёров при замедленной съёмке. Я хотела уже открыть рот, чтобы попытаться что-нибудь сказать, но в этот момент всё изменилось. Предметы и люди стали сливаться с собственными отражениями. У каждой головы появилось по сотне лиц, а у каждого лица — по тысяче глаз.

К моей руке теперь прикасался миллион пальцев. Стоявший рядом старик скрывал в глубине души маленького ребёнка. А в душе годовалого младенца скрывалась скрюченная карга.

Это было уже слишком. Я посмотрела на девушку, официантку, и увидела, что её тело стало прозрачным, будто стекло. Внутри её тела, там, где должно было находиться сердце, сияла голубая звезда.

Я видела, как задвигались её губы.

«Слияние времени ещё не завершилось», — прозвучал её голос у меня в голове. — «Всех нас сминает, словно картонных кукол».

Я уставилась в её глаза, которые сияли, как лужи дождя в лучах яркого солнца. Мне показалось, что мои лёгкие раздуваются, как воздушные шары, а желудок съёживается в комок. Я хотела сказать, чтобы она остановилась. Цепи, висевшие у неё на шее, потускнели, словно свинец, однако под ними сверкал и пульсировал серебристый орнамент.

Татуировка, подумала я. Теперь, когда я могла проникнуть взглядом за её майку, мне было нетрудно понять, что татуировка образует очертания птицы: сокола с крючковатым клювом, который, казалось, сошёл на её плечо со стены египетской гробницы.

«Женщина с птицей», — пронеслось у меня в голове. — «Скажи ей».

Я услышала, как мой голос произнёс слово «семь» за несколько секунд до того, как я смогла разжать губы и проговорить его.

«Семь?» — повторила она. — «Семь?»

Её смех был громоподобен.

«Семь! Да, именно так, их всего семь!»

Только тогда я осознала, что всё это время мои глаза были закрыты. Я досчитала до трёх и подняла веки. Я стояла в переулке позади кафе. Шёл дождь. В руке я держала зонтик. Не мой. Его рукоятка была выполнена в форме попугая. Прямо как у Мэри Поппинс.

[Я хотел заглянуть в это кафе, но наше общее начальство приказало мне не спешить и ждать дальнейших указаний]

[Фрагмент утрачен]

Нужно ещё раз встретиться. Раc-cтрит, сегодня вечером. Ответы.

[Фрагмент утрачен]

На этот раз «Фенуэй» был не в костюме. На нём были мятые синие джинсы и поблёкшая рубашка, застёгнутая на пуговицы. Он выглядел так, как мог выглядеть чей-нибудь безработный дядюшка. Наверное, я целую минуту глядела на него, прежде чем сказать:

«Я жду».

Он ухмыльнулся.

«Вы получили свою работу. Хотя и не совсем ту, которую ожидали».

Я расстегнула пиджак и швырнула записку на пол.

«И зачем вам это было нужно, мистер Маммер? Зачем было притворяться, что вы умерли? Зачем вы лгали о том, кто вы такой? Зачем было размещать объявление в нашей газетёнке? Скольких людей вы уже обвели вокруг пальца?»

Он прошёл в другой конец комнаты и прислонился к подоконнику.

«На моё объявление откликнулись десятки людей», — начал он. — «Примерно каждый второй покидал дом через пятнадцать минут ожидания. Каждый второй из оставшихся уходил прежде, чем проходило полчаса. Но не вы. Вы доказали мне, что вы умеете терпеть». — Он кивнул на чёрную дверь. — «А кроме того, из 39 человек, ответивших на моё объявление, вы единственная, кто проявил интерес к этой двери». — Он покачал головой и издал короткий смешок. — «Подумать только, чёрная дверь в пустой серой комнате — и почти никто не обратил на неё внимания».

[В моих документах этот «Маммер» не фигурирует. Проверка записей подтверждает, что это его настоящее имя, однако каким-то образом ему удавалось избегать моего внимания до сих пор, хотя я изо всех сил старался удостовериться, что мне известны все фигуранты этого дела в округе. Кто мог его защищать?]

[Фрагмент утрачен]

Он подошёл к двери и положил ладонь на ручку.

«Видите ли, большинство людей закрывают глаза даже на самые очевидные вещи. Они видят лишь то, что им хочется видеть, и игнорируют всё остальное. Я знал, что вы начнёте искать подробности о моей предполагаемой смерти, но не сумеете ничего найти. Точно так же я знал, что вы достаточно заинтригованы, чтобы последовать тем запискам, которые я собирался вам оставить. Может быть, вы хотите увидеть, что находится за этой дверью?

Я сжала ладони в кулаки, чтобы не было видно, как они трясутся.

Маммер не стал ждать ответа. Дверная ручка беззвучно повернулась, и дверь подалась безо всякого сопротивления. Он шагнул внутрь, и я услышала, как он сказал:

— Прошу прощения за холодный воздух, пронизывающий эту часть дома. Благодаря ему всё здесь сохраняется лучше.

Я прошла за ним в узкую комнату. Здесь было темно, и когда он включил свет, мне пришлось на какое-то время зажмуриться.

— Работа всей моей жизни, — пояснил он. — Взгляни, не стесняйся.

Я сложила руки на груди, чтобы уберечься от холода, и медленно повернулась, чтобы оглядеть комнату. Но стоило мне открыть глаза, как снова отчаянно захотелось зажмуриться.

По обе стороны комнаты возвышались книжные шкафы. Полки прогибались под весом книг, стопок бумаг, прошитых блокнотов, канцелярских папок и регистраторов. Кое-что из этого было свалено на маленький столик.

Маммер пересёк комнату и повернулся, чтобы взглянуть на меня. Мне трудно описать выражение, которое приняло его лицо. Что-то вроде гордости, смешанной с облегчением и вместе с тем — с беспокойством.

Я взяла в руки один из блокнотов. Он был заполнен аккуратными, чёрными надписями, сделанными от руки. Параграфы педантично распределялись по секциям, каждый сопровождался названием и датой. «Манекен в шкафу», «Шёпоты в переулке», «Любимица дедушки», «Нога». Я начала было погружаться в чтение, но когда дошла до бака с угрями, мне пришлось остановиться,

— Что... что это такое? — спросила я. Думаю, я уже знала ответ, но в ту секунду у меня страшно звенело в ушах, и мне нужно было какое-то время, чтобы оправиться.

— Подлинные истории, — мягко ответил он. — Подлинные истории о подлинном мире. Я собирал их всю жизнь. Что-то я выкупил, но большинство из них я узнавал от очевидцев или же видел лично.

— Это не может быть правдой, — проговорила я, однако пока эти слова срывались с моих губ, я чувствовала запах мочи из чулана Умницы Тима.

— Мир далеко не таков, каким мы привыкли его видеть, — ответил Маммер. — Он не таков, как все говорят. Я не знаю, что всё это значит. Я всего лишь собиратель историй. Архиватор. Репортёр. Но я больше не могу этим заниматься. Кто-то должен перенять это дело и продолжить идти по следу. И этот кто-то — вы. — Теперь Маммер говорил быстро. С губ старика срывалась слюна. — Я могу только сказать, на что стоит обратить внимание, с кем стоит начать разговаривать. Ещё столько секретов осталось...

Сама того не желая, я опустила глаза на стол, туда, где я оставила раскрытый блокнот.

На одном складе на Фронт-стрит проводят хирургические операции определённого рода...

— Нет! — крикнула я, разом оборвав всю его восторженную речь. — Нет, чёрт побери, нет! Я не хочу становиться частью этого!

— Но...

