существа » Страница 5 » KRIPER - Страшные истории
 
x

История одного пациента

Источник: ssikatno.com

«Ты никогда не знаешь, в какой момент начнется твоя шизофрения»
© Ирвин Уэлш

«Нет ничего чудовищнее того, что мы можем внушить себе сами»
© Бернард Шоу

Поистине, человеческий мозг — одна из самых уникальных и непознанных природных систем. И подтверждением тому служит не столько гениальность выдающихся представителей цивилизации — известных всему миру ученых, философов, творцов — сколько, напротив, феноменальная сила безумия. Сила абсолютная и всепоглощающая, способная принимать любую форму, не имеющая границ и не знающая компромиссов. Какие только метаморфозы не происходят порой с сознанием человека, случайно запутавшегося в лабиринте собственного разума.

Наблюдать и убедиться в этом лично я имел возможность во время прохождения годичной интернатуры в областной психиатрической больнице им. Бареева, куда был направлен по окончании медицинского университета.

Сама больница, как и большинство подобных казенных учреждений, скорее напоминала следственный изолятор и ничего кроме тоски и отвращения не вызывала: серое кирпичное строение дореволюционных времен высотой в четыре этажа, разделенное лестничными пролетами на корпуса, высокий бетонный забор по периметру территории, зарешеченные окна, стойкий запах мочи и хлорки в коридорах. Как правило, сюда поступали несостоявшиеся самоубийцы, бывшие наркоманы, алкоголики в горячечном бреду, старики с синдромом Альцгеймера. Был еще специальный закрытый блок, находившийся в удалении от главного здания, где содержались заключенные, и практиканты туда не допускались. Словом, ничего интересного и необычного. Как оказалось, пациенты психиатрической больницы, за исключением обитателей наблюдательной палаты, народ достаточно спокойный и, за вычетом некоторых личных особенностей, относительно вменяемый. Правда, и среди них встречались порой весьма интересные и колоритные персонажи.

Например, Вячеслав Николаевич Воронцов по прозвищу «Самогонщик» — алкоголик с тридцатилетним стажем и острым абстинентным синдромом. В беседах с врачами он часто рассказывал о необычных свойствах своего организма, якобы приобретенных в результате многолетних возлияний. По словам Вячеслава Николаевича, любая безалкогольная жидкость, потребляемая им, на выходе превращалась в чистый этиловый спирт. Любопытно, что после каждого импровизированного сеанса уринотерапии — которые Воронцов устраивал себе втайне от врачей и медперсонала — у него имелись все внешние признаки алкогольного опьянения, вплоть до расширенных зрачков, учащенного сердцебиения, покраснения кожи, дезориентации и даже последующей частичной амнезии.

Или Алексей Исаев — молодой человек, студент политехнического университета, повредившийся рассудком в результате полученной в ДТП черепно-мозговой травмы. Называл себя великим императором — предводителем рода человеческого, призванным вести его к вечному миру и процветанию. Мания величия при параноидальной психопатии — довольно распространенный вид помешательства. Однако, что поразительно, его взгляды на мировую политику и дипломатию, рассуждения о международном праве и экономике оказались настолько логичными и убедительными, что многие доктора после нескольких часов общения с Алексеем совершенно искренне поддерживали его точку зрения по многим неоднозначным вопросам. А заместитель главного врача Виктор Анатольевич Драгунов даже представил Исаева своему приятелю — авторитетному журналисту-политологу, который, согласившись побеседовать с необычным пациентом, признал его настоящим экспертом в политико-экономических сферах.

Другая пациентка — Градова Ирина Владимировна, тридцати двух лет, страдала диссоциативным расстройством, более известным как «синдром множественной личности». В ней одновременно уживались целых четыре альтер-эго: пражская балерина, подросток-лесбиянка, католическая монахиня и маленькая девочка. Личности попеременно сменяли друг друга, каждую из них можно было различить по мимике лица, тембру голоса и манере поведения. Балерина говорила с ярко выраженным чешским акцентом и обладала грациозной пластичностью. Лесбиянка отличалась импульсивным характером и развязными манерами, испытывала тягу к легким наркотикам. Монашка, наоборот, была скромна и набожна, знала латынь. Девочка вела себя, как и подобает ребенку. Это не было позерством, личности действительно жили собственной жизнью и, кроме того, умели контактировать между собой.

В психиатрии подобных историй существует великое множество, одни забавные и трогательные, другие печальные и трагические. Но есть и по-настоящему пугающие. Одну из таких историй я и хочу вам рассказать, во всяком случае, на меня она произвела довольно жуткое впечатление. Нет, здесь вы не найдете ни мистики, ни будоражащих тайн. Это реальность. Реальность обреченного разума, реальность, которая может настигнуть каждого — в этом-то и заключается самое страшное.

Сергей Анатольевич Вьюгин поступил в самый разгар нашей учебной практики, в середине февраля. Тот редкий случай, когда больной сам обратился за помощью. Это был мужчина средних лет, худощавого телосложения, с мертвенно-бледным лицом и запавшими глазами. Эмоциональное состояние Вьюгина было крайне тревожным, наблюдалось учащенное сердцебиение, взгляд лихорадочно бегал, голос дрожал.

В беседе с заведующим отделением (а по совместительству моим наставником) доктором Потаповым Олегом Яковлевичем, больной признался, что страдает от слуховых и зрительных галлюцинаций — по ночам его преследовали образы человекообразных существ, крайне жутких и отвратительных созданий. Они угрожали ему, издевались. По словам Вьюгина, все началось около двух месяцев назад.

— Поначалу это был невнятный, едва различимый шепот, раздававшийся из-под кровати, — рассказывал он, — Затем шепот постепенно превратился в бормотание, голос был не один, а несколько — все мужские и крайне омерзительные. Но разобрать, о чем переговариваются неизвестные, я не мог, сколько ни прислушивался. Однако со временем речь становилась все более внятной, и вскоре я с ужасом осознал, что ночные гости сговариваются меня убить. «Убьем его! Загрызем!» — злобно шипел один, «Загрызем, загрызем!» — вторили ему остальные…

Все симптомы указывали на параноидную шизофрению. Потапов назначил больному ряд стандартных диагностических процедур, которые, впрочем, никаких конкретных результатов не дали. Магнитно-резонансная томография не выявила повреждений головного мозга, дифференциальная диагностика исключала возможность явных неврологических нарушений, анализы крови на содержание психотропных и наркотических веществ оказались отрицательными. Генетической предрасположенности к возникновению заболевания в роду Вьюгина также не наблюдалось.

Таким образом, Олег Яковлевич не спешил с постановкой диагноза. Прописав пациенту лечение нейролептиками в комплексе с групповыми и индивидуальными сеансами психотерапии, он продолжал наблюдать его, стараясь выявить клиническую картину заболевания в ходе ежедневных бесед.

Сергей Анатольевич имел ученую степень кандидата филологических наук и состоял в должности декана гуманитарного факультета ГПУ. Вел довольно уединенный образ жизни, но никаких переживаний по этому поводу не испытывал, скорее наоборот. Холост, детей не имел. На память не жаловался, сильным психологическим стрессам не подвергался, ранее на учете в психоневрологических учреждениях, соответственно, не состоял.

— Вы делились с кем-нибудь своей... проблемой? Обращались за помощью к родственникам, друзьям, товарищам по работе? — спрашивал Потапов.

— Никогда. Поймите, я всегда был на хорошем счету в университете и по понятным причинам не рассказывал коллегам о преследовавших меня кошмарных галлюцинациях, в противном случае я рисковал не только заработать репутацию сумасшедшего, но и лишиться должности. Что касается особенно близких людей… у меня их нет. Мой отец умер в преклонном возрасте, когда мне исполнилось шестнадцать, спустя год вслед за ним ушла и мать; собственной же семьей я, к сожалению, до сих пор не обзавелся; а все свои немногочисленные дружеские связи растерял за давностью лет.

— Что ж, вернемся непосредственно к голосам. Когда и как часто вы слышали их?

— Каждую ночь. Они раздавались с наступлением темноты и затихали на рассвете. Я слушал их с замиранием сердца, парализованный страхом, лежал, обливаясь холодным потом, и дрожал. В основном они перешептывались между собой, временами обращались ко мне: «Ты ничтожество, — говорили они. — Мразь, ублюдок! Убьем, сука! Живьем загрызем!». Иногда их появление сопровождалось резким тошнотворным запахом, так воняет протухшее мясо или сдохшая под половицами мышь. Я, конечно, понимал, что голоса звучат только в моей голове, и никого, разумеется, под кроватью нет и быть не может. Тем не менее, ни за что не решался туда заглянуть, опасаясь увидеть то… что в последствии и увидел.

— Увидели что?

— Признаться, мне жутко даже вспоминать об этом, — Сергей Анатольевич понизил голос. — Но я расскажу. После месяца бессонных ночей я все же нашел для себя выход — снотворное, которое я употреблял в изрядных дозах, позволяло полностью забываться сном и не замечать навязчивых голосов. Однако в скором времени препараты меня подвели. В тот раз я проснулся глубокой ночью. Знакомый мерзкий запах сразу ударил в нос, я открыл глаза и обнаружил, что за мной наблюдают — из-под кровати торчала голова. Я отпрянул, замерев в оцепенении! В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшимся в окно моей спальни, мне удалось разглядеть визитера. Огромные широко раскрытые глаза прожигали меня крошечными красными зрачками, лицо было серым как пепел, а синие губы растягивались в злобной ехидной улыбке, обнажая два торчащих длинных резца, какие бывают у мышей или крыс. «Заа-грыы-зууу», — просипела тварь, медленно растягивая гласные, и, ухмыльнувшись, скрылась из вида. «Не спишь? — услышал я, спустя несколько мгновений. — Только усни гнида, только усни…»

Стоит ли описывать мое состояние. Остаток ночи я провел в той же позе, не смея пошевелиться, тревожно вслушиваясь в пустоту и изредка вздрагивая. Я больше не отдавал себе отчет в том, что реально, а что нет. Я отказался от снотворного, опасаясь, что, одурманенный транквилизаторами, в следующий раз не смогу почувствовать приближение своих преследователей, а они, в свою очередь, не преминут этим воспользоваться. Спать в ближайшие дни в мои планы не входило. Теперь я чувствовал их присутствие круглосуточно, ощущал на себе недобрые взгляды. Мне стало по-настоящему страшно, страшно находиться в одиночестве, страшно возвращаться в собственную квартиру. Заметив мое угнетенное состояние, ректор предложил мне отпуск, принимая это за обычное недомогание. Я и сам понимал, что долго так продолжаться не может, и, наконец, решил обратиться к вам.

Больного определили в общую палату дневного стационара. В первые дни пребывания здесь Вьюгин вел себя крайне настороженно, прислушивался к каждому шороху, избегал находиться в темных и слабо освещенных помещениях, плохо спал, временами страдая от ночных кошмаров, впрочем, на голоса и образы, преследовавшие его наяву, больше не жаловался. Как бы то ни было, после нескольких недель комплексной терапии состояние пациента заметно улучшилось, напряжение спало, нормализовался сон, восстановилась жизненная активность. Он с удовольствием общался с окружающими, учил соседей по палате игре в шахматы, часто помогал медсестрам в процедурной. Теперь Сергей Анатольевич и сам недоумевал, как ему могло такое мерещиться. В свете положительных изменений отпала необходимость в медикаментозном лечении, его заменили на реабилитационные курсы. Острая фаза болезни сменилась ремиссией. Но, как оказалось, ненадолго.

Это случилось в первых числах марта. В ту ночь я как раз заступал на дежурство вместе с доктором Станиславом Сергеевичем Ерохиным. Часы отмерили четверть первого, когда в ординаторской раздался звонок — взволнованная медсестра сообщила, что с одним из пациентов случилась истерика, и просила поскорее прибыть в общее отделение. Не вдаваясь в подробности, Станислав Сергеевич немедленно направился на вызов, я поспешил вслед за ним. Когда мы примчались, возле палаты, на которую указала нам дежурная, уже толпились перепуганные ночными криками пациенты. Там шла отчаянная борьба — двое подоспевших к тому времени санитаров пытались связать полотенцами рвущегося изо всех сил Вьюгина. 

— Они здесь! Они пришли за мной! — орал он, рыдая и задыхаясь. Узнать причину неожиданно захлестнувшей его паники не представлялось возможным — он был абсолютно невменяем, стонал, ревел, отбивался, на расспросы не реагировал. В конце концов несчастного пришлось привязать к койке и вколоть двойную дозу диазипама. После того, как он отключился, Ерохин приказал перенести его в наблюдательную палату и распорядился держать под особым надзором.

На следующий день, как только Сергей Анатольевич пришел в себя, его попросил к себе доктор Потапов. Больной выглядел мрачным и изможденным, взгляд помутнел, лицо снова сделалось бледным, руки дрожали, голос то и дело срывался.

— Вы помните, что с вами произошло прошлой ночью? — осведомился Потапов.

— Лучше бы не помнил, — отчаянно вертел головой Вьюгин. — Это было ужасно... Ужасно!

— Значит, вас снова преследуют ночные кошмары? Постарайтесь успокоиться и расскажите все по порядку.

Вьюгин тяжело вздохнул, спросил разрешения закурить и, получив его «в виде исключения», подошел к приоткрытому окну кабинета. Он молчал, очевидно, собираясь с мыслями, глубоко вдыхая пахучий сигаретный дым.

— Этой ночью мне, по какой-то непонятной причине, совершенно не спалось, — начал он наконец. — Не знаю, сколько прошло времени после того, как в палатах отключили свет — два часа, может быть, три — когда я, ворочаясь с боку на бок в безуспешных попытках заснуть, услышал странный шелестящий шум, доносившийся откуда-то сверху. Я поднял голову и застыл в оцепенении — по потолку полз человек! Вернее, существо очень похожее на человека. На нем не было одежды, невероятно худое бледно-синюшное тело покрывали редкие волосы, торчащие клоками, оно двигалось на четвереньках, часто перебирая тонкими конечностями с длинными когтистыми пальцами. Совершив несколько коротких перебежек, тварь замерла у меня над головой и повернулась лицом, вывернув шею на сто восемьдесят градусов. Знакомые черты исказила лютая, ядовитая злоба, выпученные глаза пылали враждебной ненавистью маленьких красных зрачков, синий рот с торчащими крысиными резцами презрительно кривился. «Загрызу! Загрызу! Загрызу!» — яростно выкрикнула гадина рычащим отрывистым голосом. Затем из темных углов палаты зазвучали еще голоса: «Уничтожим! Сожрем! Загрызем!..» — повторяли они, перебивая друг друга, с каждым разом все громче и пронзительнее. На стенах заплясали уродливые тени человекоподобных существ… И тут мои нервы не выдержали… я дал волю своему страху!

— Возможно, это обычный дурной сон? — предположил Потапов, обдумав услышанное, — Видите ли, галлюцинаторные образы, не так давно вызвавшие у вас сильнейшие эмоциональные переживания и, безусловно, отложившиеся в подсознании, просто всплывают из недр вашей памяти. Длительные стрессы часто вызывают реалистичные ночные кошмары.

— Это был не сон, — горько ухмыльнулся Вьюгин. — Я видел их так же отчетливо, как вижу вас.

Олег Яковлевич покачал головой, было досадно. Пациент вроде бы шел на поправку, но увы, болезнь оказалась сильнее, непродолжительное затишье быстро сменилось новым обострением. Он снова решил вернуться к лечению психотропными препаратами и повторить всю процедуру сначала. Однако на этот раз добиться значительных улучшений в состоянии больного, к сожалению, не удалось. Несмотря на то, что Сергей Анатольевич больше не жаловался на кошмарные видения, от пережитого шока он так и не оправился.

Вьюгин исправно принимал назначенные ему лекарства, регулярно общался с врачами и посещал занятия по групповой психотерапии и вместе с тем все больше впадал в состояние меланхолии, уходил в себя, сделался совершенно хмурым и неразговорчивым, на любые вопросы отвечал однозначно, как на допросе. Теперь он отказывался от ежедневных прогулок, перестал смотреть телевизор в холле и играть в шахматы с соседями по палате, нехотя общался с врачами.

Так прошел месяц. А потом в правом крыле общего отделения случился пожар. Как выяснили впоследствии дознаватели из МЧС, возгорание произошло из-за короткого замыкания в неисправной электросети. Огонь не успел обширно распространиться по этажу, тем не менее, большинство помещений заволокло густым удушающим дымом, всех постояльцев пришлось в срочном порядке эвакуировать в соседние корпуса, была дикая суматоха. После того, как силами прибывшей пожарной команды пламя удалось потушить, паника понемногу улеглась, благо, пострадавших не оказалось. Когда же пациентов стали размещать по пустующим палатам, выяснилось, что один из них пропал. Сверившись со списками выяснили — пропавшим оказался Сергей Анатольевич Вьюгин. 

Группа санитаров во главе с доктором Ерохиным отправилась на поиски. Сначала прошлись по всем этажам здания, тщательно осматривая каждый угол, затем прочесали прилегающую к больнице территорию, а также окружавший ее лесной массив. Но ни самого беглеца, ни его следов найти не удалось. Оставалось только обратиться с заявлением о пропаже в местную дежурную часть.

Тем временем администрация психбольницы, подсчитав убытки после косметического ремонта обгоревших помещений, по настоянию пожарной инспекции приняла решение заменить старую алюминиевую проводку на медную. За помощью обратились в ближайшую электромонтажную службу, и вскоре по больничным коридорам и палатам засновали люди в сине-оранжевых спецовках с белой надписью «ГорЭнерго». Они штробили стены, тянули и прокладывали кабели, устанавливали оборудование, попеременно обесточивая разные части здания.

В один из таких шумных рабочих дней двое электриков прибежали на главный пост и потребовали вызвать полицию. Они рассказали, что, спустившись в подвал правого корпуса в поисках распределительных щитов, обнаружили труп в одном из дальних подвальных закутков. Сначала молодые люди почувствовали удушливый сладковатый смрад, доносившийся вместе со сквозняком из глубины темного коридора. По мере их продвижения вперед неприятный запах усиливался и скоро стал совсем нестерпимым. Рабочие справедливо решили поставить в известность администрацию и, остановившись, пошарили вокруг лучами фонарей, пытаясь отыскать зловонный источник, заглянули в ближайшие помещения заброшенных бытовок и давно нефункционирующих ГВС. Они рассчитывали обнаружить кучу гнилых отходов или разложившуюся тушу бродячего животного, а в итоге наткнулись на мертвое человеческое тело.

Через четверть часа прибыли сотрудники из местного УВД и в компании главврача и также обнаруживших тело электриков спустились в подвал. Покойный лежал, прислонившись плечом к стене, в самом углу темной сырой комнаты — бывшей бойлерной. Само собой, им оказался не кто иной, как исчезнувший три с лишним недели назад Вьюгин. Как позже рассказывали любопытствующим врачам и практикантам полицейские, проводившие осмотр места происшествия — даже их, видавших виды за годы службы, пробирала мелкая неприятная дрожь при виде его опавшего ссохшегося лица, которое исказила гримаса предсмертного ужаса, застывшего в помутневших зрачках широко раскрытых глаз. Его черты заострились, мышцы скривило агональной судорогой, нижняя челюсть отвисла. Поистине шокирующее зрелище. Кроме того, тело мертвого Вьюгина сплошь покрывали крупные укусы, заметно проступающие сквозь тонкую больничную одежду, конечности были частично изъедены, горло будто перегрызли. Это последнее обстоятельство виделось особенно жутким для тех, кто знал о предмете кошмарных галлюцинаций покойного. Определить природу укусов на месте оказалось достаточно сложно. Криминалисты посчитали, что останки погибшего стали добычей голодных подвальных крыс; хотя подсобники хозяйственной службы, хранившие в подвале часть инструмента и уборочный инвентарь, уверяли, будто никаких крыс там никогда не видели.

Осмотрев место и опросив нескольких врачей и медсестер, дежуривших в ночь, когда случился пожар, а также отдельно побеседовав с доктором Потаповым, следователь заключил: во время суматохи Вьюгин, пребывавший, судя по всему, в состоянии помутненного сознания, а так же гонимый преследовавшими его страхами, потеряв ориентацию в пространстве, спустился в подвал и, окончательно заблудившись, забился в ближайший укромный угол, где в итоге и скончался от сердечного приступа. Такой была предварительная версия. Покончив со всеми формальностями, сотрудники правоохранительных органов погрузили тело в «труповозку» и, пообещав связаться, если возникнут дополнительные вопросы, уехали.

Эта история произвела сильное впечатление на больничный персонал и здешних постояльцев и на несколько последующих дней стала предметом живейших обсуждений. Представить только, бедный Сергей Анатольевич, нечаянно загнавший себя в ловушку, один в темноте, окруженный образами зловещих чудовищ, созданных его воображением, бьющийся в истерике и отчаянно зовущий на помощь. Какая ужасная смерть!

Позже мой бывший однокурсник, подрабатывающий по ночам санитаром в морге судебно-медицинского экспертного бюро, рассказал, что установить, кому именно принадлежали укусы, оставленные на теле «того самого Вьюгина», так и не удалось. По характеру зубные отпечатки действительно очень напоминали крысиные, но при этом даже самый огромный в мире пасюк не мог обладать настолько длинными и толстыми резцами. В отчете так и записали: «…раны от укусов неизвестного происхождения…».

Между тем жизнь в лечебнице им. Бареева шла своим чередом, и о произошедшем довольно скоро забыли. В конце концов, чего здесь только не случалось, и странного, и шокирующего, и трагического. История пациента Сергея Анатольевича Вьюгина пополнила коллекцию местных сплетен и обросла всевозможными суевериями и фантастическими домыслами, которые, в свою очередь, подогревались рассказами некоторых пациентов, жаловавшихся на странный шум, якобы доносившийся по ночам из подвала — звуки, похожие на бормотание, смех и острый металлический скрежет.

Зевака

Источник: samlib.ru

Автор: Владислав Женевский

Когда разразилась война, работал я объездчиком в поместье барона фон Шпигель, в провинции N**. Дело моё было несложное и весьма приятное: осматривать угодья да следить, чтоб деревца не рубили, кому не следует. 

А поместье невелико было. Там и места такие: холмы кругом, а на холмах леса, сплошь дубы да берёзы... Зверя пострелять, красотами здешними полюбоваться — это пожалуйста. А так — не каждому здесь приглянется, и в особенности тому, кто до удобства охоч. Немногие там селились. Вот и барон, хоть род его спокон веку той землёй владел, и не думал её расширять. Всё больше в столице жительствовал, а в поместье — наездами. 

Мне же чем меньше шума, тем лучше. Я жил во флигеле, что окнами на восток. Бывало, проснусь утром, открою глаза — и больно становится, такое яркое солнце. Все суетятся, бегают... А я завтракаю не торопясь и иду в конюшню. Гнедой у меня был — ох и славный коняжка! Сильно я потом горевал, когда увели его... Так вот, еду я на нём, смотрю по сторонам и думаю: до чего ж хорошо здесь Господь всё устроил! Есть ли на всей земле место лучше?.. Зелень в том краю сочная, что твой изумруд. Деревья растут не густо — для прогулок в самый раз. А воздух-то какой!.. Зимой же всё укрывает снег, белей которого не сыщешь... 

В господском доме я бывал нечасто, только по надобности. До вестей у меня интересу не было. Ну, убьют где-нибудь герцога или министра, и что мне с того? Неужто от этого листья раньше срока пожелтеют да упадут? Не бывает такого! Они лишь один закон знают — природный, исконный, и ничто другое им не указ. Как придёт осень, так и настанет их черёд. 

И с людьми мало виделся. Слуги и работники надо мной, знаю, посмеивались. Зевакой называли. А прозвище это получил я так. Выехал однажды по привычному своему обыкновению, а была как раз осень. Небо хмурое, сизое... В таком тусклом свете всё это богачество древесное — золотое, лиловое, багряное — только богаче становится. Я с коня слез да и встал, голову задрав. Листья кружатся, порхают — а мне так радостно, что смеяться хочется. Вдруг тучки как-то раздвинулись, и весь небосвод сделался светло-зелёный, словно волны на море. Я и разинул рот. И, как на грех, мимо повар на телеге катил. Я его и не приметил, а он меня — ещё как. Наверное, сразу заспешил воротиться-то, шельма. А язык у него мелет будь здоров! Всем растрепал, что объездчик Франц, дескать, стоит на холме дурак дураком и в небо пялится... С того дня и стал я Зевакой. 

