существа » Страница 32 » KRIPER - Страшные истории
 
x

Уоллмарт

Источник: reddit.com

В Уолмарте я не частый гость. Я вовсе не смотрю свысока на тех, кому приходится там закупаться: то, что они не могут позволить себе какой-нибудь супермаркет посолиднее, — не их вина. А упомянул я это вот к чему: ходи я туда почаще, заметил бы что-нибудь из ряда вон пораньше. 

Дело было поздней ночью. У меня закончились необходимые принадлежности. К тому моменту я только освободился с работы, и следующий день обещал быть ничуть не менее загруженным. Я уже было смирился, что до выходным мне придётся выживать без туалетной бумаги, мыла и молока, но потом осознал, что у меня также закончилась ветчина. Чёрт. Провести целый рабочий день без бутерброда собственного приготовления? Только через мой труп. 

Изрядно помотавшись туда-сюда на своей калымаге в поисках Севен-Элевен или какого-нибудь другого относительно приличного универмага, я наткнулся на огромную парковку, которую многие из нас, наверное, узнали бы с закрытыми глазами. Немного поразмыслив, я неохотно включил поворотник. 

Парковка была почти пустая. Несмотря на внушительный размер гипермаркета, на ней мне не удалось приметить ни одной брошенной товарной тележки — впервые на моей памяти. Я вышел из автомобиля и зашёл в магазин. По пути я упустил кое-какую деталь, что дошло до меня уже когда я был внутри. Любой заядлый уолмартовец на моём месте уже давно спешно шагал бы в другую строну. 

На табличке было написано: «Уоллмарт». Не «Уолмарт». Мой сонный мозг списал всё на усталость и рассеянность, не восприняв это как сигнал о том, что что-то здесь явно было не так. 

На входе меня поприветствовал полноватый швейцар — то ли парень, то ли девушка (мне было не до этого): 

«Добро пожаловать в Уолмарт». 

Вот только из за сильного акцента и неправильных ударений это прозвучало скорее так: 

«ДабрО паджалавАть в УаллмАрт!» 

Но я, опять же, не придал этому особого значения — слишком устал. Так что я просто взялся за тележку (которая, к слову, двигалась немногим охотнее булыжника с квадратными колёсами) и повёз ее вглубь гипермаркета. 

Место это было... просто огромным. Это был далеко не первый мой визит в крупный торговый центр, но, я вам клянусь, сколько я ни шёл, этот Уолмарт всё не кончался. Я продвигался вдоль нескончаемых товарных рядов, попутно высматривая нужные товары. Содержимое полок походило на какой-то винегрет из всякого дешёвого хлама, который ещё и не соответствовал надписям на этикетках. Наборы инструментов, упаковки игрушек, электроника, одноразовая посуда... всё что угодно, но только не то, что нужно было мне. 

Ещё одна странность дала о себе знать, когда я всё-таки решил осмотреть один случайный товар. Это был обычный на вид набор из пяти плоскогубцев. Однако, как только я взял его в руки, оказалось, что упаковка была пуста. А плоскогубцы за прозрачным пластиком были просто картинкой. Я подумал: «А, ну да. Наверное, бутафорские образцы. Этакий метод борьбы с воришками — подносишь эту пустышку к кассе, и уже там тебе вручают настоящую упаковку». Но затем я на всякий случай проверил ещё один товар — набор вилок. То же самое. Приподнял бутылку с отбеливателем. 

Пусто. 

В магазине я был не один. Несколько покупателей неуверенно расхаживали туда-сюда — видимо, тоже потерялись. Пожилая женщина с надеждой взглянула на мою рубашку и собралась было что-то сказать, но я лишь покачал головой, как бы говоря, что, мол, я тоже не в курсе происходящего. 

В таких громадных универмагах, как правило, куча персонала, ведь так? Продавцы-консультанты, охранники, кладовщики... Не останавливаясь, я катил тележку вперёд, пытаясь отыскать хоть кого-нибудь из сотрудников. Через, без преувеличения, десять минут, я всё же бросил тележку, чтобы идти быстрее. И, конечно, нигде в пределах видимости так и не материализовалось ни одного сотрудника. 

Мне и до того приходилось слышать о магазинах-подражателях. В Китае, например, полным-полно фальшивых магазинов Apple. Они так близки к оригиналу, что даже сотрудники не знают точно, на кого они работают. Но я-то в Америке! Кто бы стал тут подобным заниматься? Для чего? Таких бы, наверное, сразу засудили с ног до головы — да так быстро, что те вряд ли успели бы даже двери в первый раз открыть. 

К тому моменту я уже практически сдался. Вдруг где-то в стороне мелькнул силуэт, в одежде которого мне удалось различить фирменное уолмартовское шмотьё. Он удалялся прочь, вглубь межрядного коридора. «Прошу прощения?» — обратился я к незнакомцу. 

Но он не сбавил темп. 

Я прокричал: «Прошу ПРОЩЕНИЯ?!» и перешёл на быстрый шаг. 

Каким-то магическим образом дистанция между нами не сокращалась, несмотря на то, что человек тот довольно неторопливым шагом. 

Тогда я побежал. 

Впереди, перед нами, кто-то, обратив свой взгляд в другую сторону, неспешно толкал упрямую тележку. Сотрудник, за которым я увязался, повернулся к другому ряду, намереваясь изменить маршрут. 

Обратная сторона работника была точно такой же. 

Я встал в недоумении. Тот покупатель с корзиной, только завидев магазинного сотрудника, уходившего прочь, рванул за ним. 

Итак, я только что увидел, как человек в уолмартовской форме развернулся на сто восемьдесят. У него не было лица! Передняя часть его тела была идентична задней. На том месте, где должно быть лицо — ничего, никаких черт. 

Глядя в потолок, я с ужасом осознавал, что понятия не имел, где находился. Меня завели в самую глубь этого места. В универсаме не было ни одного окна, а торговые ряды теперь казались ещё длиннее, чем когда я увидел их впервые. По спине пробежали мурашки. 

Нужно искать двери. 

Сначала я просто шагал вдоль рядов, а затем меня осенило: «Ты идиот. Ищи стену и придерживайся её, пока не наткнёшься на выход». Как два пальца, верно? 

Не верно. 

Стену-то я нашёл и пошёл вдоль неё. По пути я сделал пять поворотов под прямым углом. Пять. И ни одной двери. Меня охватил ужас. 

Ладно. Допустим, это был вовсе не Уолмарт. Но почему я не смог найти выход? Поразмыслив, я пришёл к выводу, что они как-то маскировали главный вход: так, что сразу после закрытия он исчезал из виду. Точно! Никто ведь не оглядывается, заходя в магазин. 

Я продолжал следовать вдоль стены, ощупывая её бетонную поверхность. 

«Эй? Есть тут кто?» 

Дрожащий голос шёл ко мне сквозь полки, напичканные фальшивым товаром. Я едва ли был готов довериться кому-либо в том проклятом месте, но всё же решился отозваться: 

«Я тут. Вы тоже покупатель?»

«Слава богу!» — ответила женщина. Был слышен скрип тележки, катящейся по кафельному полу. — «Я здесь уже несколько часов, и у меня телефон не ловит. Вы не могли бы мне помочь? Кажется, я совсем заблудилась«. 

»Конечно,« — я окинул взглядом ближайший поворот. — »Вы не могли бы выйти ко мне оттуда?« 

»Нет, мой ряд здесь кончается. Тут по бокам одни полки, а дальше — тупик». 

«Вы можете пройти к другому концу?» 

«Я пыталась. Там тоже тупик. Не пойму, где я ошиблась?» 

Я неуверенно отступил от стены и пошёл промеж рядов, пытаясь голосом вывести женщину из лабиринта. Она постоянно извинялась за то, то «ей пришлось меня побеспокоить» из-за того, что «она заблудилась меж двух сосен», и вообще, «её муж бы подумал...» 

Пришёл к развилке. Передо мной — стена из полок, по сторонам — проходы. А в них — никого. 

«Вы здесь?!« — крикнул я. 

»Да. Нашли что-нибудь?« 

»А вы?« 

»Нет. Передо мной — ещё одна полка с той же шушерой, что на остальных», — в её голосе улавливались панические нотки. — «Не знаю, как я сюда попала. Может, тут где-то есть проход, а я не заметила? Или, может, забрела в какое-то помещение для персонала?» 

«Может,» — солгал я с комом в горле. — «Послушайте. Я поищу главный вход и позову кого-нибудь на помощь, хорошо? Я постараюсь вернуться как можно быстрее. Вы... оставайтесь тут, никуда не уходите, если так и не увидите выход. Ладно?» 

«Поняла,» — женщина немного успокоилась, услышав утешительную ложь. На самом деле я понятия не имел, куда мне нужно было идти и что делать — но ей не к чему было об этом знать. 

Я возвратился к стене и продолжил путь, агрессивно раскидывая содержимое периодически попадавшихся мне витрин с пустышками в поисках секретной двери. В конце концов я перешёл на бег. Моей главной надеждой было найти хоть какой-нибудь ориентир. Но ни касс, ни холодильников с едой — ничего, что указывало бы на близость выхода, там не было. Здание напоминало герметичный куб, заполненный хламом. Я наматывал круги — и всё впустую. 

И тут мне впервые за всё время подвернулась удача: я нашёл швейцара. 

Издалека оно было похоже на человека. Если отрешённо, проходя мимо, смотреть на него краем глаза, то можно и вовсе не приметить подвоха. Но если посмотреть внимательно, то становится очевидно: бесформенные выпуклости на его голове лишь отдалённо смахивали на лицо. Знаете, как картинки из тысяч разноцветных точек. Издалека на них можно разглядеть что-то конкретное, а вплотную это — сплошная бессмысленная мешанина. 

Швейцар ковылял из стороны в сторону так, словно он не знал, как нужно ходить. И это я на полном серьёзе: он как-то странно выворачивал ступни и кривил тело при каждом шаге, будто впервые в жизни встал на две ноги. Подкравшись к нему сзади, я схватил его за ворот рубашки. 

Он «моргнул». Это так странно выглядело. Вместо глаз на его лице был ряд мелких выступов, отбрасывавших тени, которые издалека походили на глаза. От неожиданности я немного оторопел и отпустил воротник. 

«Где выход?» — спросил я. 

Существо дрогнуло. 

«ДабрО паджалавАть в УаллмАрт?» 

«Где грёбаная дверь?!» — я толкнул его. — «Если вы меня выпустите, я не буду звонить в полицию. Пожалуйста. Выпустите». 

Швейцар нервно оглянулся по сторонам, а затем снова уставился на меня: «Да-бро. Па-джалавАть. В. Уалл? Март». 

Ситуация показалась мне безвыходной: стало понятно, что, как и её безликий коллега, эта тварь существует лишь ради одной-единственной цели. Пытаться с ней говорить — как об стенку горох. 

В тот момент я на мгновение потерял рассудок — голод, усталость и испуг дали о себе знать. Я пихнул швейцара к стене, и от удара по его телу прошла рябь, как по комку желе. 

Вдруг две части стены разъехались, образовав проход. 

Ощутив дуновение свежего ночного воздуха, я на всех парах сорвался в проём. Как раз вовремя — только открывшись, двери начали вновь смыкаться, причём очень быстро. После всей этой истории у меня несколько дней не проходил синяк возле локтя — это я так ударился о дверь, выбегая из здания. Швейцару, к слову, повезло меньше: уходя, я услышал нечеловеческий визг — видимо, его там зажало. Но меня это в тот момент волновало меньше всего. Не оборачиваясь, я подбежал к машине, завёл мотор и свалил оттуда — только меня и видели. 

Припарковавшись у крытого рынка, я позвонил в полицию. Докладчик из меня вышел такой себе: когда переходил от описания фальшивого Уолмарта к рассказу о заплутавших покупателях, диспетчер повесила трубку. Тогда я лично съездил в полицейский участок, но и там мою историю (на сей раз рассказанную несколько более спокойным тоном) восприняли скептически. Однако спустя, как мне показалось, часы уговоров мне удалось упросить участкового сопроводить меня к месту происшествия. 

Была одна загвоздка: наткнулся на то место я совершенно случайно, а, в панике унося оттуда ноги, я не думал наперёд. Потому обратного пути я, конечно же, не запомнил. Пришлось признаться полицейскому, что я забыл дорогу, на что тот посоветовал мне вернуться в участок и написать заявление. Я отпустил его и поехал домой. Меня сдавливала вина: все эти покупатели... я ведь бросил их там. Хотелось верить, что они продержатся хотя бы до утра. 

На следующий день я отпросился с работы, якобы по болезни, и начал разъезжать по городу в поисках Уоллмарта. Я объездил все торговые центры, супермаркеты, универмаги и рынки — всё, что хотя бы отдалённо смахивало на то жуткое место. 

Наконец, я нашёл кондитерскую, которую запомнил со вчерашней ночи, и дальше уже сумел соориентироваться. И вот передо мной та самая парковка, на которой стояли всё те же машины. 

Здание пустовало. Ни таблички, ни товарных полок. Ничего. 

С того дня я продолжал поиски при каждом удобном случае, но так и не нашёл ни одного Уоллмарта.

Остановка по требованию

Источник: ficbook.net

После третьего класса она поступила в лицей и стала ездить в школу на автобусе. 

Автобус идет ровно тридцать семь минут: маршрут его удачно пролегает по таким захолустным улочкам, где даже в утренний час пик практически не бывает пробок. Дома, на Веерной, ее провожает и встречает на остановке бабушка; а конечная точка маршрута удачно называется «Школа», и в самом деле расположена прямо возле школы — не перепутаешь и не заблудишься. Так что все удобно и безопасно. Главное, не пропустить свою остановку и не уехать к метро «Пионерская». Кажется сложным, но стоит проехать несколько раз — и все запоминаешь: Поликлиника, потом Рынок, потом Радиотехнический завод, потом Лес, потом долго-долго улица Рябиновая, дальше несколько минут плутания в каких-то переулках, потом Аминьевское шоссе (интересно, почему его так назвали? Заехал сюда — и аминь? :-)), Кладбище, Магазин «Кулинария», а следующая после Кулинарии — Школа. И потом, водитель всегда объявляет остановки.

В лицее ей нравится, но еще больше нравится дорога. Старенький автобус неторопливо пробирается по узким улочкам, затейливо переплетенным и изгибающимся под самыми неожиданными углами. Мимо обветшалых пятиэтажек, летом утопающих в зелени, а зимой в сугробах, мимо магазинчиков, парикмахерских, химчисток с какими-то чудными, чуть ли не от руки нарисованными вывесками, мимо молчаливых и загадочных промзон, напоминающих пейзажи из компьютерной игры... В автобусе ездят старушки с тележками — наверное, на рынок, и без тележек — эти, должно быть, в поликлинику, стараются занять очередь с утра пораньше; еще бывают люди с цветами или с каким-то хозяйственным инвентарем, гремящим в пакетах — эти всегда выходят на кладбище. Очень многие с утра выходят на Радиозаводе, дальше автобус едет полупустым. От Веерной и почти до конца ездит она одна.

В автобусе она обычно устраивается с левой стороны и не отрывается от окна. Особенно нравится ей то место на повороте, где вдруг открывается вид на огромное пустое поле и белеющие вдали многоэтажные новостройки. Они стоят посреди пустыря, словно огромные космические корабли; и ей кажется — хоть она уже не маленькая и понимает, что это просто фантазия — кажется, что там, в этих громадных домах, кипит какая-то необыкновенная жизнь, что там и люди какие-то особенные, как в старом кино — всегда заняты чем-то веселым и интересным, не ссорятся, не жалуются на жизнь, не стареют, а может быть, и не умирают. Конечно, это только фантазия — но ей нравится об этом мечтать.

Этот поворот ей больше всего нравится; а больше всего занимает ее Лес. Эта остановка так просто и называется «Лес». Большими буквами на схеме. И в скобках, маленькими буковками: «По требованию».

Но требований не бывает. 

Ни разу она не видела, чтобы кто-нибудь сел в автобус в Лесу, или кто-нибудь в Лесу вышел. Автобус никогда там не останавливается — наоборот, как будто старается проскочить мимо этой остановки побыстрее. «Следующая остановка — Лес, по требованию», — объявляет водитель и прибавляет газу. Автобус врывается в Лес на полной скорости: в этот момент по салону всегда проходит сквозняк, но какой-то странный сквозняк... душный, что ли. Пассажиры притихают: кто утыкается в книгу, кто выкручивает на полную громкость плеер и сидит, заткнув уши наушниками, тупо и решительно глядя перед собой. Даже утренние старушки, любительницы громко пообсуждать друг с другом последние новости, почему-то умолкают.

В Лесу всегда темно. Даже в ясный солнечный день там стоит тяжелый, густой полумрак. Прильнув к окну, девочка видит всегда одно и то же: сверху — непроницаемый темно-зеленый шатер, сбоку — толстые-претолстые стволы, поросшие каким-то белесым мхом, словно чешуйчатые. Они растут так близко к дороге, что, кажется, автобус, несущийся мимо на бешеной скорости, вот-вот в какой-нибудь из них врежется. И очень близко друг к другу. Между ними — всегда словно какой-то туман: порой за деревьями смутно мелькают очертания каких-то приземистых серых зданий, но разглядеть их не удается. 
Дорога, вначале прямая, начинает петлять, автобус подскакивает на ухабах и выбоинах в асфальте; по опасному на вид мостику с ржавыми перилами пересекает заболоченную речушку, проносится мимо остановки — неуклюжей бетонной будки каких-то допотопных времен, и выскакивает на Рябиновую. В салоне становится светлее, и пассажиры словно просыпаются: снова начинается движение и разговоры. 

Этот Лес не дает девочке покоя. Ни дома, ни в школе о нем как будто никогда и не слышали. Она попробовала найти что-нибудь в интернете — но Википедия скупо сообщает лишь, что «так называемый Рябиновый Лес» имеет общую площадь 280 га и протяженность 5 км, что сквозь него протекает приток Москвы-реки — речка Рябиновка, что в советское время на территории Леса находился какой-то секретный военный институт; а в послесоветское время его несколько раз пытались благоустроить и превратить в парк отдыха, но никак не удавалось найти инвесторов, да к тому же против этих планов выступали экологи, поскольку на территории Леса водится какой-то редкий и уникальный для Москвы вид певчих птиц. Так ничего из этого и не вышло.



Идут годы. Девочка растет — и каждый день (не считая выходных и каникул) дважды проезжает через Лес. Туда-обратно, туда-обратно. Прилипнув к окну и стараясь хоть что-нибудь разглядеть.

Однажды она видит странное и страшное. В окно — прямо ей в лицо — прыгает, едва не разбивая стекло, какой-то маленький зверек, вроде белки. Повисает на гладком стекле. Она видит, как скребут когти, оставляя на стекле глубокие царапины. Морда зверька оскалена, глаза выкатились из орбит. Изо рта сочится что-то черное. И еще она понимает, что он только отдаленно похож на белку — на самом деле никакая это не белка, и не хорек, и не мышь, и не еще что-нибудь знакомое. Таких зверей она никогда не видела. Даже в книгах или по телевизору, в передачах о дикой природе. 

— Не смотри! — говорит вдруг женщина, сидящая рядом.