— Вы сумасшедший! Думаете, я хочу закончить так же, как и вы? Жить в одиночестве в захудалом доме в сопровождении одних лишь фантазий и домыслов?

— Это не домыслы, — холодно возразил он. —Ты сама видела некоторые из этих вещей.

— Сукин сын! — мне показалось, что крик заставил его съёжиться. — Вы вообще понимаете, что вчера я потеряла работу из-за того, что сказала своему боссу, что не хочу дожидаться очередного сокращения? Да я и трёх часов не могу провести в кровати прежде, чем просыпаюсь от своего крика!

Он решительно подошёл ко мне. Быстрее, чем я успела бы отвернуться.

— Слишком поздно! — прокричал он. Маммер схватил меня за плечи. — Теперь слишком поздно! Ты уже стала частью этого дела. Ты знаешь об этих случаях. Ты сама видела некоторые из них!

Спохватившись, он ослабил хватку, затем отпустил меня.

— Теперь, когда твои глаза раскрылись, дороги назад уже нет. Пожалуйста... — Его взгляд стал мягче, а в уголках глаз появилась влага. — Пожалуйста. Я занимаюсь этим уже слишком долго. Я просто не вынесу этой ноши. Мне нужно, чтобы кто-нибудь снял её с моих плеч...

С проклятием я оттолкнула его. Он упал на пол и издал беспомощный вздох. Ему не сразу удалось втянуть в себя воздух.

— Ты не понимаешь... — прохрипел он.

Я вытащила пистолет.

— Отец купил мне это, когда я окончила колледж. Он научил меня, как попадать в цель. Если я ещё раз тебя увижу или услышу о тебе, клянусь богом, я убью тебя. — Я чувствовала, как у меня по щекам катятся слёзы. — И я не собираюсь больше играть в твои глупые игры.

Он быстро перевернулся на грудь, а затем начал отталкиваться от пола. Потом старик повернул ко мне лицо и взглянул прямо в глаза. И вдруг это положение тела, этот поворот головы показались мне странно знакомыми. Я будто снова была в том переулке, таращилась в люк, чувствуя приближение тошноты по мере того, как продолжала вести счёт частям тел, которые открывались моим глазам. Одна рука, две руки, нога — маленькая и как будто детская...

А потом я увидела ещё одну фигуру. Она выскользнула из теней и нависла над расчленёнными телами. С неё свисали лохмотья. Грязные, оборванные ткани, мешавшие разглядеть, что происходит. Жирная, сальная рука протянулась из-под одежды и схватила бесформенную груду органов. Чавканье, причмокивание, посасывание. Укрытая тенью фигура сменила положение. Раздался хруст. Я прижала обе руки ко рту и попыталась сдержаться, но всё же отчаянный вздох сорвался с моих губ.

И тогда оно посмотрело вверх. Подняло плечи, задрало голову и взглянуло прямо на меня. Хотя я была на улице, а оно оставалось под землёй, я почувствовала себя так, словно была муравьём, а оно возвышалось надо мной. По его подбородку стекала кровь, а человеческий жир оставил разводы у него на губе. Оно распахнуло челюсти — так широко, как может раскрыть их змея. Его голову покрывали странные выросты. Но когда оно подняло на меня взгляд, я увидела, что глаза у него человеческие. Взгляд остановился на мне, словно это создание хотело сжечь меня, уничтожить, как солнце уничтожает ночь.

Затем я услышала выстрел и уставилась на труп Маммера. На потёки крови, впитывающиеся в ковёр.

После этого я ещё очень долго блуждала по дому, будто бы в полусне. В здании было больше комнат. Гораздо больше. Чердак. Подвал. Все эти помещения, как и первое, были заставлены шкафами с записями. Башнями из блокнотов, горами файлов и океанами папок. Моим глазам открывались истории, зафиксированные на ресторанных салфетках, обратных сторонах конвертов, картонных коробках, полосах ткани, вырванных из одежды. Истории, записанные на стенах, на окнах и на полах.

Я знала, что произойдёт, если оставить их нетронутыми. Я знала, что рано или поздно мне придётся прочитать их. Прочитать их все.

Я не могла этого допустить.

[Фрагмент утрачен]

К тому моменту, когда я пересекла границу штата, я была уже главной подозреваемой в делах о пожаре и убийстве. Не знаю, какие «доказательства» могли найти у меня в номере. Наверное, кто-то что-то подкинул. Как бы то ни было, я прекрасно знаю, как работает полиция. Думаю, мне будет нетрудно всегда опережать её на шаг.

[Мой знакомый из полицейского департамента говорит, что её пока не поймали. Кто может ей помогать? Наш враг?]

[Фрагмент утрачен]

Теперь, куда бы я ни взглянула, мне всегда нужно докапываться до того, что я вижу. Я задаюсь вопросом, что это за парень провожает меня глазами, когда я захожу в переулок. Я задаюсь вопросом, что это за двое лысых мужчин сидят в задней части закусочной со странными медальонами на шеях. Я задаюсь вопросом, что это за громадная собака сидит на обочине дороги и исчезает как дым прежде, чем оказывается в свете моих фар.

Я задаюсь вопросом, что меня ожидает.

Надеюсь, что это письмо попадёт к тебе. У меня такое впечатление, будто мы не разговаривали уже несколько лет. Сейчас я даже не вполне уверена, что помню, где ты преподаёшь.

Надеюсь, мне хватит духу послать это письмо.

Не ищи меня, папа. Пожалуйста.

И избавься от этого письма, как только его прочтёшь.

[Конец дубликата]

Вечер

Автор: Надежда Николаевна


Это был самый обычный вечер. Единственное, чем он грозил запомниться — это поездка с любимым в гараж. «Делов на пятнадцать минут, не больше. Ты мне просто фонарем посветишь. Давай, через двадцать минут буду ждать тебя внизу». Собрав волосы в пучок на затылке и скрепив их заколкой в форме рыбки, я вышла из квартиры.

На лестнице, как всегда, было темно. Сосед тиснул лампочку. Уж сколько раз мы с ним на эту тему ругались! «Ну ничего, вернусь, заставлю вкрутить обратно», — так я подумала. Парой этажей ниже веселилась местная гоп-компания. Приехал лифт; скрипя дверями, он запер меня в своем чреве. Лифт уже не молод, поэтому я ничуть не удивилась, когда по ходу движения он как будто бы запнулся и на секунду погас свет.

На выходе из парадной что-то показалось мне странным. Что-то такое неуловимое, о чем не сразу догадаешься. Вроде как когда заходишь в комнату, все знакомо, но что-то не так. Подумаешь, приглядишься, а вот книги переложены, статуэтки передвинуты. В общем, списав все на свою мнительность, я вышла на свежий воздух.

На улице не было ни души. Хотя время-то еще детское, всего шесть часов вечера...

Он уже ждал меня в машине. Усевшись на свое место, улыбаясь как можно ласковее, я обняла своего мужчину. Он посмотрел на меня… как-то даже сквозь меня… таким отсутствующим взглядом… От этого взгляда мне сделалось жутко. Ни слова не говоря, он тронулся с места, и мы поехали в гараж.

Я была занята размышлениями о таком необычном поведении моего молодого человека, поэтому не особо смотрела на дорогу. Да и зачем? Водитель же он, а не я. В душе нарастало чувство тревоги.

Показались гаражи. Один проезд, второй, третий… Наш — последний. К тому моменту, как мы добрались до нашего гаража, чувство тревоги переросло в панику. Неприглядные, холодные металлические коробки выглядели враждебно. В неосвещенных местах копошились какие-то тени. Стоило перевести на них взгляд, как всякое движение тут же прекращалось. Тусклый свет фонарей казался издевательской насмешкой.