Жалоб на меня не было, потому как обижать я никого не обижал, а обязанности свои исполнял исправно. Всякие же толки меня не огорчали. 

Вот так и жил я — не тужил. 

Но началась война. Барон сам прискакал, всех слуг поднял: отправитесь, мол, со мной. Одного меня позабыл. Бегал везде, сигарки курил — нервный, меловой весь. Я уж вопросов задавать не осмеливался — сидел на скамеечке да глядел, как гнедого моего в телегу впрягают. 

И вдруг вижу — шагает барон прямо ко мне. Я, что греха таить, струхнул: неужели и меня заберут? Сижу, дрожу. 

Он подошёл и говорит: 

— Это тебя ведь Зевакой зовут, так?

— Так, ваша светлость, — отвечаю. — Батюшка с матушкой меня, правда, Францем нарекли, но коли людям меня по-иному звать приятнее, то я не против. 

— Ладно-ладно, уймись, пустослов. Слушай меня. Надобно мне кого-нибудь на усадьбе оставить. Прочий люд в армии сгодится, а вот из тебя солдат никакой. Сердчишко у тебя, как мне сказали, неважно работает. Да и вообще, зеваке что в атаке, что в карауле грош цена. Чуть зазевается — тут ему и пуля в лоб! 

— Это, ваша светлость, вам виднее. 

— Верно говоришь. Так вот. Я всё добро, какое возможно, с собой беру. Будешь сторожить, что осталось, и за домом приглядывать. От отряда тебе, разумеется, не отбиться, но с парой мародёров управишься как-нибудь. 

— Как вам угодно, ваша светлость. 

— Зевака, если узнаю, что ты хищничал тут, — найду и шкуру спущу. 

— Да вы что, как же можно! — говорю. — Мне много ли надо? Была бы крыша над головой да кусок хлеба, а там проживу с божьей помощью!

Вижу, мнётся он. Не верит? Но нет, заговорил наконец: 

— Есть для тебя и ещё одно поручение, весьма деликатного свойства.

Прервался, под ноги себе зачем-то посмотрел, и продолжает: 

— Тебе, братец, приводилось когда с детьми обращаться? 

— Да-с, братишек-сестрёнок нянчил. Но было это давно. 

— Как давно?

— Годков двадцать будет. 

С сомнением на меня глядит. А я знай молчу, хоть и любопытно мне до ужаса. 

Вздохнул: 

— Ладно, деваться-то некуда. Девочка одна есть, и очень я хочу, чтобы ты о ней позаботился. 

Я оторопел немного, конечно. Какая такая девочка, думаю. Но сам — ни слова. 

— Что молчишь? Можешь ты её для меня уберечь?

И что мне отвечать, скажите на милость? Крепко я задумался. Положим, с ребёнком хлопот не оберёшься, так. Но ведь веселее будет с маленькой-то. Пусть дружков у меня и не водилось, ну да не такой уж я был и нелюдим. Всё лучше, когда человечек под боком. 

И представил я ещё, как буду ей показывать красоту эту, какую и не замечает никто... И как гуляем мы по этим просторам... Так мне стало от этой фантазии хорошо, что я и сказал: 

— Не извольте беспокоиться, ваша светлость. Уберегу девчурку, любой ценой уберегу. 

Барон кивнул. Но чуял я, что нелегко у него на сердце. 

— Верю. И упаси тебя Бог, чтобы эта моя вера напрасной оказалась. Я бы с тобой бабу какую оставил, но троих приметить легче, чем двоих. 

Тут вдруг за грудки меня берёт, прямо в глаза смотрит — страшно становится. И скоро так шепчет: 

— Не смей и думать о том, чтобы её хоть на минуту покинуть! Всюду вместе, всюду! Одной — никаких игр, никаких гуляний! Дальше пруда — ни на шаг, слышишь? 

Отпустил меня и продолжает уже спокойнее: 

— Пропитания вам должно хватить. Она не привередливая: будет есть, что дашь. Захочется мяса — ставь капканы. Ружьё у тебя будет, но не для дичи, сам понимаешь. Живите во флигеле. Если до холодов не вернусь, начинай топить — но аккуратно, лучше по ночам. Вздумается ей в доме поиграть — можете заходить. 

И дальше в том же роде. Я слушаю, слушаю, да и ляпну: 

— А где же девочка-то? 

Он улыбнулся: 

— Как приедет, не обознаешься. Жди. А пока пойдём, я тебе покажу, что да как. 

Пошли — да всё быстро, впопыхах... Еле успеваю запоминать, о чём мне толкуют. И думается мне:

— Эх, вот тебе и красоты... Лето только начинается, а нам здесь пропадать... 

А кругом неразбериха какая, господи! Барон был человек военный, но народ в прислуге всё больше непонятливый, ленивый попадался. Всё вверх дном, а проку с этого мало. 

Но, наконец, кутерьма улеглась, все расселись по повозкам и уехали. Один барон медлил. Рысак под ним рвётся, к своим хочет. А барон его удерживает, на меня смотрит — странно как-то, не по-господски. Лицо у него ещё белей стало. Наконец поднял руку и кулаком мне потряс — знаю точно, что не грозил... Приложил коня плёткой, ускакал. 

А я и рад. Задышалось сразу привольно. Окрест такая тишина разлилась... вот знаете, бывает в летние дни час, когда и солнце, казалось бы, полыхает, а не жарко совсем. Облака плывут пухлые, и ветер особый, нежный. Тихо... Каждое деревце охота обнять, приласкать — ну да там их целая аллея была, разве управиться? Чудилось, будто они разговоры ведут потаённые, и страсть как хотелось узнать, о чём... 

Слышу — скрип: прямо по аллее телега катит. Прежде там одни господа в экипажах разъезжали, а тут — крестьянин какой-то. Он, чуть доехал, орёт:

— Эй, жердь! Принимай дитё! 

Я со скамеечки поднялся, подошёл к телеге. 

Жалко, рисовать я не мастак, а то бы и вы увидели мою красавицу. Годков ей было семь-восемь, не больше. Платьишко простое, но доброе; верно, не крестьянская дочь она была, а самая что ни на есть баринова. Личико круглое, глазёнки огромные. Зелёные, как стекло у винной бутылки... Носик маленький, мягкий, ну просто еле выдерживаешь, чтобы не ущипнуть. Ну вот не кукла, совсем не кукла, а всамделишный котёнок — и зевает так аккуратно, и ушки у ней остренькие. Но бледная. Я сразу смекнул, что света солнечного она маловато видела. Взаперти жила или болела? 

— Ну, — говорю, — привет! Будем с тобой жить. Как зовут-то тебя? 

И вот что удивительно, не было в ней никакого испуга! Улыбается хитренько, молчит, но ясно, что не от робости, а из шалости. 

— Не беда, выясним мы и имя твоё, и прозвание. А меня Францем величать. 

Крестьянин тянуть не стал — пожитки её сгрузил и тотчас уехал. И остались мы одни — она да я, будто и не было здесь ввек никого. 

Поставил её на землю. Стоим, таращимся друг на друга, точно и не люди мы вовсе, а звери какие. И вдруг она пальчиком показывает на аллею и кричит:

— Смотри, Белянчик побежал? 

Звонкий, чистый у ней был голосок... Поглядел я туда. Тополя шелестят, и небо синее над ними, а в конце аллеи холм желтеет, как слиток золота. И ни души. 

— Какой ещё Белянчик? Заюшка, что ли? Беляков тут нет — только серенькие, да и тех не часто усмотришь. 

Шельмовато так на меня глядит и говорит:

— Может, и заюшка. 

Баловница какая, играть со мной затеяла! Я голову не стал ломать — улыбнулся да повёл её во флигель. И началось наше с ней одинокое житьё. 

Лорой её звали, Лорхен. Кроме имени ничего о себе сообщать не пожелала, а я не таковский человек, чтобы расспрашивать. 

— Не велено, — объясняет, — милый Франц. 

— На нет и суда нет, — отвечаю. 

Что за ребёнок был! Ни разу не слышал от неё жалоб, ни разу не бранила она меня. А могла бы? Ещё как! Я человек незлобивый, и самый последний поварёнок меня мог и так и этак обложить, а я что? Смолчу, похожу недельку надутый, а потом потихоньку и вовсе забуду. 

Я с годами-то подзабыл, как с детишками себя вести. Барону одно говорил, на уме другое имел — побаивался. Но Лорхен такой бойкой оказалась, что я и не знал уже, кто с кем нянькается. Ни о чём её просить не надо — всё сама сделает: и со стола уберёт, и лучка нарвёт, и постельку заправит... Маленькая хозяюшка, да и только! 

Жили мы душа в душу. Лорхен вставала раньше меня, расхаживала себе по лачужке. Я ей строго-настрого наказал без меня за порог не ступать. И что вы думаете — слушалась! Часто находил её у окна. Туда глядит, сюда глядит, что-то про себя мурлычет — а наружу нейдёт. Вот кажется, совершенно в себя ушла. Ан нет! Всякий раз, что я хотел над Лорхен подшутить, затея моя не удавалась. Изо всех сил стараюсь не шуметь, чуть ли не на цыпочках крадусь... А она вдруг:

— Слышу тебя, Франц! 

Оборачивается и хохочет, глазки сверкают — ну как такую не любить? 

Делать было особенно нечего, и потому дни наши проходили в прогулках и играх. Товарищ из меня, понятно, неважнецкий — уж больно медленно соображаю. Куда мне с ней тягаться! 

Яркое выдалось лето. Даже вода в ручьях, на что прозрачная — и та казалась серебряной. Что уж говорить о небе, деревьях, цветах!.. Жарко было, но ни зноя, ни духоты мы тогда не знали. 

Я барона ослушался: ходил с Лорхен далеко, по любимым своим местам. Осторожно, само собой. Держу её за руку — ладошка против моей просто малюсенькая — и рассказываю о всяких разностях. Она глазеет по сторонам, меня ни капли не стесняется, словно я её натуральный папаша, и вышли мы прогуляться в публичный сад. Не убегает, не вырывается. 

Я ведь поначалу думал, что она шалунья. Видно, и взаправду такой была, да что-то сдерживало. Однажды спросил её:

— Лорхен, а неужто тебе совсем не хочется одной побегать? Всё со мной да со мной. Не скучно тебе? 

Отвечает:

— Боюсь я, миленький. 

— Да кого же ты боишься? Чужого человека я отважу, а зверь сюда не забредёт. 

— ВСЯКИХ боюсь. 

— Кого это — всяких? 

Она глядит на меня грустно так и шепчет:

— А ты их не видишь. 

— Не Белянчика ли боишься? 

— Нет, — говорит, — Белянчик добрый, а есть дурные. 

Вот потому и бывали мы с ней повсюду только вместе. Выйдем на опушку, я в траву упаду да валяюсь, подрёмываю, а она играет тут же, подле меня. Разговариваем. Всё вопросы задаёт: почему травка разная бывает? Почему божья коровка с белыми пятнышками, а солдатики — с чёрными? Почему в одном ручье вода чистая, а в другом мутная? Я ей отвечаю, как могу. 

Но порою посматривала она куда-то мимо меня и улыбалась этой своей кошачьей улыбкой. 

— Белянчик там? 

— Да, Франц. 

Я головой изо всех сил верчу, но не вижу никого. 

— Скажи хоть, каков он из себя? Что-то не могу я его приметить. 

— Он весь белый-белый, как сахар, и лицо у него пустое. 

— Как это — пустое? 

— Да нет на нём ничего. 

— Не может быть такого! 

— Нет, может!

— А ты с ним разговариваешь? 

Смеётся. 

— Глупенький, да как же я с ним разговаривать буду, если у него рта нету? Он мне ручкой машет. — Тогда я тоже смеяться начинаю, и даже немножко завидно мне делается... Я ведь в детстве жил у моря, и отец мой был рыбак. Мать четверых погодков нарожала да умерла — а мне в ту пору уже десять стукнуло. Отец-то в море всё время, вот и приходилось мне одному маленьких пестовать. Другие ребятишки бегают, играют, а я даже в школу не ходил — нянчился с утра до вечера. Так и грамоте не выучился, читать по сей день не умею...

Ежели и случалось иной раз освободиться, то меня, олуха, никто знать не желал. Затеют, допустим, какую-нибудь игру — в разбойники или в рыцари. Меня зовут, а я в ответ:

— А как же мы рыцарями будем, коли лошадок у нас нет? 

— Дурачина, да не нужны нам настоящие лошадки! Вот, возьми палочку да представь, что это лошадка! 

— Как же я представлю, если это просто палочка? 

Тут на меня махали рукой, и оставался я ни с чем. Шёл тогда на берег, на закат смотрел — уж он-то надо мной никогда не потешался. 

А у Лорхен фантазия была такая, что она любому сочинителю нос утёрла бы! Позже доводилось мне слышать бог знает какие сказки — так те мне скучными показались. У девчурки моей ведь не один Белянчик был... Её, видно, одну воспитывали, вот и выдумывала разную невидаль. Я и не возражал. Нравится глупышке — пусть себе рассказывает. И ей веселей, и мне. 

Иногда, правда, она через край хватала. 

Идём мы как-то домой через лес — тропинка тенистая, прохладная. Деревья ну точно как колонны. Лорхен что-то пищит, вокруг меня вьётся. И вдруг — метнулась мне за спину. 

— Ты что, Лорхен? 

— Ой, спаси меня, родимый! 

— Да что там? 

Огляделся. Птички порхают, да мышки в траве шуршат. Я, признаться, осерчал. 

— Что ты с толку меня сбиваешь? Всё, не видать тебе печенья за ужином.

Она разревелась, но вцепилась ещё крепче. Кое-как отлепил, взял в охапку да понёс. Утешаю, как могу. 

Дома я смягчился, печеньем её накормил, но велел глупостями больше себя и меня не мучить. На коленях у меня сидя, успокоилась, но всё равно твердит:

— Франц, там ВСЯКИЕ были. 

И глядит на меня серьёзно, не по-детски. Я уж и поверить готов, но себя пересиливаю. Беру яблоко и говорю:

— Вот, смотри. Яблоко — оно жёлтое и круглое. На солнышко похоже. Я возьму и скажу: «Это — солнышко». Ну и что же, тогда оно обжигать станет? Тем выдумки и хороши, что от них вреда никакого. И проку тоже, потому что выдуманное яблоко не скушаешь! Чего же ты в лесу перепугалась? 

— ВСЯКИХ. 

— Так ведь нет их! Вот какие они с виду? 

— Не знаю, они прячутся всегда. 

— Ну видишь! Были б они страшные, как жабы или змеюки, это б ещё куда ни шло. А то ты боишься, а чего — сама не знаешь! Они ж тебя не покусают, не поцарапают. Выдумки есть выдумки. На то только они и годны, что девочек маленьких пугать. 

Лорхен головкой кивает — обещает слушаться. На этом мы и порешили. 

Бывали и в доме. Перед отъездом все двери заперли наглухо, открывалась только одна в левом крыле — самая неприметная. Через неё ходили по всяким хозяйственным нуждам. Там деревья прижимались вплотную к дому. Потому, хотя навеса на крыльце и не было, от дождя оно бы спрятало. 

В первый раз я чуточку робел: ну как же, в господский дом — и без хозяев. До чего же глуп человек! Вот знал, что в жизни ничего там не украду, и что красть-то нечего. А ведь едва ли не вором себя чувствовал, когда ключи доставал! 

Внутри Лорхен подивилась кухне: таких громадных она ещё не видывала. Кроме этого, в той части интереса для нас не оказалось, и отправились мы дальше. 

Как очутились в крайней зале (в ней, как я знал, обедали), Лорхен ахнула. Ещё бы! Удивительное было зрелище: сквозь двери напротив мы видели насквозь весь первый этаж. Двери, а за ними ещё двери, а за теми — ещё... И так до последней комнаты. Все украшения здесь сняли, и остались голые белые стены. День выдался солнечный, и оттого они ещё белее сделались, разве что не засияли — окна-то в усадьбе огромные. Всё светом залито... Потолки же высоченные были, словно в церкви. Каждый шаг эхом отдавался. 

Мы дошли до середины, где главный вход, и там уселись прямо на пол. Если уж у меня дух захватило, то Лорхен и вовсе огорошена была. Совсем притихла. Сидит, смотрит во все глаза. 

— Ну что, будешь здесь играть? Здесь тебе бояться нечего. Пустовато, конечно. Вот раньше пройти нельзя было: и ковры тут лежали, и кресла стояли... Сейчас всё унесли. А вон по той лестнице господин барон и его гости подымались в свои спальни. 

— Хочу наверх. 

— Ну, пойдём тогда. 

Ступеньки для неё были высоковаты, но карабкалась сама, хоть и кряхтела, как старушка. А я улыбался — так, чтоб она не видела. Обиделась бы ещё, подумала, что смеюсь. 

Стены на втором этаже другого цвета были, голубые. Мы ходили из комнаты в комнату. Там оставалась ещё кой-какая мебель, и Лорхен залезала на стулья и кровати. Прыгала, как козлёнок. Узнал бы об этом барон — крепко бы мне влетело! Но я хотел её порадовать. Да и самому любопытно было поглядеть, потому как не приходилось мне прежде бывать в господской опочивальне. 

День клонился уже к вечеру, а мы никак не могли остановиться. Всё-таки тянет роскошество к себе, ой как тянет! 

В правом крыле обнаружили мы детскую. Я сразу догадался, что это она, как ангелочков над дверьми увидел. Там три комнаты: по обе руки от входа — спаленки, а посерёдке — игровая. Жалко, игрушек там давно уже не водилось. У барона были сын и дочка, но девочка захворала и умерла, когда ей годков было, как Лорхен. А мальчик постоянно жил в городе. 

В комнате слева нашёлся даже стульчик, и любимица моя на него уселась. А я всё так же — на пол плюхнулся. Ещё были там два окна, кроватка и шкафчик. Да зеркало в углу. Такие обычно у знатных дам бывают, но барон для дитятки своей денег не пожалел и взял красивое, большущее. Даже я, здоровила, целиком отразился! 

Кстати, возле него и умерла баронова дочка (Лорхен я о том говорить не стал — что зазря девчурку волновать?). Нашла её нянечка — утром, нежданно-негаданно. Сказывала потом, что лежала бедняжка так, будто смерть свою в глуби зеркальной выискивала: близко-близко, с глазами открытыми... 

— Не к добру это, что она перед зеркалом всю ночь оставалась! — говорила нянечка. 

— Да почему же? 

— Ах, так нельзя ведь! Завешивать зеркала надо, коли покойник в доме! 

— Ты, матушка, и вправду так веришь? 

— Верю — не верю, а порядок должен быть!

А я вот не верил и не верю. Да не легче мне от этого живётся... 

— Эх, Лорхен, будь я богат, ты жила бы в такой же комнатке, и платьишки у тебя были бы самые лучшие, и... 

— Милый, милый Франц! Я тебя и так люблю! — смеётся и на шею мне бросается. 

— Да нет же! Вот ты смотри, — и несу её к зеркалу. Держу перед зеркалом и говорю: — Да разве ж ты не хороша, крошечка моя? Я разных девочек видел, приезжали сюда всякие. Так они ведь дурочки все! Одна капризничает, другая вредничает, третья варенья просит! 

Лорхен хохочет-заливается, а мне того и надо. Поставил её прямо на полку, треплю за щёчки, и сам рожи корчу. Дурачусь, как могу. В комнате уже темнёхонько становится. Закат за окном рыжий, густой — всё будто в золоте. 

Вдруг вижу, Лорхен вся враз побледнела. Уставилась в зеркало, точно змея перед ней, и оторваться не может. 

Думал, она играет, притворяется. 

— Ты что же, Лорхен, застыла-то? Или кого другого в зеркале увидела? 

Зажмурилась так резко, что я вздрогнул. 

— Что с тобой, солнышко моё? 

Молчит, но глаз не открывает. 

— Чего испугалась? 

Тихо-тихо шепчет:

— Франц, ты велел мне глупостями не заниматься, вот и не буду я тебе ничего говорить. Привиделось просто. 

— Ох, беда мне с тобой! Пошли-ка отсюда. 

Посадил её себе на спину, и двинулись мы обратно. Пока на первый этаж не спустились, Лорхен ни в какую не желала слезать. Там сама пошла — да ходко как, я едва за ней поспевал. 

Как до крыльца добрались, я и сам обрадовался. Всё-таки в доме воздух суховатый, неживой. А там, под деревьями, как вдохнёшь — будто чего сладкого глотнул... И темень стояла уютная, мягкая. 

Дома очаг разжёг — просто так, Лорхен на радость, — и убаюкал её. 

После мы в дом ходили, но редко, и на второй этаж не подымались. 

Долгие были дни, и жилось нам беззаботно. Никто нам не мешал. Бродили, где хотели. Лорхен стала спокойнее, не пугалась больше по пустякам. Даже Белянчик к ней не приходил — так говорила. 

Как-то раз, в один особенно хороший денёк, набрали мы всяческой провизии и отправились на далёкий луг, где Лорхен ещё не бывала. Диковинные там росли цветы. Такие красивые, пожалуй, не во всяком городском саду сыщешь — и фиолетовые, и красные, и жёлтые, и каких только нет! Благоухание такое, что голова кругом идёт!.. А если не полениться, то можно к реке сойти. Вода в ней холодная и вкусная... Райский, словом, уголок! 

Как поели, меня сморило. 

— Лорхен, собери-ка цветов да сплети веночки себе и мне. Но далеко не отходи. А я подремлю чуток, — сказал и тут же уснул. И приснился мне странный сон... 

Грезилось мне, будто вот так же я лежу в траве и сплю, а Лорхен отошла в сторонку, к деревьям. Знаете же, как во сне бывает: можно зараз дюжину вещей наблюдать. Вот и тогда, хоть и валялся я пузом кверху, а Лорхен видел так, как если бы за спиной у ней стоял. 

Она нагибается, цветы рвёт. Внезапно застыла. 

— Кто здесь? — говорит. Тишина. Потом немного поодаль в лесу зашуршало что-то. И вижу: тут и там появляются чуть повыше корней волосатые ладошки. Маленькие, как у обезьянок, только пальчики длиннее. Шлёп, шлёп — бьют по стволам. За каждым деревом, видно, кто-то прячется, а показаться не желает. Мне смешно стало. Что за проказники такие? 

— Мы, Лорхен, — слышу тоненький голосок, — мы. Поможешь нам? Пойдёшь к зеркалу? 

— Нет, не пойду! — дрожит вся, а с места не двигается. 

— Не пойдёшь? Тогда мы Франца твоего убьём. 

— Нет, он сильный! 

Голосок знай себе лопочет:

— Сильный он, да дурак. А нас много. Мы его утащим к себе. Сперва глаза выедим, потом за уши примемся! 

Я уж злиться начал. Хочу встать, а не могу. Что поделаешь — сновидение. 

— А Белянчик твой знаешь где? Съели мы его! 

Лорхен расплакалась:

— Нет, не верю! Не добраться вам ни до Франца, ни до Белянчика! 

Тут ей в ноги что-то шлёпнулось. Взвизгнула. 

— Вот он, твой Белянчик. Пеняй на себя... — сказал голосок и утих. Лорхен всё так же стоит, а ладошки исчезают. Вот уж и нет за стволами никого... Ну, думаю, теперь можно и как следует поспать! И вот ведь диво, во сне заснул как убитый! 

Продрых я несколько часов. Спал бы и до вечера, да Лорхен растормошила. 

— Вставай, лежебока! Негоже нам в лесу ночевать! 

Поднялся, потянулся... 

— Чудной сон мне приснился, Лорхен! Как будто ты со зверюшками какими-то толкуешь, а они всякими гадостями грозятся! 