Девочка оборачивается. Ее соседка — еще не совсем старушка, но какая-то белесая и высохшая; на коленях у нее книжечка с церковнославянскими буквами.

— Но... там же... — беспомощно бормочет девочка.

Соседка кивает, как будто отвечает: да, знаю.

— А ты не смотри, — твердо говорит она и снова утыкается в молитвенник.

Девочка украдкой косится на окно. Странного зверя уже нет; нет и следов на стекле.

И тут она думает: «Сын». 

Мысль ясная и громкая — как будто кто-то говорит у нее в голове. У этой женщины был сын. Работал на Радиозаводе. И с ним что-то случилось. 

Она не просто об этом думает — видит его, как наяву: взрослый красивый парень, белобрысый и с яркими голубыми глазами, в дутой куртке с капюшоном, держится за поручень. Салон автобуса не такой, как сейчас — значит, это было давно. С ним еще двое, они стоят спиной, и один весело говорит, что у брательника старшего сын родился, такое дело надо отметить, в пятницу Валерка всех приглашает... А белобрысый парень вдруг перестает слушать, широко раскрывает глаза, медленно-медленно, как во сне, поворачивается к окну — к ней...

Он тоже смотрел в окно. И что-то там увидел...

Но тут автобус вырывается из Леса — и мысль-видение исчезает, оставляя девочку в недоумении и испуге. А соседка не отрывается от молитвенника, и губы ее старательно шевелятся, а в глазах дрожат слезы.



Однажды унылой зимой, когда в четыре часа уже темнеет, и в замерзшие окна ничего не разглядишь, девочка возвращается из школы. Автобус почти пуст.

— Кунцевское кладбище, следующая: Аминьевское шоссе, — объявляет водитель.

В автобус заходят трое. Мужчина поддерживает под руку женщину в меховой шапке и шубе. Следом за ними — какая-то невнятная фигура, похожая на бомжа: высокая, в мешковатом пальто, замотанная в какой-то башлык, не понять даже, мужчина или женщина. Пара садится впереди, непонятная фигура проходит назад и устраивается напротив девочки. 

Женщина в шубе громко шмыгает распухшим носом и непрерывно качает головой, словно не желая с чем-то соглашаться. Мужчина неловко гладит ее по плечу и бормочет что-то полу-недовольное, полу-утешительное.

Девочка с любопытством на них смотрит — и вдруг понимает: это брат и сестра.

Что ж, ничего удивительного: они и вправду похожи.

А муж ее не поехал, потому что не любит покойников и кладбищ, и вообще считает, что нечего так убиваться, хватит уже, все там будем, отмучилась — и слава богу.

А ездили они к матери, у которой сегодня сороковой день.

Если она еще чуточку подумает, то поймет, отчего умерла мать. И не просто поймет — услышит, как она кричала последние несколько дней перед смертью, увидит, как...

Нет! Определенно лучше подумать о чем-нибудь другом. 

Девочка поворачивается к непонятной бомжеватой фигуре. Та неторопливо расстегивает пальто. Встает, плавным движением сбросив его на сиденье. Теперь несомненно, что это женщина: на ней длинная юбка или платье. Очень длинная, до пола. 

И лицо замотано. Может, она эта... шахидка? Сейчас возьмет и взорвет всех...

Они уже подъезжают к Лесу. Девочка ясно слышит все мысли скорбящей пары, чувствует легкую тревогу, которую всякий раз ощущает в этом месте водитель (хотя вроде много лет ездит, пора бы и привыкнуть) — но с пассажиркой напротив эта неожиданная волшебная проницательность ей отказывает. Пассажирка напротив темна. Или пуста.

С пальто, брошенным на сиденье, происходит что-то странное: оно сворачивается в комок, буреет, рыжеет, тает, как будто испаряется на глазах... Девочка отчаянно моргает и щиплет себя за руку. Нет, проснуться не выходит. Это все по-настоящему. 

— Следующая остановка — Лес, по требованию.

— На следующей остановите, пожалуйста, — чистым, звучным голосом говорит вдруг странная пассажирка.

Автобус подбрасывает на ухабе. Секунду спустя в салоне заметно темнеет, и проносится знакомый сквозняк — они въехали в Лес. 

Незнакомка неторопливо разматывает платок. Бросает его на сиденье — он разлетается черными обрывками горелой бумаги. 

Девочка, как зачарованная, смотрит ей в лицо. 

Незнакомка очень красива. И еще... она очень старая. Но не так, как бабушка, или старушки с баулами, или умирающая мать той женщины — по-другому старая. Она выглядит, как девушка со старинной черно-белой фотографии. Локоны, тонкие брови, капризно вздернутый носик, губы сердечком. Легкая загадочная улыбка — та, что современным красавицам всегда придает ужасно дурацкий вид, но лет семьдесят назад, похоже, почему-то совсем не выглядела глупой. Белое-белое лицо. Темные-темные глаза.

Они смотрят друг на друга — и под взглядом девочки лицо незнакомки начинает как-то подергиваться, по нему словно проходит рябь, а потом...

Господи! Сколько у нее глаз?!..

Автобус набирает скорость — водитель явно не горит желанием останавливаться. Незнакомка разворачивается, едва не задев девочку краем юбки, и идет к дверям. Нетерпеливо жмет на кнопку звонка. 

— Я же сказала, на остановке остановите!

Автобус тормозит. В последний миг незнакомка оборачивается, смотрит на девочку — быстро улыбается ей. И растворяется в клубящемся тумане.

Двери захлопываются, автобус срывается с места, как бешеный. Девочка физически ощущает страх водителя — холодный и липкий. Чужой страх. Сама она больше не боится.

В этот последний миг она сумела увидеть незнакомку. И услышать то, что та сказала ей без слов.

Автобус выезжает из леса.

Когда-нибудь, думает она. Конечно, не завтра. И не послезавтра. Может быть, даже не через месяц.

Но однажды я попрошу остановить на остановке по требованию. И сойду.

Водосток

Источник: ficbook.net

Еще в тот момент, когда радио разражается мелодией новостной заставки напополам с белым шумом, Дуглас понимает, что его нужно выключить, но раньше, чем он успевает — от резкого подъема боль простреливает спину — выдернуть штекер из розетки, ведущая сообщает о том, что в окрестностях туннеля Норт-Рок найдено мертвое тело.

«Как и в предыдущих случаях, никаких признаков насильственной смерти не обнаружено, — замечает девушка в студии. Голос у нее отчетливый, но мягкий — такой бы уроки в младших классах вести, а не считать трупы у Норт-Рок, думает Дуглас рассеянно. — Однако это уже четвертая человеческая жертва за последнюю неделю. Напоминаю, в связи с экстремальными погодными условиями представители службы спасения настоятельно рекомендуют оставаться в помещениях и воздерживаться от длительных переходов и переездов. Регулярное междугородное сообщение временно приостановлено в связи с угрозой грязевого селя…»

Договорить ей Дуглас не позволяет, все-таки выдергивает шнур и вытирает полосатые от пыли ладони об одеяло.

Конечно же, он знал, что о Норт-Рок ему постараются не говорить, даже будь он на смене, а уж звонить домой в выходной — точно не станут; но сейчас его охватывает ярость. Лишь секундой-двумя позже он понимает, что обращена она не на коллег — а на тварь, которая сидит там, в водостоке под туннелем, убивает и даже не жрет (хотя кто ее знает, думает он, может быть и жрет, но в каком-то другом смысле) бродяг. И все время норовит подмигнуть ему, Дугласу, одним глазом. 

Он натягивает теплый свитер, на него — форменную куртку, одевает резиновые сапоги, вытащив их из-под кровати, через голову надевает дождевик.

Вспомнив, возвращается и кидает в аквариум щепотку зеленых хлопьев. Толстые овальные гурами всплывают, ловко огибая друг друга и поводя длинными тонкими лучами плавников. Сейчас они кажутся восточными танцовщицами, в которых грация непонятным образом неотделима от полноты.

Дуглас смотрит на рыб и шевелит губами, словно ему тоже нужно глотать прессованные водоросли. Гурами хорошо — погода благотворно влияет на них; но Дугласа посещает мысль, что это роднит его питомцев с тварью в туннеле, и он отворачивается.

Вода хлюпает уже в подъезде; нагнув голову, чтобы не получать опостылевшие пощечины от бесконечного ливня, Дуглас понимается к работающей автобусной остановке под красным фонарем. Раньше фонарь был здесь белый и яркий, а теперь кажется, что покраснел и слезится от бесконечно попадающего в глаза грязного дождя. На самом деле, наверное, у монтеров закончились нормальные лампы.

Внизу, по брюхо в воде, ползет такая же тусклая красная фура, с заляпанными — как у больной коровы навозом — боками. Она встает в повороте, едва видимая, и нехотя зажигает аварийный сигнал.

***

Когда Дуглас возвращается из участка, на часах уже вечер, но остановка выглядит точно так же — навроде тех заанимированных картинок, где неподвижно все, кроме нарисованного косыми полосками дождя.

Фура стоит на прежнем месте — кабина развернута в переулок, а прицеп все еще направлен вперед — но аварийка уже не горит. Дуглас замечает, что в городе погасло уже несколько кварталов — периодически обрывает провода.

Стоя под козырьком остановки — покосившийся водосточный желоб висит перед глазами, как рука заброшенного на крышу трупа — Дуглас звонит в городское дорожное управление.

— По центральной, на углу с Робеспьера, стоит грузовик, уже с утра, — вода затекает под задранный капюшон, струится между ухом и телефоном. — Мне сходить и проверить?

— Уже знаем про него, — усмехаются по ту сторону. — Водитель предупредил. Пусть стоит, улица все равно перекрыта — с восточного въезда сошел-таки сель. Никто, слава Богу, не пострадал.

— А Норт-Рок? — неожиданно спрашивает Дуглас.

— Уехать хотите из этого Ада? Понимаю, но не выйдет: давно перекрыт. Не удивляюсь, если его залило доверху.

— А освещение? Туннель давно обесточили?

— А что? Ладно, сейчас гляну, — соглашается оператор раньше, чем Дуглас успевает придумать осмысленную отговорку. — А никогда, по сути! Проводку замкнуло шестнадцатого вечером, чинить не стали.

— Спасибо, — медленно, растягивая гласные, произносит Дуглас и жмет на «отбой». Первого мертвеца у туннеля нашли утром семнадцатого.

Он поправляет капюшон и смотрит на город в черных струпьях обесточенных кварталов, пока не начинает резать глаза; а потом садится в маленький желтый автобус с тракторными колесами. С шипением закрывается дверь, и сквозь мутно-прозрачную полоску над пятнами грязи остановка кажется залитой кровью смертельно раненого долговязого фонаря. Лампа мигает.

***

Супермаркет не только выживает в то время, когда все магазины закрываются, затянув двери полиэтиленом и заперев решетки на окнах — он процветает, высится над слепнущим от дождя городом огромным сияющим именинным пирогом, в своей чужеродности и яркости похожий на спилберговскую «тарелку», севшую в каком-то захолустье облагодетельствовать неразумных землян; и Дуглас с единственного взгляда проникается к нему глубочайшей неприязнью.

Люди не ждут, что наводнение скоро закончится — они закупают консервы, мешки круп и газовые баллоны. Пол в супермаркете заляпан сантиметровым слоем жидкой грязи, блестящими брызгами разлетающейся из-под колес тележек. Пахнет готовящейся едой, хлоркой и мылом, освежителем воздуха и дождем, мокрым человеческим телом.

Дуглас быстрым шагом проходит, не взяв корзину и оттеснив женщину с полной тележкой собачьего корма, в отдел алкоголя и в охапку сгребает с полок желто-коричневые, как жженый сахар, бутылки дешевого виски.

Стекло выскальзывает и, чтобы не уронить, Дуглас с грохотом ставит их на витрину-холодильник с пивом.

Рядом вздрагивает и роняет что-то внутрь витрины женщина, под одноразовым рваным плащом кутающаяся в выцветший розово-сиреневый пуховик. Единственный, кроме него, покупатель в отделе.

— Извините, — говорит ей Дуглас и видит, что она пугается еще больше. — Давайте, я помогу?

Женщина судорожно трясет головой и быстро вытягивает из холодильника ящик пивных банок, затянутых в пленку. Пленка рвется у нее под пальцами, и она тащит ящик к кассам волоком, боясь рассыпать банки и боясь, что незнакомец пойдет за ней.

Кровоподтек под левым глазом у нее уже «отцветающий», почти такой же розово-сиреневый, как куртка.

Дуглас вздыхает и собирает свои бутылки в пакет. Рассчитываясь на кассе, он смотрит, как женщина в куртке-синяке, согнувшись, тащит пиво через парковку вниз, туда, где уже и автобусы перестали ходить.

Бутылки брякают о поручень и пассажиры — их довольно много, но Дуглас знает, что автобус опустеет остановки за две-три — смотрят неодобрительно.

Хотя свободные места уже появились, Дуглас стоит у выхода; и сейчас его снова толкает кто-то из пробирающихся к выходу пассажиров.

Девушка становится перед ним. Волосы у нее мелко вьющиеся, стриженые — в рыхлой янтарного цвета блестящей копне — и Дуглас немеет. Он видит, что лицо у нее точеное, почти аристократическое, и формы женственные, и одета она в пушистое пальто под дождевиком, и сапоги у нее хоть и резиновые, но на каблучке — но воображение упорно достраивает, и, когда она стоит к нему спиной, Дугласу кажется, что, разверни он хрупкую фигурку за плечи, увидит курносое веснушчатое лицо сына.

Против воли, бледный, как полотно, он утыкается в пушистую янтарную копну носом, и ждет, что почувствует запах того черничного шампуня, которым Жасмин мыла его волосы, и понимает, что если почувствует, то упадет лицом в грязь с разошедшейся, наконец, трещиной в миокарде.

Волосы пахнут тухлой рыбой. Запах ныряет в его ноздри, как крыса в норку и не желает уходить, даже когда он отстраняется как можно дальше и трет ладонью лицо.

Когда Дуглас заходит в подъезд, он натыкается взглядом на криво приклеенное объявление:

«Уважаемые жильцы!

Запирайте двери в квартиры

замок НЕ РАБОТАЕТ

в связи

т.к. отключено электричество»


Запах склизкой и бледной дохлятины в придонной тине, фосфоресцирующей разлезшейся дохлятины, не оставляет его; и, когда он откручивает пробку прямо на лестнице, вонь выглядывает из-под спиртовой едкости. Он с трудом удерживает внутри содержимое желудка, ползущее по пищеводу вверх и, возможно, уже видящее свет в конце туннеля; и выбрасывает пакет с бутылками в мусоропровод, прислушиваясь к звенящему плеску или плещущему звону. Стоит ли говорить, что из мусоропровода усиленно тянет мертвой протухшей рыбой.

Ночью, доведенный бесконечным шумом дождя по стеклу, капающей с подоконника водой и, конечно, запахом, пропитавшим все простыни и подушки, словно на них высыпали бочку стухшей сельди из корабельного трюма, он вскакивает с гортанным выкриком и хватает аквариум со спящими наплаву гурами и вываливает его содержимое — камни, рыбу, зеленую воду, черную коробку фильтра и какие-то уже совсем не пушистые зеленые куски -в унитаз.

Рыбы прыгают — серые в темноте, как самодельные свинцовые грузила — вытягиваются, взлетая вверх, громко шлепаются и бьются на белом фаянсе.

Проклиная самого себя вслух, Дуглас вычерпывает их руками и вместе с мутной водой и каменной крошкой выливает в аквариум; одна рыба бьет его в прыжке в лицо — сопливой холодной пощечиной, и он не успевает поймать ее.

Рыба плюхается на затоптанный линолеум, делает несколько судорожных скачков и укатывается под ванну.

Стоя на четвереньках, Дуглас шарит в тесном переплетении труб, нащупывает и достает ее — липкую, покрытую войлочной коркой пыли и уже неподвижную. Держит под слабой струей ржавой воды из водопровода, но рыба не воскресает. Тогда он кладет ее в ванну и начинает отскребать от стульчака прилипшую паутину водорослей.

Часом спустя аквариум снова стоит на тумбочке, и три округлых серых гурами-грузила неподвижно висят у дна.

Дуглас еще раз проверяет мертвую рыбу и раздумывает, держа ее двумя пальцами за спинку — выпуклым жемчужным брюшком к глазам.

Он понимает, что не может спустить ее в унитаз, потому что уверен, что она застрянет там и начнет разлагаться с той самой фосфорно-гнилой вонью; думает о том, чтобы выбросить рыбу в окно, и представляет до зубного скрежета отчетливо, как она летит огромной ртутной каплей на затопленный тротуар, падает в бурых брызгах и плывет к забитому водостоку на боку, уставившись в бесконечно текущее небо пластиковым неживым глазом.

В конце концов он кладет трупик в уже начавшую подтаивать морозильную камеру. Разумеется, он знает, что именно там-то рыба и протухнет в ближайшие пару суток; но почему-то Дугласу кажется, что рыбу следует держать как можно дальше от воды.

Он сидит на кровати, разглядывая аквариум с притихшей тройкой гурами.

— Я тогда спрашивал, почему, — говорит он рыбам, прижимаясь лбом к стеклу. — Сотню раз спрашивал. «Почему, за что?» — а у Бога, видимо, просто выдался плохой день.

Он начинает смеяться, потом — плакать всухую, а потом жалеет, что выбросил виски.

***


В то время, когда Дуглас читает поплывшие от влажности буквы объявления в своем подъезде, Мелиссу избивает ее законный супруг Мэттью Ардай, почему-то решивший, что она «точила лясы с каким-нибудь мужиком в этом драном супермаркете». Мысль эта внезапно кажется Мелиссе не столь уж несправедливой; и это — наряду с четырьмя годам брака — окончательно лишает ее сил сопротивляться.

Потом он пьет пиво и в темноте разгадывает сканворд; но засыпает уже на втором десятке слов. Мэттью всегда хорошо спит после того, как избивает ее.

Когда Дуглас вышвыривает своих рыб в унитаз, Мелисса Ардай выходит на кухню, согнувшись, как старуха, чтобы выпить воды — у нее нестерпимо болит живот.

Она обхватывает носик крана губами, навалившись грудью на раковину, и вдруг представляет себе, как вместе с прерывистой струйкой воды ей в рот выползает нечто маленькое, серое и скользкое, жидкое и вязкое, как капля ила.

Она давится и кашляет, вытаращив глаза, и выплевывает воду, пенистую от слюны, в слив; и черная дыра слива смотрит на нее взглядом, в котором читается что-то вроде: «Я же говорил тебе».

— Не смотри на меня так, — просит Мелисса. — Ты, конечно, думаешь, что у тебя есть такое право, но, пожалуйста, не смей так на меня смотреть!

В последней фразе она, очевидно, уже срывается на визг, потому что разбуженный Мэттью выходит на кухню, чтобы схватить ее за волосы и ударить головой о плиту — ровным, выверенным ударом, как будто колет орех.

***


Виктор жует зубочистку. Один конец у нее измочаленный, похожий на пучок травинок, и темный от слюны.

Дуглас ждет и задумчиво созерцает зубочистку.

— Ты должен понимать, что если ты взорвешь конфискованным динамитом Норт-Рок, мне это тоже аукнется, брат, — произносит Виктор и, сунув два пальца за брючный ремень, выжидающе смотрит на Дугласа. — И не только мне, кстати.