Все еще храня непонятное молчание, мой спутник покинул машину. Он отпер гараж и зашел внутрь.

Я ждала. Ждала, что он включит свет и позовет меня. Прошла минута, другая, а свет внутри гаража все не зажигался. Паника переросла в страх. А вдруг он споткнулся, упал и разбил себе голову? И теперь лежит в темноте, истекая кровью? 

Включив фонарик на телефоне, я прошла в темноту гаража. Робко позвала милого сердцу друга. Получился невразумительный писк. Посветив фонариком туда-сюда, я обомлела. Луч выхватывал абсолютно пустой гараж. Ни привычного хлама, ни моего любимого. Ничего!

На глаза навернулись слезы, мне стало так страшно, как никогда до этого не было. «Все это шутка! Дурацкая, несмешная шутка!» — так я себя успокаивала. Сети не было, позвонить я не могла. Утешение не приходило. Ну кто, кто в здравом уме будет вытаскивать весь хлам из гаража ради шутки? И где в пустом гараже может спрятаться человек? Слезы душили меня, я звала своего дорогого, любимого человека, но он не отзывался.

И тут что-то щелкнуло, и все встало на свои места. Я поняла, что встревожило меня еще в парадной: когда я заходила в лифт, внизу был гомон подростков, а когда я вышла из лифта, в парадной царила мертвенная тишина. Не было людей на улице, не было машин на дорогах, не было охранников в гаражах, не было других любителей гаражной романтики. Даже собак не было. И ни одной птицы, пролетающей мимо. И этот взгляд моего любимого… это был не он! Он не смотрит пустыми глазами, он не молчит. Еще одна деталь — он был холодным, когда я его обняла.

Заревев, я выбежала из гаража. Хотела залезть обратно в машину и ждать, когда вернется любимый. Ведь все это шутка, просто шутка!..

Но в глубине души я уже знала, что я больше не увижу его. И вообще больше никого никогда не увижу. Просто знала, и все. 

Вместо машины я обнаружила искореженную груду металла. Как будто она сгорела и его раздавило чем-то большим.

Все это не укладывалось в моей голове. Паника затмила мое сознание. Помню, как била себя по щекам, щипала, чтобы проснуться. Как до хрипоты просила кого-то прекратить все это. Не знаю, сколько времени все это продолжалось. 

Очнулась я сидя на земле, прижавшись спиной к остаткам машины. Из забытья меня вывел звук, как будто кто-то грызет железо. Звук шел из гаража. Из гаражей. Из всех гаражей сразу. Я замерзла; сил подняться и убежать не осталось.

Копошащиеся в потемках твари перестали стесняться моего взгляда. Возможно, они поняли, что их жертва никуда не денется. Идти я уже не могла, связь отсутствовала. Фонари гасли один за одним. Они ждали, когда погаснет последний, чтобы прийти за мной. Я слышала их перешептывание, лязг их зубов, их хихиканье. Я слышала…

* * *

Он не дождался ее — она так и не вышла. Мобильник был отключен, дома никто не отвечал. Ее так и не нашли. Никаких следов. Только спустя несколько лет при разборке гаражного хлама он найдет изогнутую ржавую заколку для волос, похожую на рыбку. Он не станет в неё вглядываться — просто выбросит.

Снег, зеркало, яблоко

Автор: Нил Гейман

Я не знаю, чем она была. Никто из нас не знает. Родившись, она убила свою мать, но и это недостаточное объяснение.

Меня называют мудрой, но я далеко не мудра, хотя и провидела случившееся обрывками, улавливала застывшие картины, притаившиеся в стоячей воде или в холодном стекле моего зеркала. Будь я мудра, то не попыталась бы изменить увиденное. Будь я мудра, то убила бы себя еще до того, как повстречала ее, еще до того, как на мне задержался его взгляд.

Мудрая женщина, колдунья — так меня называли, и всю мою жизнь я видела его лицо во снах и отражении в воде: шестнадцать лет мечтаний о нем до того дня, когда однажды утром он придержал своего коня у моста и спросил, как меня зовут. Он поднял меня на высокое седло, и мы поехали в мой маленький домик, я зарывалась лицом в мягкое золото его волос. Он спросил лучшего, что у меня есть: это ведь право короля.

Его борода отливала красной бронзой на утреннем солнце, я узнала его — не короля, ведь тогда я ничего не ведала о королях, нет, я узнала моего возлюбленного из снов. Он взял у меня все, что хотел, ведь таково право королей, но на следующий день вернулся ко мне, и на следующую ночь тоже: его борода была такой рыжей, волосы такими золотыми, глаза — синевы летнего неба, кожа загорелая до спелости пшеницы.

Когда он привел меня во дворец, его дочь была еще дитя, всего пяти весен. В комнате принцессы наверху башни висел потрет ее покойной матери, высокой женщины с волосами цвета темного дерева и орехово-карими глазами. Она была иной крови, чем ее бледная дочь.

Девочка отказывалась есть вместе с нами.

Не знаю, где и чем она питалась.

У меня были свои покои, а у моего супруга-короля — свои. Когда он желал меня, то посылал за мной, и я шла к нему и удовлетворяла его, и получала от него удовлетворение.

Однажды ночью через несколько месяцев после моего приезда ко мне пришла она. Ей было шесть. Я вышивала при свете лампы, щурясь от дыма и неверного мерцания пламени. А когда подняла глаза, увидела ее.

— Принцесса?

Она молчала. Глаза у нее были черные, как два уголька, волосы — еще чернее, а губы — краснее крови. Она поглядела на меня и улыбнулась. Даже тогда, в свете лампы, ее зубы показались мне острыми.

— Что ты делаешь в этой части дворца?

— Я есть хочу, — сказала она, как сказал бы любой ребенок.

Была зима, когда свежая еда — все равно, что мечты о тепле и солнечном свете, но с балки в моем покое свисала связка яблок, высушенных и с вынутыми косточками. Сняв одно, я протянула ей.

— Вот, возьми.

Осень — пора высушивания и заготовок, время сбора яблок и вытапливания гусиного жира. Тогда же близился праздник середины зимы, когда мы натираем гусиным жиром целую свинью и начиняем ее осенними яблоками, потом мы жарим ее в очаге или на костре и готовим пироги и клецки на шкварках.

Взяв у меня сушеное яблоко, она стала кусать его острыми желтыми зубами.

— Вкусно?

Она кивнула. Я всегда боялась маленькой принцессы, но в то мгновение сердце у меня растаяло, и кончиками пальцев я ласково коснулась ее щеки. Она посмотрела на меня и улыбнулась — она так редко улыбалась, — а потом вонзила зубы в основание моего большого пальца, в холмик Венеры, так что выступила кровь.

От боли и удивления я закричала, но она поглядела на меня, и крик замер у меня в горле.

А маленькая принцесса прильнула губами к моей руке и стала лизать, сосать и пить. Напившись, она ушла из моего покоя. У меня на глазах ранка начала затягиваться, рубцеваться, исцеляться. На следующий день остался только старый шрам, будто я порезалась карманным ножиком в детстве.

Она заморозила меня, завладела мной, подчинила себе. Это напугало меня больше, чем то, что она напиталась моей кровью. После той ночи я с наступлением сумерек стала запирать свою дверь, закладывать в скобы оструганный ствол молодого дубка и приказала кузнецу выковать железные решетки, которые он поставил мне на окна.