— Экий ты, Франц, выдумщик сделался! А ещё меня бранил! 

— А вот видел я ещё, как ты плакала. 

— Да ты что? С чего бы это мне плакать? 

И точно, глазки у ней блестели, как всегда — не от слёз вовсе. Улыбается, веночек мне протягивает. 

— Ну и славно. Нечего себе голову забивать. Давай веселей! 

Из любопытства сходил я к тому месту, где Лорхен в моём сне стояла. Трава чуть примята, и всё. 

Заковыляли мы назад и до вечерней зари были дома. 

Приключилось со мной ещё и вот что. Лорхен очень нравилось смотреть на пламя, и как темнело, я разводил огонь в очаге. Снаружи боязно было — а ну если кто увидит? 

А в тот вечер ещё дождик пошёл, прохладно стало. Я собрался за дровами. Лорхен за рукав мой ухватилась и говорит:

— Не ходи, Франц! Мне одной страшно! 

— Ой, какая пугливая! Да я же мигом обернусь! Туда и обратно. 

Взял фонарь и вышел. 

Сарай стоял тут же, за флигелем, но идти было тяжело, потому что задождило, и тропка раскисла. Поскользнулся разок-другой. 

Ещё шагов десяток мне бы прошлёпать, да тут фонарь взял да и потух. Я решил обойтись без него. Ясное дело, по этакой темени ходить — малое удовольствие. А куда деваться было? 

Чуть переступил порог, как под ногу мне что-то подвернулось. Я не устоял и со всего маху бахнулся головой о поленницу. Дровишки посыпались — правда, только те, что вверху были, а то худо бы мне пришлось... Калоши с меня соскочили. Так и лежал я, оглушённый, самым несуразным манером: сам внутри, пятки снаружи мокнут... А дождик их щекочет и щиплет. И не перестаёт. А капли словно и не капли, а коготки. Мне уже больно, но даже пошевелиться — и то не могу. 

Слышу вдруг, как Лорхен кричит:

— Франц! Франц! 

Бедняжка, когда невмочь стало ждать, искать меня пошла. Я тотчас забыл обо всём. Поднатужился, промычал ей что-то... 

Прибежала. Запричитала как! Ревёт в три ручья, а полешки с меня скидывает... Кое-как я с её помощью поднялся, да побрели мы домой. Я босиком. Лорхен, как ни старалась, обувки моей не нашла. Далёко, видать, отлетели калоши-то. 

При свете обнаружилось, что приложился я знатно — вся голова в кровище. 

— Экий я, Лорхен, дурак! Не послушался тебя, пошёл. 

— Дурак, дурак! — сердится, значит. Но вижу, что рада-радёшенька. Тряпочкой меня обтирает и приговаривает:

— Будешь знать? Будешь знать? 

— Буду, цветочек мой, буду. 

Ни в какую не разрешает самому ноги вымыть. Но лишь взглянула на них — обмерла вся. 

— Миленький, да у тебя же и ножки в крови? 

— Как так? И вправду так! Я сперва-то и не заприметил того. Надо же, исцарапался! Ну всё, теперь я умненьким буду. 

Улыбнулся ей — и она в ответ, да только грустно как-то. Сильно я её напугал. Волнений больше было, чем крови — скоро я оклемался. 

Спали мы в обнимку, и в ту ночь она особенно тесно ко мне прижималась. 

На следующее утро я сходил к сараю, прибрался, дров домой натаскал. Калоши так и не сыскались. До сих пор гадаю, куда они подеваться могли. 

Погода ещё лучше стала, да вот Лорхен загрустила. Она ведь за эти месяцы загорела, от бледности своей избавилась. А тут — сидит день-деньской в нашей комнатке, сама с собой играет. 

— Голубушка, да что же с тобой такое? Ушко у тебя болит? Сердечко? Горлышко? 

На всё только головкой мотает:

— Не болит у меня ничего. Грустно немножко, и всё. Ты не волнуйся. 

— Да как же мне не волноваться? Лето в разгаре — гулять бы да гулять... Что ж ты хандришь так? Точно не хвораешь? 

— Болела бы, так сказала бы. 

— Ну а что же, и Белянчик к тебе не придёт? Если уж я тебя развеселить не могу, пусть он постарается. 

— Да нет же его, миленький. 

— Так пусть будет, коли тебе плохо! 

— Нет его, нет его... — и слёзки потекли. 

Обнял её, приголубил. 

— Оправишься, оправишься. Где-то война идёт, люди друг друга убивают. Там холодно, небо всё в тучках. Худо людям приходится. Господин барон, наверно, тоскует по здешним местам. Посмотри вот только, какая синева! Птички как поют красиво, слышишь? Боженька столько хорошего создал, а ты — самая хорошая. И этот край таков, что никакого зла здесь быть не может. Потому-то тебе здесь и самое место. 

Она, дурочка, от этих моих слов горше прежнего заплакала. Я только крепче её обнял. 

— Да пройдёт, пройдёт... 

Бывает в августе особая ночь. Она всегда одна в году, это я наверное знаю. Луна тогда нежно-белая — детская щёчка, да и только! Темнота густая, но видно всё не хуже, чем под солнцем. А дышится легко и приятно. 

Впервые увидел я такую ночь ещё мальчишкой. А потом каждый год ждал её. Ничто меня не могло удержать взаперти, когда она приходила. Сидел где-нибудь один, на луну глядел до утра... 

Вот в такую-то ночь и потерял я свою Лорхен. 

Днём пришлось поработать, и я притомился. Лорхен спать уложил, сам на кровать рухнул и уснул. И забыл совсем, что стоит август. 

Очнулся оттого, что поцеловала меня Лорхен в щёку. 

— Прощай, миленький, — шепчет. Пока я спросонок пытался сообразить, что это значит, взяла она фонарь и ушла. 

Как очухался, так мигом вскочил с кровати. Бегом за ней. Вижу, огонёк за угол усадьбы поворачивает — туда, где дверь. 

Я бы Лорхен в два счёта нагнал — разве убежишь далеко на таких маленьких ножках? Да вот луну тучка закрыла, а фонарь я второпях не подумал захватить... Несусь сломя голову — но что ни кочка, падаю... Подымаюсь, дальше бегу. И чувствую почему-то, что грешно в такую ночь бегать, в такую святую тишь... 

Добежал кое-как до крылечка. Дверь распахнута, ключи на полу валяются. Я туда. Внутри, в потёмках, дорогу разбирать ещё тяжелее. Слышу, как топочет где-то Лорхен по полу, по звуку и иду. 

Добрался, наконец, до обеденной залы. Луна вышла — всё будто молоком залила. Успел я увидеть, как метнулась впереди Лорхен в сторону, на лестницу. 

— Лорхен! — ору что есть мочи. Мчусь, как сумасшедший... 

Взбежал наверх, встал. Куда дальше — не знаю. Голосок её раздался. Вслушался — справа доносится. В детской она, вот как! 

Совсем запыхался. Еле ноги волочу. 

— Ах ты, шалунья, умотала меня вконец?

А она лопочет что-то своё, но не отзывается. 

Вот уже и она, детская. Но не успел я зайти, как Лорхен оттуда пулей вылетела — и давай по коридору. Тут уж я разозлился. 

— Да что с тобой, Лорхен? Не умаялась ты от этой беготни? 

А она СМЕЁТСЯ! Добежала до угла и остановилась. Ручонкой мне машет: иди, мол, сюда. 

— Постой! Да подожди же меня! — кричу, а сам боюсь: неужто у ней горячка случилась? Ближе подобрался — и испугался, что горячка-то у меня самого: почудилось мне, что платье её жёлтым стало. А ведь было беленьким. Но думается мне, это всё луна шалила. 

Только я подступил — а она опять бежать! Встала у лестницы и ждёт меня. 

— Лорхен, дурная это забава! А ну-ка прекрати! 

Какой там! По всему зданию меня водила таким манером, без всякой жалости... Я уже и задыхаться начал, но всё за ней, за ней... 

Долго так блудил. Не заметил, как оказался на крылечке. Платьице её меж деревьев мелькает, словно она там в салки с кем играет, резвится. Я расплакался. 

— Милая Лорхен, что же ты со мной делаешь? Да разве я сотворил тебе какое зло, чтобы ты меня так мучила? Вот и в сердце у меня закололо... 

То, что она мне ответила, буду я вспоминать до конца дней своих — а забыть очень хотелось бы, поверьте... 

— И поделом тебе, Франц! Дубина ты и лопух! Драгоценной своей Лорхен не уберёг — так и не нужна она была тебе! Иди, любуйся своей луной, баран! — голос визгливый, капризный. Никогда прежде она так не говорила. Я оторопел. 

— Деточка моя, да что же ты?

— Деточка? — передразнила и такой бранью разразилась, что я того снести не смог. Голова моя вмиг потяжелела, и повалился я, как мешок... 

Чувствую, подошла ко мне — да будто не одна. Так в ушах шумело, что слышались мне многие голоса, и шлёпанье, и скрежетанье... Наклонилась и в ухо мне шепчет:

— Хочешь Лорхен свою повидать — сходи в детскую. Авось и увидишь что, хоть очень я в том сомневаюсь. — Помедлила. — Ну, прощай, Франц. Спасибо тебе за всё. А я пошла к своим. 

И всё. Шум стих, и я забылся... 

Сколько провалялся так — не знаю. Очнулся, когда уже было утро. Еле встал. Огляделся. Всё те же деревья, и букашки жужжат, как раньше. Ветерок гуляет... А Лорхен — ни следа. Тут вспомнил, что она мне сказала давеча, и воротился в дом. Тяжко, тяжко на душе было. Вот и следы её в пыли — крошечные, ну просто игрушечные. А где сама она, то мне неведомо... 

В детской нашёл я только потухший фонарь да лоскуток от её платья. Махонький совсем, я бы его и не заметил, не лежи он прямо у зеркала. К губам его поднёс, поцеловал — а сам слёзы лью, потому что чую: не встретиться мне больше с Лорхен моей. 

Как она платьице своё порвала, я и не задумывался тогда. Сейчас же это мне покоя не даёт. Коли зацепилась на бегу за что-то, так неужели подобрала обрывочек? Принесла ведь с собой, на самое видное место положила! Или так она попрощаться со мной хотела? Ах, не узнать мне того никогда! 

Посмотрел я в зеркало. И до того ясно Лорхен увидел, что жутко стало. Как живую! Будто и не было двух месяцев, будто по-прежнему стоим мы тут вместе. Глаза у ней испуганные, круглые... Совсем затуманился у меня взор, и расплылось отражение... 

Постоял немного да вышел из комнаты вон. 

Несколько недель её искал. Исходил всю округу, все овраги излазил. Не спал почти, вставал с рассветным лучом и до самой ночи глотку надрывал:

— Лорхен! Лорхен! 

Но не откликался никто, одни птицы лесные... Красиво было. Но у леса, будь он хоть самым пригожим, ввек не допросишься ничего... 

Не уследил я за Лорхен. Да, недаром меня Зевакой прозвали... Точила её немощь какая-то, съедала, а я и не видел ничего... Лекаря я в глуши такой не сыскал бы, конечно. Да не в лекаре дело. Сам оплошал. Может, жар какой на девчушку напал — и не вынес умишко её, сломался. Словно мало было этих фантазий... 

Лишь осень настала, бросил я усадьбу и ушёл в лес. Будь что будет, думаю — мне теперь всё едино жизни нет. 

Скитался я сначала по лесной глухомани, после к людям вышел. Война-то, оказывается, в два месяца кончилась. И люди всюду весёлые — а я меж ними ходил, как мертвяк. Работал, где придётся. 

Случайно узнал в одном трактире, что барона моего на войне убили. Что там с усадьбой сталось, меня не тревожило. Ни одной чужой вещи я не взял, а за Лорхен мне ответ держать перед одним Господом... 

И с тех пор никто уже не называл меня Зевакой. Тошно мне глазами своими на белый свет смотреть. Не углядели они того, что должны были. Слепой я оказался, слепой и разумом нищий... 

Нынче меня Бирюком кличут.

Случай под Рязанью

Источник: mrakopedia.ru

Эту историю мне рассказал один старый, вышедший в отставку следователь, когда я пришёл к нему по поводу взбрыкнувшего компа (я «компьютерщик», халтурю иногда на стороне). Судя по всему, у него редко кто бывал, потому что говорил он со мной почти без перерыва, интересовался моими делами, жизнью, планами. Ему было за шестьдесят, но выглядел он бодрячком, видно, что не просто так жизнью жуировал. Обычно такие люди могут рассказать массу интересных и страшных историй из своей жизни, что я незамедлительно и попросил его сделать. Крепко задумавшись, Сергей Викторович (так его звали) принёс из холодильника и поставил на стол бутылку холодной водки и предложил выпить, перетереть в неформальной обстановке. Я отказался (надо было делать компьютер, да и не пью), но он настоял, говоря, что историю, которую он мне сейчас расскажет, невозможно слушать без «успокоительного». Когда он начал свой рассказ, компьютер отошёл на второй план.

— Я, собственно, после этого и ушёл в отставку… Дело было в Рязанской области, в восьмидесятые. В декабре 85-го там начали пропадать люди. Люди, конечно, пропадали всегда, но чтобы в таких количествах, да в маленьком городке — никогда. И дня не проходило, чтобы один-два человека не пришли в отделение и не подали заявление о пропаже. Пропадали все — мужчины, женщины, старые, молодые, даже подростки. Дети, что интересно, не пропадали. Отрабатывали пропажи по полной — проверяли все связи пропавших, их последние часы жизни — ничего подозрительного не нашли. Первая версия — маньяк, по своим каналам мы получали информацию, которую не получали простые советские граждане — в СССР маньяков официально быть не могло, но они были, — Сергей Викторович помолчал. — Заявления шли от совершенно разных людей. Граждане пропадали по пути домой, в магазин, из кинотеатра. Каждый раз — вечером, в тёмное время суток. Были случаи пропаж прямо из квартиры — человек просто пропадал — на работе не появлялся, у родственников тоже, в квартире никого не было. Конечно, сначала никто не думал ничего плохого, я имею в виду убийства, но этих людей больше никто не видел — они не ушли в загул, не убежали от жён, их не били по голове и не грабили. Подожди…

Бывший следователь встал, кряхтя, и подошёл к шкафу, где у него лежали стопки бумаг, порывшись в них, он протянул мне достаточно крупную пачку пожелтевших от времени листов, отпечатанных на печатной машинке. Я стал читать. Если опустить лишние подробности типа описания одежды, внешности и связей, там было следующее (что смогу вспомнить):

«Сомов, А.Е., 1951 г.р. — вышел в 22:00 из квартиры за сигаретами в дежурный магазин, находившийся рядом с домом на ул. Котовского, и на обратном пути пропал. Продавщица показала, что в 22:05 продала мужчине пачку сигарет и видела, как мужчина вернулся в подъезд; больше Сомова никто не видел. Жители первых этажей подозрительных шумов не слышали.»

«Ильин, С.К., 1966 г.р. — возвращался домой от знакомого, вошёл в парк около 19-ти часов и не вышел. Свидетелей исчезновения нет.»

«Малькова, И.Ф., 1950 г.р. — возвращалась с работы в 18 часов на заводском автобусе, который высадил её рядом с домом на ул. Первомайской. Водитель успел заметить, что пропавшая зашла за угол пятиэтажного дома № 7. Дальнейший путь женщины неизвестен. Примерно в то же время некоторые жители (чьи окна выходят на южную сторону, вдоль которой предположительно и прошла пропавшая) слышали короткий громкий вскрик.»

«Волобуев, В.Я., 1945 г.р., по неясной причине вышел ночью на улицу, в районе 2-х часов ночи, что было замечено женой. Проследить дальнейший путь пропавшего не удалось. Рядом с местом, где, предположительно, исчез пропавший, обнаружен относительно крупный окурок сигареты, образцы слюны на котором совпали по групповой принадлежности с биологическими образцами на носовом платке пропавшего.»

«Рыбина, В.С., 1960 г.р., вечером в 19:30 вышла выбросить мусор, о чём предупредила родных. Обратно не вернулась. Примерно в то же время свидетель услышал громкий женский крик со стороны теплотрассы, рядом с которыми располагались мусорные баки; на месте предполагаемого нападения обнаружены мусорное ведро и следы крови на снегу, совпадающие по групповой принадлежности с группой крови Рыбиной В. С.»

«Лукин, Л.К., 1953 г.р., пропал из собственной квартиры поздно вечером, когда жена ушла к соседке. Следов взлома на двери не обнаружено…»

Я был шокирован — листов было не менее полутора сотен.

— Это за три месяца, — сказал мужчина, — Конечно, мы информацию не распространяли, но люди сами всё видели. Поднималась паника. За эти три месяца всё и выяснилось. Кошмары снятся мне до сих пор. Ты выпей, парниша, а то тоже спать не сможешь.

Следователь говорил очень уверенно. Он, повторю, был не слишком стар, но седина полностью окрасила его волосы. Немного задумавшись, и, видимо, вспомнив подробности дела, он сильно вздрогнул и скривился. Я выпил стопку холодной водки и запил морсом. Мужик продолжил:

— Было это в конце последнего, третьего, месяца. Начальство трясло нас беспощадно, их трясли свои верхи — короче, ещё б пара месяцев, и послетало бы наше начальство со своих мест, а нас бы самих под следствие отправили. Шутка ли — полторы сотни пропавших, по городу ползут слухи, начальство требует результат, а результата особого нет, только теоретические выкладки. Проверили всех психов, выставили кордоны на въезд и выезд из города (отрабатывали версию с похищениями), прессовали подозрительных личностей, в конце первого месяца начальство вызвало ещё следаков из Москвы. Начали почти безвылазно сидеть в отделении, разбираться. И знаешь, что? — следователь выпил и впёрся мне в глаза измученным взглядом. — Нашли общее у всех пропавших. Они все были крупными. Мужики — в основном «грузеля», сильные, жилистые. Бабы — все полные, ширококостные.

У меня в голове шевельнулась неприятная догадка и, видимо, отразилась на моём лице:

— Да. Мы тоже охренели. Слышали, конечно, про каннибалов, но чтоб в таких количествах… Кто-то высказал мысль о мясокомбинатах. Начальство ломалось, но всё-таки удалось уговорить выбить разрешение на проверки мяса, которое использовалось на мясокомбинатах. Мимо. Человечины там не было. Нам — снова взбучку — время-то идёт, заявления так и прут, а тут мы пустышку по полной отработали. Начали высчитывать схему действия неизвестных… Выставили патрули, пытались поймать «на живца». Через неделю пропал один такой «живец», Борька Терентьев, мой друг. Шёл по парку, связь через рации — они тогда только появились, из Москвы срочно прислали ради такого дела. Патруль специально его оставил одного. Услышали только вскрик и всё — как сквозь землю Борька провалился.

Следователь вздохнул и продолжил:

— Время идёт, а результата нет, последний месяц к концу подходит. Сидели мы в кабинете со следаками, над картой нависали, пытались вычислить местность, в которой действовали похитители — на карте кнопками отмечали предположительные места похищений. И знаешь, что? Вся карта была усеяна. Нет в городе безопасного места. И тут стучится к нам дежурный, докладывает, мол, пришёл какой-то дёрганый парень, говорит, что имеет информацию по похищениям, требует пустить его к следователю. Ну, мы разрешили. Зашёл бледный парень, на ладонях — ожоги, действительно, дёргается как-то, дрожит. И начал рассказывать. Кто-то сразу отмахнулся, кто-то — смотрел на парня с сочувствием, ведь то, что он нам говорил, ни в какие рамки не лезло. Псих. Однозначно. Рассказывал, что «они» похищают людей и жрут их в подвалах. В каждом доме. Что «они» похитили его друга и сожрали чуть ли не у него на глазах. Кто «они» — мы так и не поняли, но он сказал, что «их» больше всего в старом убежище в парке. А убежище это мы даже не проверяли — оно законсервировано и заперто надёжно — ни одна живая душа туда не проникнет. Там завод оборонный был раньше рядом с парком, вот и убежище подготовили на всякий случай. Ну, послушали мы его, послушали, сначала думали — псих, а когда он сказал, что они и его друга убили — поняли, что если даже псих, то не дурак. Первая мысль — сам дружка грохнул и на похитителей валит. Ну, на всякий случай его в «одиночку» закинули, врача вызвали — тот ему раны обработал и укол поставил. Уснул наш псих. А было дело к вечеру. Из шести человек осталось только трое — остальные ушли, не поверив ни единому слову парня, только матерясь, что всякие психи не дают работать. А мы остались — я, Игрунов и Парамонов. Заинтересовались рассказом. Сидим, глазами лупаем да друг на друга косимся. Сидели так минут сорок, покурили, подумали, и, не сговариваясь, собрались, взяли фонари, табельное оружие, сели в машину и поехали в парк… Выпей.

Я выпил. Следователь тоже.

— Нашли убежище… Замок сорван — парень рассказывал, что с другом хотел просто посмотреть, что там (хотя мне кажется, что просто цветмет шли воровать). Открываем дверь, фонари в руки (света там не было) и вниз, в бункер. Там шлюзы — три двустворчатых двери подряд. Вошли. Осмотрелись. Большой такой бункер — коридор и помещения по бокам. Слева — нежилые, справа — жилые. В начале коридора вроде всё нормально, только тухлятинкой немного попахивает. Идём дальше, открываем дверь направо — там системы жизнеобеспечения были — воздухо— и водоочистительные станции… А там — вонь. Трупниной потянуло по всему убежищу. Но ничего, мы люди привычные, идём, светим фонарями и замечаем в стенах отверстия. Сантиметров тридцать в диаметре, где-то меньше, где-то больше. И как тебе сказать… они выглядели, как туннели. Светишь в одно — оно метров на пять проходит, через бетон, через почву, и дальше заворачивает. Стенки гладкие, немного будто бы подплавленные. Мы удивились, Игрунов рукой потрогал стенку — говорит, тёплая, странно. Где-то стенки были влажные. Парамонов пальцем такую тоже погладил и сразу его об штанину начал тереть — жжётся, говорит. Как кислота. Выходим, идём дальше по коридору, а трупниной воняет всё сильнее.

Следователя передёрнуло, он молча налил себе и мне по стопке и махом выпил свою долю.

— Шли мы, шли. А, кстати, всю дорогу слышали странный звук, что-то типа потрескивания мыльной пены, только громче. Дошли мы до отсека, где были жилые помещения… Вонь начинает резать глаза — прижимаем рукава к лицу, идём осторожно к первой двери. В полу тоже дырки, всё больше, некоторые заворачивают сразу, некоторые длинные, до их конца фонарь даже не добивает. Открыли дверь, и увидели…

Мужик налил нам ещё по рюмке, и мы махнули, не закусывая.

— Я это на всю жизнь запомню. Всего минута, но я рассмотрел всё в мельчайших подробностях. Ты пьян?

— Да, — в моих глазах окружающие предметы действительно начинали плыть.

— Тогда смотри. Она размером с овчарку, метровой длины где-то, — следователь вынул из ящика стола большую чёрно-белую фотографию. Я пригляделся. На ней был изображён то ли червь, то ли огромная личинка, почти цилиндрическая, только немного сужающаяся к задней части тела. Морда шарообразная, усеянная чёрными шариками глаз, самые мелкие — с бусинку, почти по бокам головы, три самых крупных глаза — спереди, с небольшое яблоко. Тело червя состояло из крупных широких колец размером с покрышку современной малолитражки, задняя часть заканчивалась несколькими короткими выростами, на передней, кроме глаз, был большой круглый рот. Из туловища личинки во все стороны росли небольшие, сантиметров по пять, чёрные треугольные ножки. Тварь на фотографии была мертва — это было ясно.