— У меня что, на лбу написано, что я собираюсь взрывать Норт-Рок? — неохотно отвечает Дуглас.

— Вроде того. Слушай, брат, я понимаю, можешь не отпираться… но постарайся, чтобы это хотя бы списали на сель, хорошо?

— Ты ведь веришь? — прямо спрашивает Дуглас. — Все верят и делают вид, что это не так.

Виктор грустно усмехается и вынимает зубочистку, чтобы переложить ее в другой угол рта.

— Вот сейчас ты говоришь, как истинный сумасшедший. Распишись вот здесь, видишь, «частичное уничтожение улик в ходе долгосрочной экспертизы». И иди, пожалуйста.

***

Он приходит к Норт-Року в кромешной темноте, затянутой дождевым пологом; с полным рюкзаком динамита за спиной.

Туннель не затоплен — он находится на возвышении, и только по дну его плещется коричневая в свете фонаря вода. Озеро глубиной сантиметров в пятьдесят у стен, где были поребрики, и не больше метра в середине. По ту сторону, вопреки ожиданиям Дугласа, видно мутное пятно выхода.

Над водой — ряд погасших ламп, свисающих с потолка. С них почти непрестанно капает; а где-то внизу, по скалами, непрестанно гудит вода. Первые секунды Дугласу кажется, что она вот-вот ворвется потоком в туннель, затем он привыкает.

Каменные серые стены осклизли черно-зелеными пятнами водорослей; и запах здесь именно такой, как ожидает Дуглас — запах дохлятины и тины, переходящих одно в другое.

Под сапогами скрипят наносы песка и каменной крошки, принесенные наводнением; в них попадаются рыхлые, проваливающиеся участки с чем-то пружинящим и мягким внутри, с кусками гнилой травы, всплывающей обрывками по его следам вместе с пузырьками газов.

Щурясь от отблесков собственного фонаря на стенках туннеля, Дуглас думает об убийствах в районе Норт-Рока, которые расследовал четырнадцать лет назад и в которых дошел до ссоры с начальством и охоты на призраков. А в то время, когда он в очередной раз вел бесконечные кабинетные споры, Майкл, наслушавшийся отцовских разговоров, организовал собственную экспедицию в туннель.

Как позже говорили его товарищи, они увидели что-то в воде еще в первый раз и почли за благо сбежать. Если бы только Майкл рассказал об этом ему или Жасмин!

Но нет: азарт пересилил в детях страх и, захватив удочку из отцовского шкафа и цыпленка из холодильника, Майкл с друзьями вернулся в Норт-Рок.

О дальнейшем дети рассказывали множество раз: вначале, крича и рыдая, Жасмин, которая едва встала с постели; затем — ему, Дугласу, в участке; а после — еще очень многим.

Майкл что-то поймал; он тащил «рыбу» — едва не ломая удилище — к выходу из туннеля, куда бросились остальные, и поскользнулся, упав в воду. Взметнулся высокий столб брызг; а, когда вода успокоилась, не было видно уже ни Майкла, ни «рыбы» — только фирменное удилище Salmo с оборванной леской.

Поиски велись очень долго; специально вызванные рабочие выкачали воду из туннеля; но никаких следов не нашли даже тогда. По какой-то бредовой официальной версии, Майкла затянуло в водосточный слив туннеля.

Нога Дугласа в очередной раз проваливается; и, когда он высвобождает ее из чего-то похрустывающего, на поверхность всплывают серые ошметки разлезшейся шкуры. Запах бледной дохлятины заполняет ноздри, въедается в мозг, пузырями поднимается со дна туннеля, из-под забившейся водосточной решетки.

Дуглас отпрыгивает, резко развернувшись, и вдруг слышит громкий плеск — точно огромный лосось выпрыгнул и снова плюхнулся в воду метрах в десяти от него. В воде под фонарем расходятся черно-белые круги волн.

— Следил за мной? — шипит Дуглас твари. — Следил за мной и смеялся?

В глазах у него темнеет, но каждое действие он выполняет четко, выверено, как на учениях; и гладкость динамитной шашки, и чуть слышный по сравнению с жирным «лососевым» шлепком плеск, и щелчок детонатора въедаются в память.

А взрыва он не запоминает совершенно; может быть, его оглушает безумствующее в туннеле эхо. Пахнущий гнилью прибой еще хлещет его колени, когда он снова слышит — уже в отдалении — плеск лосося-переростка, теперь наполненный какой-то болезненной тяжестью.

Дуглас рычит, как хищник, учуявший запах крови и, совершенно потеряв рассудок, бежит на звук, на ходу выхватывая следующую порцию взрывчатки. Размахнувшись, швыряет от плеча, как спортивный снаряд.

Грязно-серый фонтан, взметнувшись к потолку, амебой раскатывается в просвете туннеля; во взбаламученную воду и на плечи Дугласу сыплются осколки ламп.

Дуглас бросает следующую шашку — и на дне туннеля вдруг что-то проседает с бетонным хрустом, и бурлит гнилой водоворот, словно вода не может решить, заливаться ей в трещину или выливаться из нее. Крупные, пахнущие сероводородом коричневые пузыри поднимаются и лопаются, а туннель все же начинает мелеть; и от водоворота отрывается темное пятно в шлейфе пузырьков газа. Оно движется зигзагами, шлепает по серой вязкой грязи, совершенно сливаясь с ней в свете фонаря, и катится к выходу из туннеля.

Дуглас бежит следом, на ходу пытаясь вытащить из рюкзака остатки взрывчатки, но мешкает, увязая ногами в иле, и тварь выбирается из тоннеля, тем же грязным сгустком катится по дороге.

Дуглас отбрасывает бесполезный рюкзак и стреляет вслед; бежит по темной, мокрой и мертвой улице, разбрызгивая черную грязь и паля по хромающему пятну серой.

Тварь мечется по заасфальтированному полотну, а потом вдруг прокручивается на одном месте волчком, словно зацепившись за что-то, и начинает на глазах просачиваться под землю с сырым желейным хлюпом.

Только когда звякает крышка канализационного люка, Дуглас понимает, что произошло.

Он с трудом поднимает металлический круг, опустившись на колени в жидкую грязь, и светит вниз, но свет слепит его, отражаясь от грязной глади. Канализация совершенно затоплена даже в верхней части города.

Дуглас еще долго бродит по городу, присматриваясь к канализационным люкам, но тварь затаивается где-то внизу.

Он наконец возвращается домой и, даже не снимая насквозь промокшей, разящей падалью и тиной одежды, падает на кровать. Он не спит; просто смотрит в потолок и прерывается только один раз, чтобы насыпать рыбам корма.

***

Когда наступает его смена, он узнает, что несколько человек в городе уже умерло по неизвестным причинам. В собственных квартирах.

В обесточенных, разумеется.

***

Мелисса возвращается из магазина, кутаясь в пуховик с намокшим тяжелым подолом, и тащит пакет с едой на руках, как младенца, чтобы не ставить в грязь. Мэттью в последнее время запрещает ей готовить — от запаха газа у него болит голова — и Мелисса покупает ему готовые обеды.

Чуть после полудня улицу уже обволакивает матово-серая и неоднородная, как облако комарья, темнота; дождь несильный, но от луж, покрытых грязными щелкающими волдырями, поднимается пар, превращаясь в туман. В тумане тяжело дышать, и Мелисса пытается срезать дорогу, перешагивая через водосточные канавы по голень в грязи. Под ступней вдруг прогибается проржавевшая решетка, и она на одно колено падает в водосток, взвыв от боли в голеностопном суставе. Коробка с готовыми котлетами падает из пакета, расшвыривая брызги и куски гарнира; маслянистая крышка выскальзывает из рук женщины и тонет

— Да будь ты проклята! — вдруг вырывается из горла Мелиссы совершенно чужой крик. — Будь оно все проклято! — она с силой пинает коробку, котлеты разлетаются. — Будь ты проклят, подавись, Мэттью Ардай!

Задыхаясь, она снова садится прямо в грязь и обмирает, глядя на приоткрытый канализационный люк с утопленной в жиже крышкой. Внутри — что-то глянцевито-серое, как мелованная бумага, жирное, как магазинные котлеты, и непередаваемо враждебное.

«Я приду к тебе, — обещает приоткрытый люк. — Ты же знаешь, я давно наблюдаю. Точно так же я и приду».

В своей квартире — пристроив новые котлеты на стол — Мелисса в первую очередь затыкает глянцевито-серый зев раковины с запутавшемся в нем волосом пробкой.

***

Дуглас долго борется с желанием напиться; наконец проигрывает и едет к ненавистному супермаркету.

Сейчас даже тот выглядит жалко — дизтопливо для генераторов персонал нещадно экономит, и недавно сверкавший, как рождественская елка, магазин кажется серым муравейником; только в торговых залах горят тусклые лампочки ватт на десять, да светятся зеленоватым, как бутылочное стекло, кассы. Дуглас испытывает непонятное злорадство; но оттого, что теперь не встречает он и женщины в гематомном пуховике, его торжество отравляет тоскливое чувство, немного похожее на то, что сопровождало его неделю после звонка Жасмин. Это было год спустя — нет, год и два месяца — и его бывшая жена, сказавшая ему в лицо, что он убил сына, звонила, чтобы «попробовать начать все сначала». Он положил трубку, и вместе с глухим пластиковым стуком в его мозг сквозь ушной канал, как насекомое, вползла такая вот тоска. «Почему все становится куда хуже, когда я хожу в этот проклятый супермаркет?» — спрашивает он себя, толкая отказавшую дверь-вертушку.

Дуглас возвратился в пропахшую сыростью квартиру, задыхаясь после подъема по лестнице. Когда захлопывал дверь, кусок размокших обоев, как белая летучая мышь, умершая в полете, свалился ему на голову. Отряхнув останки, он дважды с металлическим хрустом повернул ключ в замке, разулся, сел на пол на кухне и откупорил первую бутылку, оцарапавшись крышкой.

Из оцепенения его вывел жестокий позыв рвоты; опрокинув зазвеневшие пустые бутылки, Дуглас вскочил — и скорчился от резанувшей желудок боли. Опираясь о стол — из-под пальцев под ноги полетели грязные тарелки, вилка — поковылял к ванной, прижимая свободную руку ко рту. Привалился к пластиковой двери — на гладкой поверхности дыхание оставило овальное мокрое и горячее пятно, размазавшееся под щекой — ощупью нашел круглую ручку. Глотательным движением загнал катящийся к горлу ком рвоты обратно — остался лишь кисло-горький осадок с пугающим соленым привкусом. Рвота протестующе заворочалась, вновь устремившись на свободу.

Дверь скрипнула, подаваясь, и дрожью вдоль позвоночника тело Дугласа прострелил приступ панического страха. Ему вдруг показалось, что подойдя к унитазу, он подпишет себе смертный приговор. Обхватит руками стульчак, уткнется лбом в холодный фаянс с присохшими ошметками водорослей и будет, сгорбившись, блевать, пока не задохнется, уронив лицо в смесь спирта и кислоты.

Дуглас шатнулся; с грохотом сел на ковер — копчик отозвался тупой болью — и, уперев руки между колен, с усилием вытолкнул содержимое желудка. «Свинство!» — воскликнул разум, но инстинктивный страх был куда сильнее.

Он громко дышал; с подбородка тянулись липкие нитки, обрывающиеся редкими каплями; боль в желудке притупилась, отступила. Сам не зная, зачем, Дуглас, виновато, как нашкодивший пес, опуская голову, осветил дымящуюся лужу рвоты карманным фонариком.

Ковер был серый; тонкие кровавые прожилки выделялись на его фоне отчетливо, даже вызывающе. Шатаясь, Дуглас дошел до аптечки, выгреб размокшие упаковки таблеток, забросил в горло несколько капсул и с трудом проглотил. Разболтал в холодной воде, отдающей тухлятиной и тиной, полпачки сухого киселя и начал пить, уговаривая желудок принять каждый глоточек. Его трясло; умирать, по крайней мере, раньше твари, да еще и от какой-то язвы, а, по большому счету, от пьянства, ему не хотелось.

Совладав с киселем — к омерзительной, тоже в чем-то роднящейся с запахами Норт-Рока смеси привкусов на корне языка прибавился ароматизатор «Лесная ягода» — Дуглас разложил на столе карту города, смахнув остатки грязной посуды, отыскал маркер — хотел послюнить, но передумал — и стал отмечать квартиры, в которых были найдены трупы.

Вероятно, тварь не слишком озадачивалась выбором жертвы — первые несколько квартир выстраивались в линию на той улице, где мерзость нырнула в люк, даже по одной стороне. Однако затем тварь из туннеля, похоже, повернула, перейдя на другую сторону, а затем — на улицу ниже.

Можно было предположить, что она не ушла далеко, и почти наверняка будет дальше двигаться так же по прямой.

Одевшись, Дуглас покормил рыб и пошел вниз по пешеходной тропинке неподалеку, размытой в скользкий глиняный каток, а местами — в топь. Прошел вдоль нужной улицы, обшаривая лучом фонаря черные окна и прислушиваясь сквозь шум возобновившегося дождя. Казалось, весь город вымер — Дуглас вспомнил, что даже стрельба не привлекла ничьего внимания. Дойдя до конца улицы — дальше был подъем к супермаркету — он повернул.

К утру Дуглас поднялся к участку; заснул, упершись локтями в стол, до прихода Виктора. Четыре новых смерти — совершенно в другом районе, это он уже слышал. Запертые квартиры; в ванной — «грязь ужасная».

— Я думаю, оно пролезает через канализацию, — Дуглас понизил голос. — Я уже говорил тебе, я спугнул его. Мы можем сделать предупреждение?

— Мне нечего тебе сказать, — Виктор перевернул зубочистку, которую катал по столу, и сунул в рот сухой стороной, — кроме того, что ты окончательно свихнулся.

— Но ты же знаешь, что оно есть, — Дуглас навалился грудью на столешницу.

— Не знаю. Просто… допускаю, что ли. Это разные вещи. Я не мешаю тебе, но… я не могу отправить наших ребят ловить тварь из туннеля. И предупреждать население тоже не могу.

— Слушай, должен быть какой-то выход! Может быть, придумать что-нибудь другое, ну, об опасности канализации?..

— А что ты придумаешь? И, главное, что им посоветуешь — забить унитазы и раковины?

— Не думаю, что это поможет. Должно быть еще что-то, почему именно те квартиры…

— Слушай, брат, прости, но мне идти надо, — Виктор натянул куртку и быстро вышел.

***

К вечеру Дуглас мок на парковке у супермаркета с пачкой рукописных листовок, при приближении редких покупателей выкрикивая что-то даже по собственным меркам безумное.

— Тварь из туннеля в городе! Она может попасть в ваш дом сквозь канализацию! Она должна бояться света, запомните! Она боится света!

Прохожие, разумеется, шарахались, более смелые норовили прогнать. Дуглас, в общем-то, и не рассчитывал, что ему поверят; но понимал, что наверняка запомнят. Уже это могло кого-нибудь спасти в тот момент, когда у них появятся основания поверить.

— Оно может попасть через канализацию! — в очередной раз рявкнул он охрипшим горлом, различив сквозь стену возобновившегося ливня фигуру.

Мелисса Ардай, прижимая к груди пакет, отпрянула, уткнулась спиной в чей-то «Пикап» и замерла.

— Оно боится света, — пояснил Дуглас чуть тише, разом почувствовав, что испугана женщина не внезапностью его крика. — Наверное, боится. Есть смысл попробовать, по крайней мере.

Выронив пакет, Мелисса бросилась бежать, хромая на подвернутую ногу и кося, как заяц, темным блестящим глазом в окружении желтеющего пятна, поскользнулась на съезде и скатилась вниз, присев на корточки, а потом снова потрусила вдоль проезжей части.

Дуглас, подобрав пакет, бросился вдогонку, разбрызгивая бурую воду. В сапогах хлюпало.

— Эй, я не хотел напугать! Пакет! Вы потеряли! — кричал он, пока не догадался, что мешает самому себе.

Он настиг ее уже у подъезда, даже чуть обогнал и преградил путь, расставив руки, оттеснил к стене дома — порывисто, агрессивно, как гончая — кролика. Поток воды с крыши, не умещаясь в водосточные желоба, лился, стеной разделяя их лица. Только сейчас Дуглас признался себе, что бежал за ней отнюдь не из-за пакета, и не собирался упускать подсказку. Он шагнул под холодные струи, с трудом переводя дыхание.

— Я позову полицию! — прошептала Мелисса.

— Я из полиции, — Дуглас тряхнул головой. — Вы ведь видели это, верно? Что-то знаете?

Мелисса Ардай посмотрела ему в лицо снизу вверх — сейчас глаза у нее были прищуренные, светлые — почти белые.

— Вы просто психопат! — бросила она и, вдруг вырвав пакет из его руки, юркнула в подъезд.

***

Впервые за паводок Дуглас пришел в супермаркет за чем-то, кроме алкоголя. Он купил десяток фальшфейеров — больше просто не нашлось, мощный фонарь и запас батареек, бутыль смеси для розжига костров и «охотничьи» — горящие под водой — спички с зелеными головками на изжелта-белых ножках, похожие на несъедобные грибы.

Потом позвонил в участок, чтобы узнать, были ли еще смерти. Основная линия не работала; чертыхнувшись, набрал номер Виктора.

— У нас новости, брат, — сообщил тот. — Помимо погибших, есть трое пропавших за последние четверо суток.

— Это как? — сердце сжалось слишком надолго, Дуглас вдавил костяшки пальцев под ребра, заставляя его забиться снова.

— Так же. Квартира закрыта, внутри никого. Одну — забеспокоились знакомые, других — спохватились на работе.

— Квартиры осмотреть можно?

— Можно, конечно, — Виктор чему-то усмехнулся. — Вообще говоря, ты эти дела ведешь — тебе все можно.

— Спасибо, — с жаром поблагодарил Дуглас, вникнув в смысл его слов.

— Да не за что, брат. Может, хоть по ночам шататься перестанешь. И еще просьба, — добавил Виктор, когда Дугласу уже казалось, что тот нажал кнопку отбоя. — Поешь, прежде чем ехать.

«Откуда он все знает?» — вяло удивился Дуглас, шагая к автобусной остановке.

***

Первая квартира была на пятом этаже — выше, чем те, в которых находили тела, отметил Дуглас. Темно, сыро, как и везде. Грязно — на кухне и в ванной вода на полу, в ней размокают немногочисленные обрывки туалетной бумаги — опрокинута урна — и покрытое пятнами грязи полотенце. Заметив использованную прокладку у себя под ногами, Дуглас отвел глаза. В самой ванне — застойная многодневная вода (впрочем, как и у всех). В жилой комнате порядок; на спинке кровати висит кофта, юбка, теплые колготки. Похоже, собиралась на работу — там и хватились.

В раздумье он обошел квартиру еще раз, заглянул в холодильник и шкафы. Наклеил бумажную пломбу на входную дверь и поехал к следующей.