Мой супруг, моя любовь, мой король посылал за мной все реже и реже, а когда я приходила к нему, он был точно одурманен, беспокоен, растерян. Он больше не мог удовлетворить женщину, как пристало мужчине, и не позволял мне ублажить его ртом: в тот единственный раз, когда я попыталась, он дернулся и заплакал. Я отняла губы и крепко его обняла, и укачивала, пока рыдания не стихли, и он не уснул как дитя.

Пока он спал, я провела пальцами по его коже, — вся она была ребристой от множества старых шрамов. Но по первым дням нашей любви я помнила только один — в боку, где в юности его ранил вепрь.

Вскоре от него осталась лишь тень человека, которого я повстречала и полюбила у моста. Его кости синим и белым проступили из-под кожи. Я была с ним до конца: руки у него были холодны, как камень, глаза стали молочно-голубыми, его волосы и борода поблекли, потеряли блеск и обвисли. Он умер, не исповедавшись. Все его тело с ног до головы было в горбиках и рытвинах от застарелых крохотных шрамов.

Он почти ничего не весил. Земля промерзла, и мы не смогли вырыть ему могилу, а потому сложили курган из камней и валунов над телом — в дань памяти, ведь от него осталось так мало, что им погнушались бы даже дикие звери и птицы.

А я стала королевой.

Я была глупа и молода — восемнадцать весен пришли и ушли с тех пор, как я впервые увидела свет дня, — и не сделала того, что сделала бы сейчас.

Верно, я и сегодня приказала бы вырезать ей сердце. А еще приказала бы отрубить ей голову, руки и ноги. Я велела бы ее расчленить, а потом смотрела бы на городской площади, как палач добела раздувает мехами огонь, бесстрастно наблюдала бы, как он бросает в костер куски разрубленного тела. Вокруг площади я поставила бы лучников, которые подстрелили бы любую птицу, любого зверя, который посмел бы приблизиться к пламени, будь то ворон или собака, ястреб или крыса. И не сомкнула бы глаз до тех пор, пока принцесса не превратилась бы в пепел, и мягкий ветерок не развеял бы ее, как снег.

Но я этого не сделала, а за ошибки надо платить.

Потом говорили, что меня обманули, что это было не ее сердце, что это было сердце зверя — оленя, быть может, или кабана. Те, кто так говорил, ошибались.

Другие твердят (но это ее ложь, а не моя), что мне принесли сердце, и я его съела. Ложь и полуправда сыплются как снег, покрывая то, что я помню, то, что я видела. Чужой и неузнаваемый после снегопада край — вот во что она превратила мою жизнь.

Шрамы были на моей любви, на бедрах ее отца и на его чреслах, когда он умер.

Я с ними не пошла. Они забрали ее днем, пока она спала и была слабее всего. Они унесли ее в чащу леса, распустили на ней рубашку и вырезали ее сердце, а мертвое тело оставили в лощинке, чтобы его поглотил лес.

Лес — темное место, граница многих королевств, не нашлось бы ни одного глупца, кто стал бы утверждать свою над ним власть. В лесу живут преступники. В лесу живут разбойники, а еще волки. Можно десяток дней скакать по лесу и не встретить ни одной живой души, но все время за тобой будут наблюдать чьи-то глаза.

Мне принесли ее сердце. Я знала, что оно ее — ни сердце от свиноматки, ни сердце от голубки не продолжало бы вырезанное пульсировать и биться, как делало это.

Я отнесла его в свой покой. Я его не съела: я подвесила его на балке над моей кроватью, подвесила на нитке, на которую нанизала головки чеснока и ягоды рябины, оранжево-красные, как грудка малиновки.

За окном падал снег, скрывая следы моих охотников, укрывая ее крохотное тельце в лесу.

Я велела кузнецу снять решетки с моих окон и, когда клонился к закату короткий зимний день, подолгу сидела у окна, глядя на лес, пока не ложилась тьма.

В лесу, как я уже говорила, жили люди. Иногда они выходили из чащи на Весеннюю ярмарку — жадные, дикие опасные люди. Одни были уродами и калеками, жалкими карликами и горбунами, у других были огромные зубы и пустые глаза идиотов, у третьих — пальцы с перепонками, как у лягушки, или руки, как клешни у рака. Каждый год они выползали из леса на Весеннюю ярмарку, которую устраивали, когда сойдет снег.

В юности я работала на ярмарке, и лесной люд уже тогда меня пугал. Я предсказывала людям судьбу, высматривала ее в стоячей воде, а после, когда стала старше, в круге полированного стекла, обратная сторона которого была посеребренной — его мне подарил один купец, чью потерявшуюся лошадь я углядела в луже разлитых чернил.

И торговцы на ярмарке тоже боялись лесных людей: гвоздями прибивали свои товары к голым доскам козел — огромными железными гвоздями прибивали к дереву пряники и кожаные ремни. Если их не прибить, говорили они, лесные люди схватят их и убегут, жуя на бегу украденные пряники, размахивая над головой ворованными ремнями.

Но у лесного люда были деньги: монетка тут, монетка там, иногда испачканные зеленью или землей, и лица на монетах были незнакомы даже самым старым среди нас. Еще у них были вещи на обмен, и потому ярмарка процветала, служа изгоям и карликам, служа разбойникам (если они были осмотрительны), которые охотились на редких путников из лежащих за лесом стран, на цыган или на оленей. (В глазах закона это было разбоем. Олени принадлежали королеве.)

Медленно текли годы, и мой народ утверждал, что я правлю им мудро. Сердце все так же висело у меня над кроватью и слабо пульсировало по ночам. Если кто-то и горевал по ребенку, свидетельств того я не видела: тогда она еще наводила страх и люди считали себя счастливыми, что избавились от нее.

Одна Весенняя ярмарка следовала за другой: всего пять, и каждая следующая была унылее, беднее, скуднее предыдущей. Все меньше лесных людей приходили покупать наши товары. А те, кто приходил, казались подавленными и беспокойными. Торговцы перестали прибивать к козлам свой товар. На пятый год из лесу вышла лишь горсть людей — дюжина сбившихся от страха в кучку волосатых карликов. И никого больше.

Когда торги закончились, ко мне пришли распорядитель ярмарки и его паж. Первого я немного знала до того, как стала королевой.

— Я пришел к тебе не как к моей королеве, — сказал он. Я молчала. И слушала.

— Я пришел к тебе потому, что ты мудра, — продолжал он. — Ребенком, лишь посмотрев в лужу чернил, ты нашла потерявшегося жеребенка; девушкой, лишь посмотрев в свое зеркало, ты нашла потерявшегося младенца, который далеко ушел от своей матери. Тебе ведомы тайны, и ты можешь сыскать сокрытое. Что пожирает лесной люд, моя королева? — спросил он. — В будущем году Весенней ярмарки не будет вовсе. Путники из других королевств стали редки, лесные люди почти исчезли. Еще один такой год, и мы все умрем с голоду.

Я приказала служанке принести мне зеркало. Это была немудреная вещица, посеребренный сзади стеклянный диск, который я хранила завернутым в шкуру олененка в сундуке у себя в покое.

Мне его принесли, и я в него заглянула.

Ей было двенадцать — уже не малое дитя. Кожа у нее была все еще бледная, глаза и волосы — угольно-черные, губы — кроваво-красные. На ней была одежда, в которой она в последний раз покинула дворец, — рубаха и юбка, но теперь они были ей малы и многократно заштопаны. Поверх них она носила кожаный плащ, а вместо башмаков на крохотных ножках — два кожаных мешка, подвязанных шнурками. Она стояла в лесу за деревом.

Перед моим мысленным взором она начала красться и перебегать на четвереньках от дерева к дереву, будто зверь: летучая мышь или волк. Она за кем-то следила.