— Вот так они выглядели. Белые, склизкие, отвратительные. Мы заметили около пяти штук. Они жрали людей. При нас две твари медленно ползли по телу какого-то мужика, облёвывая его какой-то дрянью, начиная с ног, — мужика передёрнуло вновь. — Одежда мгновенно растворялась, и жидкость быстро впитывалась в тело… Ткани начинали будто бы разваливаться и становиться полужидкими, дрожали, как желе. А потом они начали жрать. Они просто захватывали своими пастями размякшие кусочки человеческой плоти и пропихивали их в себя. И знаешь, что самое страшное? — следователь впился в мои глаза взглядом безумца. — Не вонь, не жрущие человека метровые личинки. Самое страшное, что человек повернул голову к нам, на свет и заморгал. Он был ещё жив…

Мы выпили снова.

— Парамонов заорал и выхватил табельное оружие. Мы же с Игруновым как стояли, так и стояли, шокированные. Майор без лишних колебаний всадил три пули в отвратительную тушу. Зря он это сделал. Ему не повезло. Видимо, этих тварей напугал шум. Ближайшее отродье судорожно дёрнулось и выплюнуло в сторону Парамонова сгусток какой-то прозрачной гадости. Знаешь, я думаю, будь это даже обычная вода, то попади она в голову человека, тот получил бы сотрясение — слишком уж быстро она летела. Но это была не вода, нет… Я не знаю, что это было. Всё произошло мгновенно — сгусток ударил в голову Парамонова и… полетел дальше. От головы не осталось ничего — растворилась мгновенно. Это была какая-то невероятно сильная кислота. Жидкость окрасилась в красный цвет и шлёпнулась в стену, издавая шипение и шелест, стекая вниз и проплавляя бетонную стену. Поднялся пар. Парамонов мешком рухнул на пол. Крови не было — рана мигом запеклась под действием кислоты. Мы с Игруновым увидели, как остальные четыре червя извиваются и поворачиваются в нашу сторону… Мы ломанулись на выход.

Старик разлил остатки водки по стопкам, и мы снова выпили.

— Мы бегом добежали до ближайшего телефона-автомата, набрали номер Московского начальства и доложили обстановку. Там быстро сориентировались. Было приказано сохранять ситуацию в тайне, из Москвы экстренно выехала группа следователей и биологов из тамошнего НИИ. Вызвали военных. Доехали часа за 3 — была глубокая ночь. Оцепили весь парк, начали исследовать почву. Я тоже там был. Нам с Игруновым было приказано доложить о ситуации максимально подробно и показать, где именно в бункере дислоцируются черви. Начали с почвы в парке. Уже через пять минут возле входа в бункер нашлось пять выходов на поверхность, скрытых кустами и деревьями. Видимо, отсюда они выползали и хватали людей. Было неясно, как черви умудрялись затаскивать их вниз, но вопросов задавать мы не привыкли. Нашли несколько более крупных дыр, посветили в них фонарём. Биологи сказали, что это главные ходы и через них можно пустить нервнопаралитический яд, который обездвижит тварей на ближайшие несколько часов. Подтащили баллоны, пустили. Собрали группу из семи человек, взяли в эту группу меня — Игрунову к тому времени стало совсем плохо, хотя и мне было не легче — мы надышались пара от кислоты; я никак не мог откашляться. Выдали противогазы, костюмы химзащиты, оружие. Спустились вниз, на третий этаж. Остальные, наконец, увидели то, что видели мы… Отвратительно. Парамонов уже оказался сожран до пояса — из туловища торчали белые кости, на животе застыла личинка. Биологи поместили двух червей в мешки и двое из них, взяв по мешку, отправились на поверхность. Мы же продолжили осмотр. Было глупо предполагать, что червей всего пять — слишком уж много было пропавших. Мы стали выбивать двери складов и жилых блоков. Боже, что мы там увидели… Весь пол был то тут, то там устлан костьми, они валялись у нас под ногами. Пол был покрыт тонким слоем расплавившейся плоти — красной, с белыми и тёмными прожилками. Мы скользили по этой дряни, стараясь не упасть — резиновый костюм стал размягчаться снизу под действием желудочного сока червей. Кости на полу были мягкими, череп, поднятый одним из биологов, был упругим, как мяч. Но самое главное — это сами черви. Их тут были десятки, все лежали то тут, то там, замершие, но живые. Глазели на нас своими шарами. Кто-то догадался посветить фонарём вверх, на потолок и мы снова ужаснулись — на потолке было приклеено не меньше сотни больших, с баскетбольный мяч, вытянутых коконов. Вот — смотри, — старик протянул мне ещё фотографию.

На снимке была поверхность, без промежутка усеянная белыми коконами, прослоённых пушистым белым веществом типа ваты. Коконы были непрозрачными, с чёрными полосками.

— По рации биологи запросили лестницу — им надо было взять несколько коконов с собой. Лестницу быстро принесли, а меня отправили наверх — своё дело я сделал. В отделении я узнал все подробности жизни этих тварей. Черви — это их последняя стадия развития. Они умели растворять бетон, землю и даже металл, выделяя очень сильную кислоту из своей пасти, прокладывая ходы. Звук пены, о котором я говорил — это звук, с которым они пробираются через бетон — пузырьки воздуха в нём под действием кислоты начинают нагреваться и лопаться. Из-за своих ножек они умели очень быстро перемещаться по земле и, кроме того, на концах ножек находились железы с паралитическим ядом. Их желудочный сок размягчал и расплавлял ткани человека, но при этом не проливал ни капли крови — поэтому мы не могли найти следов на местах предполагаемых похищений. Чаще всего они убивали жертву сразу, растворяя хрящи и суставы, отделяя ноги, руки, голову. Разделывали тело ещё живого человека на части и утаскивали куски в свои норы. Иногда затаскивали человека целиком, если ему не повезло оказаться рядом с особо крупной норой. Потом обливали его соком и высасывали, начиная с ног. Я не могу даже представить, что чувствовали в этот момент эти люди. Я не знаю, как эти черви могли строить такие сложные планы — либо они обладали разумом, либо… вариантов нет. Биологи сказали, что это реликтовый вид древнейших червей, который каким-то образом выжил и находился несколько миллионов лет в состоянии спячки. Ещё они сказали, что коконы этих червей могут быть разбросаны практически по всей средней полосе России и Европы. У них хватало ума проникать на первые этажи домов, через подвалы… Они проделывали лазы в квартиры и обездвиживали спящих людей, после чего жрали их в подвалах. Они определённо разумны.

Бывший следователь снова поднял на меня глаза:

— Мы все подписали акт о неразглашении. Тридцать лет я молчал и никому не рассказывал про это. Игрунов давным-давно умер, на следующий же день после нашего спуска, из-за отёка лёгких. Я же кашляю до сих пор каждый день. Биологи и КГБшники с военными точно никому не расскажут про это. Парня, который к нам пришёл, отправили в дурку.

— А почему вы решили рассказать? — спросил я.

— Чувствую, что с ума начинаю сходить. Иногда кажется, что ничего такого не было, но смотрю на фотографии и понимаю, что было.

Следователь неожиданно встал, сгрёб бумаги и куда-то отошёл, вернувшись через пять минут. С трудом (сказывалась выпитая водка) сев на стул, он посмотрел на меня мутными глазами и заплетающимся языком пробормотал:

— Страшилок тебе захотелось… Я тридцать лет боялся, в сороковник уже белым стал… На страшненькое тебя потянуло… Я в последнее время эти звуки опять слышу по ночам… как будто пена от мыла шумит… — и он положил голову на руки, быстро уснув.

Я собрал компьютер и вышел из комнаты. Из кухни тянуло гарью — в кастрюле, под вытяжкой, догорали бумаги. Пошатываясь и пытаясь сфокусировать зрение, я вышел из квартиры и отправился домой.

Недавно я узнал, что следователь куда-то исчез. И всё бы ничего, но его квартира находится на первом этаже. Как и моя.

Беспокойство и Депрессия

Источник: new.vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

Вы, наверное, не знали, но многие считают, что ходить на приёмы к психиатру унизительно. Мне, к примеру, постоянно говорили заткнуться и перестать строить из себя несчастного лебедя. Когда мне было всего восемь лет, родители уже презирали меня за моё несчастье. Они родом из Китая, и, будучи традиционными китайскими родителями, не верят в медицину. Они надеялись, что я вырасту и стану сильнее.

Но я всегда был слаб.

Не припомню, когда именно мои чувства обратились в воображаемых друзей. Кажется, они были со мной с рождения. Их зовут Беспокойство и Депрессия. Именно их я всегда обвинял в собственных неудачах. Когда они приходили ко мне, я сразу понимал, что вскоре случится что-то очень плохое. Если они появлялись, когда я был в людном месте, у меня случалась паническая атака. По ночам они спали прямо на мне, мешая дышать. Они постоянно меня преследовали. И преследуют по сей день.

Беспокойство — худой мужчина без рук. Он полностью обнажён, из его тела торчат пальцы. Они постоянно извиваются, словно черви. Его щёки свисают с лица, как уши бассет-хаунда. В его рту пенится слюна, а ещё он без конца отхаркивает мокроту. Иногда он начинает нашёптывать мне: «Твои родители тебя ненавидят», «Ты скоро умрёшь». Его голос пугающе похож на голос моего отца. Слова Беспокойства ужасны, но становится гораздо хуже, когда он прикасается ко мне. Его кожа, покрытая пальцами, трётся об мою, и я в ужасе начинаю чесаться. Однажды мама увидела длинные царапины вдоль моих рук. Она обвинила меня в попытке привлечь к себе внимание, хотя я пытался убедить её в том, что это дело рук Беспокойства.

Депрессия совсем другая. Она выглядит как обычная женщина… по крайней мере, передняя половина её тела. Задняя жутко изуродована. На ее затылке красуется огромная рана, которая бесконечно сочится кровью и разбрызгивает вокруг зеленоватый гной. Вместо слёз Депрессия плачет молочными зубами. А ещё она любит класть свою здоровую руку мне на плечо. И давит она с такой силой, что я постоянно ссутулен. Депрессия не умеет разговаривать, она лишь издаёт глубокие звуки, напоминающие крик совы. Я их постоянно слышу. От этих горестных завываний у меня болит сердце. Из-за них мне тяжело уснуть. И я не могу встать с кровати, потому что она непрестанно давит мне на плечи.

Я осознавал, что эти двое не были реальны… по крайней мере, в привычном понимании. Они были плодами моей фантазии. Но на мою жизнь они оказывали очень ощутимое влияние. Я никогда не был по-настоящему наедине с собой. Они всегда были рядом.

Так было до сегодняшнего утра.

Я проснулся с Депрессией, лежащей на моей груди. Из её жуткой раны во все стороны разлетались капли гноя, попадая мне в рот. Я пытался позвать на помощь, но Депрессия сдавила меня так, что я не мог издать ни звука. С пола встал Беспокойство. Он провёл своей отвратительной кожей, покрытой пальцами, по моим рукам. Мне было очень трудно дышать. Беспокойство усмехнулся и харкнул мне в лицо.

Кто-то постучал в дверь. Беспокойство и Депрессия на мгновение отвлеклись, ослабив свою хватку. Из коридора раздался голос моей старшей сестры, Ким:

— Вставай. Мама сказала отвезти тебя в школу.

Я попытался ответить, но гной Депрессии забил моё горло. Ким громко вздохнула и распахнула дверь.

— Вставай, я сказала!

Я вскрикнул, как только она вошла в комнату. Ким вздрогнула от неожиданности:

— Что это с тобой?

Сестра стояла в дверном проёме, её лицо отражало замешательство и злобу. А на её плече сидело… нечто. Оно было похоже на птичий скелет, когтями глубоко вцепившийся в шею Ким. Его голова была словно комок рвоты. Два глаза плавали в прогорклой жиже, бешено вращаясь. Ким всё так же смотрела на меня, не замечая существа на плече.

— Ким, что это?! — я указал пальцем на её плечо. Она оглянулась, но ничего не увидела.

— Ты чертов психопат. Вставай, отвезу тебя в школу.

Существо на плече сестры издало громкий булькающий звук, а затем начало говорить голосом мамы, поднятым на несколько октав:

— Он указывает пальцем на твой жир. На твоё отвратительное тело. Ты жирная свинья. Ты никогда не похудеешь.

Лицо Ким резко опечалилось.

— Зачем оно это говорит? — я спросил у неё, сдерживая слёзы.

— Да ты точно рехнулся, — она посмотрела на меня с отторжением, после чего развернулась и вышла из комнаты, направляясь в ванную.

Я ещё немного полежал на кровати, обдумывая увиденное, а затем с неохотой встал. Наверное, Ким права — я схожу с ума. Беспокойство сразу ожил и прошептал:

— Ты всегда был ненормальным.

Депрессия ходила за мной по пятам, пока я одевался. Я пытался изгнать мысли о существе, сидевшем на плече сестры, из головы. Может, это был сон? Я спустился на первый этаж дома, слегка подталкиваемый многочисленными пальцами Беспокойства:

— Если опоздаешь, твоя семья ещё больше тебя возненавидит.

Родители были на кухне. За их спинами стояли их двойники, запутанные в электрических проводах. Они громко кричали, пытаясь высвободиться. Но мама с папой их будто не замечали. Отец читал газету. Мать доедала свой завтрак. Её двойник ударилась о холодильник, пытаясь что-то сказать. Из её рта посыпался песок.

— Доброе утро! — по-доброму сказала мама.

Мой рот раскрылся от удивления. Неужели они действительно не видели своих двойников, не слышали их криков? На кухню вошла Ким. Жуткое создание всё ещё сидело у неё на плече, и его рвотный череп стал немного больше. Сестра взяла ключи с кухонной стойки:

— Собирайся, псих.

В машине я отодвинулся от сестры как можно дальше. Существо на её плече не обращало на меня никакого внимания, и говорило только в её сторону:

— Жируха. Никто тебя не полюбит. Страшная жирная корова.

Ким безучастно вела машину.

Вскоре я заметил, что это происходило не только с моей семьёй. Всех прохожих, мимо которых мы проезжали, тоже сопровождали какие-то твари. Каждый из этих демонов выглядел по-своему жутко. В спину одного человека зубами вцепился огромный волк. Другого окружало чёрное облако, из которого вытягивались тысячи рук. Я хотел закрыть глаза, чтобы не видеть этого кошмара, но Беспокойство удерживал мои веки своими пальцами.

Ким довезла меня до школы буквально за десять минут. Выглянув в окно, я увидел других детей, своих одноклассников, которых я знал с раннего детства… и за каждым следовал свой монстр. Мне не хотелось выходить из машины.

— С тобой точно всё в порядке? — спросила Ким.

Я взглянул на неё, искренне желая рассказать о том, что я видел. Депрессия ударила меня в живот:

— Не обременяй сестру. Ты того не стоишь.

— Я в порядке, — солгал я, вышел из машины и зашёл в здание школы.

Я не мог ни на чём сконцентрироваться. Невозможно было не обращать внимания на тварей, беспрестанно мучающих моих одноклассников. У Алисии, девочки, которая мне очень нравилась, на голове лежал огромный язык, который то и дело начинал лизать её голову, и ей приходилось подёргивать себя за волосы. Это на время останавливало язык, но через несколько секунд он вновь начинал лизать её. У Бэнни, моего лучшего друга, на ухе сидела уменьшенная копия его отца. Она наставляла ему:

— Будь хорошим сыном. Не рассказывай маме. Это наш маленький секрет.

У Кэрри, самой умной девочки в классе, из шеи торчало две головы. Одна из них выглядела больной и умирающей и постоянно отхаркивала желчь, похожую на гной, который тёк из головы моей Депрессии. Другая голова была объята пламенем, безудержно смеялась и покусывала Кэрри за щеку.

Даже у моего учителя, мистера Моррина, был свой демон. Это был деревянный человек, из его коры росли мёртвые поникшие цветы. Одна из его рук была сжата в кулак, а другой он держался за гениталии учителя. Деревянный человек скрипел зубами, пуская пену изо рта:

— Алисия такая невинная девочка. Мы можем лишить её девственности. Давай же.

Мистер Моррин продолжал вести урок, как ни в чём не бывало.

Как только закончилась первая половина дня, я решил, что с меня довольно. Я выбежал из школы на задний двор. Беспокойство и Депрессия шли следом. Я к ним привык: это были мои монстры. Но видеть чужих было уже слишком.

Пересекши двор, я остановился среди деревьев, чтобы перевести дух. Было так приятно никого не видеть. Нет людей — нет и чудовищ. Я сделал три глубоких вздоха, а затем услышал треск веток позади. Повернувшись на звук, я увидел Джеральда Андерсона. Он был на пару классов старше. Главный задира в школе. Но меня он никогда не трогал. Я был слишком тих и робок, и потому не привлекал его внимания.

Я в ужасе задержал дыхание, готовясь увидеть очередного отвратительного монстра. Но Джеральд был совсем один. Никаких чудовищ. Он окинул меня взглядом, покусывая сигарету.

— Ты тот азиат из девятого класса?

— Да.

Беспокойство обвил меня словно удав. Депрессия навалилась мне на спину.

Джеральд подошёл ближе.

— Похоже, у тебя день не задался.

Его голос был монотонным, даже успокаивающим. Уже давно никто не обращал на мои страдания никакого внимания.

— Это так, — мой голос дрожал. Беспокойство прошептал:

— Ты звучишь как ссыкло.

— Порою жизнь становится тяжёлой, — сказал Джеральд, — и становится непонятно, зачем мы вообще живём.

— Да, наверное, — удивлённо пробормотал я.

Он продолжил:

— В чём вообще смысл этого вечного бремени, если взамен мы получаем лишь несчастье? Я не испытываю эмоций. Мой психиатр назвал это социопатией. Но я ведь очень социальный человек! Я ведь говорю с тобой прямо сейчас, верно?

Я не понимал, к чему он клонит. И не видел смысла продолжать разговор. Но Беспокойство начал шевелить мои губы за меня:

— Верно.

Джеральд подошёл почти вплотную.

— Убейся.

На меня посыпались зубы-слёзы Депрессии. Она ликовала.

— Что?

— В жизни нет смысла. Самоубийство — лучший выход. Я об этом многим рассказываю. В прошлом апреле я уговорил Сэма сделать это, и, готов поспорить, теперь он счастлив, — Джеральд провёл рукой по своим волосам. — Тебе стоить убить себя, пацан. Ты тоже будешь счастлив.

Депрессия крепко прижалась ко мне. По моему телу растекался её кровавый гной.

— Ты правда так считаешь?

— Да, — он ущипнул меня за руку. Я вздрогнул.

— Ты больше не почувствуешь боли, — Джеральд отошёл и усмехнулся. — Но делай что хочешь, мне как-то пофигу.

Он отвернулся и зашагал в направлении школы, пока не скрылся внутри здания.

Я вернулся домой. Теперь я тут. Сижу на полу ванной и набираю этот текст. Я должен сделать это быстро, пока родители не пришли домой.

Депрессия включила воду. Ванна наполняется. Беспокойство уже держит бритву. Он шепчет:

— Ну же, покончи с этим.

Депрессия подносит мою руку к лезвию.

Простите, я больше не могу жить с этим кошмаром. Я не могу жить, зная, что они повсюду. Они есть у всех, кроме Джеральда. Наверное, ему такой демон и не нужен.

Прощайте. Надеюсь, вы совладаете со своими Депрессией и Беспокойством. У меня не получилось.

«Белые ходоки»

Наверное, многие из вас знакомы с творчеством Дж. Р. Р. Мартина или сериалом «Игра престолов» на основе романов этого автора и знают, кто такие «белые ходоки». А я могу сказать, что у этих фантастических существ есть реальный прототип.

В детстве я жила в небольшом поселке в районе одного из крупных таежных городов. Это сейчас идет широкомасштабная застройка, а тогда, лет пятнадцать назад, наш поселок стоял в глубокой тайге, возле железной дороги.

Мне было около восьми лет, когда я услышала легенду о «белых людях». Именно так назывались пришельцы с севера.

Представьте себе глухой таежный городок, где зима царит девять месяцев в году. Световой день очень недолог — в декабре-январе солнце восходит часов в восемь-девять утра, а заходит уже к часам четырем дня. Взрослые заняты на работе, дети, особенно школьники, часто сидят дома одни, так как занятия в школе отменены из-за мороза. Именно в этих краях зародилась легенда о белых людях. Она гласит, что далеко-далеко на севере живут люди, коим не страшен холод. Их кожа суха из-за суровых ветров, волосы белы, как снег, и покрывают чуть ли не полностью лицо и тело. Сами они выше обычных людей, мускулистее и выносливее. Их характер под стать зиме — суровый и жесткий. От встречи с ними не жди ничего хорошего: взрослого человека они убьют, а детей похитят. Считается, что это просто байка, придуманная взрослыми, чтобы дети не выходили из дома в морозы. Однако я верю в существование этих белых людей из-за следующего случая.

В тот зимний день стоял жуткий холод. Мой отец уехал на вахту, мама ушла на работу. Я осталась дома одна. А жили мы тогда в деревянном доме на окраине поселка. От густой тайги наш дом отделяла пара сотен метров да железная дорога, по которой изредка ходили поезда.

Солнце еще не село, поэтому я сидела у окна и читала книгу. Освещение в комнате не включала, так как работал электрический обогреватель и была вероятность того, что выбьет пробки или вообще случится короткое замыкание (сами понимаете, какая проводка была в старом деревянном доме). С улицы до моего уха доносился веселый лай дворовых собак — бобики резвились на морозе, чтоб хоть как-то согреться. Как вдруг лай прекратился, поднялся очень сильный ветер. Он завыл, будто зверь, и принес с собой пургу. Я глянула в окно — видимость была нулевой, только метель описывала всевозможные кульбиты.

Поежившись от холода, я отошла от окна, но краем глаза увидела силуэт в окне. С улицы опять донесся лай собак, но на этот раз он был злым — собаки явно лаяли на чужака. Но продлился он недолго: вскоре послышался жалобный визг одного из песиков и настала тишина. Даже ветер успокоился.

Я вновь выглянула в окно. На улице никого не было, белизна снега резала глаза. Я хотела выйти на улицу и посмотреть, что стало с собаками, но тишину на улице нарушил звук скрипа снега. Кто-то ходил вокруг нашего дома кругами. Я побоялась выходить — так и осталась стоять у двери, прислушиваясь к каждому звуку с улицы.

Этот кто-то, сделав круг, остановился у двери в дом. Вопреки моим ожиданиям, стука в дверь не последовало. За дверью раздался тяжелый вздох. И он был какой-то нечеловеческий — от него у меня пошли мурашки по телу. Постояв у двери еще минуту, нежданный гость еще раз прошелся вокруг дома, а потом его шаги стали удаляться в сторону тайги.

Я осторожно выглянула в окно, которое выходило в ту сторону, куда направился незнакомец. И то, что я увидела, очень испугало меня: высокий, под два метра, человек (если его можно назвать человеком), полностью покрытый белой короткой шерстью с ног до головы. Только кисти рук были у него «голыми». Отойдя от дома на несколько метров, пришелец обернулся. Я успела рассмотреть его лицо — оно было вполне человеческим, только кожа была вся изрезана глубокими морщинами и украшала его густая белая длинная борода. Я посмотрела в его глаза. Мне казалось, что и он приметил меня. Я не почувствовала страха от нашего зрительного контакта. Гость опять издал тот глубокий вздох и, развернувшись, направился дальше, к мохнатым елям.

Я, как завороженная, так и осталась стоять у окна. Вновь послышался лай собак, где-то вдалеке шел поезд. Я отошла от окна со смешанными чувствами — мне одновременно было почему-то жаль того белого человека, но все-таки я не хотела бы встретиться с ним лицом к лицу снова. И только потом, когда я осмыслила случившееся, меня накрыл страх. Что было бы, если я вышла на улицу?..