Горка раздавленной посуды в раковине, обильно залитой ржавой водой и моющим средством, но все равно уже начавшей издавать влажный гнилостный запах. На остатках пищи — черно-бирюзовые подпалины плесени. Рядом с раковиной — хлебный нож с зубчатым лезвием и заплесневевшей рукояткой, почему-то брошенный на плиту, и скомканная салфетка. На полу — та же жирная жидкая грязь, что и в квартирах погибших. Грязные пятна — при доле фантазии их можно принять за отпечатки рук — на скомканной клеенке обеденного стола. В углу — миска с расползшимся в кашу сухим кормом, но кошки или собачки не видно. Впрочем, могли забрать те знакомые, что обнаружили пропажу.

Третью квартиру опечатывать не приходится — там есть другие жильцы: жена пропавшего и двое детей-дошколят непонятного на первый взгляд пола.

Женщина отводит его на кухню, кутаясь в теплую куртку и придерживая потомство за плечи, словно боится упускать из виду. Не спрашивая Дугласа, кипятит на газу чайник — для себя.

— Собирался на работу. Около шести утра, — за весь их разговор она ни разу не называет супруга по имени. — Закрылся в ванной, брился старым станком. Громко топал, ворчал, что непривычно, — голос женщины вдруг взлетает до какой-то небесной, звенящей высоты, задерживается на секунду там и снова раненым жаворонком падает до глухого и ровного. — А потом перестал. Я думала — задремала, не заметила, как ушел. Пока дочка в туалет не запросилась — она одна боится с тех пор, как свет выключили. Подходим — а дверь изнутри закрыта.

— Там, внутри, что-то изменилось?

— Грязно там было, — ожидаемо отвечает женщина, глядя в сторону. — Как будто канализацию наконец прорвало. И ведь…

— Что — «ведь»? — вздрагивает Дуглас, как кошка в засаде на воробьев за стеклом, которую вдруг задели по уху.

— Дочка — вторая, не та, которая боится, говорит, что утром слышала звук. Бульканье, как когда в раковине пробивают затор. Говорит, «когда папа еще не ушел», — ее голос снова устремляется вверх и замирает.

— Слушайте, миссис… — он понимает, что не посмотрел даже имен пропавших, но женщина не в состоянии заметить его замешательства. — Я оставлю вам фонарь, — он роется в кармане и достает свой, служебный. — Хороший фонарь, довольно мощный. Во-первых, чтобы дети не боялись темноты. Во-вторых, если заметите что-то подозрительное — проверяйте только со светом, понятно?

Она протягивает руку за фонарем и вдруг хватает его за рукав. Дуглас едва не вскрикивает от неожиданности и сразу же вспоминает, как напугал вчера женщину в синячной куртке.

— Вы что-то знаете! — выдыхает она ему в лицо.

Дуглас высвобождает рукав и встает, со стуком положив фонарь на столешницу.

— Я знаю только, что оно может бояться света. Не думаю, что оно вернется, но — кто знает.

Он почти пятится до входной двери — ему кажется, что женщина сейчас вцепится ему в горло, требуя рассказать. И она действительно следует за ним шаг в шаг, но не кидается, и он выскакивает на лестницу.

***

Вечером Мэттью, вроде бы, не заметил, что ужин — не покупной. Мелисса, для которой возвращение к супермаркету и поджидающему там Психопату казалось более опасным, чем уже привычные избиения, перевела дыхание и надеялась, что в этот раз пронесло.

Утром Мэттью встал с больной головой; виной тому наверняка было похмелье — он пьет все больше с тех пор, как отключился телевизор — но, учуяв запах газа, он счел его более подходящей причиной.

Замужество давно научило Мелиссу ожидать удара в любой момент; но все-таки, ставя на стол завтрак, она ждет его меньше всего. Мэттью пинает ее в спину и впечатывает в столешницу лицом.

— Опять жгла свой сраный газ? — шипит он. — Хочешь в гроб меня загнать?

— Да! — вдруг отвечает Мелисса своими разбитыми губами. К ее спасению, он не замечает; бьет ее еще раз — кулаком в лицо — и доедает свой завтрак, а потом уходит.

Мелисса сидит под столом, роняя на линолеум вязкие, как сироп от варения, капельки кровавой слюны. Делает первую попытку подняться — приходится резко сесть на пол: перед глазами плывет, утекая в мутную черноту. Второй приступ головокружения ей удается преодолеть и, почти слепая от медленно раскручивающего лопасти винта темноты в голове, она ковыляет к раковине.

— Хочешь в гроб меня загнать? Хочешь?! — вопрошает заткнутый слив голосом Мэттью. — Хочешь же, признайся?

— Очень, очень хочу, — отвечает Мелисса, наваливаясь на раковину, и осторожно извлекает впившийся в губу осколок зуба. Бросает его в слив. — Вот тебе… зубная фея. Монеток не надо.

Она сплевывает кровь и туманным, расфокусированным взглядом смотрит на баллончики газа. Сколько их понадобится, чтобы взорвать квартиру? Здесь шесть штук — наверняка мало, нужно идти в супермаркет. Возможно, она не сможет сделать это, когда Мэттью будет спать — хотя сейчас и уверена, что сделает; но просто спалить этот ненавистный дом и уйти — наверняка сможет. От слабости она сползает на пол. В супермаркет все равно надо идти, подсказывает что-то в ее встряхнувшейся черепной коробке, хоть за газом, хоть за обедом для Мэттью.

В раковине жирно бурлит, как в закипающей кастрюле.

«Нужно идти, — думает Мелисса Ардай. — Нужно идти прямо сейчас, пока оно не вылезло. Каждый раз, когда он меня бьет, оно меня видит. Каждый раз, когда я позволяю себя бить».

Она опирается на локти и садится, а потом медленно выпрямляется, борясь с тошнотой.

Слива не видно — в раковине набухает серый хлипкий нарыв, похожий на гниющую шляпку гриба.

— Слишком поздно, — усмехается он, выпрастываясь из труб. — Может быть, вчера… Или неделю назад… Или, может быть, если бы ты сбежала из дома, когда тебя бил твой отец, ты еще могла бы себя спасти. Но теперь уже поздно.

Мелисса бежит в комнату, хромая на подвернутую ногу, ударяется о косяк и карабкается на спинку кресла у окна. Засаленная задом Мэттью обивка вызывает у нее острый приступ ненависти, обращающейся в ужас. Взобравшись, она укрывает себя занавеской — та едва достает до пяток — и неподвижно замирает, прижавшись к стене. Размокшие обои, как струпья, слезают со старой штукатурки.

В кухне чавкает, словно кто-то осторожно ступает по болоту. Шаг — и пауза, напряженное раскачивание тела в поисках надежной опоры. Снова — шаг, тяжелый, переносящий весь вес чего-то мягкого, студенистого — и пауза.

«Принюхивается» — понимает Мелисса, различив, как приближается чавканье. Едкий запах плесени и ила проникает в ноздри, забирается в голову, и Мелиссе кажется — еще пара вдохов, и ее мозг начнет разлагаться. Ей нестерпимо хочется чихнуть, даже судорога охватывает лицевые мышцы. Мелисса ногтями царапает переносицу и сдерживается. С подоконника отчетливо капает вода.

Когда дверь в комнату хрустит, как вафля, прогибаясь под напором чего-то, похожего на грязевой сель — она открывается кнаружи, это и выигрывает для Мелиссы секунды — входная дверь в квартиру вдруг хлопает.

— Мэттью! Берегись! — хочет закричать она, даже разлепляет спекшиеся кровью разбитые губы, но тут же до резкой боли зажимает рот ладонью. «Нет уж, Мэттью, не берегись. Иди сюда, иди прямо сюда, — мысленно приказывает Мелисса. — Ты мне сейчас нужен, как никогда».

— Что за хрень?.. — спрашивает Мэттью в пахнущий гниющей рыбой воздух — он зол, ведь забыл ключи, потому что утром жена отвлекла его; и Мелиссе кажется, что он сейчас перешагнет через тварь, как через пустое место, и стащит ее с кресла за волосы.

Тварь, уже наполовину втекшая в комнату, вдруг отзывается радостным гортанным хрюканьем и кидается ему навстречу. «Как пес к любимому хозяину» — с тошнотой думает Мелисса.

Короткий выкрик тонет в отрывистом свистящем хлюпанье — словно кто-то второпях пытается одним махом выпить кружку чересчур горячего чаю — и следом раздается глухой стук.

Тварь шумно разворачивается, опрокидывая стулья, и с шуршанием отдираемой липкой ленты движется в комнату. Обдирая со стены гнилую, мягкую утопленничью кожу, Мелисса на цыпочках переступает по спинке кресла к подоконнику, страстно желая схватиться за штору и понимая, что откроет тогда свои ноги.

Она смотрит туманным взглядом на мокрый разбухший подоконник, понимает, что поскользнется, и начинает снимать носки.

Кресло чуть различимо вздрагивает, как могло бы вздрогнуть живое существо от неожиданного, но осторожного прикосновения. Сжимая в кулаке носки, Мелисса переносит правую ногу на подоконник. Холод размокшей крашеной доски обжигает ступню, еще опухшую после недавнего падения. Скользя, она впивается пальцами в раму и переносит левую, отталкиваясь от скрипнувшего кресла.

Внизу снова негромко, с издевательской деликатностью похлюпывает тварь. Мелисса с трудом отпирает шпингалет — на белой краске остается измочаленная полоска желтых заноз — и тянет раму на себя, сначала осторожно, а затем уже изо всех сил, рискуя свалиться в комнату, если та откроется. Вспухший горбом подоконник не позволяет; и краем глаза Мелисса замечает снаружи, у подъезда, прохожего, отчаянно машущего руками. «Должно быть, принял за самоубийцу» — догадывается Мелисса. Горькая насмешка: ее, изо всех сил пытающуюся спастись, посчитать самоубийцей.

— Помогите мне! — кричит она, уже не боясь обнаружить себя. — Помогите!

И всем телом бьется в стекло, но слышит лишь слабый хруст; и тот час больная нога снова подворачивается, так что, ударившись о ребро подоконника бедром, Мелисса летит на пол.

От удара темнеет в глазах; что-то мягко-осклизлое ощупью хватает ее за ногу, она вырывается и на четвереньках ползет к освободившемуся проему в кухню, шлепая по мокрой грязи — и, может быть, даже по телу твари — руками.

Ей удается выпрямиться, схватившись за разломанный косяк — тварь все же выдавила двери. И тут, сама не зная зачем, от взгляда на зубы ломаных досок, Мелисса поддается желанию обернуться, вместо того, чтобы бежать.

Тварь еще у подоконника, слабый, какой-то серый свет из грязного окна падает на ее спину — покатый вздымающийся горб. У пола яйцевидное тело словно перехвачено перетяжкой и ниже — разрезано на множество разноразмерных языков, хвостов или щупалец, слабо постукивающих по полу в каком-то переменном ритме.

Мелиссу охватывает что-то, похожее на паралич, она болезненно силится вдохнуть; тварь же, наоборот, с шумом втягивает воздух и, вздувшись, как полупрозрачный колокол, несется к ней.

Мелисса пятится; секунду спустя тварь попросту сшибает с такой силой, что женщина через всю кухню отлетает к раковине, и впечатывает лопатками в нержавейку. Возвращение на исходные позиции, отмечает Мелисса, у меня еще ни разу не получилось сбежать на самом деле.

Мелисса пытается оттолкнуть тварь; но пальцы скользят по хлюпающей, сминающейся в складки паутинисто-серой поверхности, словно она пытается оттолкнуть полупустой, но огромный бурдюк с водой. Ей удается чуть приподняться — и за спиной твари она видит распростершегося под столом Мэттью.

Тварь хватает Мелиссу за плечи и, опираясь на ее трещащие от тяжести кости, разворачивается. На долю секунды в бесформенном теле медузы угадываются контуры человеческой фигуры, а затем вынырнувшая из клубка серых обрывков голова разворачивается глубокой воронкой. Раскачиваясь, воронка опускается на голову Мелиссы; и шум крови в ушах превращается в трансформаторный гул — равномерный, удушающий и усыпляющий. На волосы что-то льется, вернее, капает, тягучее, как мед или гной, ползет по щекам, по векам зажмуренных глаз, намертво склеивая ресницы; течет по разбитым губам и щиплет. Мелисса думает о маленьких мертвых рыбках — этаких гнилых серебряно-черных капельках, готовых склизко нырнуть в ее ноздри или горло; и о том, что казнимым в средневековье надевали на голову черный мешок. Такой же — гнилостный, грязный, пропитанный лившейся из горла кровью сотен других, изжеванный у основания гильотиной.

«Ты не можешь казнить меня, — вдруг вырывается у нее внутренний крик. Белым, слепящим росчерком на темноте гула и удушья. — Ты не можешь судить меня!».

И она вцепляется пальцами в вальковатый, наверняка нежный и чувствительный, край воронки — и от его хлипкости Мелиссу снова охватывает приступ животной злобы; рвет ногтями разлезающееся в ошметки грязи. Ее голову вдруг сдавливает — до хруста смещающихся костей черепа — и гнойная слюна твари льется дождем, пропитывая ее кофту.

Мелисса вгрызается в собственный язык и тянется к плите, сбивая баллончики; находит кнопку пьезоподжига, ждет, когда липкую руку с шипением облизывают язычки голубого пламени. Наконец рукав кофты занимается огнем, и — уже благодаря бесконечному гулу в голове, не позволяющему ей взвыть от боли — Мелисса бьет этим факелом вперед и вверх, в стебель воронки.

Тварь разжимает хватку, и она выскальзывает из чавкающего капюшона, откатывается по полу, наваливаясь грудью на горящий рукав — больше терпеть нет сил.

Бурля, ком грязи кидается на нее — и вдруг резко съеживается под бьющим в него столбом света. Следом звенит бьющееся стекло, и тварь задом, не убавляя скорости, шарахается в ванную. Там что-то с треском ломается; плещет, как сбегающая в слив вода.

Дуглас спрыгивает на пол, сжимая ручку раскачивающегося фонаря, и вбегает следом, натыкаясь взглядом на развороченный унитаз.

— Ушла, мразь!.. — выдыхает он, прислоняясь к косяку, и рукавом вытирает лоб. — Эй, миссис, вы целы?

Мелисса кивает, не понимая, что он не увидит ее, и целой рукой вытирает клейкую, черную, как мазут, жижу с лица. Дуглас, возвратившись в кухню, окидывает ее взглядом.

— Где у вас аптечка? — все еще задыхаясь, как астматик, спрашивает он у женщины и поясняет. — Я лез шесть этажей по пожарной лестнице, а потом — по балкону.

Кивком она указывает на шкафчик в ванной.

— Вы мне сейчас все расскажете. Что делали до того, как оно напало, как оно выглядело, ну и так далее, — приказывает Дуглас, разрезая ножницами прилипшую к коже ткань. — Особенно — откуда вы знали.

Мелисса морщится и начинает отвечать. Она не сомневается, что, задержись с ответом, Психопат — она узнает его — перейдет к пыткам.

— Я выбросила зуб в раковину, — она вдруг смеется. — А еще я думала о том, что хочу убить своего мужа.

— Ваш муж вас избивал, — констатирует Дуглас. — До крови.

— Оно его просто убило, — поделилась Мелисса, глянув через плечо. Мэттью все так же лежал под столом. Лицо у него — спокойное, как у спящего, никаких тебе гримас. И никакой мазутной слизи, только грязные следы на штанине. — А меня — хотело съесть.

— Правильно, — Психопат улыбается ей. — Вернее, его оно сожрало не всего. А тебя бы сожрало всю, вместе с плотью. Какая у тебя группа крови?

— Третья, — отвечает Мелисса, и он с сожалением качает головой.

— Ладно, значит дело не в группе, — произносит он. — У Майкла была вторая.

— Оно было похоже на медузу. И на человека.

— На человека?

— Да, когда… начало меня есть.

— Оно дышало?

— Дышало.

Дуглас затягивает повязку и достает из кармана мятый бумажный лист.

— А я был прав: ты — хорошая подсказка, — он усмехается. — Ключ ко всему. Теперь все сходится. А ведь я просто так заглянул сегодня.

— Что — сходится? — уточняет Мелисса вяло. Ей хочется спать — она настолько устала, что готова растянуться на полу рядом с трупом Мэттью.

— Знаешь, оно может есть кого угодно — в том смысле, как твоего мужа. Вот здесь — места обнаружения трупов. Низко расположенные квартиры, там, где не шумно — одинокие люди. Канализация здесь, в основном, не доверху затоплена, либо люки открыты — я проверял. Оно, похоже, подышать выныривает, как тюлень. Здоровая случайность, в общем. А вот тут — пропавшие. Есть одна — уже две, считая с твоей — квартиры выше. Есть семья, то есть человек был в квартире не один. А, самое главное — кровь попадала в канализацию.

Мелисса открывает глаза.

— Один порезался бритвенным станком в потемках; другая — похоже, ножом, когда мыла посуду, иначе почему бы хлебному ножу быть мокрым. У третьей была менструация, а у тебя — твой выбитый зуб, — Дуглас перечисляет горячечно. — Только я подумал — мало ли в городе крови попадает в канализацию? Наверняка куда больше. И разброс между квартирами большой, он выбирает не те, что поближе. Он чует какую-то определенную кровь.

Мелисса кивает.

— Бывает энергетический обмен, а бывает пластический. Грубо говоря, чтобы поработать, можно поесть одного сахара, а чтобы вырасти — еще и белка, причем с определенным составом.

Дуглас медленно переваривает сказанное и молчаливо соглашается.

— Ты мне так и не сказала, откуда ты знала.

— Я не знала, — она обхватывает колени, пристраивая пухлую от бинтов руку, пахнущую газом и ромашкой от противоожоговой мази, поверх. — Я, в общем, просто боюсь. Раковин.

Дуглас смотрит на нее, и в его взгляде она удивленно распознает восхищение.

— Может, ты его чувствуешь, а? Не только он — тебя, но и ты — его, я имею в виду.

— Ничего я не чувствую, — резко отвечает Мелисса. — Просто схожу с ума.

Дуглас достает из кармана маркер и добавляет точку.

— Полный беспорядок, — комментирует он.

— Ну почему? Как раз порядок, — Мелисса поворачивает карту к себе и нездорово усмехается. — Цветочек.

— Цветочек? — переспрашивает Дуглас, похолодев, и уже понимает, что она имеет в виду.

— Вы, наверное, по времени смотрели, — поясняет Мелисса. — Тогда, может, и правда беспорядок. А если целиком — то цветочек. Или еще — планеты так в течение года передвигаются. На звездном небе, я имею в виду. Их поэтому так и назвали — «планета» означает «бродяга». Собственное вращение — и вращение Земли, внешне — беспорядок, а потом закономерность выявляется.

— Откуда вы это все знаете? — Дуглас обвел «цветочек» маркером.

— Не знаю. Я сейчас многое забываю, даже свою девичью фамилию не помню, — Мелисса ухмыляется снова. — А вот это вспомнилось. Может, в школе хорошо училась.

— А по центру что, супермаркет? — Дуглас сдерживает нервный смешок. Он понимает, что если засмеется, их ждет коллективная истерика. Сидеть на полу вместе с полусумасшедшей женщиной, рядышком с трупом, и смеяться до слез, раскачиваясь.