Это был монах. Одет он был в рогожу, его ноги были босы, а ступни покрыты шрамами, волосы на лице и на месте тонзуры давно уже отросли.

Она следила за ним из-за деревьев. Наконец он остановился на ночлег и стал разводить костер: сложил ветки, а на растопку разломал гнездо малиновки. В мешочке на поясе у него был кремень, и он постучал им по кресалу, пока искра не перекинулась на сухие прутики и не заплясало пламя. В гнезде, которое он нашел, было два яйца, их он съел сырыми. Скудный, наверное, ужин, для такого дюжего мужчины.

И пока он грелся у костра, она вышла из укрытия. Приникнув к земле по ту сторону пламени, она глядела на него в упор. Он улыбнулся, будто давно не видел другой живой души, и поманил ее к себе.

Встав, она обошла костер, но остановилась выжидающе на расстоянии вытянутой руки. Он порылся в складках рясы и нашел монету — маленькое медное пенни, которое бросил ей. Поймав пенни, она кивнула и подошла к нему ближе. Он потянул за служившую ему поясом веревку, и его сутана распахнулась. Тело у него было волосатое, как у зверя. Она толкнула его на мох. Одна рука, точно паук, поползла по волосам, пока не сжалась на его стволе, другая выводила круги вокруг левого соска. Закрыв глаза, он запустил огромную лапу ей под юбку. Она же приникла губами к соску, который теребила, — ее кожа казалась такой белой на фоне его мохнатого, бурого тела.

Она глубоко вонзила зубы ему в грудь. Его глаза распахнулись, потом закрылись снова, а она стала пить. Она оседлала его, но питаться не перестала. И пока она кормилась, между ее ног начала сочиться и стекать прозрачная черноватая жидкость.

— Ты знаешь, что не пускает путников в наш город? Что случилось с лесным людом? — спросил распорядитель ярмарки.

А я прикрыла зеркало оленьей кожей и сказала ему, что сама позабочусь о том, чтобы лес снова стал для всех безопасен.

Она наводила на меня страх, но что мне оставалось? Я была королева.

Неразумная женщина пошла бы в лес и попыталась поймать тварь, но я уже была неразумна раз и не желала повторять свою ошибку. Я сидела над старыми книгами. Я говорила с цыганскими женщинами (цыгане приходили в наши земли, преодолевая горы на юге, лишь бы не пересекать лес к северу и западу).

Я подготовилась и собрала то, что мне потребуется, и когда выпал первый снег, была готова.

Нагая, я поднялась в одиночестве на самую высокую башню дворца, на площадку, открытую небу. Мое тело холодили ветра, мурашки поползли по моим рукам, грудям и бедрам. Я принесла с собой серебряный таз и корзинку, в которую загодя сложила серебряный нож, серебряную булавку, щипцы, серый плащ и три зеленых яблока.

Опустив принесенное на каменный пол, я стала нагая, смиренная пред ночным небом и ветром. Увидь меня кто-нибудь там, я велела бы выколоть ему глаза. Но подсматривать за мной было некому. По небу неслись облака, то скрывая, то вновь являя убывающую луну.

Взяв серебряный нож, я порезала себе левую руку — раз, другой, третий. Три раза. В таз закапала кровь, алая жидкость, но в свете луны — черная.

К ней я добавила порошок из сосуда, что висел у меня на груди. Это была бурая пыль, приготовленная из высушенных трав, кожи особой жабы и многого другого. Она загустила кровь, но не дала ей свернуться.

Одно за другим я взяла три яблока и серебряной булавкой проколола на них кожуру. Потом опустила яблоки в серебряный таз и оставила их там, а первые в этом году крохотные снежинки медленно ложились на мое тело, на яблоки и на кровь.

Когда заря окрасила небо, я укуталась в серый плащ, одно за другими серебряными щипцами достала из серебряного таза красные яблоки, стараясь их не касаться, и положила в корзинку. На дне серебряного таза не осталось ни моей крови, ни бурой пыли, только зеленовато-черный осадок, похожий на ярь-медянку.

Таз я закопала в землю. Потом навела на яблоки чары (как когда-то, много лет назад, у моста наложила чары красоты на себя саму), чтобы они стали самыми чудесными яблоками на всем белом свете, и алые сполохи на их кожуре приобрели теплый цвет свежей крови.

Надвинув на лицо капюшон, я взяла с собой цветные ленты и украшения для волос, которыми прикрыла яблоки в камышовой корзинке, и одна пошла в лес, пока не пришла к ее жилищу: высокому утесу из песчаника, испещренному глубокими норами, которые уводили в темные недра.

Вокруг утеса росли деревья и высились валуны, и я незаметно переходила от дерева к дереву, от валуна к валуну, не потревожив ни веточки, ни упавшего листа. Наконец я отыскала себе укрытие и стала ждать — и наблюдать.

Несколько часов спустя из одной норы выбрался выводок карликов — уродливых и искривленных волосатых человечков, прежних обитателей этой земли. Теперь их редко встретишь.

Они скрылись в лесу и меня не заметили, хотя один остановился помочиться на валун, за которым я укрывалась.

Я ждала. Никто больше не появился.

Подойдя к норе, я позвала надтреснутым старушечьим голосом. Шрам на моей руке запульсировал, когда она вышла ко мне из темноты, одна и нагая. Ей, моей падчерице, было тринадцать лет, и ничто не портило совершенной белизны ее кожи, кроме багрового шрама под левой грудью, где давным-давно у нее вырезали сердце. Внутренняя часть ее бедер была испачкана влажной черной грязью.

Она всматривалась в меня, скрытую под плащом. И взгляд у нее был голодный.

— Ленты, пригожая девица, — прокаркала я. — Красивые ленты для ваших волос…

Улыбнувшись, она поманила меня к себе. Рывок — это шрам на моей руке потянул меня к ней. Я сделала то, что намеревалась, но много охотнее, чем хотела: я уронила корзинку и завопила, как трусливая старая торговка, которой прикидывалась, и побежала прочь.

Мой серый плащ был цвета леса, и ноги несли меня быстро, она не догнала меня.

Я же вернулась во дворец.

Дальнейшего я не видела. Но давайте представим себе, как разочарованная и голодная девушка возвращается в свою нору и находит на земле брошенную корзинку.

Что она сделала?

Мне хочется думать, что сперва она поиграла с лентами, вплела их в волосы цвета воронова крыла, обернула вокруг бледной шейки или тоненькой талии.

А потом из любопытства отодвинула тряпицу посмотреть, что еще есть в корзинке, и увидела красные-красные яблоки.

Разумеется, они благоухали свежими яблоками, но еще от них пахло кровью. А она была голодна. Представляю себе, как она берет яблоко, прижимает его к щеке, кожей ощущая его холодную гладкость.

И она открыла рот и глубоко вонзила в него зубы…




К тому времени, когда я достигла моего покоя, сердце, подвешенное на нити с потолочной балки — рядом с яблоками, окороками и вялеными сосисками, — перестало биться. Оно просто тихонько висело, недвижимое и безжизненное, и я снова почувствовала себя в безопасности.

Зимние снега легли высокими и глубокими и стаяли поздно. К наступлению весны мы все были голодны.

В тот год Весенняя ярмарка несколько ожила. Лесной люд был немногочислен, но пришел, а еще прибыли путники из земель за лесом.

Я видела, как волосатые человечки из пещеры в утесе торговались за куски стекла, обломки кристаллов и кварца. За стекло они заплатили серебряными монетами — добычей, принесенной с ночной охоты моей падчерицей, в этом у меня не было сомнений. Когда прошел слух, что именно они покупают, горожане побежали по домам и вернулись со своими амулетами из кристаллов, а несколько человек принесли даже оконные стекла.