Ещё немного икры

Автор: Клод Вейо

Мадемуазель Моро была какая-то не такая сегодня утром. Она шла от доски к проекционному аппарату с таким видом, будто сейчас заплачет.
– Сегодня, дети, — сказала она, — мы поговорим о Земле.
Класс загудел, а она задвинула шторы, чтобы стало темно. Только Херберт делал вид, будто ему все это до смерти надоело. Еще бы, он же второгодник. Так что он все это проходил.
– Вот увидите, — прошептал Херберт, — ничего особенного не будет. То же самое, что и Бис-бис.
Проектор застрекотал. Херберт прав оказался. Действительно, совсем то же, что и Бис-бис: шар вертится в пустоте, большой зеленоватый шар.
– Я вам уже объясняла, что Земля — это одна из девяти планет Солнечной системы, — сказала мадемуазель Моро, стараясь говорить своим обычным учительским тоном. — От Солнца ее отделяет сто сорок девять миллионов километров. Она делает полный оборот вокруг Солнца за триста шестьдесят пять с четвертью дней и совершает один оборот вокруг своей оси за двадцать четыре часа.
– Почему же ее не видно, раз она вращается вокруг Солнца, как и мы? И почему нам никогда в телескоп ее не показывали? — тихонько спросила Тина.
У Тины две маленькие косички торчком с розовыми бантами. Она всегда задает кучу вопросов.
– Речь идет не об этом солнце, детка, — ласково ответила мадемуазель Моро. — Твои мама и папа, видимо, говорили тебе. Речь идет об очень, очень далеком солнце, о красивой желтой звезде, до которой миллиарды километров…
– Подумаешь! Звезда второй величины, — сказал Херберт. — Мне папа объяснил. Свечка по сравнению с Сириусом.
Ясно было, что он повторяет то, чего сам не понимает, но малыши, те, кому меньше семи лет, посмотрели на него с уважением.
– Это так, Херберт, — сказала мадемуазель Моро. — Множество звезд и крупнее, и ярче. Но нет звезды красивей.
На экране появился еще один шар — поменьше, который вращался вокруг первого и оставлял за собой пунктирный след, чтобы показать свой путь.
– Это — Луна, — продолжала объяснять мадемуазель Моро. — Она спутник Земли. Луна совершает оборот вокруг Земли за двадцать семь суток…
– Ой, так же как Бис-бис, — воскликнула Тина.
Херберт презрительно фыркнул. А мадемуазель Моро улыбнулась в полутьме.
– Не совсем так, — терпеливо продолжала она. — Луна и Земля — это маленький шарик, вращающийся вокруг большого. Тогда как Бискупик и Бискупик-бис — это два больших шара одинакового размера, которые вращаются один вокруг другого.
– Это-то я знаю, — уверенно подхватила Тина. — Я недавно смотрела на Бис-бис в папин бинокль. Рано вечером он был… это… слева…
– На западе, — поправила мадемуазель Моро.
– Ну да, на западе. А потом он потихоньку поднялся по небу. Это большой шар. Правда, очень большой!
В прошлый раз, когда мадемуазель Моро хотела рассказать нам о Земле, было то же самое. Сначала было интересно, а через пять минут уже заговорили о другом. Земля — это так далеко… Почти девять световых лет, так сказал мне папа. Это где-то там, среди звезд. Мы же никогда не полетим к звездам, так зачем же тогда все эти разговоры о Земле?
– А правда, что на Бис-бисе есть цветы, такие же как здесь?
– Ох! Вот дурочка-то! — не удержался Херберт, шаркая ногами по полу.
Он строил Тине гримасы и стучал крышкой парты.
– Херберт, ты ведешь себя очень плохо, и потом я должна тебе сказать, что не такой уж ты умник. Когда остаешься на второй год, не так уж трудно хвастать своими знаниями. Тут нечем гордиться.
Херберт виновато опустил голову. Он здорово раздражает мадемуазель Моро. Я раз слышал, как она говорила о нем капитану Буланже: «Этот глупый и хвастливый маленький американец…» Капитан засмеялся и сказал:
– Дорогая Анни, как вы можете до сих пор мыслить (он какие-то странные слова употреблял) такими архаичными понятиями? Американцы, англичане, французы, русские, итальянцы, югославы… Вы действительно думаете, что в нашем положении это может иметь какое-то значение?
– Но разве тем, что мы здесь, мы не им обязаны?
– Как так?
– Так ведь Корабль же американцы построили, так или нет?
Капитан мягко положил ей руку на плечо.
– Ваша желчность, Анни, от того, что вы чувствуете себя здесь в западне. И не сомневаетесь в том, что ловушка захлопнулась навсегда. Вы еще не свыклись с этой мыслью, так ведь?
– Да, это правда, я не свыклась с ней. И думаю, что никогда не свыкнусь. — Ее глаза были полны слез. — Я знаю, что вы мне ответите: я сама вызвалась лететь. Когда Содружество Государств приняло решение о создании Корабля, на борт никого силой не загоняли.
– И хотя американцы взяли на себя основную работу по созданию Корабля, они были не одни. Корабль — это детище всех землян, Анни, и вы это прекрасно знаете. И именно поэтому экипаж и научные группы были сформированы из лиц всех национальностей, были бы подходящие люди. И именно поэтому мы все говорим на интерлингве и уже так долго, что вы даже этого не замечаете. Это не американская экспедиция, Анни. Это даже не международная экспедиция. Это просто земная экспедиция.
– Конечно, вы правы, а я глупая. Но если бы вы знали, как иногда…
Она повернулась к окну.
– Взгляните на эти лачуги… Как будто ларьки на барахолке! После десяти лет пребывания на Бискупике вот чем мы стали: бедняками, еле сводящими концы с концами. Мы не преуспели, и это надо признать. Мы не были готовы к тому, что случилось. Нас готовили к героическому перелету через Галактику, а не к забиванию гвоздей или вскапыванию огорода. Вдали от себе подобных, отрезанные от земной технологии, вырванные из рядов нашей расы, мы даже не смогли воссоздать в достаточной степени быт среднего землянина. Нас тысяча двести специалистов во всех областях, среди нас — полсотни гениев, но мы ведем жалкое существование посреди дикого леса и при этом сохраняем детскую уверенность, что все это временно, что нужно только потерпеть и что скоро мы отсюда выберемся. Мне кажется, что мы все умрем от этого заблуждения.
– Вы не единственная, кто так считает, Анни. Наибольшие реалисты среди нас ратуют за то, чтобы поставить крест на мыслях о Земле, и требуют начать серьезное исследование Бискупика, имея в виду, что мы здесь останемся навсегда. Они борются против того, что называют нашим геоцентризмом. Против того самого геоцентризма, с которым вы до сих пор рассказываете детям о Земле, которой они никогда не видели… и которую они, скорее всего, никогда не увидят.
– Я все понимаю, — согласилась мадемуазель Моро. — Но эти мысли рождает не разум, вы сами прекрасно знаете. Это чисто эмоциональное и идет откуда-то изнутри.
– Все мы, кто знал Землю, обречены на эти муки, — сказал еще капитан Буланже. — Возможно, только последующие поколения будут от них избавлены.
Тут мадемуазель Моро подняла голову и увидела, что я еще в классе.
– Эрве, ты почему не на перемене? Ну-ка, беги к своим друзьям.
Когда я выходил, она опять заговорила с капитаном, но тут я уже не понял ни слова. Они, видимо, перешли на один из этих запутанных языков, на которых взрослые иногда говорят друг с другом. Это, видимо, был… Как он называется? Французский. На нем иногда разговаривают между собой папа и мама, когда не хотят, чтобы я их понял. Но кроме французского есть и другие языки. У родителей Херберта другой язык, а у родителей Тины еще один. Как будто у каждого взрослого есть свой собственный язык. Зачем это нужно, раз на интерлингве все могут сказать всем все, что угодно?
– Эрве, ты что, меня не слушаешь? О чем я сейчас говорила?
Черт! Картинка на экране была уже другая. Теперь там были деревья, но уж точно не здешние. Эти были слишком маленькие. Видно по людям, проходившим под ними… До самых низких веток они почти могли бы дотянуться рукой. И потом эти люди забавно одеты. Вместо брюк и сапожек женщины были обернуты во что-то вроде пышных фартуков, по всякому разрисованных: кругами, полосками… А из-под фартуков торчат ноги. По правде сказать, все это довольно смешно выглядит, и Херберт фыркает. Это опять, должно быть, картинки Земли.
– Так что же, Эрве? Я не слышу ответа. Что такое весна?
Открывшаяся дверь спасла меня. На фоне дверного проема возник силуэт капитана Буланже. Он неподвижно стоит, не произнося ни слова, но видно, что он весь напряжен.
Машинально мадемуазель Моро выключила проектор и отдернула шторы. В неярком свете дня лицо капитана под низко надвинутым козырьком потрепанной фуражки выглядит очень строгим и будто окаменевшим.
– Что случилось? — нервно спросила мадемуазель Моро. Капитан прошел к старой доске, пластик которой совсем износился от синтетического мела.
– Это Пенн, — сказал он. — Он возвращается.
Тут в классе поднялся страшный гомон, все говорили, не слушая друг друга. Мадемуазель Моро стояла перед капитаном с совершенно белым лицом и даже не повернула головы, чтобы нас успокоить.
Полковник Пенн возвращается с Бис-биса. Вот это действительно новость!
У полковника Пенна и перед отлетом в прошлом году была длинная борода, но теперь… Ну и ну, она почти до пояса. И вся седая. Волосы у него тоже очень длинные и вьются локонами из-под старой фуражки. Многие в колонии отрастили себе бороду и длинные волосы…
Я бежал через весь город в надежде, что буду первым на посадочной площадке, но там уже собралось много народа. Из всех домов выскакивали люди. Прыгая через ступеньки деревянных крылец, офицеры на ходу натягивали залатанные кители.
– Дети, дети!.. — кричала нам вслед мадемуазель Моро.
Но ее, конечно, никто не слушал. Интересно, если бы тигрокенгуру выскочил из леса прямо на улицу, он нас остановил бы?
Никогда раньше я не видел столько народа сразу. Собралось по крайней мере полтысячи человек. Папа, конечно, рассмеялся бы, если бы я ему это сказал. Он говорит, что там, на Земле, живут тысячи миллионов людей. Если это правда, то где же они все помещаются? Он также рассказывает, что эти миллионы людей живут в огромных городах, где дома бывают вышиной в двести метров, почти как деревья у нас в лесу. Он называет эти города метрополиями.
– А здесь, — сказал он однажды, — уж точно не метрополия. Всего-навсего трущобы улучшенного типа или, скорее, поселок времен покорения Дальнего Запада.
Я не знаю, что это означает. Взрослые всегда упоминают какие-то совсем незнакомые вещи. А вот что я знаю, так это то, что даже в папиных метрополиях никогда не было такого возбуждения, как в тот момент, когда грузовой корабль полковника Пенна приземлился на площадке.
Площадка была расчищена недалеко от города. Отсюда грузовики отправляются на Корабль с очередной вахтой. Я приходил сюда много раз с мамой встречать папу, когда кончалась его вахта на орбите.
Трава уже начала отрастать, и лиан тоже полно. А ведь бригада по уходу за площадкой выжгла все на прошлой неделе. Но лес не остановишь. Вот и в городе надо все время следить, чтобы растения не заполнили все на свете. Однажды дом родителей Тины треснул и немножко приподнялся. Оказывается, прямо под ним вырос здоровенный корень.
Когда я прибежал, двигатели ракеты уже выключились. Я протиснулся между десятками ног, пока не уперся в Тома Коссака, который обернулся и схватил меня за шиворот.
– Дальше нельзя, Эрви! Запрещено!
У него на рукаве была голубая повязка, а значит, он исполнял обязанности полицейского. Вместе с ним другие люди с голубыми повязками, взявшись за руки, не давали остальным подойти слишком близко.
Вокруг старой ракеты с влажной земли поднимался пар.
– Подумать только, — сказал кто-то, — эта старая жестянка смогла долететь до Бис-биса и вернуться обратно.
– Ну, ее все-таки переоборудовали. Пять лет они над ней работали.
– У меня когда-то был старенький «рено». Даже если бы я его переоборудовал, все равно не решился бы выйти на старт в двадцатичетырехчасовых гонках в Ле Мансе.
В этот момент открылся шлюзовой люк, и я увидел бороду полковника Пенна. Я вспомнил истории, которые иногда рассказывает мама, земные истории. Дед Мороз, должно быть, похож на полковника Пенна.
А вокруг ни криков, ни аплодисментов, вообще ничего.
Видно было, что все слишком взволнованы. Подполковник Иван Соколов, возглавлявший Комитет управления в отсутствие полковника, ровным шагом направился к грузовой ракете. Все разворачивалось очень медленно, но никто, похоже, не обращал внимания на это. Воздух словно застыл в ожидании чего-то.
– Дигби из Комитета управления сказал мне, что они потеряли там несколько человек, — прошептал кто-то за моей спиной. — Но вроде бы нашли ребят со шлюпки № 7.
– Десять лет спустя? Этого не может быть!
Подполковник Соколов поднялся по металлической лесенке. Он обнялся с полковником Пенном, а затем с другими, теми, кто стоял в полутьме шлюза.
Вдруг раздался голос полковника, да так громко, будто он был здесь, рядом с нами. Он говорил в микрофон. Папа сказал потом, что его речь была не из тех, что остаются в веках.
– Ну что ж, друзья, вот мы и вернулись. Не обошлось у нас без потерь. Вы, возможно, уже знаете, что Лэнгтри и Борднэв остались на Бис-бисе. Они погибли. Но экспедиция не была напрасной. Мы нашли шлюпку № 7.
На площадке стояла мертвая тишина. Можно было даже расслышать еле заметный шорох побегов, корешков, ростков, пробивающихся сквозь лесную почву.
– Из сорока человек экипажа тридцать девять не пережили этих лет. Но один из них выжил. Он прилетел с нами. Он жив и здоров. Это Петр Овчар, биохимик.
В толпе кто-то дико закричал. Этот крик был переполнен такой жуткой радостью, что у меня волосы дыбом встали. Никому, видимо, и в голову не пришло, что спасенный может быть женат и что его жена будет здесь на площадке.
– Что-то не сходятся концы с концами в рассказе Овчара, — сказал папа. — Логически рассуждая, он не должен был выжить.
– Почему же? — спросила мама. — Ведь Пенн сказал, что Бискупик-бис очень похож на нашу планету. По его словам, это практически близнецы. Две совершенно одинаковые планеты, вращающиеся друг вокруг друга на расстоянии три миллиона километров.
– Правильно. Но ты забываешь об одной вещи. Когда мы оставили Корабль на орбите вокруг Бискупика, у нас было сорок спасательных шлюпок и пять грузовых ракет. Семь шлюпок бесследно исчезли в космосе, пять разбились, но двадцати семи удалось приземлиться в целости и сохранности. С грузовыми ракетами тоже обошлось без потерь. А все это составляет более полутора тысяч человек. Вот почему мы выжили… Потому что нас было много, потому что мы располагали всем необходимым оборудованием и потому что у нас были грузовые ракеты для полетов к Кораблю.
Одну же шлюпку — № 7 — в результате неудачного маневра снесло к Бискупику-бис. Овчар говорит, что посадка была очень жесткой. Около половины из них погибли при приземлении. А затем смерть следовала за смертью: одни тонули в болотах, другие становились жертвами растений-хищников, третьи умирали от всевозможных болезней или же просто от отчаяния. Шесть лет Овчар провел в полном одиночестве на этой дьявольской планете. Шесть лет, представляешь!
– Ну и что? Ты никогда не читал «Робинзона Крузо»?
– Нашла с чем сравнивать. Бис-бис — это не идиллический земной остров, где человек как по заказу находит все, что ему нужно. Кстати, тот же Робинзон Крузо вовсю пользовался тем, что сохранилось на погибшем судне, тогда как Овчар никоим образом не мог добраться до Корабля. Нет, если кто и Робинзоны, так это мы. Одиночество на Бисбисе — хуже преисподней. Ты знаешь, что комары там — весом в двадцать кило? Комары-убийцы… Пенн сказал, что именно так погиб Борднэв. И что там есть лианы-пиявки? Одна из них и высосала из Лэнгтри всю кровь.
Я лежу на антресолях и стараюсь не пропустить ни одного слова. Туда легко забраться с моей кровати. Бревенчатая стенка не доходит до потолка, и получилось что-то вроде чердака, куда папа сложил пустые коробки, старые книжки и разные запасы. В не струганой доске выпал сучок, и я вижу через дырочку, как они допивают кофе.
Говорят, правда, что это не настоящий кофе. Для взрослых настоящий кофе — это тот, что растет там, на их Земле. А весь кофе, что они привезли с собой на Бискупик, давным-давно кончился. Хоть разбери Корабль до винтика, все равно даже зернышка не сыщешь. Однако ботаники нашли в лесу растение, чьи семена как у кофе. Мама говорит, что вкус похожий.
– Во всяком случае, Петр Овчар вернулся живым. И это факт.
– Спорить не буду, — улыбнулся папа. — Не такой уж я фанатик.
– А что он от этого выиграл? Не лучше ли ему было умереть, как всем, кто был на шлюпке № 7?
Глаза у папы сделались совсем грустными и добрыми. Наклонившись над столом, он взял маму за руку.
– Я смотрю, ты никак не придешь в себя, Минна. Ты должна бы радоваться, что один из наших вернулся живым после столь долгого отсутствия. Подумай о радости Хельги Овчар. А вместо этого ты, кажется, совсем захандрила.
– Да, Жорж. И ничего не могу с собой поделать. Я… я боюсь, что больше не выдержу. Понимаешь, когда я увидела Петра Овчара, — а он почти не изменился, — меня как будто отбросило на десять лет назад… И даже больше. Я вспомнила тренировочную базу… Ты знаешь, что Овчар ухаживал за мной тогда? А ведь он не говорил ни по-французски, ни по-английски. И именно я помогала ему учить интерлингву…
– Ты никогда не говорила мне об этом, — сказал папа, притворяясь страшно рассерженным.
– И сейчас, когда я его увидела, столько всего всплыло у меня в памяти. Я постаралась все это забыть десять лет тому назад и думала, что навсегда. Я говорю, естественно, не о самом Овчаре, а о том, что пробудило его возвращение. Я вспомнила себя такой, какой была десять лет тому назад: дурочкой-энтузиасткой, снедаемой любопытством и лопающейся от гордости… Во всех газетах писали о нас: «Волонтеры подпространства», «Галактические колонисты», «Пионеры пространства-времени», «Мейфлауэр» Космоса… И хоть нас было две тысячи человек, они почти у всех взяли интервью… А потом эта сутолока последних приготовлений, челночные рейсы на Корабль, последние радиопередачи: «Время побеждено… В подпространстве им потребуется всего три месяца, чтобы преодолеть расстояние, которое свет проходит за девять лет… Они расскажут вашим правнукам о диковинах Сириуса, Проциона и Альтаира…»
Ох, Жорж! В этот момент я, кажется, была готова на все. Провести годы в космосе, никогда больше не увидеть своих родных, не увидеть при возвращении той Земли, которую мы знали, найти ее изменившейся на несколько столетий… Да, я была согласна на все это, потому что в глубине души у меня была спокойная уверенность: однажды, рано или поздно, но, так или иначе, мы вернемся. Не обязательно быстро, может быть, даже очень нескоро, но достаточно было просто знать, что это возможно…
Через дырку в доске я вижу только мамину голову. В ее черных волосах видны белые нити. Разве мама старая? Тридцать пять лет — это, конечно, много, как мне кажется, но похоже, что для взрослых это еще молодой возраст.
Тон ее голоса стал резким. Она даже стукнула кулаком по столу, как это делают мужчины.
– Жорж, скажи на милость, как мы могли позволить загнать себя в эту мышеловку? Почему до нас не дошло, что Корабль, которым мы так гордились, — это жестянка, пылинка металлическая, просто ничто! Три сотни метров в поперечнике, вес в сотни тысяч тонн и тридцать две концентрические палубы — впечатляет, конечно. Но как мы могли восхищаться этим несчастным стальным шариком? Как мы могли быть столь самонадеянны, что не думали даже ни о каких неожиданностях. И вот, после трехмесячного полета в подпространстве, Корабль — как ему и положено — выходит в пространство в окрестностях Сириуса и… ломается. Поломался, как древний «форд». Окончательно и непоправимо.
– Ты прекрасно знаешь, что не непоправимо.
– Я больше в это не верю, Жорж, совсем не верю. Я долго верила, я хотела в это верить крепко и очень долго. Когда полковник Бискупик собрал нас тогда на Корабле, в первый раз, десять лет тому назад, и сообщил, что поломку можно устраивать, но есть риск дезинтеграции, когда он сказал, что весь состав экспедиции поселится на планете, а на борту останется только ремонтная бригада, тогда, да, я в это отчаянно верила. А потом ремонтники вернулись, и грузовая ракета отвезла им на смену другую бригаду… Потом и эта возвратилась, и так далее, и так далее… А потом полковник Бискупик умер, и Пенн занял его место… Потом умер Брюкер, потом Мэри Макдугалл, потом майор Козинцев, потом профессор Моргенштейн, потом Дональд Макдугалл, потом малышка Корделье… Жорж, ты когда-нибудь считал могилы на поляне? Я, например, считала. Их там сто тридцать девять. Для полутора тысяч человек это много за десять лет.
– С такой точки зрения это выглядит, конечно, весьма пессимистично. Но вот что занятно: общая численность практически не изменилась — все те же полторы тысячи.
Мама на мгновение замолчала. Потом рассмеялась — почти весело.
– А ведь и правда, Жорж. Дети. Более двухсот детишек родились здесь. Человек неисправим.
– Человек неистребим, — поправил папа. — Я за людей не опасаюсь.
Они вместе засмеялись, и в этот момент ночная тишина взорвалась от крика. Он просто-таки пронзил стены нашего дома. Это было так жутко, что я впился ртом в руку, чтобы самому не закричать. И когда он прекратился, в ушах у меня еще звенело.
Мама вскочила с побелевшими губами.
– Боже мой, что это? Зверь?
Я почувствовал, как у меня ледяные мурашки пробежали по спине. То был не зверь. Этот голос я уже слышал сегодня на посадочной площадке. То был до неузнаваемости искаженный голос Хельги Овчар.
Никто меня не заметил. Пока они собирались перед домом Овчара, я пробежал по тропинке, спотыкаясь на острых камешках. На мне была только пижама, а ботинки надевать я не стал — ведь нельзя же было пропустить, что там происходит.
Я вскарабкался на мучное дерево, нависшее над крыльцом. Свет прожектора не доходил так высоко. Скрытый темнотой, я прополз по ветке; несколько стручков лопнули и обдали меня белой пудрой.
Твердым шагом папа вошел в круг света. Папа — храбрый. Он всегда идет первым. Он был в первой ракете. Не тогда, когда вся колония высадилась, а гораздо раньше, когда надо было исследовать планету. Это мне мама рассказала: полковнику Бискупику было известно, что атмосфера на планете есть и что сила тяжести составляет там девять десятых земной, но все равно требовалось сделать разведку. И вот первой, ракетой командовал папа. Они высадились и исследовали много-много дней. Их было тридцать, а папа был их командир. Все это время остальные ждали на борту Корабля. Мама говорит, что меня тогда еще не было. Поэтому, значит, я ничего такого не помню. В общем все это давно было, но я к тому, что папа — храбрый. Он ударил в дверь и крикнул:
– Овчар! Это я, Сиданер. Что случилось?
Внутри не было ни звука, и свет тоже не горел. Около прожектора стояло человек пятнадцать. Тех, кто наспех одевшись, прибежал из ближайших домов.
– Надо дверь ломать, — сказал Шон Финни. — Что так-то стоять без толку.
При этих словах позади прожектора люди задвигались и пропустили вперед полковника Пенна, который встал рядом с папой. И в этот же момент дверь дома начала открываться.
– Овчар! — встревоженно окликнул полковник Пенн.
По-моему, зря он так волновался, так как в конце концов Петр Овчар с совершенно спокойным видом показался на пороге и сделал шаг вперед. Он был без куртки, в одной майке. На лице его появилась вопросительная улыбка.
– Кто-то кричал, — сказал папа. — Что Хельга?..
Тут он замолчал, потому что показалась Хельга с накинутым на плечи платком. Овчар повернулся к ней.
– Похоже, ты их перепугала, — сказал он с ласковым упреком.
Хельга смущенно улыбнулась.
– Не знаю, что и сказать… У меня… Мне приснился сон. Жуткий кошмар…
– Она так беспокойно спала, что я проснулся, — объяснил Овчар. — Я хотел ее успокоить, и тут, еще не раскрыв глаза, она издала этот крик.
– Я очень сожалею, — повторила Хельга. — Не знаю, как сказать… Я так переволновалась сегодня. Возвращение…
Вид у нее был такой, будто она сейчас не то рассмеется, не то расплачется. Наклонив голову, она спрятала лицо на груди у мужа.
– Вот так вас жена встретит, если десять лет где-нибудь прошатаетесь, — пошутил Овчар.
Послышался смех. Атмосфера разрядилась, после невыносимого напряжения стало как-то легче дышать.
– Ну и голосина же у тебя, Хельга! — сказал Шон Финни. — Тебя, небось, и на орбите услышали. Лейтенант Маккей, должно быть, с койки свалился.
Люди начали расходиться. И тут все произошло так быстро, что три события, казалось, слились в одно. Овчар положил руку на плечо жены, папа шагнул к ним, как бы желая сказать им «спокойной ночи», а полковник Пенн начал стрелять.
Термический пистолет издает очень характерный звук: сжатый газ вырывается наружу с резким шипением. Но впечатление было такое, что этот яростный свист вырвался из их тел. Расстрелянные в упор струей жара, Петр Овчар и Хельга какое-то мгновение так и стояли, обнявшись. А потом начали беззвучно таять.
Другого слова и не подберешь: они начали таять. Я и раньше видел, как действует термический пистолет. Однажды папа убил тигрокенгуру, который повадился таскать овец из загона рядом с арройо. Пламя делает дырку, и зверь падает. И все.
Но сейчас Овчар и Хельга таяли. Слитые друг с другом, они медленно оплывали, теряли форму. В вязкой массе мелькнули глаз и зубы, и оба тела стали буквально растекаться по земле.
Папа отпрыгнул назад. На лице у него не было ничего, кроме беспредельного изумления, как у человека, который не может поверить своим глазам. Потом он бросился к полковнику Пенну, продолжавшему держать оба тела под огнем.
– Господи! Полковник…
– Не приближайтесь к этому, Сиданер. Не приближайтесь, если вы мне верите.
Голос полковника звучал резко, отрывисто, но совсем не растерянно. Напротив, всем было ясно, что он полностью владеет собой, и, подчинившись, никто не двинулся с места.
Тем более что все были поглощены тем, что происходило. А происходило что-то невероятное. То, что было Овчаром и Хельгой, расплылось посреди обугленной одежды, и оно шевелилось. Это была бесформенная пульсирующая масса, которая, словно живая, судорожно колыхалась, пытаясь уклониться от теплового луча, съеживалась, когда тот попадал в нее, выбрасывала псевдоподы в противоположном направлении, как бы стараясь убежать от смертельного жара.
Освещенный лучом прожектора, то приближаясь, то отпрыгивая, чтобы избежать соприкосновения, полковник Пенн мало-помалу уничтожал этот ползучий студень, превращавшийся под жгучим огнем пистолета в обугленную, комковатую массу.
Часть существа отделилась и отчаянно стремилась уползти в тень. Неотвратимо луч следовал за ней, нашел и не уходил до полного испепеления. Вскоре на выжженной земле не осталось ничего кроме обуглившихся кучек, но полковник продолжал орошать их огнем, пока они полностью не испарились.
В ярком свете прожектора люди стояли молча, ошеломленно глядя друг на друга.
– Ради Космоса, полковник! Что это было? — спросил Шон Финни, белый, как бумага.
Полковник медленно засовывал оружие в кобуру.
– Это ведь был не Овчар?
– Да, это был не он. И не Хельга.
– Не Хельга! — вскрикнула мама, явно еще не пришедшая в себя. — Но тогда где же Хельга?
Полковник Пенн покачал головой.
– Я был бы не прав, если бы сказал, что у меня не было подозрений. Но я гнал их от себя, даже не отдавая себе в этом отчета. В определенном смысле это я виноват. В том, что произошло, есть и моя ошибка. Но я просто не мог поверить… Я попросту отказался в это верить. Я выкинул все сомнения из головы и забрал Овчара, потому что… потому что просто это был Овчар, и никто иной.
– Если вы нам не скажете, о чем идет речь, вряд ли мы хоть что-нибудь поймем, — прервал его Шон Финни. — Я так думаю, что было бы неплохо, если бы колония узнала все-таки, в чем дело. Так ведь?
– Я намеревался сделать сообщение в любом случае. Но я считал, что особой срочности в этом нет. Дело в том, что я не связывал это с Овчаром. И только сейчас я все понял, только сейчас все стало для меня очевидным. Да, именно в тот момент, когда… когда Овчар прижал Хельгу к себе, я увидел то, о чем не решался думать.
Ветка так и ходит подо мной, как будто кто-то трясет мучное дерево. Но это не дерево трясется, а я. Пот струится у меня по спине, и тошнота подступает к горлу. Я так дрожу с тех пор, как все это началось, с того момента, как полковник Пенн вытащил свой термический пистолет.
А дрожу я потому, что я тоже видел то, что увидел и полковник перед тем, как начал стрелять: Петр Овчар обнял Хельгу за плечи, и рука вошла в ее плечо. Да, вот так все и было. Овчар улыбался папе, сделавшему шаг к нему навстречу, и в то же время — видимо, он не отдавал себе в этом отчета — его рука погружалась в обнаженную спину Хельги. Ни крови не было, ничего. Просто два тела, казалось, поглощали друг друга, и кисть руки Овчара уже почти полностью исчезла в плече Хельги, когда полковник Пенн открыл огонь.
На перемене ребята только об этом и говорили. Все говорили об икре. Вчера и слова-то такого никто не слышал, а сегодня как будто других слов и вовсе нет.
– Ну, скажите, что же это такое, эта икра? — ноет Тина.
– Это такая штука, которую едят, — как всегда с важным видом объясняет Херберт. — Она там, на их Земле.
– Так значит, она была и на Бис-бисе? Херберт презрительно поводит плечами.
– Полковник сказал, что это похоже на икру. Он не говорил, что это она и есть. Папа рассказал, что полковник держит эту штуку в банке с двойной крышкой. Это похоже на кучу маленьких черных шариков, слипшихся вместе. И оно шевелится!
Херберт не врет. Я тоже слышал, как папа об этом говорил. Полковник делал доклад в аудитории. Пришли почти все. Мы с Хербертом тоже хотели послушать. Покрутились вокруг ангара, пытаясь подсмотреть в щелки между досками, а потом вышел лейтенант Ле Гаррек и сказал, чтобы мы шли играть.
– Точь-в-точь икра, — говорил позже папа маме. — Пока Пенн рассказывал об этом… об этой штуке и особенно о том, что она может делать, верилось с трудом. Тогда он достал банку, такую, знаешь, какой пользуются зоологи для своих образцов. Через двойное стекло были видны эти липкие гранулы. Действительно, как икра. Там было около полукилограмма.
По словам Пенна, он наткнулся на нее совершенно случайно. Наблюдая издалека за маленьким зверьком, похожим на тушканчика, он увидел, как кусок этого студня упал на того с ветки дерева. Тушканчик был буквально поглощен, растворен, переварен. Но дальше — больше. Поблизости находился еще один тушканчик. И вот, икра стала медленно превращаться… — слушай меня внимательно — стала превращаться в тушканчика. Сначала выросло ухо, потом второе, потом хвост, потом появились глаза… Ты понимаешь? Абсолютная мимикрия. Псевдотушканчик подобрался к настоящему, и оп!
– Что «оп»? — спросила мама дрогнувшим голосом.
– Фальшивый сожрал настоящего. Он прыгнул тому на спину и начал расплываться, как варенье. Тушканчик только пискнуть успел. И не стало больше тушканчиков. Только еще немного икры прибавилось. Пенн собрал ее в банку и решил, что экспедиция на Бис-бис и так затянулась.
Я не хотел показываться, потому что папа наверняка прервал бы рассказ, но мне было страшно интересно увидеть мамино лицо. У нее голос совсем стал другим. По-моему, она здорово струсила.
– Так, Жорж, ты считаешь?..
Она остановилась. А папа продолжал.
– Попробуй поверь в такую историю. Даже биологи и те сказали Пенну, что он, видимо, чего-то не заметил или что-то перепутал. Тогда Пенн разозлился. Он сказал: «Хотите доказательств? Сейчас получите». Он посмотрел вокруг себя, под ноги, и вдруг стремительно нагнулся. Он ведь очень ловок. Этого таракана он поймал с первой попытки. Затем он взял банку, сдвинул верхнюю крышку и положил насекомое на вторую пластину. Потом закрыл крышку. «Я действую так потому, что хочу исключить всякий риск. Я понятия не имею, на что еще способна эта штука». И выдвинул вторую пластину. Таракан упал на дно. И тогда мы увидели. Мы увидели точно то, что видел Пенн на Бис-бисе: этот желатинообразный комок окружил таракана, покрыл его, и не стало больше таракана.
– Но, Жорж, — воскликнула мама, — никакого превращения, значит, не было. Другого таракана не появилось.
– Как раз наоборот. Когда Пенн бросил в банку еще одного таракана, икра… перестала быть икрой. И это было еще более впечатляюще, чем история с тушканчиком, потому что на этот раз она разделилась на мелкие части, и каждая из них превратилась в маленького таракана. Надо ли говорить, что настоящий таракан долго не продержался? Ты понимаешь, Минна? Эта штука съедает что-то и становится этим «что-то». Она поглощает тушканчика и, если появляется еще один тушканчик, имитирует съеденного как приманку для другого. Слопав таракана, она разделяется на столько тараканов, на сколько позволяет ее масса.
– Значит, Петр Овчар… — выдохнула мама.
– Именно эту мысль и пытался отбросить Пенн, и разве можно его в этом винить? Тем не менее, я ведь тебе говорил, что, логически рассуждая, Овчар не мог выжить один на Бис-бисе. Он и не выжил.
– Но, Жорж…
– Знаю, знаю! Все видели, как он вышел из ракеты, с ним разговаривали, даже обнимались… И Хельга поймалась, так же как и все мы.
– Господи Боже, но зачем же и ее надо было убивать?
– Ты заблуждаешься, Минна. Когда Пенн начал стрелять, Хельги уже не было. Что такое, по-твоему, этот ее крик, который всех нас поднял? Это было то же самое, что и последний писк тушканчика, последняя судорога таракана. Именно в этот момент псевдоовчар начал ее поглощать.
– Я верю тебе: думаю, что так оно и было, но в голове у меня это не укладывается. Пускай эта… это вещество способно растворять в себе животных, насекомых и потом их имитировать, но как допустить… В конце концов, ты же видел Овчара на пороге их дома… Ты слышал Хельгу…
– Это были уже не они, Минна, запомни это хорошенько. Пенн считает, что это вещество, это существо или что бы оно ни было по сути своей — всегда лишь живая протоплазма, но она способна превратиться абсолютно во все, что проглотит. И не только с точки зрения физиологии. Слопав тушканчика, она не только имитирует его внешний вид, а на самом деле становится тушканчиком и знает все то, что знал тушканчик. Не больше, но и не меньше. И когда однажды, может быть, несколько лет тому назад, эта штука проглотила на Бис-бисе Овчара, она узнала все, что знал Овчар. Не больше, но и не меньше. Так она узнала, что на соседней планете есть такие же существа, как Овчар: целая колония, годная в пищу. Она узнала, что нужно сделать, чтобы Пенн забрал ее с собой на ракете. Она узнала, что, если она хочет поглотить всю колонию, ей следует это делать постепенно, по одному человеку, иначе ее раскроют и уничтожат.
– Надо… надо убить это, — сказала мама хриплым голосом. — Надо сжечь это немедленно, уничтожить раз и навсегда.
– Что и будет сделано. Только биологи попросили дать им немного времени для опытов. Они с ума сходят от любопытства. Как раз сейчас Делла Рокка этим занимается. А завтра они все уничтожат.
– Завтра — это слишком поздно, — сказала мама.
На этот раз дело плохо. Пока я бежал вниз по улице, я два раза услышал шипение термического пистолета. И раздалось оно из дома Кармело Делла Рокка, папы Тины, куда вошли люди с голубыми повязками. Надеюсь, что Тины там не было.
Сегодня утром она не пришла в школу. Однако мадемуазель Моро даже не успела встревожиться: урок арифметики только начался, как в класс ворвался капитан Буланже, а следом за ним доктор Намара, и два человека с голубыми повязками.
А я стоял «в углу» во внутреннем дворике, куда мадемуазель Моро меня поставила за то, что я стрельнул жеваной бумагой в доску. И когда они влетели в класс, меня они не заметили. Капитан был весь белый.
– Девочка Делла Рокка здесь?
– Я ее еще не видела, — ответила мадемуазель Моро. — Я думала, что она просто опаздывает.
И внезапно побледнев:
– С ней что-то случилось?
Не отвечая, капитан повернулся к двум полицейским.
– Найдите ее! И не забывайте: ни в коем случае не прикасайтесь к ней. Стреляйте, как только увидите.
Мадемуазель Моро бросилась к нему.
– Что происходит? Вы с ума сошли!
Он направил на нее термический пистолет и нервно сказал:
– Не приближайтесь ко мне, Анни. Сначала мы должны сделать тесты. Извините меня, но это необходимо.
Я не стал ждать, пока меня увидят. Я прокрался в другой угол дворика и вылез наружу через дырку в сетке. Надо было найти Тину и предупредить ее. Я не хочу, чтобы ее обижали.
Сейчас, когда я ее нашел, я рад. Все боятся, а я больше не боюсь. Надо просто быть осторожным, и тогда меня не сожгут. Мне Тина так сказала. И еще она немножко непонятно сказала: «Мы свободны».
Я нашел ее на берегу арройо, около загона для овец. Она всегда тут прячется, когда прогуливает школу. Я сказал ей, что капитан Буланже ее разыскивает, на что она мило улыбнулась.
– А я знаю. Поэтому и спряталась здесь. А вот тебя они не ищут. Ты сможешь продолжить.
– Что продолжить?
– Экспансию.
– Слушай, Тина, ты всегда несешь невесть что и потешаешь весь класс. Но мне ты все равно нравишься. Скажи, почему тебя ищут? Ты что-то натворила, да? Скажи.
– Ничего я не натворила. Я сделала то, что надо было сделать.
– Что? Что ты сделала?
Она странно ухмыльнулась.
– Я поела икры.
– Ну вот! Опять начинаешь глупости говорить.
– А вот и нет! Папа взял банку у полковника Пенна, чтобы поставить опыты с икрой. А на перемене, помнишь, говорили, что икра — это такая еда. Ну я и захотела попробовать.
– Ты съела это?!
– Ну, съела. А что?
– Тина, ты что с ума сошла? Я слышал, как папа и мама об этом говорили. Я не все понял, но точно знаю, что это очень поганая штука. Нельзя ее есть!
– Глупости! Икра — это очень хорошая вещь. Я ее поела и тут же все узнала.
– Что ты узнала?
– Все. Я все узнала.
– Но они ищут тебя, Тина. Они плохого тебе хотят.
– Это потому, что они не знают. Вот ты пойдешь и все им скажешь. Ты скажешь им, что мы не хотим им зла и что надо продолжать экспансию.
– Слушай, Тина, ты же не знала, что то, что ты делаешь, — это плохо. Ты пойдешь со мной, и мы все им объясним.
– Нет. Если они меня увидят, ничего слушать не будут: тут же сожгут. Я это знаю. Но вот ты, ты пойдешь.
– Да, Тина, да. Я им скажу, что ты не знала.
Она пододвинулась поближе и погладила меня по щеке.
– Ты хороший, Эрве. Ты хороший, Эрве. Ты самый хороший из всех. Хочешь я тебя поцелую?
Она обняла меня и крепко сжала. Мне вдруг стало страшно, потому что ее губы на моей щеке стали как множество кусачих насекомых. Я закричал — мне казалось, что ее лицо проникает в мое, что ее руки расплываются по моей шее и что я умираю.
Но это продолжалось недолго. Непонятно даже, с чего это я кричал. Теперь мне совершенно не страшно. Я знаю. Мы свободны, и экспансия продолжается. У них есть космический корабль на орбите вокруг планеты. Им не удается его починить, потому что тысяче двумстам разных индивидуальностей не просто согласовать свои действия. А когда мы станем единым целым, когда мы сольем все эти разрозненные сознания в единый разум, в единую мысль, тогда мы легко восстановим корабль. Я часто слышал, как папа сокрушался, что на борту нет нексиалиста, потому что это такая наука, которая объединяет все остальные. Так вот, мы будем интегральным нексиалистом.
На земле — множество индивидуальностей. Я это знаю. Об этом говорил папа и папа Тины тоже. Миллионы и миллиарды разумных существ. Когда мы их всех поглотим, мы станем Единым, и нам не будет преград. Вселенная будет принадлежать нам. Почему они не хотят этого понять? Мы несем им свободу, а они хотят нас сжечь.
Вот и мой дом. Мама выбегает на порог, за ней папа. Их лица полны тревоги.
– Эрве, где ты был? Мы так беспокоились. Скорее в дом, сынок. Ужас, что творится…
Они раскрывают мне свои объятия, и я прижимаюсь к ним. Папочка, мамочка — я так их люблю. Я их люблю еще больше, чем раньше. Я хочу быть с ними вместе, еще больше вместе, совершенно вместе.
Папа и мама кричат, когда мои руки начинают расплываться по их телу, но это скоро кончится. Не кричите. Не кричите, прошу вас. Еще немного, и вы узнаете. 