— У супермаркета есть подземный склад, — серьезно сообщает Мелисса. — Старый. Там раньше были винные погреба и, вроде бы, военных времен выход к реке. Заваленный. Мы его в детстве пробовали разобрать, кажется.

— Выход к реке? — переспрашивает Дуглас. — Я искал информацию про пещеры или что-то подобное под Норт-Роком. Этого не было.

— А я не знаю, был ли он. Может, я придумала, — Мелисса вздыхает. — Но погреб точно есть.

Дуглас вспоминает свою всегдашнюю враждебность к супермаркету, а потом думает — впервые за все время раздумий об «особенной крови» — что они с Майклом все-таки кровные родственники.

***

Мелисса ждет его, облокотившись о погасший фонарь — лампа выпала из цоколя и качается под дождем на проволочке, как глазное яблоко на остатках нерва — когда Дуглас забирает у Виктора пакет с динамитом.

— Что ты собираешься взрывать на этот раз, городскую канализацию? — бдительно интересуется он.

— Проход из старых винных погребов к реке, если найду его.

Виктор окидывает его взглядом и молча подает пакет.

— У меня есть свидетель, — говорит Дуглас. Думает, что говорит, но на самом деле вовремя сжимает челюсти.

— Что? — переспрашивает Виктор.

— Ничего, брат, — Дуглас улыбается ему улыбкой, которую Мелисса сочла бы очень подходящей для Психопата. — Спасибо.

Обойдя супермаркет с тыла, Дуглас пистолетом сбивает замок и косится на давно не работающие камеры. Из оконных проемов торчат оборванные ветром куски полиэтилена; магазин смотрит на Дугласа с бессильным презрением, как хищник в капкане — на приближающегося охотника. С полным пониманием того, что еще неделю назад Дуглас не посмел бы сунуться.

Он спускается по выщербленной осклизлой лестнице, превращенной дождями в своего рода каскадный фонтан из грязи, держась за железные перила, пока луч фонаря не отражается, ослепляя его, от поверхности воды. Дуглас прикрывает глаза рукой, с отвращением понимая, что сам пятится от света, как тварь, и приподнимает фонарь повыше.

В затопленном подвале плавают размокшие коробки и блестящие вздутые упаковки не то чипсов, не то собачьего корма. Стеллажи вдоль стен — почти пустые, наверное, товары убрали в торговые залы еще до потопа.

Рассмотрев черный проем без двери на противоположном конце склада, Дуглас осторожно ступает в воду.

Та стискивает его сапоги радостным объятием, со следующим шагом заливается в них. К концу лестницы он погружается почти по горло.

— Куда мне идти дальше? План можешь нарисовать? — спрашивает он Мелиссу, поднимаясь на цыпочки из опасения, что вода попадет ему в рот.

— Я пойду с вами, — она мотает головой и резко спрыгивает в воду, отчаянно барахтаясь рядом с Дугласом. Он подхватывает ее под мышки и она, отплевываясь, поясняет. — Я не помню. Когда увижу, то вспомню.

— Хорошо, — Дуглас помогает ей поддерживать вертикальное положение и направляется к проему, ощущая, как тело стремительно теряет тепло.

— Эти склады, — выговаривает Мелисса, — они идут как бы ступенчато. Так делали погреба, чтобы получался разный микроклимат. Вы там идти тоже не сможете.

Дуглас, нащупывающий ступеньку под порогом, останавливается.

— Значит, проще сразу плыть, — констатирует он и стаскивает сапоги, стараясь не стучать зубами. Вода, бьющаяся о стены — Дуглас сам поражается, как могло их движение потревожить такую массу воды — уханьем заглушает его слова.

Мелисса в своей синюшно-розовой куртке вращается в воде, как плавучий маяк, озаряя стены круглым пятном света. Дуглас думает о том, что стоило запастись спасжилетами — скоро куртка напитается водой и наоборот потащит ее ко дну.

— Тут должен быть выход в коридор; а дальше — развилка к еще одному погребу и завал, — сообщает она. — Только я не вижу коридора.

— Может, его забетонировали? — Дугласа передергивает от этой мысли и от холода.

— Так бетона тоже не видно, — разумно возражает Мелисса. — Может, он ниже?

Они кружат по складу, ощупывая камень в глубине ногами. Дугласа не оставляет мысль — даже не мысль, убежденное ожидание — что его спутница сейчас дернется, как поплавок при поклевке, и резко уйдет под воду. Может быть, потом он успеет увидеть поднимающуюся кровавую муть.

На каменистый выступ, похожий на трутовик, он натыкается неожиданно для себя и едва не вскрикивает. Под выступом — узкий слой пустоты, едва позволяющий просунуть руку; коридор почти полностью затоплен.

Держась за верхушку арки — слабое течение подтаскивает его ноги, как водоросли, внутрь коридора — он подзывает Мелиссу.

— Объясни про развилку.

Та неловко и торопливо подгребает.

— Я с вами. Мы его наверняка разбудили.

— Не думаю, что оно спало, — Дуглас пытается говорить уверенно. — Оно зализывает раны, вот и все. Вспомни, как оно бежало от фонаря.

— Тогда оно было не в воде, — возражает Мелисса, и у Дугласа отпадает всякая охота спорить.

— На спине плавать умеешь?

Дуглас почти добирается до расширения в конце коридора, ощущает насыпь валунов под своим телом — развилка и завал, так она, кажется, сказала? — когда понимает, что женщина не плывет, а барахтается грязно-розовым пятном в глубине.

Он бросается навстречу, ударившись затылком о потолок, выставляет фонарь впереди себя. Рюкзак мешает трением о камень. «Ну же, мразь отпусти ее!» — шипит он сквозь зубы и понимает, что тварь — ни при чем.

Мелисса тонет из-за воды, набравшейся в куртку, прыгает на глубине, как мяч, и Дугласу едва удается ухватить ее — а вот поднять уже не удается, слишком тяжела. Вслепую он дергает застежки пуховика и стаскивает его за капюшон. Секунду спустя Мелисса жадно глотает воздух, носом прижимаясь к камню, когда взбаламученная вода доверху закрывает туннель.

— Я буду взрывать завал, — предупреждает Дуглас, когда она немного приходит в себя. — Есть риск, что тебя тут по потолку размажет. Либо завалит коридор. Поплывешь обратно?

Мелисса судорожно мотает головой.

— Я в грот, — говорит она. — Тут, рядом с завалом, еще погреб. Там потолки повыше.

— Тогда греби, — Дуглас изгибается, как дождевой червяк, норовя достать взрывчатку из рюкзака.


Мелисса, обхватив руками корпус фонаря и подогнув ноги — так показал Дуглас, это чтобы меньше терять тепло, хотя она уже не чувствует того холода, что раньше — дрейфует внутри последнего погреба, рассматривая неровные, местами словно выщербленные стены со светлыми жилками и разводами.

Волна подбрасывает ее к потолку, отдается оглушительным гулом в стенах — словно она имела неосторожность сесть внутри колокола, когда в тот зазвонили. Сверху сыплется каменная крошка.

Дуглас выныривает рядом, отплевываясь, делает громкий вдох и скрывается снова, ощупью пробираясь вперед между осколков камней — раньше были только крупные валуны, окатанный волной, словно выплюнутые ребенком леденцы, теперь же появилось впивающееся в руки зубастое крошево.

По следу осколков он и идет, пока не утыкается в пористые, как сыр, огромные глыбы, закрывающие коридор. Протолкнув между ними руку, Дуглас осязает округлые склизкие поверхности, между которыми ощутимо струится вода. Похоже, ход завален еще на десятки метров — вначале это побуждает его повернуть и искать в другом месте, но затем он вспоминает, как тварь протискивается сквозь трубы и раковинные сливы, и понимает — место то самое.

Он снова выныривает, даже не заплывая в погреб, делает серию вдохов и выдохов, чтобы дать отдых легким.

— Взрываю еще раз! — предупреждает он.

Грот сотрясается в очередной гулкой судороге, и на голову Мелиссы начинает сыпаться вначале песок и мелкие камни, а затем уже грохочущие о воду булыжники.

Она пытается нырнуть, чтобы уйти от каменного дождя, но привыкшее держаться на плаву тело неловко перекувыркивается совсем рядом с белыми шлейфами пузырей от идущих ко дну осколков. Фонарь вдруг хрустит и гаснет, и воздух вокруг обращается в темноту, грохот и свист, и вода потоком устремляется куда-то вниз, отхлынув, волочет ее по ребристому камню.

Вспыхивает искрящийся красный огонь — пригибая одной рукой голову Мелиссы, Дуглас зажигает фальшфейер.

В неровном свете трещина в стене кажется угольно-черной.

Дуглас бросает рюкзак на обнажившийся пол и через голову стягивает свитер.

— Сними одежду, выжми ее и разотрись, — советует он Мелиссе. — На воздухе у мокрого тела теплоотдача куда выше, за счет испарения.

Отвернувшись — словно кому-то придет в голову подсматривать за ней в свете этого догорающего фейерверка в логове твари, смеется сама над собой Мелисса — она выполняет его указания.

— Там два хода, — сообщает Дуглас. — Вниз — туда вода схлынула. Думаю, это в итоге в каньон, и вверх.

— Даже внизу воды нет, — замечает Мелисса, второй раз выжимая кофту. — Наверное, это был своего рода водоотвод. А вовсе не потайной ход. Раньше ведь в городе не бывало таких паводков — в довоенное время. А потом его засыпали.

— А зачем тогда ход наверх?

— Ход наверх кажется ненужным, — соглашается Мелисса. — Значит, там что-то есть.

Дуглас кивает.

— Раз ты так считаешь, я пойду наверх. Но ты лучше подожди здесь. Я дам тебе фальшфейер, сейчас тут сухо.

— Ты все еще считаешь меня чем-то вроде экстрасенса? — Мелисса вздыхает и лязгает зубами. — А у меня такое чувство, словно я хожу во сне. Я два раза чуть не утонула, но это даже не пугает. Словно просто сплю.

Дуглас садится перед ней на корточки.

— Тогда у меня к тебе просьба — не просыпайся пока что. Мне кажется, что, пойди я сюда один, нашел бы только затопленный склад. Но ни коридоров, ни трещины и хода. Или что вообще болтаюсь на самом деле в ближайшем канализационном люке. Может, это твой сон, но он мне нужен, понятно?

— Ты думаешь, так может быть?

— Ничего я не думаю. Просто схожу с ума, — он зажигает новый фальшфейер и берет его в зубы, прекращая разговор.

Карабкается по разошедшемуся шву в камнях и, уже вывернув на подобие ступеней, кричит ей:

— Если увидишь, что тварь идет сюда — кинь два камня! Два, один за другим — я услышу.

Мелисса кивает, привалившись спиной к камню и равномерным, в самом деле сомнамбулическим движением, растирает синее от холода бедро.


Дуглас поднимается метров на сто — и понимает, что должен находиться в районе Норт-Рока, вернее, в скалах чуть за ним, иначе уже вышел бы на поверхность.

Очередной фальшфейер гаснет; экономя единственное оружие против твари, Дуглас пытается идти ощупью, придерживаясь за высеченные в скале перила покатой лестницы, выходит на широкую площадку и, не успев понять, где находится, катится вниз по другой грани вмурованной в скалы пирамиды.

Он обнимает рюкзак, надеясь не раздавить бутыли с горючим — в карманах слишком много того, что может сдетонировать — и закрывает от ударов затылок.

Наконец падает животом вниз, разбрызгивая жидкую грязь, поднимается на четвереньки и, учитывая прежнюю ошибку, не сдвигается с места, пока не зажигает фальшфейер.

Красные блики на стенах отзываются острой головной болью и приступом тошноты. Минуту он шевелит губами, как карп в аквариуме рыбного отдела, не различая ничего, кроме черных и красных пятен. В ноздри ударяет запах, от которого он успел отвыкнуть — плоть, перегнивающая в ил.

Потом головокружение неохотно слабеет, и Дуглас понимает, что лежит между подземным озером, полукругом уходящим в зев нового коридор, и грубо высеченной каменной тумбой размером с автобус.

Его воспаленные глаза различают выцарапанные на камне стрелки и галочки.

«Алтарь?!» — догадывается он, сожалея, что Мелиссы нет рядом. Она бы сразу вспомнила, что это, думает Дуглас, хотя, конечно, и не сказала бы, откуда знает.

Он поднимается на каменную ступень у основания тумбы, держа фальшфейер в зубах, подтягивается, хватаясь за верхнюю грань — и тысячекратно усиленная вонь оглушает его.

В вершине камня высечена глубокая ниша — по сути, исполинский валун превращен в ящик или, скорее, ванну. Почти до краев ее заполняет жирное, черное, как мазут, с угловатыми светлыми прожилками костей.

Дуглас отшатывается, поскальзываясь, правая рука с чавканьем уходит в болото мертвечины, и он с криком вырывает ее, роняя фальшфейер. Точка красного огня медленно тонет, и Дуглас видит, как фосфоресцируют черные нити, тянущиеся от его руки к внутренности алтаря.

Свечение черноты отчетливо источает силу. Эта сила куда больше, чем нужно, чтобы поддержать жизнь в теле твари.

«Это Ядро, — неожиданно понимает он. — Это особая кровь, вот что это. Не кровь ради твари… а тварь ради крови. Ради того, чтобы собрать, аккумулировать то вещество, которое нуждается в смерти для раскрытия своей силы. Которое зовет, трепещет в твоих жилах от жажды пролиться, когда ты живешь и не подозреваешь… или убеждаешь себя, что не подозреваешь, что твое призвание — умереть и влиться».

Испачканная черным рука приятно теплеет. Кожу чуть покалывает — такое ощущение бывает на языке от хорошего виски (но, разумеется, не от той дряни из супермаркета, которой он травит себя последние несколько лет). И словно в ответ все остальные мышцы дрожат от слабости и холода.

«Одна эта капля — и я буду куда сильнее твари, — думает Дуглас, поднося руку к лицу. Зелено-белое свечение роняет на дно его зрачков мягкие, успокаивающие блики. — Я смогу разорвать ее в куски, как доберман — старую дворняжку. Потому что тварь — случайна, а у меня — тоже особая кровь. Я просто воспользуюсь этим, чтобы победить тварь, а потом — сожгу».

Он представляет себе, как черная смола сползет по языку в пищевод, разольется по мышцам, наполняя их силой и яростным ликованием сильнейшего. И зачем что-то сжигать, кроме ненавистной твари? Ведь не особая кровь убила его сына, а только тварь — убила бы, и не будь в нем особой крови, как тех бродяг, так зачем жертвовать такой силой? Он сможет ее беречь, и использовать, и… пополнять. И тогда потребуется больше тысячи лет, чтобы он так же изгнил в лохмотья, как едва цепляющаяся за жизнь тварь. А может — и за тысячу лет не изгниет, как тварь. Если будет брать достаточно новой особой крови, то не изгниет никогда.

Дуглас понимает, что сначала убьет Мелиссу — не просто убьет, а овладеет ей и сожрет заживо, давясь горячими кровавыми кусками — а потом отомстит твари. Заставит ее страдать за каждый год собственных страданий. Раздавит, как жука. И выжмет последние капли чужой, ворованной особой крови из ее тела, и слижет их с пола, чтобы не упускать ничего из принадлежащего ему. И, может быть, Виктора — Виктор ведь тоже все чувствует, а он, Дуглас, чувствует в нем особую кровь. И тогда станет еще, еще сильнее…

Сзелена-белый водоворот увлекает Дугласа, он наклоняет голову в темноте, открыв рот и выставив язык, тянется к окутывающей его руку сверкающей черноте.

— Папа! Папа, не ешь меня! — тонко, пронзительно восклицает Майкл над его ухом. Совсем маленький, наверное, пятилетний Майкл с золотыми кудрями, пахнущими черничным шампунем.

И Дуглас судорожно отшатывается, падает с алтаря, с остервенением, до царапин вытирая руку о камни. Разумеется, особая кровь еще остается на коже — но важен сам акт отвержения. Ядро тотчас оставляет всякие притязания на его разум. «Ты умрешь, ты слаб, — обещает оно, когда Дуглас распечатывает бутыль с горючим. — Ты уничтожишь свое дитя и умрешь».

Дуглас задыхается в вони горючего и мертвечины, льет мутную вспыхивающую в фосфорном свечении особой крови жидкость и беззвучно рыдает. Потом чиркает спички, одну за другой, ломая второпях желтые ножки, как птичьи косточки.

Чернота занимается белым, трещащим огнем, словно сама наполовину состоит из горючего. Едкий дым поднимается над алтарем, теснится серым мохнатым медведем у потолка. Дуглас смотрит, слушает шипение испаряющейся, выгорающей особой крови и пытается вспомнить какую-нибудь молитву. Лучше бы — за упокой души; но не вспоминает никакой.

Один за другим вдалеке, за стеной, гулко прокатываются два камня. Вначале Дуглас даже не понимает, почему обратил внимание, а потом вспоминает — он же сам попросил ее.

Сжимая в руках последний незажженный фальшфейер, он разворачивается и вначале не видит ничего. Потом — полоску бурых пузырей на слабо озаряемой последними всполохами пламени поверхности озера. А потом вода вдруг вздувается серым ожоговым волдырем, и тварь несется к нему, как парусник в ураган, выкатывается волной и сбивает с ног.

Дуглас крепко сжимает в руках незажженный фальшфейер и ждет, когда тварь обнюхивает его судорожно и подозрительно.

— Ну же. Я ведь твой последний шанс! — хрипит Дуглас, задыхаясь от ее тяжести. — Давай, покажи себя. Покажи себя, я сказал!

Он боится, что ошибся. Что в нем нет особой крови — он ведь не рождался с ней, как Майкл. Что его кровь за эти годы не перегорела в особую, как у Мелиссы.

Тварь медленно высвобождает разбухающую голову из глубины своего тела, как черепаха из панциря. Серый нарост растрескивается в воронку, склоняется, обдавая его гнилостным дыханием — и Дуглас зажигает фальшфейер, вбивая его в разверзшийся над головой зев.

Тварь отпрыгивает, раздувается серым колоколом, а в глубине мерцает багрово-малиновый свет. Ее тело раздувается и светится все сильнее, мечется по поверхности воды — Дуглас вдруг вспоминает, как в школьные годы кидал в лужу ворованный в кабинете химии натрий. Существо хлюпает, равняясь по цвету с утонувшим пуховиком Мелиссы — или с синяком, скрывавшим половину ее лица в их первую встречу — и с треском взрывается, окатывая его столбом грязи.

***

— Как ты думаешь, что из этого было на самом деле? — спрашивает Дуглас, накладывая на ее обожженную руку новую повязку.

Мелисса, с чисто-белой кожей и мокрыми, облепившими голову волосами, передергивается.

— Вода точно была. И огонь. А так… слушай, что ты с ним сделал? — она вдруг хмурится, кутаясь в его старый свитер.

— Взорвал фальшфейером, — повторяет Дуглас.

— Нет, ты ведь там нашел еще что-то?

— Откуда ты знаешь?

— Ты сам сказал. Сказал, что нашел Ядро. Еще до того, как мы бежали обратно, — добавляет она.

— Я его сжег, — отвечает Дуглас, и она облегченно вздыхает, прислоняясь спиной к ножке стола. Дуглас распихивает пустые бутылки, чтобы сесть рядом, и слышит бульканье. Значит, не только пустые.