Я было подумала, не приказать ли убить волосатых человечков, но не сделала этого. Пока с балки в моем покое сердце свисало недвижимое и холодное, мне ничто не грозило и лесному люду тоже, а значит — и жителям города.

Наступило мое двадцать пятое лето, моя падчерица съела отравленные плоды две зимы назад, когда в мой дворец пришел принц. Он был высоким, очень высоким, с холодными зелеными глазами и смуглой кожей тех, кто живет за горами. Он приехал со свитой, достаточно большой, чтобы его защитить, достаточно маленькой, чтобы другой правитель — я, например, — не счел ее возможной себе угрозой.

Я была практична: я подумала про союз между нашими землями, подумала про королевство, тянущееся от леса до самого моря на юге, подумала про моего златовласого возлюбленного, который уже восемь лет покоился в земле, и ночью пошла в покой принца. Я не невинная девица, хотя мой покойный супруг, который когда-то был моим королем, поистине был первым моим возлюбленным, что бы потом ни говорили.

Поначалу принц как будто возбудился. Он попросил меня снять рубашку и встать перед распахнутым окном подальше от очага, пока кожа у меня не стала холодной как камень. Потом он попросил меня лечь навзничь, сложить на груди руки и широко открыть глаза — но смотреть только в потолок. Он велел мне не двигаться и почти не дышать. Он молил меня не говорить ничего. Он раздвинул мне ноги.

И тогда он вошел в меня.

Когда же он начал двигаться во мне, я почувствовала, как поднимаются мои бедра, почувствовала, как сама двигаюсь ему под стать, вздох за вздохом, толчок за толчком. Я застонала — просто не могла сдержаться.

Его ствол выскользнул из меня. Протянув руку, я коснулась его — крохотной, скользкой козявки.

— Прошу, — шепотом взмолился он, — ты не должна ни двигаться, ни говорить. Просто лежи на камнях, такая холодная, такая прекрасная.

Я постаралась, но он утратил силу, которая придавала ему мужества, и довольно скоро я ушла из покоя принца, а в ушах у меня еще звучали его проклятия и слезы.

На следующий день рано утром он — уехал, забрав всех своих людей, — они поскакали в лес.

Представляю себе его чресла, пока он ехал, неудовлетворенность, камнем залегшую в основании его ствола. Воображаю себе его плотно сжатые губы. Потом представляю себе, как небольшой отряд едет по лесу и выезжает наконец к стеклянной гробнице моей падчерицы. Такая бледная. Такая холодная. Обнаженная под стеклом. Почти ребенок. Недвижима, мертва.

В моем воображении я почти чувствую, как внезапно отвердевает его ствол, вижу, как им овладевает похоть, слышу молитвы, которые он бормочет вполголоса, благодаря небеса за свою удачу. Я представляю себе, как он торгуется с волосатыми человечками, предлагает им золото и пряности в обмен на прекрасный труп под стеклянным саркофагом.

С готовностью ли они взяли золото? Или поглядели на его конную свиту, на острые мечи и копья и поняли, что иного выхода у них нет?

Не знаю. Меня там не было. В зеркало я не смотрела. Могу только воображать…

Руки, снимающие куски стекла и кварца с ее хладного тела. Руки, нежно гладящие ее хладную щеку, сдвигающие ее хладную руку, ликующие, что труп еще свеж и податлив.

Взял ли он ее прямо там, у всех на виду? Или велел перенести в укромное место прежде, чем войти в нее?

Мне неведомо.

Вытряхнул ли он яблоко у нее из глотки? Или, пока он вонзался в ее хладное тело, ее глаза медленно открылись? Раздвинулись ли ее губы, эти красные хладные губы, обнажились ли острые желтые зубы у смуглой шеи, когда кровь, которая есть жизнь, потекла ей в горло, смывая кусок яблока, смывая мой яд?

Мне остается только гадать. Наверняка я не знаю.

Вот что я знаю. — Ночью я проснулась от того, что ее сердце запульсировало и забилось опять. Сверху мне на лицо закапала соленая кровь. Я села. Рука у меня горела и гудела, будто по основанию большого пальца я ударила камнем.

В мою дверь барабанили. Я испугалась, но ведь я королева и не выкажу страха. Я распахнула дверь.

Первыми в мой покой вошли его воины и окружили меня, наставив на меня свои острые мечи и длинные копья.

Потом вошел он. И он плюнул мне в лицо.

Наконец в мой покой вошла она, как сделала это, когда я только стала королевой, а она была шестилетним ребенком. Она не изменилась. Ни в чем не изменилась.

Она дернула за нить, на которой было подвешено ее сердце. Она сорвала одну за другой ягоды рябины, сорвала головку чеснока, за столько лет совсем уже высохшую, потом взяла свое собственное, свое бьющееся сердце — маленькое, не больше чем у молочного козленка или медвежонка, а оно полнилось кровью, выплескивавшейся ей на руку.

Ногти у нее, наверное, были острые, как стекло: ими она разрезала себе плоть, проведя по пурпурному шраму. Ее грудь внезапно раззявилась — пустая и бескровная. Она лизнула разок свое сердце — а кровь все бежала у нее по рукам — и задвинула его глубоко под ребра.

Я видела, как она это делает. Я видела, как она снова закрыла и сдвинула плоть и кожу. Я видела, как пурпурный шрам начал бледнеть.

Ее принц поглядел на нее было беспокойно, но все же обнял за плечи, и они встали бок о бок и ждали. Но вместе с сердцем в нее не вошло тепло, и на губах у нее остался налет смерти, и потому его похоть ничуть не уменьшилась.

Они сказали мне, что поженятся, и два королевства действительно объединятся. Они сказали, что в день свадьбы я буду с ними.

Тут становится жарко.

Они оговорили меня перед моим народом, приправляя толикой правды похлебку, сваренную изо лжи.

Меня связали и держали в крохотной каменной каморке под дворцом, в подземельях я пробыла всю осень. Сегодня за мной пришли. Сорвали с меня лохмотья и смыли грязь, потом побрили мне голову и пах и натерли мою кожу гусиным жиром.

Снег падал, пока меня несли — по мужчине на руку, по мужчине на ногу — всем напоказ, распятую и холодную через зимнюю толпу и затолкали в эту печь для обжига.

Моя падчерица стояла рядом со своим принцем. Она смотрела на меня, на мое унижение, но молчала.

Когда, глумясь, меня заталкивали в печь, я увидела, как одна снежинка легла ей на белую щеку и так и осталась на ней, не тая.

Они закрыли за мной дверцу печи. Тут становится все жарче, а там они поют, веселятся и стучат в железные стенки.

Она не смеялась, не глумилась, не говорила. Она не издевалась и не отвернула лица. Но она смотрела на меня, и на мгновение я увидела свое отражение в ее глазах.

Я не буду кричать. Этого удовольствия я им не доставлю. Тело мое они получат, но моя душа и моя история принадлежат только мне, со мной и умрут.

Гусиный жир начинает плавиться и блестеть. Я не издам ни звука. Больше я думать об этом не буду.

А стану думать про снежинку на ее щеке.

Думать про волосы, черные, как уголь, про губы, красные, как кровь, про кожу, белую как снег.

Собачья голова

Однажды случилось мне побывать в командировке в городе Инте. Лет 60-70 назад этот город был одним из крупнейших островов печально известного «архипелага ГУЛАГ». Цель моей поездки была абсолютно нейтральная — ОБП (организация бартерных поставок), но разговоры в свободное время постоянно возвращались к тем мрачным временам. Я наслушался там массу интереснейших и страшных историй. Например, говорили, что в одной из зон была собака-людоед. Если нагонит, допустим, в тундре беглого зека, то разорвет и сожрет. Естественно, ее очень боялись.