Пока я в душе

Источник: pikabu.ru

Автор: Светлана Ивановна В.

Вы когда-нибудь задумывались над теми щелчками, поскрипываниями, шорохами в квартире, которые мы так часто слышим? Я всегда объясняла эти звуки обыденными причинами: «нагрелось», «остыло», «сквозняк», «кот»... Многие, я думаю, слышали, как хлопнула дверца на кухне, когда там никого нет, как скрипят полы среди ночи, когда все спят, а кот лежит рядом на подушке. Доводилось испытывать чувство, будто «кто-то» смотрит, хотя рядом никого нет? Вот и я пыталась всегда найти этому «рациональное» объяснение.

Мы не первый год снимали эту квартиру. В тот день я первой вернулась с работы и суетилась на кухне, ожидая мужа. В планах было поужинать и посмотреть фильм. В тот момент мы жили вдвоем в однокомнатной квартире, кота еще не завели.

Поворот ключа во входной двери — вернулся супруг.

После ужина, пока я прибиралась на кухне, муж принял душ. Следом туда отправилась я. 

Дверь в ванной мы никогда на замок не закрывали, так как в этом не было необходимости. Я уже ополаскивалась, когда услышала, как в ванную зашел муж и что-то начал искать среди пузырьков на полке. Решив облегчить его поиски и подсказать, где что лежит, я выглянула из-за шторки и ужаснулась — в ванной никого не было!

Я пробкой вылетела оттуда и обнаружила мужа лежащим на кровати. В голове стучало, что он успел быстро выйти, хотя сердце подсказывало, что это не так. На мой вопрос, что он искал в ванной, последовал ответ, что муж с кровати вообще не вставал и в ванную не заходил.

С тех пор прошло около полугода, все это время я мылась только с открытой дверью, чтобы можно было в случае чего позвать мужа. Затем все стало забываться, и я успокоилась.

На прошлой неделе я, как всегда, плескалась с открытой дверью, когда почувствовала, что в ванной кто-то есть. Я прекрасно слышала, как муж разговаривал по телефону в комнате. Мне стало просто жутко. Я выглянула за шторку — никого. Продолжила смывать пену, прислушиваясь к каждому шороху. Когда я случайно бросила взгляд на лейку от душа, то увидела, что в ванной за моей спиной кто-то стоит.

Я резко обернулась, уловив краем глаза темное, размытое пятно, скользнувшее вбок и назад. От паники я даже не смогла закричать, прямо в душе грохнулась в обморок…

На следующий день мы съехали из той квартиры. Теперь я моюсь только с открытой дверью, заставляя мужа стоять рядом. Я научилась мыть голову не закрывая глаз, так как хочу постоянно контролировать ситуацию. Постоянно смотрю в предметы с зеркальной поверхностью, чтобы не пропустить появления неясного существа за моей спиной.

Меня постоянно мучает мысль — это существо живет только в той квартире, с которой мы съехали, или оно еще ко мне вернется?

Ночь в открытой степи

Источник: un-titled.ru

Это событие произошло летом 2008 года, в Северном Казахстане, близ моего родного райцентра. Буквально за считанные недели до этого я вернулся со срочной службы в армии. 

Друг позвал меня на день рождения своей супруги. Я с энтузиазмом принял приглашение. Застолье началось ближе к вечеру. Мы посидели за столом, покушали, немного выпили водки и решили прогуляться. На прогулку выдвинулись дружной, небольшой компанией: я, друг, его жена, подруга жены, а также маленький сын друга в коляске.

Двинулись в направлении центра нашего городка. Центр представляет собой площадь, фонтан, аккуратные клумбы, лавки — все это в окружении административных зданий. 

Суть прогулки заключалась во времяпровождении на свежем воздухе, а также в распитии водки с лимонадом. Выпивали мы прямо на лавочке, почему-то вовсе не страшась полицейских (отдел полиции находился от нас буквально в двухстах метрах). Примечательно, что полицейские так нас и не заметили в тот вечер, а может быть, просто сделали вид, что не заметили.

И если во время домашнего застолья все шло хорошо; мы все доброжелательно общались, шутили, веселились, то на прогулке общение не заладилось. Я не знаю, как это объяснить. Физически осязаемый дискомфорт в общении: словно черная кошка пробежала между всеми нами. Казалось бы, мирная компания: друг с женой, их подруга и я. Но вот стакан выпал из руки и разбился об асфальт, лимонад случайно пролился на лавочку, больно стукнулись лбами, пытаясь поднять упавший на землю телефон… Ко всему прочему я как-то резко и нехорошо опьянел от водки. 

В конечном итоге, окончательно рассорившись, мы двинули по домам. Несмотря на то, что уже было достаточно поздно — лично мне отчаянно не хотелось идти спать. 

Дом моих родителей находится на окраине: едва ли не сразу за оградой начинается широкая степь. Я решил прогуляться. Ночь была тихая, очень ярко светила полная луна, звезды. Алкоголь полностью растворился в крови, я был определенно пьян. 

… Преодолев пару километров по безлюдной, ярко освещенной лунным светом степи, вышел к берегу речки. В тех широтах почти везде очень мелко: глубина реки всего лишь по колено, пастухи постоянно гоняют скот через те места. 

Как я уже упоминал, буквально накануне я вернулся из армии, а посему был слегка морально контужен (кто служил, тот меня поймет). Я совершенно не помню, почему вел себя в ту ночь у реки как псих, но факт остается фактом — я натурально гнал. А именно: что-то кричал, маршировал, падал, матерился, вроде бы даже плакал без слез. Видимо, таким образом подсознание избавлялось от солдатского стресса. Представляю, как дико это смотрелось со стороны: молодой парень марширует по истоптанному коровами и овцами песку, падает, прыгает, грязно матерится… 

В конечном итоге я выдохся, устал и побрел по направлению к своему дому. Но в метрах четырехстах от берега — прилег прямо на траву, чтобы немного отдохнуть, и уснул. 

Не знаю точно, сколько времени я проспал в мокрой от росы траве в степи под открытым небом. Очевидно, порядка четырех часов. Но зато я хорошо помню свое пробуждение.

… Я ощущал вокруг себя рой каких-то маленьких, возможно крылатых существ. У них были птичьи тела и человеческие лица, возможно с рожками. Они общались между собой на человеческом языке и предметом их обсуждения была моя персона. Казалось, что они не желали мне ни зла, ни добра, а просто восхищались тем, что в их владения забрел человек. Словно им было смешно от этого факта. Они очень много говорили, но я, разумеется, ничего не помнил. 

Проснулся я резко и сильно застыдился того, что уснул пьяный в степи. Как только я проснулся — наваждение исчезло. Вдалеке, со стороны города люди уже гнали коров в табун. Я встал и быстрым шагом пошел домой. 