Он находит на столе кружку и отливает часть виски в нее, протягивает Мелиссе.

— Давай. Чтоб не заболеть, — поясняет он. — И за Чистый Город.

— За Чистый Город, — они чокаются не предназначенной для того посудой. Лица их оказываются очень близко — даже ближе чем тогда, когда он догнал ее у подъезда — и Мелиссе вдруг кажется, что они должны сейчас поцеловаться. Она подается вперед, и Дуглас в самом деле целует ее — только как-то неловко, между носом и скулой. Как собака, которая тычется носом в лицо.

— Не больно? — спрашивает он, и только сейчас Мелисса вспоминает, что у нее расквашены губы.

Она качает головой, сдерживая смех.

— Вот и хорошо.

Он снова целует ее, теперь уже в шею, и теперь уже непохоже на ластящегося пса, а потом подхватывает на руки и несет в комнату.

— Иначе ты здесь споткнешься, — поясняет он.

***

Из окна падает прямоугольник розового света, свисающий со стола, как полупрозрачное покрывало. Свет делает заднюю стенку аквариума непрозрачной, и вялые темные рыбы кажутся инкрустированными в кристалл ортоклаза.

Солнце выглядит не кругом, а широкой лиловой в тучах полоской на выемчатом серовато-синем небосклоне. Как язык, облизывающий сумеречное мороженое, думает она. Часов пять, не больше — светать должно рано, все-таки еще не зима, но за окном уже слышится шум техники — расчищают дорогу после паводка. Часов у него нет.

Дуглас еще спит — не раздевшийся до конца, в рваном свитере и носках. Без одеяла. Оно, вдвое сложенное, на ней, и Мелисса понимает, что иначе протряслась бы всю ночь — форточка настежь открыта, и ей приходит в голову нелепая мысль, что рыбы, может быть, неспроста такие медленные — замерзают — хотя в аквариуме термометр показывает двадцать шесть.

Мелисса смело спускает босые ноги с кровати, укрывает его и как есть нагая идет в кухню по розовому рассветному указателю. Холод приятно пощипывает кожу, заставляет тело проснуться — как утренний душ, хотя она догадывается, что может и простудиться. Впрочем, вчера по всем законам природы она должна была подхватить как минимум воспаление легких — и ничего же.

Охваченная внезапным любопытством, смешанным с подобием страха, Мелисса останавливается и медленно — как оцепеневшие в рассветных лучах рыбы — опускает глаза, осматривая свое тело. Ожидает увидеть синяки, или красные полоски на коже, или, может быть, даже кровь, или что еще там бывало после того, как Мэттью вспоминал о супружеских обязанностях, хотя и помнит, что все было по-другому — она просто не верит, что по-другому с ней вообще могло быть, но не находит ничего из этого, и сознание снова заполняет кисель равномерно спутанных, как вязальным крючком, мыслей.

Она находит кастрюльку в шкафу, за складом пыльной китайской лапши и сухой картошки и ставит ее на плиту, думая, что нужно будет купить чайник, неважно, вернется она сюда или нет — скорее всего не вернется, мужчин с нее, в общем-то, довольно на ближайшие пару тысячелетий — а сама, ежась от холода, глотает воду из-под крана, только сейчас почувствовав, как пересохли стянувшиеся коркой губы.

Закрутив кран, она смотрит в хромированный слив в раковине.

— Я нормальная, — констатирует она полуудивленно; и повторяет уже с вызовом. — Я нормальная, понятно?

Серебряный глаз не отвечает, что само по себе можно считать добрым знаком.

Воспитанные дети не искажают лиц

Сначала пропала молодая женщина — провожала мужа в город, обратно шла через лес, но до своего дома не дошла.

Потом — пожилой (по деревенским меркам, 62 года) мужчина, собиравший черемшу.

Сразу же, не успело следствие раскрутиться — исчезли двое детей.

Местные милиционеры решили, что имеют дело с маньяком. Жителям, рвущимся прочесать лес, велели сидеть вечерами по домам, а сами запросили из города помощь.

Но разве людей дома удержишь?

На следующий же день прибежала девочка — искала козу, которая вечно забирается куда попало, а у брошенного дома на отшибе, за лесной полосой, где трава выше человека, в этой самой траве кто-то дышит. Не как человек и не как зверь, а так, словно воздух через трубку втягивает — с трудом, со свистом.

Тут уже мужики сорвались. Милицейского авторитета остановить их не хватило, так что вместе и пошли.

«Маньяка» нашли первым. Он соорудил что-то вроде гильотины, но вместо лезвия вниз падал тяжелый камень. Этим камнем его голову о плаху и размозжило. Труп, стоящий на коленях перед плахой, держался на лохмотьях шейных мышц.

Остальные трупы были в погребе. Двое были убиты — забиты до смерти обычной палкой. Двое, мужчина и девочка, как потом выяснилось, умерли от остановки сердца, никаких следов физического насилия на них не было.

Он жил там тайно около двух недель. Откуда пришел — установить не удалось. Ничего не ел, был истощен. На теле обнаружились многочисленные синяки, царапины разной давности — очевидно, ежедневно истязал сам себя. Ногти на руках были содраны. В углу комнаты, где он устроил себе лежанку, валялись листы бумаги — целые, скомканные или изодранные в клочья. На каждом листе было по одной или две фразы, иногда попытка написать что-то заканчивалась яростными штрихами. Чаще всего встречались слова «простите», «помогите» и «сдохните».

«Сегодня 4 августа», — разорвано на мелкие кусочки.

«Простите простите она меня увидела я не хотел она бы всем рассказала она так кричала».

«Любое зеркало, любое!!!».

«Все, все вы, все, пусть вы все вот так».

Из пудреницы женщины, погибшей первой, было извлечено зеркало. За домом была обнаружена куча стеклянной крошки, в которой опознали измельченные зеркала. Не разбитые, а целенаправленно истолченные в мелкое крошево.

Версия о нарушении психики неопознанного убийцы была вполне логичной, оставалось идентифицировать его. Первый звоночек прозвенел в отчете патологоанатома: из раздробленных костей черепа сложить цельную картину было невозможно, но самих этих костей было в два раза больше, чем нужно.

Будь у наших специалистов мощная техника и программы, которыми обеспечены западные медэксперты, можно было бы что-то доказать. Но рисунок, приложенный к отчету — примерная реконструкция черепа убийцы — выглядел просто смешно и нелепо. И страшно, потому что вытянутые вперед челюсти, сросшиеся в подобие трубы, не могли находиться на человеческом лице. Глазницы, по мнению патологоанатома, были каплевидными, вытянутыми в сторону этого рыла.

История получила некоторый резонанс, на место убийства периодически приезжали любопытные — есть такая особая порода людей.

Двое из них — студенты, парочка, описывали свою «вылазку» на диктофон. Дальнейшее известно из этой записи.

В пустом доме они обнаружили следы предыдущих посетителей, недавние надписи на стенах и антикварную, XIX века, открытку из серии о хороших манерах. На открытке была изображена девочка, стоявшая на коленях на пуфике у трюмо и показывающая своему отражению язык. Надпись гласила: «Воспитанные дети не искажают лиц, ибо рискуют остаться такими навсегда».

Следующей находкой было пыльное зеркало на столе. Последние связные слова на диктофоне были такие:

ОНА: Дурак, ты что рукавом, я сейчас тряпку принесу (уходит в другую комнату).

ОН: Слушай, да оно кривое какое-то! Смотри, какой у меня роооооо...

Звук «о» все тянулся, словно парень не мог закрыть рот, становясь все громче, пока не перекрылся визгом девушки.

Девушку нашли на том же месте, причина смерти — остановка сердца. 

Он покончил с собой, прыгнув в колодец, предварительно разодрав свое лицо, голову и плечи ногтями.

Кости его черепа были деформированы невозможным образом — верхняя челюсть изгибалась так, что не закрывающаяся пасть доходила до надбровных дуг, поглотив отверстие носа и разведя глаза в стороны, к ушам. Нижняя челюсть срослась подбородочным выступом с ключицами.

Лицо девушки было изуродовано только с одной стороны — той, которая была бы видна в зеркале, если бы оно стояло на столе. В гротескном выражении ужаса правый ее глаз был распахнут и выпучен. Не только глазница, но и само глазное яблоко были увеличены более чем в два раза.

Зеркала в комнате не было. 

Через четыре дня следователь, который вел это дело, не вышел на работу и бросил мне на почту письмо с просьбой как можно быстрее зайти к нему домой.

Входная дверь была открыта, к двери спальни скотчем был приклеен конверт. На самой двери — надпись: «Я в спальне. Сначала прочитай».

Это был очень краткий отчет о последнем дне его жизни.

«Я скопировал открытку. Не знаю, зачем. Не знаю, в ней ли дело, но, на всякий случай, ксерокопию я сжег.

Зеркало, действительно, подходит любое.

Случилось внезапно, рано утром, в 5:35, когда зашел в ванную бриться. Больно не было. И сейчас не больно.

В зеркало смотреться необязательно, достаточно оказаться в поле его отражения. Каждый раз все хуже. Пытался что-то исправить, стоя перед зеркалом. Еще хуже. Зеркала завесил.

Зрение в порядке, хотя вижу в основном свой же глаз. Слух в норме. Давление повышенное, пульс учащенный, сердце бьется с перерывами. Температура низкая — 35,4 градуса.

Повышенной агрессивности за собой не заметил, однако мысль взять оружие, выйти на улицу и захватить с собой как можно больше человек — была. Мотив такой: они не виноваты, но и я не виноват, так почему это мне одному? Но мысль эту отбросил довольно легко.

Не могу не думать о деле ХХХХ-ХХХ. Испытываю даже удовлетворение оттого, что мне не нужно изобретать подобный способ самоубийства.

Приношу извинения за то, что не даю возможности исследовать себя, но существовать в подобном виде не могу.

Завещание написать не успел. Хотел бы, чтобы квартира досталась дочери от первого брака».

Я вызвал коллег, и в спальню мы зашли вместе. Он лежал на кровати, подстелив под голову клеенку. Стреляя в правое ухо, к левому он прижимал подушку, поэтому крови практически не было видно. Рядом на тумбочке лежали все его наличные деньги и документы.

То, что осталось от лица, напомнило нам его привычку хмуриться, отчего через весь лоб пролегала вертикальная морщина. Сейчас все его лицо, от подбородка до лба, было разделено вертикальной щелью, в которую провалились рот и нос, а глазницы располагались друг напротив друга. Стреляя в ухо, он выбил себе оба глаза.

В течение месяца наш отдел был расформирован. Большинство из нас сменили род деятельности. Новости друг о друге мы стараемся не узнавать. Каждый раз, подходя к зеркалу, я обливаюсь холодным потом и вспоминаю: «Зеркало, действительно, подходит любое».

Хитрый гость

Источник: 4stor.ru

Я люблю выбираться на природу. Подальше от всей этой городской суеты, грязного воздуха и людского непонимания. Мне повезло, ведь у меня есть домик в одной деревушке, которая расположена прямо посреди леса. Как же я любил выбираться туда на выходных... Почему любил? Сейчас я вам расскажу. 

После тяжелой рабочей недели я, как обычно, решил выбраться за город. Набрал продуктов, закинул их в багажник и двинулся в путь. Приехал под вечер, в дороге утомился и тут же лег спать. Уснул быстро и крепко.

Меня разбудил шум сигнализации машины. Ну, думаю, может зверек какой пробежал. Выглянул в окно, убедился, что воришек нет, и вырубил этот ужасный шум. Снова прилег и только начал засыпать, как сигнализация снова заработала. Уже не вставая, я нажал на кнопку, и все затихло. Но через пять минут сигналка снова заорала. Ну ладно, один раз... ну ладно, два... но больше... начинаешь думать о плохом. Немного струхнув, я все же встал, снова отключил, но не лег, а начал наблюдать сквозь занавеску, кто же решил так поиграться посреди ночи. Я наблюдал. И тут вижу — за светом фонаря в кустах начала появляться чья-то тень. И тень приближалась к машине, проявляя свои очертания. Нечто тощее, в черной одежде, ростом под два метра, с длинными тонкими руками не спеша подошло к машине, стукнуло по колесу и отошло обратно в кусты. В этот момент я понял, что время начинать бояться. Трясясь от страха, я отключил сигнализацию и продолжил наблюдение. Нечто вышло из кустов, подошло к воротам, перекинуло руку через них и убрало перегородку, держащую ворота закрытыми.

Меня сковал страх. Кто это, что ему от меня нужно, почему оно не уходит? Я не мог пошевелиться, мурашки от моей головы пробегали до пят и обратно, отдаваясь в теле крупной дрожью. Во рту пересохло, мысли панически стали рисовать страшные картины. Стиснув зубы и сжав руки в кулаки, я пришел в себя и со всей возможной быстротой побежал по лестнице на первый этаж. И только рука потянулась нажать на выключатель, чтобы найти что-то, чем можно было худо-бедно защититься от гостя, я замер. Замер, потому что оно глядело в окно. Прижав руки к стеклу, оно высматривало, есть кто дома или нет. Тут я понял: все эти проделки с машиной были для того, чтобы выманить жертву наружу. Зачем? Я не хотел и не хочу знать этого. Но факт есть факт. Оно здесь, и оно ищет меня. От его дыхания окно начало запотевать. И я был рад этому, потому что я не мог оторвать взгляд от его лица. Кожа цвета золы, покрытая морщинами. Глубокие, маленькие черные глаза, похожие на бусинки. Вместо носа были две дырки. Дыхание было настолько тяжёлым и хриплым, что у меня самого сводило легкие... Губ не было, были только два ряда острых желтых зубов. 

Меня не было видно, ведь я был в глубине дома. Но и просто так уходить оно не собиралось. Постояв у окна, оно подошло к двери. Стук. За ним ещё один. В щели под дверью я увидел, как оно пытается просунуть пальцы под дверь. Ручка бешено начала дергаться вверх-вниз. И звуки... это не было похоже на человеческий голос. Это было звериным рычанием. Знаете, когда у собаки начинаете отбирать кость и она рычит от злости. Нечто похожее на эти звуки, только злее и утробнее, издавало это существо. Я знал, что если оно меня услышит, то не оставит в покое и найдет-таки способ попасть в дом. Поэтому я просто лег на лестнице и ждал, когда же это закончится. Слезы непроизвольно текли по моему лицу, как бы я ни сдерживал их. В висках начало постукивать, да так, что казалось, душа сотрясается. Я отключился.

Проснувшись, я сразу глянул на дверь. Дверь была на месте. Так счастлив я не был никогда. Встав со ступенек, я выглянул в окно. За окном уже был день, и солнце на небе стояло довольно высоко. Недолго думая, я поднялся наверх, взял ключи и, не собирая вещей, пошел к машине. Выйдя за порог, я увидел на земле его следы — доказательство того, что я не псих. Об этом также говорили отломанная ручка, царапины на двери и доски от ворот, которые валялись посреди дороги. Запрыгнув в машину, я уехал прочь из этой деревни.

По дороге, включив радио, я услышал, что в районе этой деревни утром нашли тела двух девушек. Трупы были изувечены и сброшены в болото. Все-таки оно нашло то, что искало...

Марья Вранница

Источник: darkermagazine.ru

Когда серия вопросов о том, куда и зачем мы едем, прозвучала в четвёртый или пятый раз, Денис всё же раскололся. Попросил, не отрывая глаз от посвёркивающей в свете фар дороги, налить ему кофе, сделал глоток и, закрепив стакан-непроливайку в специальном гнезде под приборной панелью, начал свой рассказ.

— Если в двух словах, то Враново — это деревня, где я в детстве проводил каждое лето. Небольшая, домов на тридцать, и сравнительно глухая. Газ там провели лет десять назад только, до этого с баллонами все маялись. А мобильники и сейчас не ловят, ни один оператор. Но не о том речь. Есть во Враново очень интересная легенда, причём даже с привязкой к местности, так сказать. То есть вот тут это происходило, вон там — другое событие.

Для меня картина стала потихоньку складываться. Значит, Денис эту поездку затеял в основном для Юльки, своей новой девушки. Его всегда тянуло на барышень с лёгким фетишем на оккультные темы, и она исключением тоже не была. История наверняка будет о каком-нибудь оборотне или вампире.

— И что за легенда? — поинтересовался я у друга детства, задумавшегося о чём-то своём и, кажется, потерявшего нить повествования.

— Легенда о Марье Враннице, слышали о такой? 

Я отрицательно покачал головой, и девчонки с заднего сиденья тоже признались в своей неосведомлённости. Ехали там, к слову, та самая Денисова Юлька, ради которой мой старый товарищ решил потратить майские праздники на многочасовое путешествие в глухомань, и Светка, моя спутница.

— Ничего удивительного, эта легенда такая, очень локальная. Местные о ней особенно не распространяются, а всяким этнографам и историкам она не очень интересна.

— Банальщина какая-нибудь, наверное? — скептически протянула Света. Обиделась, должно быть, на «всяких историков». — Вроде того, что жила бабка в крайнем доме, все её ведьмой считали, но доказать не могли. Потом на какую-нибудь компанию подростков совершенно случайно наткнулась огромная свинья, которая странно себя вела, ей отрезали ухо, просто потому, что могли, а наутро бабка с такой же травмой появлялась? Таких басен в каждой деревне по дюжине, с вариациями.

Я хмыкнул, ожидая, что Денис растеряется, но тот лишь усмехнулся в ответ:

— Нет, Свет, ничего такого. Хотя бабка из крайнего дома в легенде присутствует, да.

— Расскажи, Денис, — шёпотом попросила Юлька. Честно говоря, мне она не очень нравилась, как и Свете. Было в Юльке что-то неприятное, отталкивающее. Вечный загадочный полушёпот, привычка молчать на дружеских посиделках. А может, манера брать Дениса за рукав и в разгар этих самых посиделок утаскивать его домой. Но, раз уж Деня был моим другом, на особенности его избранниц приходилось закрывать глаза. Впрочем, меня и правда никто не заставлял с ней целоваться в дёсны, а потерпеть её присутствие ради старой дружбы вполне можно было. Дениска вон тоже не в восторге от не в меру бойкой и обидчивой Светы — и ничего, молчит.

— В общем… — Денис прочистил горло, — раньше Враново называлось совсем иначе, на дореволюционных картах оно отмечено как Сосновка, потому что стоит, считай, посреди соснового бора. Там вообще так деревни расположены, если по карте смотреть, по периметру леса три штуки, почти равносторонним треугольником, а в центре его — Враново. Какого чёрта решили селиться посреди леса, я не в курсе, но и речь не о том совсем. Короче, в деревне этой жила бабка, как совершенно верно сказала Света — в крайнем доме. Была она нелюдимая, хмурая, но вроде и не злая. В травках разбиралась, лечить умела, роды принимала. К ней будто даже из всех окрестных деревень ездил народ. А она, как говорят, всегда, когда гостей принимала, правый глаз прищуривала, а левым смотрела на посетителя. Ну и вроде как насквозь его видела, кто добрый, а кто злой. Добрым помогала всегда, а со злыми по-разному. Кого прогонит, о ком самые сокровенные тайны начнёт вещать на всю округу, кому поможет, да плату потом возьмёт такую, что лучше было б не обращаться.