Разговор закончился, когда подъехала машина. Мне надо было ехать в шахтерский поселок в ОРС (отдел рабочего снабжения). Назад мы ехали уже вечером. Шел снег, дорогу замело, и наша «Волга» встала. Шофер пошел к шоссе ловить тягач, а я остался в машине и дремал. Вдруг сквозь шум мотора, работающего на холостых оборотах, я услышал вой — сначала тихо, потом все громче и громче. И тут я увидел…

Это была голова собаки. Одна голова, без туловища. Крупная — похоже, принадлежала кавказской овчарке. Она была ярко освещена, блестели огромные клыки, но откуда исходил свет, было непонятно. Голова сама по себе шевелилась, то задирая морду к небу, то опуская ее к земле, словно принюхиваясь… Было очень страшно.

И тут в отдалении послышались какие-то звуки. Видение сразу пропало, а вдалеке показался свет фар — шофер возвращался с шоссе, стоя на подножке тяжелого «Кировца».

В тот вечер больше ничего не произошло. Я никому ничего не сказал — просто не знал, как подступиться к такой теме. А наутро сама собой в курилке продолжилась прерванная вчера история. «Ну так вот, собаку ту убили, — говорил рассказчик. — Кто, чего — неизвестно. Только убить им мало показалось. Голову отрезали и прямо посреди зоны у фонаря выставили, чтобы, значит, всем напоказ. И в ту же неделю четверо зеков погибли — всех нашли с отгрызенными головами. И с той поры побегов в этой зоне вообще не было — зеки боялись, говорили, что в тундре бродит призрак собаки». «Даже в ночную смену выходить не хотели, чуть ли не до массовых беспорядков доходило», — поддакнул рассказчику кто-то из куривших.

Такая вот история. Странно — я ведь вчера ещё не знал, что голову собаке отрезали, но увидел именно одну голову. Это уж никаким самовнушением не объяснишь. И еще — я не знал, что собачью голову перед фонарем выставили напоказ, однако обратил внимание, что голова в моём видении ярко освещена непонятным источником света...

Она ела

Источник: 4stor.ru

Автор: Господин Тссс

Я тогда работала в риелторском агентстве. Показывала людям квартиры, которые они могли бы снять, и имела с этого неплохой процент. Работать старалась честно и на совесть, никого не обманывала, подыскивала максимально соответствующие запросам клиентов варианты, особо не навязывала выгодные мне. Так что репутация у меня была хорошая. По сарафанному радио от друга к соседу шла слава о моей хорошей работе, так что на отсутствие клиентов я не жаловалась.

Не знаю, как у других риелторов, а у меня был список «несдавашек». Есть такие квартиры, которые трудно сдать, а если и сдаешь — люди съезжают буквально через два-три месяца. Причины такой непопулярности жилья обычно самые прозаичные: соседи — буяны-алкоголики, или район неблагополучный, или от остановки далеко. Иногда нет ремонта как в самом доме, так и в квартире. В общем, понятно все. Польстятся люди на низкую стоимость, пожадничают, а жить в тех условиях, что за эту стоимость предложены, невозможно. Вот и сдаёшь жильё снова и снова, каждый раз разным людям.

Но есть и исключения.

В моем списке «бракованного» жилья была пара квартир замечательных, как ни посмотри: в хорошем районе, светлые, просторные, с дорогим ремонтом. Дешёвые, что опять же приятно. Живи — не хочу. Но люди в них почему-то не задерживались. Хозяева менялись чаще, чем у развалюхи с тёткой-алкашкой по соседству. Такое положение вещей ставило меня иногда в тупик, но особенно я никогда над этим не задумывалась. Не живут и не живут, бог с ними.

Квартир, которые не сдавались вопреки своему качеству, тогда у меня было две. Одна — двушка новой постройки в спальном районе и трёхкомнатная, шикарная, в самом центре города. Старый фонд, но с очень хорошим ремонтом и застеклённой лоджией. У друзей-знакомых находилась тысяча и одна мистическая причина такой странной текучки. Да и коллеги шептались иногда «о всяком таком, страшненьком». Я же всю эту чушь, как я тогда думала, пропускала мимо ушей и ни во что такое не верила. Но один страшный пугающий случай заставил меня сильно призадуматься и переосмыслить свои взгляды на непознанное.

Появилась у меня одна клиентка. Странная немного. Рыженькая, худенькая, глаза, как два прожектора — большие и зеленющие. На вид лет 18, по паспорту — около 30 (видела, когда договор оформляли). Придирчивая жутко, но как-то ненормально придирчивая. Ох и перебрали мы с ней вариантов! Причём конкретных требований она не выставляла. Всё было предельно просто: к центру поближе, транспорт рядом и ремонт нормальный. В стоимости меня не ограничивала. Казалось бы, почти любая квартира из моей базы подойдет, но ничего подобного. Что ни посмотрим, всё не нравится.

— Не то, — говорит.

— А что надо? Вы скажите, что хотите от квартиры — я такую найду.

— Не знаю, но увижу, что вот оно, моё, и скажу.

— Ну скажите, что не понравилось, исключим подобные варианты.

— Да всё нормально. Просто не моё. Давайте дальше смотреть.

Вот и весь разговор. Так и искали с ней «то». Она всё смотрела, выбирала. Да как-то странно очень смотрела. Ходит по квартире, оглядывается, озирается. Точно кошку в новое жильё запустили — настороженно так. Разве что не принюхивается. 

Нормальные-то люди как квартиры смотрят? Краны покрутят, батареи потрогают. Проверят, не сыпется ли где штукатурка, нет ли пятен на потолке. Такие вот вещи. Обычные. Проверяют жильцы — жить можно или нет? А не в кладовках сидят. А эта странная найдет в квартире кладовку, зайдет, закроется изнутри, постоит минут пять. Выходит — лицо недовольное. Все понятно, опять новую квартиру надо искать. Не понравилась, значит. Когда она в первый раз так сделала, я чуть у виска не покрутила. Потом плюнула, мало ли какие у людей причуды бывают? Ох, лучше бы я гнала ее взашей. Лучше бы я сумасшедшей ее посчитала.

Заколебала она меня, конечно, но что делать. Работа есть работа. Да и сезон был тихий — клиентов мало, времени много. А у меня зарплата от договоров зависит. В общем, добрались мы с ней и до моей не сдающейся трешки. А квартира эта — моей двоюродной тетки. Живет она в другом городе, так что по-родственному да по дружбе договор аренды от её имени я всегда заключала. В общем, приехали, разулись, зашли. Девушка эта и десяти минут не проходила. Даже в кладовку свою любимую не залезла. 

Подлетает ко мне, беру, говорит. Вот прям то, что надо. А у самой глаза горят и улыбка во все тридцать два. Даже жутко немного. Ну, думаю, и слава богу. Может, хоть эта тут будет жить, раз такая у неё к этой квартире любовь с первого взгляда. Заключили тут же договор, рассчитались.

У меня от этой квартиры хранились две пары ключей. Одну-то я ей сразу отдала, а вторую дома оставила. Не догадалась захватить. Не думала, что так удачно сложится и квартиру сдать получится. Дура, одним словом. До сих пор себя проклинаю. Договорились мы с этой рыжей, что ключи я ей через пару дней завезу. Через четыре дня, в среду, у меня образовались дела недалеко от того места. Ну и решила, чего по городу туда-сюда мотаться? Освобожусь и закину ключики.