Позже, неоднократно размышляя над этим событием, я ловил себя на мысли, что в ту ночь мне сказочно повезло. Ведь я живу в Казахстане и у коренных жителей, сельчан, есть старинное правило: ни при каких обстоятельствах не оставаться ночевать в степи под открытым небом. Если уж обстоятельства сложились таким образом, что ночевки в степи не избежать, то нужно провести ночь на мусульманском кладбище. Утверждают, что только близ кладбища духи предков защитят путника от демонов, в изобилии присутствующих в подлунном мире. 

… Есть небольшое подтверждение этого факта, из реальной жизни, к тому же, произошедшее едва ли не на том самом месте, где я спал в ту ночь. 

Один мой одноклассник вместе со своим старшим братом частенько ходил на рыбалку как раз в те места, где пастухи перегоняют скот в брод. Они брали кусок обыкновенного тюля, а другие ребята в это время плеском и шумом пугали рыбу из заводей, в результате в тюль попадало сразу несколько кило мелкой рыбешки. 

Так вот, однажды поздним летним вечером старший брат одноклассника ехал по степи на велосипеде с очередной такой рыбалки, когда с ним произошло нечто из категории необъяснимого. Наперерез его движению по воздуху стремительно пронеслось нечто крупное, из-за чего он сильно испугался, упал с велосипеда, а потом со всех сил устремился домой. Мол, объект имел пропорции человека, был облачен в развевающуюся ткань; очень быстро летел по воздуху, не касаясь травы. 

Я не ведаю, что это было. Возможно это вранье, но тогда какой смысл врать в таком формате, когда более завлекательно можно было бы «наплести» о летающих тарелках или еще о чем-то этаком? Зачем было «лепить» на счет какого-то существа без крыльев, но в развевающейся ткани? 

Как бы там ни было, но вопросов больше чем ответов. Откровенно говоря, без особой нужды проводить ночь под открытым небом в степи у меня больше нет желания. 

К слову, один знакомый правоохранитель рассказывал, что стабильно и довольно часто у них в отделе регистрируются факты скоропостижных смертей разномастных сторожей, охранников и других работников, дежурящих на отдаленных от человеческого жилья объектах в одиночку. Нередко причину смерти бывает трудно объяснить: еще далеко не старые, трезвые мужики неожиданно умирают в своих сторожках. А утром их обнаруживает другая смена. Одному Богу известно, из-за чего именно это происходит. Честно говоря — и не хочется знать.

Задний двор

Автор: Макс

Случилась эта история не так давно, в ноябре 2014-го. Скажу сразу, что человек я не впечатлительный, мало чего боюсь, верующий. Но то, что произошло той ночью, застало меня сильно врасплох. Сам я с Донбасса, и так как там сейчас война, вынужден был искать работу где-нибудь. По счастливому случаю, меня пригласили на работу в Чечню. Недолго думая, сразу принял твердое решение ехать на работу. Через сутки от приглашения я был уже на месте. Знакомая познакомила с начальником — кстати, милый человек, но речь не о том. Также она познакомила меня с бригадой рабочих, с которыми мне предстояло жить три месяца, и показала место моего обитания. Место это было на окраине посёлка, возле мечети — старая нерабочая мельница, которая принадлежит моему начальнику, закрытая на все замки, а рядом стоит маленькое административное здание, в котором как раз мы и располагались. Место довольно комфортное: пять комнат, две из которых были оборудованы под спальни со стоящими в них кроватями в ряд, и три комнаты для быта — склад, кухня и душевая с котлом. Туалет находился за этим административным зданием, отдельно — обычное «очко» без всяких удобств. Все это находится на площади в 200 метров и ограждено высоким бетонным забором метров пять в высоту.

Прошли недели спокойной рабочей жизни. Я хорошо поладил с сожителями, мы вместе коротали вечера, играя в карты или шахматы. Спать мы ложились рано, телевизор показывал один чеченский канал, и не было никакого интереса его смотреть.

Ну так вот, ближе к делу. В одну из ночей мне не спалось, и я вышел покурить во двор. Тихонько прошёл по коридору, накинул куртку, открыл двери, вышел на крыльцо и закурил. Было очень морозно, а я был в шортах, так как в помещении было сильно натоплено. Из-за мороза мне захотелось справить нужду. Что мужику справить нужду? Встал у стенки и сделал все дела. Идти в туалет на задний двор очень не хотелось. Спустившись с крыльца, я зашёл за угол и подошёл к углу мельницы. Между мельницей и зданием есть небольшой коридорчик, ведущий на задний двор как раз в туалет по натоптанной тропинке, и если вглядываться, то взгляд упирается прямо в забор. Докуривая, я стал справлять нужду и увидел, как поверху стены что-то пробежало — довольное крупное, на мой взгляд. Я не придал этому никакого значения. Закончив дела и сделав последнюю затяжку, выбросил бычок, пошел обратно на кровать и быстро уснул.

Утром, собираясь на работу, выпив чаю, стал ждать ребят, чтобы вместе пойти на работу, и решил сделать себе экскурсию на задний двор. Спустился с крыльца, прошёлся по узкому коридорчику между зданий и вышел на задний двор. Картина обычная — пустой двор, заросший травой, обнесенный пятиметровой стеной, и в дальней части двора тупик. Стена пристраивалась к зданию мельницы. В конце двора росли два дерева. В силу своего любопытства я решил посмотреть, что там, в том тупике, ну и позаглядывать в окна. Но ничего интересного там не было — в окнах виднелись мешки с брошенной мукой, в углу, где заканчивалась стена, пристроенная к мельнице, была небольшая дверца, на ней висел огромный замок. Как я потом узнал, дверца эта вела в подвал по железной лестнице.

Закончив экскурсию, я с ребятами удалился на работу. На обед нам дали макароны с бараниной, и в связи со слабостью моего желудка в деле переваривания жирной еды я отравился. Целый день работал с тяжестью в животе. Рабочий день закончился, мы скоротали вечер и легли спать. Но так как мой желудок упорно боролся с жирной едой, я уснуть не смог. Ворочаясь с бока на бок, провалялся так до трёх ночи — специально смотрел на часы телефона и с горечью понимал, что выспаться перед рабочим днём не получится. Потом мой желудок наконец-то справился с едой, и мне пришлось бежать в туалет сломя голову. Накинув куртку, кое-как надев ботинки и ухватив рулон бумаги, я помчался через узкий коридорчик по тропинке к заветному месту. Дверь я закрывать не стал, так как ночь поздняя, видеть меня никто не будет. Усевшись, я закурил. Просидев так минуты три, вдалеке в тупике я услышал скрип. Ну, скрип и скрип, дерево, может быть, качается. Но потом скрип сменился шелестом, и я начал понимать, что что-то не так. Вглядываясь в темноту, я ничего не мог разглядеть. Просто что-то шуршало. И тут, как назло, мой живот стал урчать так громко, что, наверное, это слышали мои сожители в помещении. И тут произошло это...

Вдалеке я увидел пятно — чёрное пятно на чёрном, тень в тени. То есть я мог отличить темноту от этого нечто. Видимо, оно услышало издаваемые мной звуки, поняло, что оно не одно и начало искать источник шума. Я не знаю, как назвать то, что оно повернуло — ну пусть это будет голова. Когда оно повернуло голову, я увидел два бесформенных белых пятна — назовём их глазами. Оно поворачивало голову медленно, и мне было чётко видно, что его глаза напоминают детские каляки-маляки — у них не было формы. И вот, когда оно повернуло голову и уставилось на меня, эти глаза резко стали круглыми и огромными. От страха у меня зашевелились волосы на всех местах, и я чуть в прямом смысле слова не проглотил догорающий бычок.

Я сидел и ждал, что будет дальше, так как сдвинуться с места мне не позволял мой живот, да и дикий страх давал о себе знать. Посмотрев на меня какое-то время — я не знаю, сколько прошло времени, пока оно меня разглядывало, мне казалось, что я прожил вечность, — нечто стало выпрямляться. Это было куда страшнее увиденных мной его глаз. Оно всё выпрямлялось и выпрямлялось, пока не встало во весь рост. Оно было высотой метра четыре, спокойно могло достать до верхушки забора. От страха из меня мигом все вышло, выпал с онемевших губ бычок. Я просто сидел и ждал следующих действий этого нечто. Оно стояло и смотрело своими громадными глазами на меня, но на этот раз недолго — видимо, ему стало интересно, и оно пошло в мою сторону так же медленно, как и вставало — как будто ему была нужна смазка, чтобы оно могло двигаться быстрее...

И тут меня как током ударило. Пересилив страх и натянув шорты, я пулей вылетел из туалета, вбежал в здание, закрыл дверь на замок и позадвигал все роллеты на окнах, не боясь кого-то разбудить. Потом прыгнул на свою кровать, с головой накрылся одеялом и стал вслушиваться, но ничего не слышал. Все было тихо. Чтобы как-то себя успокоить, я взял свой телефон и подключил наушники, предварительно глянув на время. Было 3:17, как сейчас помню. Получается, встреча моя с этим существом длилась чуть больше десяти минут. Как ни странно, под музыку я быстро уснул, отвлекшись на ритмы тяжёлых аккордов рок-групп.

Утром я вставал неохотно и был очень сонный. Мои сожители при виде меня шарахались и спрашивали, почему я так воняю. Сразу рассказывать, что произошло, я не стал — подумал, что покрутят пальцами у висков и скажут, что всё это мне приснилось. Зайдя в душ, чтобы привести себя в порядок перед работой, я посмотрелся в зеркало. Увидев своё отражение, я сам ужаснулся и понял, почему у сожителей такие удивленные лица — у меня на лице была седая щетина.

Чуть позже я всё-таки рассказал сожителям о происшествии. Поверили они или нет, мне все равно. Меня больше волновала моя седая борода и то, как я буду объяснять появление седины в своём-то возрасте (на тот момент мне было 23 года). На работу я не пошёл, лежал целый день в состоянии шока от увиденного в зеркале и ночью. Спустя время я посетил задний двор при свете дня и увидел распахнутую дверцу, на которой должен был висеть огромный замок, и лестницу в подвал. Больше я на тот двор и в тот туалет не ходил и попросил начальника переселить меня. Он тоже был сильно удивлён окрасом моей щетины.

Вот так съездил я на работу. Излагая эту историю, как сейчас помню все пережитое, и меня кидает в пот и дрожь. Что бы было, если это существо двигалось не так медленно? Одному Богу, наверное, известно. Ну, или черту.