Денис сделал паузу, чтобы глотнуть кофе, а я заметил, мельком глянув в зеркало, как Юля со знанием дела кивает головой. У меня в груди поднялась волна раздражения. Ведьма, тоже мне. А Деня тем временем продолжал:

— И вот как-то раз эта бабка пропала на несколько дней. Ну, она и так время от времени пропадала, ведьма же. Но обычно, когда просители к ней приходили, она всегда дома была, как чувствовала. А тут — народ приходит, а её нет. В деревне по-разному отнеслись к её исчезновению: кто с облегчением, кто встревожился, кому наплевать было. Но искать её не пошли: лес большой, тропок тысяча, а куда она ходит, никто даже примерно не знал.

— А вернулась она через несколько дней с ребёнком на руках, — внезапно перебила моего друга Светка.

— Ты что, слышала эту историю уже? — Денис вопросительно поглядел в зеркало в салоне, ловя взгляд моей девушки.

— Да нет, именно эту — не слышала, — отмахнулась та. — Просто это один из самых популярных сюжетных ходов в таких легендах. Пропала на несколько дней травница — жди через неделю с ребёнком на руках.

— Может, ты и дальше расскажешь? — вкрадчиво, снова мерзким полушёпотом, протянула Юля со своего конца сиденья.

— Может, и расскажу! — мгновенно вспыхнула Света. — Вернулась она с младенцем, это, скорее всего, та самая Марья и была. В деревне девочку сразу же невзлюбили, гнобили и дружить с ней отказывались…

— Света, — перебил я её, стараясь говорить как можно мягче, чтобы не провоцировать развитие конфликта. — Мы все ценим твою эрудицию и познания в устном фольклоре, но историю всё же рассказывает Денис.

— Да пожалуйста! — обиделась она и, с надутыми губами повернувшись к окошку, принялась таращиться в разлившуюся над полями темноту. Ничего, скоро отпустит. Её надо осаживать время от времени.

— Ну, в принципе, Света попала довольно близко, — примирительно произнёс Деня, когда наша маленькая почти семейная сцена закончилась. — Бабка действительно принесла ребёнка откуда-то из леса. Но девочку, Марью, наоборот, все в деревне очень быстро полюбили. Была она вроде как и красивая, и умная, и добрая. Всем улыбалась, помогала кому добрым словом, кому делами. Ангел, в общем, а не девочка. Выяснять у старухи, откуда её внучка приёмная взялась, никто не стал, понятное дело. Взялась — значит, так надо. В общем, росла Марья всем на радость. И как-то незаметно подошёл момент, когда пора было бы и о замужестве думать.

— Закончилась сказка, и начались серые будни, — буркнула Светка, но на её комментарий, кажется, никто не обратил внимания.

— Сватались к ней со всех окрестных деревень, даже из тех, которые куда дальше чем по периметру леса стоят. Женихи, образно выражаясь, в очереди вставали. А Марья ни на кого не смотрела даже, никто ей не нравился. Это, конечно, всех обижало, но сильнее всего — какого-то молодого человека, имя которого в истории не сохранилось. В общем, и так он к Марье подкатывал, и эдак, а толку никакого. То сама Марья его домой отправит, то бабка её высмеивать примется при всех. Ну, он терпел, терпел… О, вот тут надо на грунтовку съехать! — неожиданно вскрикнул Деня, и всё очарование рассказа развеялось.

— Блин, Денис… — недовольно протянул я, когда машина, тяжело перевалившись через какую-то кочку, съехала с относительно ровного асфальта на пыльную грунтовку. — Ты бы хоть паузу сделал ради приличия.

— Кстати о паузах! — встряла в разговор Света, обида которой уже улетучилась. — Может, остановимся ноги размять? Три часа тут трясёмся уже!

— Кстати, да, Денис, останови! — неожиданно поддержала Юля, заставив нас со старым другом удивлённо переглянуться. Открыто девушки не конфликтовали, но, если они так сошлись во мнении — значит, надо срочно тормозить.

Вздохнув, Денис прижался к краю дороги и остановил машину. Мотор смолк, и нас окружила непривычная для городских жителей тишина. Наполненная пением птиц и стрёкотом насекомых, но всё же куда более глубокая, чем в мегаполисе.

— Мальчики налево, девочки направо! — объявила Света, первой выбираясь из тёплого салона во влажный промозглый мрак. Из открытой двери пахнуло холодом и сыростью.

— Кофе меньше пить надо! — крикнул я ей вслед, заработав интернациональный неприличный жест в ответ. Улыбнувшись, я повернулся к другу: — Перекурим?

Дениска согласно кивнул, и мы вышли из машины. Снаружи ночные звуки были куда отчётливее, а прохладный воздух приятно холодил кожу, прогоняя сонливость гораздо лучше кофе. Я с удовольствием потянулся, чувствуя, как задеревеневшие от долгого сидения в тарантасе мышцы снова наливаются упругостью. Взяв сигарету из протянутой пачки, я прикурил, глубоко затянулся и отошёл за машину, чтобы помочиться.

— У тебя там бабка живёт? — поинтересовался я, застёгивая джинсы.

— Жила, — ответил Денис. — Четыре года уже как померла. При ней я Юльку туда ни за что не повёз бы, она в этом плане высокоморальная была. Нет свадьбы — значит и отношений не должно быть. Мы сейчас ездим во Враново иногда, чтобы дом совсем не обветшал, но редко. Огород всё равно не копаем, так что делать там нечего особенно.

Я покивал, с удовольствием вдыхая горьковатый дым. На природе сигареты были совершенно иные на вкус, запах ощущался ярче и острее. Денис задумался, наверное, вспоминая свою бабку, а я поднял голову, чтобы сквозь сероватый дымок поглядеть на звёзды. Освещения никакого поблизости не было, поэтому они казались крупнее и холоднее, чем я привык.

— Где девчонки-то? — буркнул Деня и неожиданно рявкнул: — Света, Юля! Куда вы пропали?!

— Идём! — раздался в ответ недовольный Светкин голос. — Дим, тут сыро и грязно! Я кеды промочила!

— А я штаны обо что-то порвала! — поддержала мою подругу Юля.

— Ты смотри, как барышень сближают проблемы с гардеробом! — шепнул мне Денис, а потом ответил девушкам, уже громче: — Ну так и не ломились бы в поля, мы бы отвернулись!

— Ага, ну да… — буркнула в ответ Света, подходя к нам и жестом прося у меня сигарету. Я в ответ кивнул в сторону Дениса, у которого была пачка. Прихватив разом два бумажных цилиндрика, себе и Юле, Светка встала, прижавшись ко мне спиной. — Так что там дальше с Марьей-то было?

Денис неторопливо затянулся, и красный отблеск тлеющей сигареты осветил его лицо, неожиданно заострив черты и нарисовав чудовищные мешки под глазами.

— С Марьей Вранницей? — Денис обнял Юлю за плечи. — Ну, если в двух словах, то этот неизвестный парень её подстерёг в лесу и изнасиловал. На камне. Он теперь Девичий камень у местных зовётся. Большой такой валун, как стол. Сверху плоский.

— Ужас… — выдохнула Света.

— Ну, — Денис пожал плечами, — легенда есть легенда. В общем, сделал он своё дело, а Марью в лесу бросил. Не знаю, на что он надеялся, может, что она к людям не пойдёт, а в чащу отправится и там сгинет. Или у него ещё какие мысли были. Так или иначе…

— Блин! — вскрикнул я от боли, бросая дотлевший до фильтра окурок на землю и затряс рукой. — Обжёгся…

— Дурак, — резюмировала Света и, бросив сигарету, придавила уголёк ногой. — Поедем?

Возражать никто не стал.

— Короче, Марья в деревню вернулась, — продолжил мой друг, выруливая обратно на середину грунтовки. — Никому ничего не сказала, но люди и так всё поняли. Она как будто потухла, не улыбалась больше, не шутила, не помогала никому. А через неделю её в лесу нашли, она на вожжах повесилась. Нашёл её якобы ребёнок какой-то, пока грибы собирал. Побежал он в деревню, взрослых собрал, пошли они Марью из петли вынимать. Приходят — а тела нет нигде. Только по всем соснам вороны сидят, да конец вожжей свисает. Говорят, выглядели вожжи так, будто их птицы переклевали.

— Вороньё её из петли вынуло? — поинтересовалась Юля и с мрачным лицом покачала головой. Будто расшифровала тайный знак. Показушница.

— Вроде того, да, — ответил Денис и продолжил: — Тело тогда так и не нашли. Зато бабка, которая Марью вырастила, стала с ума сходить. Перестала людей принимать, только ходила по деревне кругами да причитала, что, мол, забрали вороны Марьюшку её да своей атаманшей сделали. Ну, народ тогда хоть и суеверный был, но всё отмахивались от бабки. Мало ли какой зверь мог тело в лесу прихватить? Ну, медведь какой или ещё кто. Но в деревне ворон прибавляться стало. Ну, то есть так-то они всегда были, но тут просто нашествие какое-то началось. На всех домах, на всех деревьях сидели. Не кричали, не переругивались. Просто сидели да по сторонам таращились. Как будто искали кого-то. Вреда и убытка от них, в общем-то, никакого не было, так что местные сильно не переживали, даже подкармливать их стали. Ну, вроде как в память о Марье. Так год и прошёл, с воронами бок о бок. А потом явился к бабке посетитель из соседней деревни.

— Тот самый парень? — догадался я.

Денис кивнул:

— Он самый. И не один явился, с женой. С беременной.

Светка тихо прошептала ругательство, а Юля лишь осуждающе покачала головой. Впрочем, глаза у неё горели: видимо, ожидала сцены со справедливой расплатой.

— Он, конечно, знал, что с бабкой происходит, но у жены его какие-то очень серьёзные проблемы были, а лучше неё никто роженицам не помогал. В общем, неизвестно как, но уговорил он бабку принять пациентку. Да та не очень-то сопротивлялась. Только глядела на него и на ворон как-то странно, будто ждала чего-то. И дождалась. Как только беременная в дом к бабке зашла, вороны со своих мест снялись и все, как одна, полетели за ними следом. Огромная стая, несколько сотен птиц. Ломились, говорят, всюду: в окна, в двери. Галдели так, что уши закладывало. В несколько секунд заполнили буквально весь дом. Изба была ими просто битком набита, и никто не видел, что там внутри происходит, только крики доносились…

Денис замолчал, отхлебнул кофе. Поля тем временем закончились, и мы въехали в лес. Деревья ещё не обступали нас плотной стеной — пока что вокруг были молодые тонкие стволы. Все молча ждали продолжения.

— В общем, — Деня не стал долго томить, — через несколько минут вороны стали улетать. Так же, сплошным потоком. В окна, в двери. Вылетали из избы и улетали куда-то над лесом. Люди стояли и смотрели, как стая рассеивается. Молча, уже без карканья. Будто сделали дело и теперь, удовлетворённые, по домам разбредаются. В избу, конечно, сразу заходить побоялись. Мало ли что. А потом собрались, нашли трёх мужиков самых отчаянных да отправили их на разведку. Они из избы выскочили почти сразу, как зашли. Не знаю, наверное, их ещё и тошнило. Меня бы стошнило точно. Короче, вся изба была кровью заляпана. Стены, потолок, полы, печка, мебель — всё, короче. Жена того парня на лавке лежала. Выпотрошенная, как рыбина. И как будто выклеванная изнутри. То есть вообще без внутренних органов.

— Чёрт, Денис… — пробормотала Светка, но мой друг продолжил, словно не слышал её:

— И парень там же валялся, рядом. Задушенный концом вожжи, на которой Марья повесилась. Не тем концом, который на дереве остался. А посреди этого всего сидела бабка и всё повторяла: «А вот и Марьюшка ко мне в гости зашла»…

— Жутковатая легенда, — после продолжительного молчания прокомментировала Света.

— Ну, завтра сможете в некотором смысле прикоснуться к истории, — ответил наш рассказчик. — Я же говорю, все места действия основные сохранились, и Девичий камень, и та самая сосна, на которой Марья повесилась, даже от бабкиной избы… Чёрт!

Денис резко ударил по тормозам и вывернул руль, а через мгновение в лобовое стекло с моей стороны ударилось что-то грузное. Я инстинктивно пригнулся и упёрся руками в торпеду автомобиля, девчонки взвизгнули. Машина, пропахав задними колёсами мягкую лесную почву, застыла поперёк дороги. Мой друг быстро покрутил головой, оглядывая нас:

— Все целы?

— Все… Что это было такое?

— Не знаю, что-то в лобовуху прилетело. Пойдём посмотрим?

Он вопросительно смотрел на меня, сжав руками руль так, что побелели костяшки пальцев. Идти не хотелось ни ему, ни мне. Но оба понимали, что, реши мы оставить всё как есть, мысль о том, что мы пропустили нечто важное, нас не отпустит ещё очень долго. В итоге я кивнул:

— Идём.

Мы уже преодолели полосу молодых деревьев, и машина стояла среди огромных стволов, увенчанных заслоняющими небо кронами. Тьма сгустилась у самой земли, и ощутимо похолодало. Дыхание вырывалось из наших ртов облачками пара, а тяжёлый запах смолы, казалось, вливался в наши лёгкие густым киселём. Пошарив по карманам, я достал мобильный телефон и включил фонарик, разрезав темноту лучом белого света. Жуть немного отступила. У нас были фонари и фары — значит, не так всё и плохо.

— Чувствуешь? — вполголоса поинтересовался Денис.

— Что чувствую?

— Запах.

Я принюхался. Пахло сосновым бором. Ночью и сыростью. И ещё чем-то, сладковато и мерзко.

— Блин, Дима, ты только посмотри, что за мерзость…

Я посмотрел. И почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. На дороге под нашими ногами валялась ворона. Но она погибла не от удара о лобовое стекло, а уже была мёртвой, и достаточно давно. Пернатое тело раздулось, кое-где проступили кости. Из раззявленного клюва торчал, извиваясь, белый червь. Деня издал непонятный булькающий звук и торопливо отвернулся.

— Что там, ребят? — звонкий Светкин голос заставил нас вздрогнуть.

— Ворона! — хрипло ответил я. — Дохлая ворона.

— Мы сбили ворону?

— Нет, не мы. Не сбили. Не знаю, она уже давно сдохла, судя по всему.

Я потянул Дениса за рукав:

— Заканчивай любоваться, пошли отсюда.

Торопливо покивав, друг направился к автомобилю, судорожно мигавшему аварийкой, а я ненадолго задержался над трупиком. Полуразложившаяся падаль. Как она могла попасть нам на лобовое стекло? Может, с ветки свалилась? Я задрал голову, подсвечивая себе фонариком мобильного телефона. Ветви над моей головой сплетались в сплошной тугой комок зелёно-коричневого цвета. В принципе, ворона могла там застрять. А могла и не застрять. Я огляделся по сторонам. Если она не упала сверху — значит, её кинули нам на машину. Неясно, правда, кому это могло понадобиться.

Денисов тарантас тем временем рыкнул двигателем, возвращаясь на дорогу. Короткое бибиканье разорвало тишину застывшего соснового бора, и до меня долетел голос Светы:

— Садись уже, некрофил! Хорош любоваться!

Сплюнув на дорогу, я послушно затрусил к своим друзьям.

— Чего ты там ковырялся? — хмуро поинтересовался Деня, когда я уселся в пассажирское кресло и мы продолжили путь.

Я пожал плечами:

— Прикидывал, откуда эта падаль могла на нас упасть. В принципе, могла с веток свалиться, ты как считаешь?

Денис кивнул в ответ и, передёрнув плечами, молча закурил, хотя обычно в машине этого не делал. Нам он сигареты предлагать не стал, а мы не стали его дёргать.

До деревенского дома Денисовой семьи мы так и добрались в молчании. Быстро и деловито, как муравьи, растащили вещи по двум комнатам: мы со Светой в ту, что слева от коридора, Деня и Юля — в ту, что справа. Электричества в доме не было, поэтому перемещаться приходилось снова при свете фонариков в мобильных телефонах и пары древних керосиновых ламп, которые Деня извлёк откуда-то из почерневшего от времени шкафа, стоявшего в разделявшем дом на две половины коридоре.

Дом был старым и, говоря откровенно, ветхим. На этом месте предки моего друга жили веками, и, насколько я знаю, дома фактически всегда стояли на одном фундаменте. То есть как были тут триста лет назад две комнаты и коридор — так они сейчас и есть, только построены из других материалов. Может, в этой самой комнате, где сейчас обосновались мы со Светой, когда-то жили свидетели той жуткой истории о Марье Враннице. Может быть, один из них и был в числе смельчаков, зашедших в дом бабки-травницы после того, как вороны устроили там бойню. Или кто-нибудь из Денисовых предков был ребёнком, который обнаружил тело Марьи. Этой мыслью я и поделился со своей девушкой.

— Не знаю… — буркнула она, расстилая спальный мешок поверх стоявшей в углу комнаты кровати и садясь на него, чтобы стянуть с ног промокшие кеды. — Триста лет назад иначе избы строили. Да и легенда эта, знаешь ли, доверия не вызывает.

Я смахнул на пол паутину с подоконника перед низким окошком и присел.

— Так никто вроде бы и не утверждает, что это правдивая хроника событий, не так ли?

— О, обсуди это с Юлей! — зло ответила Света, вставая спиной ко мне, стаскивая через голову балахон вместе с надетой под него рубашкой и влезая в застиранную футболку с полустёршимся логотипом какой-то группы.

— Я имею в виду, что легенда не лучше и не хуже любой другой, Свет.

Девушка тяжело вздохнула и снова села на кровать, чтобы снять джинсы.

— Да дерьмо это, а не легенда. И изнасилование, и вороны, и вожжи. И слово это: Вранница. Какая к чёрту Вранница в российской лесной деревушке? Слово-то явно с польскими корнями. Готова поспорить, половину Денис прочитал непонятно где, а вторую половину сам сочинил.

Я пожал плечами и одним движением, оттолкнувшись руками, встал с подоконника. Затем проворчал что-то о том, что хочу покурить перед сном, и вышел из комнаты, по пути погасив керосинку. Сам не знаю почему, мне стало обидно за Дениса. Даже если он и сочинил эту историю, что с того? Он хотел нагнать жути на свою новую пассию — и у него получилось. Велика ли беда, если он при этом немного приврал?

Выйдя на улицу, я закурил сигарету из валявшейся на шкафу в коридоре пачки. Машина стояла перед домом и в свете луны казалась серебристо-белой глыбой, частью ледника, закинутой сюда рукой великана. Удивившись своим нордическим ассоциациям, я задрал голову вверх и выдохнул большое облако пара, смешанного с дымом. Дверь у меня за спиной хлопнула, и раздался голос Дениса:

— Поцапались, что ли?

— С чего ты взял?

— Ну… — Денис усмехнулся. — Если после того, как вы ушли в комнату, ты появляешься снаружи раньше, чем через пару часов, — значит, вы поругались.

Я рассмеялся.

— Да нет, не то, чтобы поругались прям. Денис, скажи честно, ты откуда эту легенду взял?

— Светка догадалась, что нет никакой Вранницы?

— Ага.