Звоню в этот день утром — телефон отключен. Ну, думаю, спит, может быть. Возьму ключи с собой и позвоню. С делами я разобралась уже ближе к вечеру, часов около семи. А зима была, темнело рано. Не кромешная ночь, конечно, но плотные такие сумерки. Звоню на сотовый — всё ещё отключен. А мне ещё раз специально ехать не хочется. Лениво, да и бензин, опять же, дорогой. Тут и родился в моей голове редкий по своему идиотизму план. А дай, думаю, я ключи занесу и с запиской оставлю. Дверь-то там по хлопку закрывается. Зайду, ключи на стол положу и выйду.

Приехала, еще раз позвонила на сотовый — отключён так же. Окна в квартире тёмные, значит, дома никого нет. Поднялась. В дверной звонок звоню (на всякий случай) — тишина. Не работает. Думаю, может, свет отключили? Хотя странно, в подъезде лампы горят. Постучала для подстраховки. Ноль реакции. Точно дома никого нет. Открываю дверь ключом, захожу. Выключателем пощёлкала — темно, как было. И правда, электричества нет. Ну, думаю, ясно все. Разулась, прошла в зал. Это самая дальняя и самая большая комната в квартире. Я бы так далеко не пошла, но мебели хозяйка оставила мало. Стол был только в зале. Не на пол же мне было ключи с запиской кидать?

Зашла я, ключ выложила, выдрала листок из блокнота. Стою спиной к двери, роюсь в сумке, ручку ищу. Слышу — за спиной шорох какой-то и шаги. Оборачиваюсь, думаю, хозяйка, что ли, вернулась? А как дверь хлопает, я вроде и не слышала. Может быть, она в спальне на диване спала, что ещё в темноте делать? А я такая красивая, припёрлась без приглашения. Повернулась… И увидела, Господи, что я увидела… До сих пор мурашки по коже, как вспомню.

Стоит напротив меня нечто. Высокое, почти под потолок. С крученной-перекрученной шеей. Глаза как две черные дырки, само бледное до синевы. Тощее — кости все видно, сутулое, голое. Стоит и покачивается. Люди так стоять не могут. Так по-змеиному. Стоит, на меня смотрит и улыбается жуткой улыбкой. В полумраке ой как хорошо все было видно. До каждой мерзостной детали. У меня душа в пятки ушла. Хочу кричать, а горло сдавило — вместо крика какой-то сип выходит. Мне бы бежать — а я как к месту приросла. Стою, ни жива, ни мертва. Сумку в руках сжимаю. А этой штуке на меня смотреть, видимо, надоело — оно свою дряблую синюшную руку ко мне протянуло. Вот тут-то нервишки у меня и сдали. Я в обморок — шмяк. И нет ничего.

Сколько так лежала, не знаю. Очнулась от странного звука. Вроде бы чавкает кто-то. Дети так маленькие едят, пока за столом себя вести еще не научились. Мне жутко так стало. Никогда так страшно больше не было и никогда, дай бог, больше не будет. Не меня ли, думаю, кушают? Хотя мне не больно, вроде бы, и не трогает никто. Лежу себе.

Наконец, набралась смелости, приподнялась на локтях. Думала, монстр мой. Не монстр. Мама дорогая, там спиной ко мне сидит рыжая клиентка моя на корточках и что-то ест. Вроде бы куча какая-то перед ней. Она сидит и жует себе. У меня от облегчения, что чудовища нет, в голове все смешалось. Даже мысль в голову не пришла: почему девушка ест в такой странной позе, да ещё и в темноте? И что? И почему она не обратила никакого внимания на валяющуюся посреди комнаты меня? Тогда я просто рада была, что человек знакомый рядом. Рано обрадовалась…

Я что-то говорить начала, а она раз — и обернись. 

Она повернулась, а глаза у нее как у кошки, в темноте светятся, а под ними — чернющие круги. Лицо вытянулось, заострилось. Черты стали какими-то странными, чёткими. И зубы… Не было у неё таких зубов! Мелкие, острые, да много так! Пригляделась я к той куче, что рядом с ней — а это мой монстр. Валяется, смятый, как тряпка.

Подёргивается.

А ОНА ЕГО ЕСТ.

Наполовину заглатывает, наполовину втягивает, как воздух. Жрёт. Аж давится от жадности. Я заорала и, себя не помня, вылетела из квартиры. Как поднималась, как бежала — не помню. Сумку так там и бросила. Туфли тоже. Хорошо, раздеваться не стала. Ключи от машины и квартиры в кармане остались (у меня они в одной связке). Домой я просто неслась! Как ни в какую аварию не попала — до сих пор удивляюсь. Я же невменяема была. У себя дома я включила весь свет и врубила телевизор.

Всю ночь до утра лечилась коньяком, который купила, чтобы добавлять в кофе по утрам. Пила, не закусывая. Уснула только, когда начало светать. И очень жалела, что живу одна. Что ни с кем не встречаюсь и не держу дома хотя бы кота. Ох и трясло меня. Еле отошла от этого ужаса. Долго ещё спала с ночником и вздрагивала от каждого шороха.

А через пару недель приходит эта краля рыжая в мой офис. Сумку мою с туфлями мне отдаёт и говорит: «Спасибо за ключи, только в следующий раз предупреждать надо заранее, когда зайти захотите. Мало ли, чем люди заняты…». Смотрит на мою побледневшую вытянувшуюся рожу, улыбается так мило и выходит себе спокойненько.

* * *

После этого прожила эта девушка в квартире полгода ещё и съехала. Больше никаких странностей я за ней не наблюдала. Да я и не рвалась. Меня к этой дамочке калачом было не заманить и под пулеметом идти не заставить. Договор расторгали в офисе. Я даже проверять не поехала, всё ли на месте в квартире и в порядке. Отделалась — и ладно.

Но вот что странно, после этой девушки квартиру сняла молодая семья с ребёнком. И там они живут до сих пор. Более того, квартиру эту они выкупили и рады были очень. И это после того, как в ней жильцы менялись чуть ли не каждые два месяца. Вот и возникает вопрос, что съела эта странная девушка? И кто или что она такое? Что это вообще было?

Хотя я об этом стараюсь не думать. Так спокойнее. Я просто принимаю теперь как данность — странное есть. И стараюсь не вспоминать. Просто принять, как факт, научиться с этим жить и забыть. Вот есть же львы в Африке? Вот и призраки тоже где-то есть. Я молюсь об одном только — чтобы это «где-то» было подальше от меня.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 32
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    499    20

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    364    4

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    254    4

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    221    3

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 158    3

Новые комментарии

jaskies

jaskies

Цитата: rainbow666Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию...

Полностью
rainbow666

rainbow666

Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию максимально простую...

Полностью
Зефирная Баньши

Зефирная Баньши

У меня тоже кнопочный телефон, тоже всегда читала старый Крипер с...

Полностью
jaskies

jaskies

Здравствуйте Администраторы сайта! Я любил и читал старую версию...

Полностью
Радужный Андрей

Радужный Андрей

Жутенько, особенно фотка,особенно когда я читаю это на ночь. ...

Полностью

Новое на форуме

{login}

Raskita76

Обсуждение - Фаза ходячего трупа

Вчера, 08:06

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - Дрифтер

15-09-2019, 23:38

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - «The Hands Resist Him»

15-09-2019, 23:37

Читать
{login}

rainbow666

Дайджест Kriper.RU - Выпуск первый.

15-09-2019, 23:14

Читать
{login}

rainbow666

Обновление от 15.09.19

15-09-2019, 22:12

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.