Анклав

Автор: Клод Вейо

Войдя в кафе самообслуживания, он сразу же ощутил, как почти неуловимо изменилась атмосфера. Воздух, казалось, застыл в напряженном ожидании.
Он не увидел, однако, враждебности в лицах людей: ни тех, кто сидел за столиками из разноцветного пластика, ни тех, кто стоял в очереди к стойке. Кое-кто даже улыбался ему, но в этих сдержанных и неуверенных улыбках проглядывало скорее боязливое уважение, нежели открытое дружелюбие.
«Порядок, – подумал агент Ф.57. – Все идет как надо».
Он улыбнулся, открыв острые зубы, грациозно поклонился, как это делали все инопланетяне при входе в присутственное место, и негромко произнес ритуальную фразу: «Мы любим людей».
Один из пяти роботов-официантов заскользил к нему по своим направляющим, как только он облокотился на стойку. Очередь почтительно расступилась, освобождая ему место.
– Бифштекс, – заказал он в обращенный к нему микрофон.
– Что будете пить?
– Вино.
Трудно было все-таки привыкнуть разговаривать с роботамиофициантами. Все, конечно, делали вид, что ничего естественней и быть не может, и тот, кто открыто выражал свое восхищение, рисковал прослыть безнадежным провинциалом. Что же касается инопланетян, то любому было известно, что они ничему не удивляются и уж тем более тому, что было изобретено на Земле. Тем не менее агент Ф.57 с интересом наблюдал, как изящный хромированный механизм, ненадолго исчезнувший в туннеле, вновь появился, но уже с подносом, закрытым крышкой.
– Пять кредитов, – сообщил бесплотный голос. Он опустил пять монет в щель, раздался щелчок, и поднос с приподнявшейся крышкой скользнул к нему.
– Мне тоже бифштекс. И минеральную воду. Робот вновь отправился за заказом, и агент Ф.57 повернулся на голос.
– Вы тоже любите бифштекс?
– Что же в этом необычного по-вашему?
Она улыбнулась, чтобы смягчить излишнюю, может, резкость ответа, но он почувствовал, как она вся сжалась при его обращении к ней.
Он возвратил ей улыбку.
– Конечно, ничего, и это, по крайней мере, одно из того, что нас объединяет.
Вместо того, чтобы разрядить атмосферу, его улыбка возымела обратный эффект. Когда до нее дошло, что она неотрывно смотрит на зубы своего собеседника, ее замешательство достигло предела. Возвращение робота-официанта она встретила с таким облегчением, что ему стало ее жалко. И когда она схватила свой поднос с явным намерением унести его к какому-нибудь из самых дальних столиков, он осторожно положил ей руку на запястье.
– Не пугайтесь! Я друг. Мы ваши друзья.
Она попыталась принять непринужденный вид.
– Я знаю это, инопланетянин. Мы все знаем, чем мы вам обязаны. Я… я не пугаюсь, поверьте!
Она смотрела на пальцы агента, лежащие на ее тонком запястье. Нет, конечно, она не испугана. Но все-таки, как же это ужасно: эти длинные голубые пальцы на ее белой руке! Он совершенно отчетливо увидел, как взъерошился легкий пушок на атласной коже.
Он убрал руку.
– Идите ешьте, – мягко сказал он. – И, вспомнив о ритуале, добавил: – Да пребудет с вами аппетит!
– Да пойдет еда вам на пользу! – опустив глаза, прошептала она в ответ.
– Ну что ж, – пробормотал он, принявшись за бифштекс, – для начала совсем неплохо.
Содружество Государств
Объединенная Служба Разведки
Совершенно секретно
Выдержки из опроса, осуществленного Объединенной Службой Разведки
(ОСР)
Габриель Ж., 40 лет, водитель гелитакси
Вопрос: Что вы думаете об инопланетянах?
Ответ: А зачем вам это нужно? Кто вы такие?
В: Мы проводим опрос.
О: Это для газеты?
В: Нет, это не для печати.
О: Я, в общем, не против инопланетян…
В: Что вы о них думаете?
О: Ну… Одно могу сказать: за шесть лет, что они здесь, все стало лучше.
В: В каком смысле?
О: А вы что сами не знаете?
В: Нам бы хотелось услышать ваше мнение.
О: Ну, ясно, что войны больше никогда не будет. Во всяком случае, пока они здесь, это никак невозможно.
В: Почему?
О: Да потому что они приказали всем разоружиться, почему же еще?
В: Вы в это верите?
О: А как же не верить! Я верю тому, что вижу.
В: Вы, значит, верите в доброжелательство инопланетян?
О: ...
В: Ответьте, пожалуйста!
О: Вы, небось, хотели бы, чтобы я сказал, что их терпеть не могу?
В: Мы просто хотим узнать ваше мнение.
О: Так я вам и сказал, стукачам поганым, чтобы вы голубым тут же побежали доносить!
Жан-Пьер Ф., 35 лет, инженер
В: Что вы думаете об инопланетянах?
О: Объективно или субъективно?
В: Давайте первое.
О: Неоспорим тот факт, что они заставили нас жить в мире. Вот уже шесть лет, как на земном шаре не стреляла ни одна пушка. Большинство считает, что это прекрасно, и я присоединяюсь к большинству.
В: А субъективно?
О: Ответы действительно останутся в тайне?
В: Конечно.
О: Для людей было бы достойнее установить мир самим.
В: Мы согласны, но вы не отвечаете на наш вопрос: «Что вы думаете об инопланетянах?»
О: Ладно. Так вот, я их не люблю.
В: Обида? Ощущение неполноценности?
О: Из-за того, что они дали нам урок гуманизма? О, нет! Я не настолько мелочен, особенно в таких вопросах. Нет, дело в другом. Они вызывают у меня беспокойство, тревогу.
В: Почему?
О: Зачем они это сделали? Я хочу сказать, зачем шесть лет тому назад они прилетели уж не знаю с какой планеты?..
В: Из системы звезды, которую мы называем Альтаир.
О: Это по их словам. Во всяком случае, зачем они проделали столь долгий путь? Только для того, чтобы помешать нам убивать друг друга? Вы можете, конечно, сказать, что это моя мелочность говорит. Вы можете возразить, что дело, которому они служат, является самодовлеющим, и их бескорыстие доказывает, по крайней мере, что они лучше нас. Но я не могу отделаться от мысли: чего они хотят?
Мари-Тереза Б., 25 лет, машинистка
В: Что вам не нравится в инопланетянах?
О: Зубы.
В: Только зубы?
О: А! Вы, видимо, имеете в виду их голубой цвет? Конечно, это очень непривычно. Но не скажу, что бы это было некрасиво. Не более, во всяком случае, чем у негров. У тех, знаете, бывают такие красивые оттенки. Или у азиатов… Это не значит, естественно, что мне может понравиться человек такого рода…
В: Почему?
О: Ну, они же цветные, так ведь?
В: Значит, только зубы?
О: А вот на вас эти острые зубы разве никакого впечатления не производят? Я читала, правда, в каком-то журнале, что это такие же зубы, как наши, только у них клыков больше, чем резцов. Так-то оно так, но когда они улыбаются…
В: Это действительно все, что вам в них не нравится?
О: Да! – Колеблется. – Нет, есть еще кое-что.
В: Что же?
О: Я не решаюсь.
В: Почему так?
О: Их надо уважать. По крайней мере, они так говорят. И в газетах об этом пишут. Мы должны быть им благодарны.
В: Но у вас есть какая-то задняя мысль?
О: Ладно. В конце концов, я такая же, как все. Вы были когданибудь в магазине или просто на улице, когда там появляется голубой? У всех возникает страх. Никто, конечно, этого не показывает, но все боятся.
В: Боятся чего, по-вашему?
О: Они такие странные. Такие отличные от нас. И хоть они предельно вежливы, все равно становится не по себе. И потом все эти слухи…
В: Какие слухи?
О: Будто вы не знаете! Все эти разговоры об исчезновениях, о похищениях… Говорят, что за шесть лет количество пропавших без вести возросло в пять раз. Что вроде бы они насильно увозят людей к себе в рабство… Но это же вздор какой-то!
В: Вы в это не верите?
О: Н-н… Нет!
В: Но, несмотря на все, вы боитесь?
О: Да.
Морис Н., без определенных занятий, отбывающий наказание
В: Почему вы убили инопланетянина?
О: Во-первых, я не один был. Там были еще Жан П., Фернан С. и Франсис А.
В: Их сейчас разыскивают. Вас же полиция схватила в тот момент, когда вы избивали лежащего инопланетянина железным прутом.
О: Он сам напросился. Сам напросился, сволочь голубая!
В: Почему вы его убили?
О: Их всех перебить надо! Если бы они сидели смирно, куда ни шло! Сидели бы в своих анклавах! Они же сами их создали! Ну и не выходите оттуда!.. А этот вваливается в «Дабл Скотч»…
В: «Дабл Скотч»?
О: Это же есть в моих показаниях. Не читали, что ль? Бар, где наша команда собирается. Ну, и эта сволочь появляется с ихней дурацкой присказкой… Знаете? «Мы любим людей»… Потом заказал выпивку у робота-официанта… А потом он нас оскорбил…
В: Свидетели заявляют, что вы его спровоцировали.
О: Ну, чего там, подзавели просто немного. Обычное дело «Я прямо заголубел», «Ни голуба не вижу», и все такое…
В: Свидетели отрицают, что он нанес вам оскорбление.
О: Еще чего не хватало! Во-первых, никто с ним не заговаривал. Мы между собой смеялись. А уж слышать или не слышать – это его дело.
В: Он не сказал вам ни единого слова.
О: Он все время пялился на Этьенетту, которая слушала пленки на «Аутомьюзике». Что бы вы сделали на нашем месте?
В: По свидетельствам очевидцев, Этьенетта была одета весьма вызывающим образом.
О: Мы-то тут при чем, если сейчас мода на короткие юбки. Во всяком случае, голубому нечего было так на девушку смотреть. Так ему и было сказано. И тут он нас оскорбил!
И: А говорят, наоборот, он был настроен весьма миролюбиво. И, тем не менее, вы вытащили его на улицу и стали избивать.
О: Ну, Жан П. действительно схватил кирпич…
В: Почему у вас была к нему такая ненависть?
О: Это была голубая сволочь, вот и все! Пусть убираются, откуда пришли!
Лоранс М., 26 лет, косметичка
В: Вы имели дело с инопланетянами?
О: (Смущенно) Да.
В: У вас был… роман с кем-нибудь из них?
О: ...
В: Отвечайте без опаски. Все останется в тайне.
О: Ну что ж, в конце концов, я свободный человек. – Смех. – С другой стороны, у меня нет предрассудков. – Смех. – Милько был такой славный. В первые дни, во всяком случае.
В: Милько?
О: Я его так называла. Настоящее имя совершенно непроизносимо. А Милько звучит наиболее похоже.
В: Как вы с ним познакомились?
О: Он искал свое представительство, но ошибся и позвонил в мой салон. Я ему все любезно объяснила, и позже он вернулся. Вот и все.
В: У вас, значит, никакой вражды к инопланетянам не было?
О: Нет. Во всяком случае, тогда.
В: А теперь, значит есть.
О: Да.
В: А в чем причина?
О: Вряд ли я смогу дать точный ответ. Видимо, Милько открыл мне глаза. Раньше я не переносила людей, которые не переносили инопланетян. Я считала, что мы должны быть признательны им за все, что они сделали для человечества. Я специально появлялась на людях вместе с Милько, чтобы показать им, что они неправы. На самом же деле получалось так, что мне давали понять, что не права именно я.
В: По этой причине вы с ним и расстались?
О: Как раз нет. Общественное мнение меня мало волнует. У меня сложилось свое мнение о Милько.
В: Как это произошло?
О: Что касается моих встреч с ним, то вначале это был скорее просто вызов. Или, если хотите, я поступала так из идейных соображений. Чтобы убедить людей. А потом… – Смущенная улыбка. – Вы знаете, за исключением голубой кожи, инопланетяне не отличаются от других мужчин… Не знаю, как сказать… Мне неудобно…
В: Были ли у вас?.. Милько и вы?..
О: Вы хотите спросить, вступила ли я в… отношения с Милько? Да, вступила. Так вот, именно с этого момента все испортилось.
В: Вы хотите сказать, что… что он…
О: О, нет, нет! Совсем нет. Это было прекрасно! – Молчание. – А все эти сведения вам действительно нужны?.. Ох, ну ладно… Раз уж для науки! Я ведь сказала, что все испортилось после этого. Милько стал менее внимательным. Ведь мужчину лучше узнаешь после того, как…
В: Не смущайтесь. Вы хотите сказать, что это… близость позволила вам увидеть инопланетянина с другой стороны?
О: В этом все и дело! Мало-помалу стала вырисовываться совершенно иная личность, не имеющая ничего общего с прежним Милько. Он, естественно, старался это скрыть, и иногда это ему почти удавалось. Но в глубине души я знала, кто он такой: человек из другого мира, настоящий ино-земец, черствый и ледяной.
В: Можно ли назвать то, что вас разъединяло, несходством характеров?
О: Гораздо хуже. Я, скорее, назвала бы это несходством рас. Настал момент, когда мне стало стыдно за себя, и я просто не понимала, как я могла… В конце концов я пришла к уверенности, что я для него всего лишь… объект для изучения. Материал для опыта. И что меня больше всего потрясло, это не черствость и не презрение, которое, несмотря на все старания, ему иногда не удавалось скрыть. И даже не глубокое отвращение, которое я однажды увидела на его лице благодаря отражению в зеркале, о чем он не подозревал. Нет, что меня по-настоящему ужаснуло, так это его глубокое, абсолютное, нечеловеческое равнодушие.
Агент Ф.57 закрыл досье.
«Они практически ничего не знают. Всего лишь впечатления, предрассудки, подозрения… Расовый рефлекс самозащиты. Не знают, но чувствуют. Можно сказать, шестое чувство».
Гелитакси начало снижаться. Проскользнув между четырьмя-пятью другими аппаратами, пролетавшими над кварталом, такси направилось к гигантскому зданию альтаирского представительства, чья плоская крыша, по мере их приближения, увеличивалась на глазах.
Агент Ф.57 постучал ногтем по интерфону.
– На платформу.
– Я не имею права. Я должен высадить вас на земле.
– Не беспокойтесь, делайте то, что я говорю.
– Не беспокойтесь, делайте то, что я говорю.
Водитель обернулся к нему, и в его глазах, как молния, промелькнул, как ему показалось, отблеск ненависти. Повернувшись обратно, он сбросил обороты двигателя.
– Хорошо, инопланетянин!
Когда гелитакси вошло в силовое поле, агент включил идентификатор, надетый на руку. Маленький аппарат сел на крышу, где его поджидали два альтаирца с вибропистолетами на поясе.
– Добро пожаловать, Гонец! – проговорил один из них, ритуальным жестом приложив руку ко лбу.
Пассажир гелитакси испытал, казалось, секундное замешательство, затем упруго спрыгнул на платформу. Пилот напряг слух, но инопланетяне заговорили на своем лающем языке, понятном пока только очень немногим землянам.
Он увидел, как его пассажир и встречавший его вошли в пневматический лифт. Двери закрылись, зажглась лампочка.
– Вы быстро уходить! – Держа одну руку на вибропистолете, властным движением другой охранник приказывал взлетать. Пилот включил зажигание.
– Еще одного Гонца черти принесли! Что, интересно, они еще задумывают?
Содружество Государств
Объединенная Служба Разведки
Исх. № Ф (м) 631
Совершенно секретно
Отчет агента Ф.57 (магнитофонная запись)
Согласно плану, с наступлением темноты я покинул Исследовательский центр, и грузовик высадил меня в одном из крытых переходов квартала Сен-Дени, откуда я благополучно добрался до центра города.
Нигде не задерживаясь, я направился в отель «Лютеция», где для Гонца был зарезервирован номер. Затруднений не было, поскольку между перехватом Гонца и моим входом в игру прошло слишком мало времени.
Следующий день я посвятил контрольным тестам. Следует сказать, что все они дали абсолютно положительный результат. Где бы я ни появлялся, реакция была той, которую мы и ожидали.
Само собой разумеется, проверку нельзя было считать исчерпывающей, пока не был установлен контакт с самими альтаирцами. Помог случай, происшедший со мной на улице: у выхода со станции метро «Анлер» продавец газет заявил, что я всучил ему фальшивую кредитку, и отказался дать сдачу. В общем, классическая провокация. Через несколько минут вокруг нас уже собралось с полсотни враждебно настроенных зевак, и могу с уверенностью заявить, что ни у кого из них не было и тени сомнения по поводу моей принадлежности к инопланетянам. В этот момент в конфликт вмешался шедший мимо альтаирец. Следует отметить, что, проявив большой такт, он не совершил ни одной психологической ошибки и вызволил меня из неприятной ситуации, не задев достоинства ни одного из моих противников.
Затем мы остались с глазу на глаз. Поскольку мои эмоциональные реакции не являются предметом этой части отчета, скажу лишь, что, помоему, испытание первым контактом я выдержал. На протяжении всего разговора у моего собеседника не возникло ни малейших подозрений. Следует, правда, заметить, что мои знаки отличия Гонца обязывали его к проявлению почтительной сдержанности и исключали возможность нескромных расспросов. Но держался он очень непринужденно и доверительно и даже позволил себе дать мне несколько советов по поводу того, как следует общаться с землянами.
Манера, с какой альтаирцы говорят между собой о человеческой расе, меня безусловно задела. Неприятное ощущение вызвал не столько высокомерно-снисходительный тон, сколько проявление абсолютного безразличия по отношению к нашим собратьям.
То же впечатление сложилось у меня от бесед с другими альтаирцами из числа тех, с кем мне пришлось общаться, но должен признаться, что это единственный позитивный результат первых контактов. Даже посол, с которым я имел краткую протокольную беседу, не сообщил мне ничего такого, чего бы мы не знали.
Поскольку сбор разведданных не является целью моего задания, я не счел возможным вдаваться в излишние расспросы. Согласно плану, главной моей целью было утвердиться в роли Гонца, прибывшего накануне с Альтаира. Как мы и предусматривали, их служба безопасности настроила мой идентификатор на новую частоту, которая откроет мне доступ в анклав.
Самоанализ моего эмоционального состояния при выполнении задания, а также детальное изложение беседы с послом содержится в магнитофонных записях № Ф (м) 632 и № Ф (м) 633.
Начальник отдела "Ф" Объединенной Службы Разведки выключил магнитофон.
– Отличная работа, Эрмантье! – сказал он, не поднимая головы. Глаза его блуждали по столу, избегая взгляда собеседника.
– В чем дело, шеф? Боитесь на меня взглянуть? Начальник издал короткий смешок и пожал массивными плечами.
– Хоть я и знаю…
– Но впечатление сильное, так? Ну и отлично! Именно то, что надо!
Шеф взглянул на него, задумчиво покусывая ноготь.
– Просто не верится! Ничего не скажешь, сильны эти ребята из Исследовательского центра.
– Вы считаете? Двенадцать раз подряд за три недели, шеф! Двенадцать раз меня окунали в ванну, пока эта чертова краска не впиталась в кожу. Я все время вспоминал маму, как она перекрашивала свои старые платья.
Своими длинными голубыми пальцами он вытащил сигарету из сигаретницы под зачарованным взглядом начальника отдела.
– А контрольные ванны! Горячая вода, ледяная вода, кипяток! Мыло, сода, детергенты! Душ, брандспойт, погружение с головой! Пемза и щетка! Как только в воде появлялся хоть намек на голубизну, стоп! В краску его, еще разок! И это еще не самое паршивое…
Он посмотрел на шефа без всякой улыбки.
– Они понятия не имеют, смогут ли смыть все это потом.
Начальник отдела успокоительно поднял руку.
– Со временем найдут способ.
Большим и указательным пальцами Эрмантье приподнял голубую губу, обнажив острозаточенные зубы.
– А для этого, тоже найдут способ? У меня от бормашины до сих пор в голове жужжит.
– Сделают вам протез.
– Ну, конечно! У вас на все есть ответ!
Шеф оперся подбородком на руки и сказал, не отводя посерьезневших глаз от голубого человека, сидящего перед ним:
– Четыре года, Эрмантье! Четыре года вы готовились к этому! Все, что можно было узнать об Альтаире и альтаирцах, прошло через наши руки. Центнеры документов: исследования, обзоры, анкеты, опросы, карты, фотографии… Десятки километров магнитной пленки и микрофильмов. На земном шаре сейчас есть только один человек, говорящий по-альтаирски, как настоящий инопланетянин, и этот человек – вы! Один только человек, способный проникнуть в анклав, и этот человек – опять же вы!
Вытащив из ящика предмет, поблескивающий тусклым бронзовым светом, он положил его на стол. Эрмантье пододвинул кресло поближе.
– Что это? Песочные часы, тостер или, может, мясорубка?
– Это одна из их знаменитых «катушек для слов», та, которую Гонец привез с Альтаира. Та, которую вы захватите с собой в анклав. Нам удалось привести ее в действие, но многого нам это не дало.
– Зашифровано?
Начальник отдела утвердительно кивнул головой.
– Так или иначе, это не главное, что нас интересует. Гонцы прибывают приблизительно раз в год. Следовательно, катушки содержат самые общие указания. Для нас же важно узнать то, что происходит в анклаве.
Агент Ф.57 раздавил сигарету в пепельнице. Рука его слегка дрожала.
– Шеф, я считаю, что мне повезло.
Седовласый колосс молча глядел на него.
– Этот Гонец, которого мы перехватили… Ведь его пунктом назначения мог быть баварский анклав, североирландский или же Лигурийский…
– А направлялся он в вендейский анклав.
– Вы и об этом подумали?
Начальник гневно повел плечами.
– У меня работа такая – ничего не забывать!
С внезапно постаревшим лицом он откинулся на спинку кресла и прижал ладони к усталым глазам.
– Она исчезла два месяца тому назад, 6 июля, в районе Сен-Жильсюр-Ви, где проводила отпуск. Рыжеволосая и очень красивая. Так?
– Так!
Голос Эрмантье звучал хрипло.
– Мы должны были пожениться месяц тому назад. Вы думаете, что она в анклаве?
– Откуда я могу это знать?
Начальник отдела повернулся и открыл дверцу металлического шкафа, заполненного рядами папок.
– Видите? Исчезновения, исчезновения, исчезновения! Сотни и сотни! И никаких следов, даже намека на след. Хотя нет, кое-что все-таки есть: частота исчезновений заметно выше вблизи анклавов.
Он вновь облокотился на стол.
– Вот уже четыре года, как вы ждете этого момента. Не стоит вам напоминать, что выбраться оттуда у вас в лучшем случае один шанс из тридцати.
Эрмантье невесело улыбнулся.
– Четыре года я постоянно думал о том, что это самая безумная операция, когда либо предпринятая ОСР.
– Что бы ни случилось, не делайте ничего, что могло бы способствовать вашему провалу. Главное не в том, чтобы войти в анклав. Главное – выйти из него. Знать то, что там происходит, важно не столько для вас, сколько для нас. Вернуться надо любой ценой. И я вас заклинаю не выходить из вашей роли. Что бы вы ни узнали, не показывайте вида. Молчите, смотрите, слушайте и возвращайтесь. Это мой приказ…
Он медленно поднял глаза на агента и глухо закончил:
– … Кого бы вам ни пришлось там встретить.
Эрмантье встал и сухо произнес: – Именно так я это и понимаю.
Содружество Государств
Объединенная Служба Разведки
Отдел информации
Интервью Председателя Генерального Совета… (выдержка из радиотелетрансляции)
– Господин Председатель, вы являетесь одним из немногих видных деятелей, можно даже сказать одним из немногих землян, которым довелось побывать в альтаирском анклаве.
– Этой честью я обязан любезному приглашению со стороны Его Превосходительства Посла Альтаира.
– Говорят, что приглашение, сделанное альтаирцами сотне известных людей, имело целью положить конец некоторым нелестным слухам.
– Что за домыслы! Конечно, существуют, увы, нелепые россказни. У меня не хватает слов, чтобы выразить свое возмущение. Этим могут заниматься лишь безответственные люди, если только это не является результатом достойных презрения подспудных интриг, имеющих целью опорочить наши миролюбивые устремления. На самом же деле визит был приурочен к очередной годовщине установления мира на планете. Этот любезный жест только делает честь нашим друзьям.
– Можете ли вы рассказать нашим зрителям и слушателям о том, что вы увидели в анклаве?
– Только одно слово: и-ди-ллия! Представьте себе просторные виллы посреди парков и цветников, пение фонтанов, беспечных альтаирцев, занимающихся своими домашними делами. Я в свое время высоко оценил тот факт, что наши мудрые союзники, следуя достойному уважения чувству скромности, посчитали своим долгом оградить нас от своего постоянного присутствия. Но теперь, когда я увидел, как они живут, я проникся еще большим пониманием их поступка.
– Видели ли вы следы пребывания тех, кто жил там раньше? Я имею в виду – до создания анклава?
– Вам должно быть известно, что согласно договору, заключенному с альтаирцами, прежние обитатели этих мест были отселены с выплатой соответствующей компенсации. Таким образом, в настоящее время там можно наблюдать лишь развалины предыдущих поселений, поскольку альтаирцы построили себе новое жилье.
– Если не считать ваших спутников, видели ли вы хоть одного землянина?
– Разумеется, нет. В договоре, кстати, это оговорено совершенно четко.
Содружество Государств
Объединенная Служба Разведки
Секретно
Краткий обзор сведений о так называемом вандейском анклаве
Местоположение. Подобно остальным 54 альтаирским анклавам, существующим на Земле, так называемый вандейский анклав расположен на территории, не имеющей ни одного крупного населенного пункта. Анклав занимает территорию площадью около 500 квадратных километров, по внешнему периметру которой, за пределами анклава, расположены города Ньор, Фонтене-ле-Конт, Маран и Мозе. Внутри самого анклава оказались такие населенные пункты как Гурсон, Майезе, Сент-Илер-ля-Паллюд, а также около ста поселков, деревень и хуторов.
Внутренняя организация. Сведения о внутренней организации анклава чрезвычайно скудны. Немногие земляне, получившие разрешение побывать там, смогли увидеть лишь то, что сопровождавшие их альтаирцы захотели показать.
Численность альтаирцев, живущих в анклаве, составляет около пяти тысяч. Они не используют ни одного из существовавших населенных пунктов. Некоторые из них, как например, Сент-Илер-ля-Паллюд или Данвикс, были снесены, и на их месте возведены крупные альтаирские комплексы. Остальные медленно превращаются в развалины.
Сбор сведений о роде занятий инопланетян оказался практически невозможным. По словам побывавших там по приглашению, они ведут абсолютно праздную жизнь, которая обеспечивается чрезвычайно высоко развитой техникой.
Средства охраны. Анклав полностью окружен абсолютно непроницаемым силовым полем. Жители соседних районов со страхом говорят об этом своеобразном барьере, преодолеть который пытались некоторые из них.
Приложения.
А. Показания Серафена М., деревня Сент-Жемм: "Я знал, что нахожусь близко от границы, но захотелось все-таки побывать на своем поле, что у Жубретьерского леса. Конечно, теперь-то оно уже не мое, раз у меня его отобрали. Но посмотреть хотелось… Сразу за предупредительным знаком я почувствовал… Ну, как будто воздух стал более плотным. Было трудно дышать. Все-таки я продолжал идти. Но передвигать ноги становилось все трудней и трудней, как будто они вязли в чем-то. В конце концов и шагу нельзя было сделать. До Жубретьерского леса было рукой подать, но между нами словно стена была, упругая и в то же время твердая… И не видно ее, и не пройдешь. Я повернул обратно. Чем дальше я отходил, тем легче было дышать и проще двигаться… "
Б. Показания Жюльена Г., хутор Межиссери в окрестностях Ульма: «Я пахал до ночи и поэтому решил спрямить путь на ферму через лес Поте. Через некоторое время я почувствовал, как на меня будто что-то навалилось и голова закружилась. Почти тут же мотор у трактора заглох, хоть я и ничего не трогал. Я понял, что попал в запретную зону. Назавтра пришлось взять лошадей, чтобы вытащить трактор оттуда».
Непреодолимость этого барьера была подтверждена нашими агентами. В ходе неоднократных, но безуспешных попыток тринадцать из них пропали без вести.
Пролет над анклавом также невозможен.
Было установлено, что сами альтаирцы могут проникнуть в анклав только имея при себе идентификатор, настроенный на определенную частоту, смена которой происходит с неизвестной нам регулярностью.
Поскольку природа и источник силового поля остаются неизвестными, создать идентификатор не представляется возможным. О том, чтобы получить его от альтаирцев, не может быть и речи.
Внешние связи. Обитатели анклава имеют хозяйственную систему закрытого типа, но некоторые из них совершают частые поездки в столицу, где имеют контакты как со своим посольством, так и с нашими учреждениями.
Единственной связью между инопланетянами и их родной планетой являются, по-видимому, Гонцы, которые посещают Землю с периодичностью приблизительно один раз в год. Космический корабль остается на орбите, а на Землю их доставляет «челнок», совершающий посадку на специально оборудованной площадке аэродрома в Виллакубле, близ столицы. Судя по всему, в анклаве нет подобного космодрома.
С Гонцами альтаирцы обращаются, как с высшими сановниками, и, по всей видимости, они не подчинены никому из альтаирских должностных лиц, пребывающих на Земле. Они живут в столице без всякого контроля со стороны посольства и добираются до анклава с помощью своих собственных средств.
Содружество Государств
Объединенная Служба Разведки
Отдел "Ф"
Абсолютно секретно
Операция «Подмена». Перехват Гонца прошел успешно. В настоящее время агент Ф.57 находится в анклаве.
– Вы в первый раз на Земле, Гонец Бург Агабал? В таком случае будьте осторожны с землянами. Нельзя сказать, что они настроены враждебно, но они скрытны и неискренни. Лично я никогда с ними грубо не обращаюсь, как и предписано Планом, но я всегда помню поговорку, ими же, кстати, придуманную, относительно тех, кто платит злом за добро.
Сложив руки за спиной, Наместник Жакер Логр смотрел на загон, обнесенный электрифицированной сеткой. Стоя чуть сзади, Гонец безмолвно слушал. С небольшой возвышенности, где они находились, хорошо были видны роскошные альтаирские виллы, разноцветными островками выступавшие из зелени, и – еще дальше – буйные заросли на болотах.
«Что бы вы ни узнали, не показывайте вида. Молчите, смотрите, слушайте».
Гонец бросил бесстрастный с виду взгляд на нескольких землян, бесцельно бродивших за изгородью под напряжением.
– Сколько их тут у вас, Наместник?
– Никогда более ста. – И с улыбкой добавил: – Для наших собственных нужд. Остальных мы отправляем как можно быстрее. По ночам, разумеется.
– Я думаю, у вас нет с этим никаких проблем?
– Да откуда же? Земляне даже не предполагают, что наши корабли могут приземляться в анклаве. Кстати, это прекрасная идея, что Гонцы прибывают к нам через столицу. Ведь к чему бы все эти пересадки, если бы они могли совершать посадку непосредственно здесь?
– Вы считаете, что они ничего не подозревают?
– Пусть подозревают. Это единственное, что они могут сделать. Видите ли, мы принесли им мир, и они благодарны нам за это.
Наместник Жакер Логр повернул голову к Гонцу.
– Их, естественно, беспокоят исчезновения. Но как бы ни велико было их число, все равно оно не идет ни в какое сравнение с теми опустошениями, что приносили их войны.
Он печально покачал головой.
– Эти войны – какая постыдная расточительность! Вы знаете, о чем говорится в катушке для слов, которую вы мне вручили?
– Конечно, нет, Наместник!
– Так вот, принято решение о корректировке Плана. Поставки должны быть увеличены. А именно, они должны удвоиться в ближайшие месяцы и утроиться к концу земного года.
«Знать то, что там происходит, важно не столько для вас, сколько для нас. Что бы вы ни узнали, не показывайте вида».
Гонец, однако, не смог удержаться, чтобы не сделать шаг вперед. Но промелькнувший силуэт уже скрылся внутри старого дома.
– Не подходите слишком близко, Гонец Бург Агабал. Они коварны.
По другую сторону сетки человек наблюдал за их приближением. Он выглядел вполне здоровым, только, быть может, чересчур полным. В глазах – одновременно беспокойство и вызов. Он гордо и воинственно расправил плечи, и у Гонца перехватило горло.
– Я могу с ним поговорить, Наместник? Я немного знаю их язык.
– Попробуйте, если хотите. Это иногда бывает забавно.
Человек, стоящий перед ними, изо всех сил старался не опустить глаз.
– Землянин… – произнес Гонец. Он колебался.
– Землянин, кто эта женщина, которая сейчас вошла в дом? Молодая женщина с длинными рыжими волосами?
Пленник отвернулся,
– Я не знаю, инопланетянин.
– Ты должен ее знать, раз вы живете все вместе. Так кто же она?
– Я не знаю, инопланетянин.
– С какого времени она здесь?
Человек повернулся спиной и, тяжело ступая, отошел от изгороди.
«Что бы ни случилось, не делайте ничего, что могло бы способствовать вашему провалу».
Гонец еле удержал себя от того, чтобы не вцепиться в сетку под напряжением. Он на секунду прикрыл глаза, чтобы успокоилась бушевавшая в нем буря.
– Эта земная женщина понравилась вам, Гонец Бург Агабал?
– Нет, нет, вы ошибаетесь, Наместник.
– Я же видел, что она заинтересовала вас. Так вы ее получите.
– Наместник, вы хотите сказать… Наместник взял его под руку.
– Сегодня вы увидите ее за ужином.
Где-то под деревьями катушка для музыки наигрывала чарующую мелодию: пронзительную и нежную, красивую и грустную, как сон. С широкой террасы открывался вид на буйные заросли болот, пламенеющие в закатном свете солнца.
– Для охоты лучше места не найти, – говорила Азирир, супруга Наместника Жакера Логра. – Знаете, в этих болотах протоки образуют настоящий лабиринт. Мы выпускаем туда землянина на лодке, и иногда даже полсотни охотников затрачивают несколько дней, чтобы настичь его.
«Что бы вы ни узнали, не показывайте вида».
– Не это ли, благородная дама, План называет расточительностью?
Она рассмеялась. Она была очень красива, но совершенно нечеловечна.
– Для охоты лучше места не найти, – говорила Азирир, супруга Наместника Жакера Логра. – Знаете, в этих болотах протоки образуют настоящий лабиринт. Мы выпускаем туда землянина на лодке, и иногда даже полсотни охотников затрачивают несколько дней, чтобы настичь его.
«Что бы вы ни узнали, не показывайте вида».
– Не это ли, благородная дама, План называет расточительностью?
Она рассмеялась. Она была очень красива, но совершенно нечеловечна.
– У нас в анклаве использование отведенного нам поголовья полностью отдано на наше усмотрение.
Воздушная в своей полупрозрачной тунике, она увлекла его к пышно убранному столу, уставленному изящной посудой и сверкающим хрусталем. Вокруг стола были расставлены диваны с мягкими подушками. Сановники встали и поклонились Гонцу, приложив руки ко лбу. Их знаки отличия поблескивали в мягком свете ламп.
– Земля – просто очаровательное место, – продолжала Азирир, усаживая его между собой и Наместником. – Никогда еще альтаирский исследовательский флот не находил столь великолепного заповедника. Кроме, может быть, планеты Процина, где было такое обилие дичи, что, как говорят, охотничьи хозяйства смогли снабжать Альтаир в течение столетий.
– Но дичь на Процине была безвкусной, благородная дама…
– В то время как на Земле… Ах, Земля!..
Азирир откинула голову назад, обнажив голубое горло, под которым полотно туники скреплялось огромной металлической, варварски роскошной брошью.
– Благородные гости, что вы скажете об этом дивном запахе?
Возглавляемые мастером по разделыванию, четыре затянутых в голубое лакея внесли на плечах огромное серебряное блюдо, окутанное ароматом корицы и тимьяна, дягеля и черноголовника. По краям блюда – пышная зелень.
Зелень, а также…
Гонец встал так резко, что тарелка упала и разбилась.
«Что бы ни случилось… Что бы ни случилось…»
– Вы узнали, уверен, эту великолепную рыжую шевелюру, Гонец Бург Агабал? – любезно спросил Наместник. – Ведь я говорил вам, что вы увидите ее за ужином.
Его голубые губы растянулись в улыбке, обнажив восемь острых клыков.
– Да пребудет с вами аппетит, благородные гости, и да пойдет еда вам на пользу! 

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 32
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    497    20

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    363    4

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    253    4

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    219    3

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 157    3

Новые комментарии

jaskies

jaskies

Цитата: rainbow666Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию...

Полностью
rainbow666

rainbow666

Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию максимально простую...

Полностью
Зефирная Баньши

Зефирная Баньши

У меня тоже кнопочный телефон, тоже всегда читала старый Крипер с...

Полностью
jaskies

jaskies

Здравствуйте Администраторы сайта! Я любил и читал старую версию...

Полностью
Радужный Андрей

Радужный Андрей

Жутенько, особенно фотка,особенно когда я читаю это на ночь. ...

Полностью

Новое на форуме

{login}

Raskita76

Обсуждение - Фаза ходячего трупа

Вчера, 08:06

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - Дрифтер

15-09-2019, 23:38

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - «The Hands Resist Him»

15-09-2019, 23:37

Читать
{login}

rainbow666

Дайджест Kriper.RU - Выпуск первый.

15-09-2019, 23:14

Читать
{login}

rainbow666

Обновление от 15.09.19

15-09-2019, 22:12

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.