Деня прикурил и ответил:

— Ну, про Марью Вранницу я в детстве от бабки слышал. Только в памяти почти ничего, кроме имени, не отложилось, так что легенду я, считай, сам сочинил. Из рассказов я помню только ещё, что Вранница эта вроде как блудниц наказывала.

— Ясно. А Вранница — это слово с польскими корнями, не?

— Ну, может быть. Понятия не имею, честно говоря.

Некоторое время мы курили в тишине, вдыхая запахи спящей деревни. Наконец я прервал молчание:

— Но дохлая ворона весьма кстати пришлась. Или это ты подстроил?

— Да не, ты что. Эта ворона меня и самого пугает, честно говоря.

— Чем пугает? Ну, свалилась дохлятина с ветки, мало ли что там в лесу происходит…

Старый друг повернулся ко мне, и я заметил, что он очень бледен. Глаза Дениса казались угольно-чёрными на фоне выбеленной луной кожи. Он огляделся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и ответил глухо:

— Ты не видел, наверное, Димка. Она не сверху упала, ворона эта. Она над дорогой горизонтально летела.

В моей голове моментально всплыли картины из десятков просмотренных зомби-фильмов, но я отогнал от себя эти образы. В конце концов, есть и более логичные объяснения.

— То есть её кто-то кинул в нас? Зачем?

— Может, у кого-то из местных мало мозгов и много времени, откуда я знаю, — ответил Деня, туша сигарету. — Ладно, пора по коробочкам.

— Пойдёшь наслаждаться произведённым эффектом? — не удержался я от остроты.

— Ага, — просто ответил Денис, и мы вошли в дом.

Я хотел было отпустить ещё какую-нибудь шпильку по поводу девушек, считающих себя ведьмами, но, во-первых, не придумал ничего смешного, кроме: «Хорошо, но потом сожги», а во-вторых, Деня на такую остроту вполне мог обидеться. Зайдя в комнату, я собрался поделиться со Светкой тем, что Денис рассказал мне о вороне, но, когда я лёг под одеяло и почувствовал, как она обняла меня, привлекая к себе, я об этом забыл, как и обо всё остальном в окружающем мире.



Следующий день выдался дождливым. Тускло-серое утро заглядывало в окна, барабанило по мутному стеклу старого дома пальцами дождевых капель. Вставать не хотелось, тем более ради того, чтобы шагать в лес, собирая на себя влагу с растений, и в награду за перенесённые невзгоды посмотреть на плоский валун, на котором несколько веков назад, возможно, кого-то изнасиловали.

Я поморщился, вспоминая рассказанную Денисом историю. Сейчас, когда наступил какой-никакой рассвет, эта байка уже не пугала и не завораживала. Вызывала небольшой интерес, как неплохой рассказ, но не более того. Печальная участь всех страшных историй — их очарование рассеивается с приходом дня. При ярком солнечном свете заглядывать в Бездну уже совсем не интересно.

Я покрепче прижал к себе мирно сопящую Светку и погрузился в лёгкую дрёму, слушая редкий стук капель. Мне снилось, что мы так и провалялись до самого вечера и снова наступила ночь. Никакого дождя уже не было, я хотел встать, но тело меня не слушалось. Светкино дыхание сбилось, стало прерывистым и неровным. В окно стучались тонкие белые пальцы, вместо ногтей увенчанные изогнутыми птичьими когтями. Это Марья Вранница, и она пришла за мной, чтобы самой, без всяких ворон, выпотрошить меня и сожрать, склевать мои внутренности, оставив на кровати лишь обтянутый кожей костяной остов. Я попытался объяснить чудовищу, что не виновен в её бедах, что оно ошиблось, придя ко мне, но язык меня не слушался, из горла не получалось выдавить даже тихий хрип, а Марья всё стучала, стучала, стучала в окно, тихо шепча что-то на странном наречии, каркая и хихикая…

Проснулся я с криком ужаса. То есть мне так показалось. На самом деле горло сдавил спазм, и я смог лишь тихо запищать, стискивая Свету в объятиях. Девушка, проснувшись, взвизгнула:

— Димка, сдурел?! — но тут же спросила уже встревоженно, едва повернулась ко мне лицом: — Что с тобой?

Я судорожно глотнул воздуха и помахал в воздухе ладонью, показывая, что я в порядке. Горло медленно разжималось. Я с шумом вздохнул, открывая и закрывая рот, словно рыба.

— Дим, ты чего? — Света рывком села и крепко сжала моё плечо, с беспокойством заглядывая в глаза.

— Нормально, нормально… — пробормотал я в ответ, с облегчением замечая, что голос при этом почти не дрожит. — Кошмар приснился…

— Марья приходила?

— Она самая. Стучалась в окно и каркала.

Света потянулась, успокаиваясь:

— Ну, Юльке об этом расскажи, может, она на радостях Денису ещё раз даст.

Я поморщился, не оценив шутку, и принялся одеваться. Наверняка мой друг уже поднялся вместе со своей пассией.

Но в доме было пусто. На столе обнаружились хлебная и колбасные нарезки и две чашки, в которых добавленное в растворимый кофе молоко уже превратилось в белый налёт.

— Ну и где все? — поинтересовалась Света, из-за моего плеча заглядывая на крохотную кухню-пристройку. — Сбежали без нас Девкин камень смотреть что ли?

— Девичий, — автоматически поправил я. — Ну, Денис вчера понял, что ты догадалась про легенду. Он говорит, что из бабкиных рассказов только имя запомнил, а всё остальное сочинил сам, чтобы Юлю впечатлить.

Света пожала плечами, на ходу забрасывая в рот кусок колбасы и разжигая примус под чайником.

— Ну и флаг им в руки, — прокомментировала она. — Не сильно и хотелось сейчас по лесу шастать, только ноги мочить.

Не поняв, искренне она говорит или скрывает обиду, я предпочёл промолчать и принялся раскладывать тонкие кусочки сырокопчёной колбасы по заветренным кускам хлеба.

Наскоро позавтракав бутербродами с дрянным кофе, мы принялись строить планы на день. Дожидаться Дениса с Юлькой, сидя дома, не очень хотелось, поэтому начать мы решили с прогулки по окрестностям, но быстро в этом занятии разочаровались. Враново представляло собой весьма печальное зрелище: россыпь обветшавших домишек, построенных, кажется, из всего, что под руку попадалось. Молодёжь покинула это место давным-давно, оставив только стариков и старух, смурных и до самых глаз закутанных в сальные платки и шарфы, доживать тут свой век посреди дремучего соснового бора.

Словом, смотреть во Враново было нечего. Немного спасало только то, что мы оба любили Лавкрафта, так что местная атмосфера принесла некую долю наслаждения, но и этого развлечения хватило не больше, чем на двадцать минут. Соваться в лес, угрюмой тёмно-зелёной стеной возвышавшийся над ветхими домишками, было боязно, особенно после того, как я рассказал, что дохлую ворону в наше лобовое стекло, скорее всего, бросили намеренно. Столкнуться посреди незнакомого леса с тем, кто развлекается подобным образом, — так себе удовольствие.

Так что, побродив немного по умирающей деревне, у которой не хватало сил даже на агонию в виде сельского клуба или краеведческого музея, мы вернулись домой, решив обследовать своё пристанище. Много времени на это не ушло: крохотная кухонька, служившая также прихожей, коридор да две комнаты поведали нам свои тайны буквально за четверть часа. Самыми любопытными находками стали перевязанные ветхой тесёмкой фотографии каких-то Денисовых предков, которые мы скромно отложили в сторону, не решившись просматривать без хозяина дома, да циклопических размеров сервант советских времён, доверху набитый книгами. Скорее всего, собирала их Денина бабка, причём по советской привычке делала это совершенно бессистемно: огромные пыльные стопки журналов «Пионер» и «Юность» соседствовали с какой-то советской литературой аграрно-натуралистической направленности и несколькими томами совсем уж ветхого вида в кожаных переплётах с выдолбленными на обложках непонятными символами и крестами. На нижних полках серванта обнаружилось несколько толстых тетрадей, аккуратно заполненных от руки красивым убористым почерком. Их-то мы и решили изучить в первую очередь. Я напомнил было Свете, что дневники не сильно отличаются от фотографий в плане интимности содержания, но она эту мысль проигнорировала, а я не стал настаивать.

Выбравшись из пыльных недр советской мебели, мы оттащили нашу добычу на кухню. Заподозрив, что ничего шокирующего нам обнаружить не удастся, я прихватил с собой пару номеров «Юности», выглядевших не слишком заплесневелыми.

— Ну, чего там пишут? — поинтересовался я у уткнувшейся в древние тетради девушки, пролистывая очередной рассказ о студенте, занятом поисками себя.

Света пожала плечами:

— Не совсем понятно… Дневники написаны пополам на русском и, кажется, польском. Тут и рецепты, и какие-то семейные события. Смерти, рождения, свадьбы. В русскоязычной части, по крайней мере. С польской немного сложнее, язык я не знаю. Но, похоже, тут про какие-то культы или легенды.

— Вранница упоминается? — ткнул я пальцем в небо.

— А вот, кстати, да. Раза по три на каждой странице. Как ты думаешь, Денис знает польский?

— С чего бы?

— Ну, это его предки…

Я неопределённо хмыкнул, покачав головой, и углубился в изучение фотоотчёта с какой-то выставки бородатого года.

Денис вернулся под вечер. Один. Светку к тому моменту уже распирало от желания задать ему целую кучу вопросов по поводу дневников на русско-польском, но, увидев выражение лица моего старого друга, она предпочла оставить их все при себе. Его трясло крупной дрожью, руки бесцельно хватались за всё подряд, взгляд ни на чём не задерживался дольше, чем на секунду.

— Собираемся и уезжаем… — хрипло скомандовал он с порога, ухватившись за дверной косяк.

— Едем? А… А Юлька где?

— Едем срочно! — выкрикнул Деня и разрыдался.

Привести его в себя и заставить рассказать, где же Юля, у нас получилось далеко не сразу, но полная чашка горячего чая, щедро сдобренного коньяком, сделала своё дело. Следуя литературным клише, я должен был бы сказать, что рассказанная им история потрясла нас и напугала до дрожи в коленях, но всё было не так. В первую очередь мы заподозрили, что Юля с Деней вместе решили продегустировать местные грибы.

Как мы и думали, влюблённая парочка справедливо решила, что посещать памятные места развенчанной легенды нам будет не очень интересно, так что, наскоро позавтракав, они отправились в маленькую экспедицию вдвоём, прихватив с собой термос чая и пару бутербродов. До Девичьего камня Денис и Юля добрались быстро и без приключений. Побродили вокруг, самопровозглашённая ведьма с умным видом поразмахивала над валуном руками, поражаясь его энергетике.

А вот с обратной дорогой всё вышло не так гладко. Возвращались они вроде бы по той же тропе, по которой и пришли, но при этом никак не могли понять, где находятся. Сосновый бор, куда более древний, чем деревенька Враново, окружал со всех сторон, а разлапистые ветви деревьев практически заслоняли небосвод.

— И страшно было, понимаете? — проговорил Денис, содрогаясь всем телом. — Такая жуть стала накатывать непонятная, будто всё хорошее в жизни уже закончилось, а дальше — только тьма и ужас.

Мы торопливо успокоили его какими-то глупыми фразами, и он продолжил рассказ.

Бор становился всё неприветливее, а на ветвях, склонявшихся почти до самой земли, стали появляться вороны. Огромные, откормленные, лоснящиеся, они провожали Дениса и Юлю колючими взглядами, лениво прыгали по корявым сучкам и иногда хрипло каркали.

— Словно старухи смеялись, — сравнил Денис. — Противно так, скрипуче…

А дальше началось что-то совсем уж непонятное. Сгустился сумрак, воздух стал вязким. Было даже ощущение, что его приходится с усилием проталкивать в лёгкие. Я вздрогнул, вспомнив ощущения из своего кошмара. Одновременно с этим на Дениса и Юлю навалилась жуткая апатия. Разговор затих, они оба погрузились в свои мысли. Между деревьями замелькала неясная тень огромного размера, но в тот момент это почему-то совершенно не напугало моего друга и его спутницу. Карканье звучало уже непрерывно, со всех сторон, словно мерзкие птицы предчувствовали что-то.

Тень мелькала всё ближе и ближе, вопли ворон превратились в настоящий смех, хриплый и надсадный, как кашель тяжело больного человека.

А потом раздался вопль, и Денис окончательно утратил контроль над своим телом. Ноги его подогнулись, и он рухнул на землю. Мышцы ломило, словно ему только что пришлось пробежать марафон с мешком цемента на плечах, он жадно глотал вязкий, пропитанный непонятной вонью воздух. А ещё — благодарил высшие силы за то, что трава, редко пробивавшаяся через ковёр из шишек и иголок, устилавший землю, загораживала ему обзор и мешала увидеть, что происходило с Юлей. Он мог разглядеть только, как шевелилось нечто огромное, тёмное…

— А ещё звуки… — прошептал мой друг, сделав жадный глоток чая с коньяком. — Будто мокрые тряпки рвутся. И чавканье. Мерзкое такое. С причмокиванием. А вороны облепили все деревья вокруг этого существа. Молча. И по одной, может, по две спускались и тоже клевали. Как причастие…

Плечи Дениса снова заходили ходуном, и мы решили не мучать его продолжением истории. Заставили выпить ещё немного коньяка и уложили спать. Разморённый алкоголем, он быстро забылся беспокойным сном.

— Что будем делать? — шёпотом спросила Света, когда мы вернулись на кухню, оставив Деню в комнате.

Я пожал плечами:

— Не знаю. Как думаешь, что у них там произошло?

Света обхватила себя руками за плечи и быстро прошлась взад и вперёд по комнате.

— Звери напали на них? Или просто галлюцинации? Может, то и другое. Не знаешь, Денис употребляет что-нибудь?

Я помотал головой. Насколько я знал, Денис всегда старался держаться подальше от наркотиков.

— Пойдём её искать? — спросила Света.

Я посмотрел за окно. Ночь стремительно опускалась на Враново, скрадывая острые углы и окрашивая стены деревенских домов в тёмно-серые цвета.

— Нет, Светкин, не пойдём, — она возмущённо вскинула голову, и я поспешил продолжить: — Ты этот лес не знаешь, я тоже. Денис идти не в состоянии. Ночью только сами сгинем.

— Ну, может… Может, кого-нибудь из местных попросим нас проводить?

— Кого, Свет?

— Да хоть кого!

ТУК.

Громкий стук в стекло заставил нас вздрогнуть и замолчать.

ТУК. ТУК.

— Что это? — шёпотом спросила девушка.

— Не знаю… — так же прошептал я, стараясь отогнать от себя образы из ночного кошмара. Шумно сглотнув, я сделал шаг в сторону окна. Сейчас отдёрну штору, а там белая рука с птичьим когтем вместо ногтя…

— Ворона… — с облегчением выдохнула Света и замахала руками: — А ну, пшла!

Наглая тварь громко каркнула, отряхнулась, распушив оперение, и грузно спрыгнула с подоконника, скрывшись во мраке. Мы перевели дыхание.

— Свет, мы не можем идти ночью в незнакомый лес. А из местных тут только старухи древние, куда они нас поведут?

— Проверь телефон, Дим… — попросила Света.

Я достал трубку. Как и ожидалось, сети по-прежнему не было — Денис так и предупреждал. Думаю, ещё в начале разговора мы оба уже понимали, что нам придётся ждать утра. Мы не знали ни дорог, ни леса, а надеяться на помощь местных не было смысла.

— Ладно… — выдохнула девушка, решаясь на что-то. — Давай по кофе?

— Давай. Не думаю, что смогу заснуть.

ТУК.

Стук снова раздался неожиданно, но в этот раз мы не испугались. Ворона вернулась на подоконник, только и всего.

— Ах ты, маленькая серая… — зашипела Света, в один шаг подходя к окну и отдёргивая штору. И завопила жутко, не своим голосом: — О-о-о-а! Дима, что за хрень?!

Я успел заметить только что-то белое, быстро отдёрнувшееся от окна, но сразу же понял, что произошло. Понял, кто пришёл к нам.

— Марья… — едва слышно, одними губами произнёс я, но Света поняла.

Смертельно бледная, она застыла у окна, глядя на меня. Может, хотела поспорить, но не находила аргументов. А секундой позже споры стали не нужны. Потому что все оконные стёкла в тесной кухоньке лопнули разом, разлетаясь блестящими брызгами по полу, и через все проёмы ослепших окон в дом хлынули вороны. Их было много, очень много, куда больше, чем можно представить. Как чёрно-серый мощный поток, они очень быстро заполняли помещение, громко вопя и хлопая крыльями. Я почувствовал, как по моему лицу заскользили вонючие перья и острые когти. Завопив от отвращения, я принялся размахивать руками, но под давлением тысяч маленьких тел потерял равновесие и упал на спину. Я так и не понял, погас ли свет в доме или я ударился головой и на несколько мгновений ослеп.

— Света! — заорал я, вслепую отбиваясь от мерзких тварей.

— Дима! — донёсся до меня её голос, словно откуда-то издалека. — Дима, вороны! Вороны!

А потом её голос изменился, и она завопила так, как никогда ещё до этого. Визгливо, истерично:

— Дима, она здесь! Она здесь! Она здесь, Дима!

Я попытался ползти на её голос, но вороны придавили меня к полу плотной массой копошащихся тел. А потом крик смолк. Страшная апатия навалилась на меня, я без сил уронил голову на руки и, кажется, потерял сознание.



На следующее утро Денис проснулся рано. Молча вышел на кухню. Не удивился ни тому, что я в одиночестве сижу за столом, ни выбитым стёклам, ни залитому Светкиной кровью полу, ни прикрытому скатертью выпотрошенному телу. Так же, не говоря ни слова, он молча собрал все наши вещи и погрузил их в машину. Потом в полной тишине залил дом керосином. Мы покурили, пока ждали, когда машина прогреется и можно будет ехать. Тлеющий окурок я забросил в окно кухни, уже сидя на пассажирском сиденье. Мы ехали, безучастно глядя по сторонам, и всю дорогу до леса я ловил взгляды стариков и старух, сидящих в своих халупах.

1 ... 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    494    20

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    363    4

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    253    4

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    219    3

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 157    3

Новые комментарии

jaskies

jaskies

Цитата: rainbow666Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию...

Полностью
rainbow666

rainbow666

Цитата: jaskiesПрошу сделать мобильную версию максимально простую...

Полностью
Зефирная Баньши

Зефирная Баньши

У меня тоже кнопочный телефон, тоже всегда читала старый Крипер с...

Полностью
jaskies

jaskies

Здравствуйте Администраторы сайта! Я любил и читал старую версию...

Полностью
Радужный Андрей

Радужный Андрей

Жутенько, особенно фотка,особенно когда я читаю это на ночь. ...

Полностью

Новое на форуме

{login}

Raskita76

Обсуждение - Фаза ходячего трупа

Вчера, 08:06

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - Дрифтер

15-09-2019, 23:38

Читать
{login}

rainbow666

Обсуждение - «The Hands Resist Him»

15-09-2019, 23:37

Читать
{login}

rainbow666

Дайджест Kriper.RU - Выпуск первый.

15-09-2019, 23:14

Читать
{login}

rainbow666

Обновление от 15.09.19

15-09-2019, 22:12

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.