Материалы за 02.09.2019 » KRIPER - Страшные истории
 
x
  • KRIPER
  • »
  • Материалы за 02.09.2019

Призрак в казарме

Случилась эта история со мной в период прохождения срочной службы в рядах советской армии в конце 80-х годов в одном из гарнизонов Башкирской АССР. В то время я был на первом году службы и посему особых привилегий не имел. Для солдат-первогодок существовал такой порядок: кто не успел подшиться с вечера, записывался у дневального по роте, чтобы тот разбудил для этого ночью, и обязательно после 02:00 ночи. А после отбоя в 22:00 все должны «упасть» в кровать и не бродить по роте. Однажды и я не успел вовремя подшиться и попросил перед отбоем дневального разбудить меня в 02:00. 

Дело было зимой, на улице стояла морозная и лунная ночь. У нас воинская часть была небольшая, в виде одного небольшого барака, который состоял из коридора, заканчивающегося спальным помещением, где вдоль стен стояли двухъярусные кровати, а посередине между кроватями коридор («взлетка»). Дневальный обещание выполнил, разбудил. Я заметил, что весь состав роты спит, не исключая дежурного по роте, и как-то странно — без храпа, как обычно. Один лишь дневальный нес службу, да и то задремал после того, как разбудил меня. 

Подшившись в умывальнике, я запрыгнул к себе на второй ярус, повернулся на подушке лицом к проходу и… вдруг прямо перед собой в проходе увидел мужчину, стоявшего ко мне в профиль и смотревшего в окно (в проходе между кроватями у нас было узкое окно). Лунный свет падал на него из окна. Опешив, я стал рассматривать его, а сам боюсь пошевелиться. Сначала мне в голову пришла мысль: может, это какой-то родственник приехал к солдату и ищет его, но тут же опроверг свою мысль — как он смог пройти сначала через КПП части и через дневального, сидевшего возле выхода?

В первую очередь мне в глаза бросилась небольшая бородка, лацканы черного пиджака, и тут волосы на моей голове зашевелились, когда я стал рассматривать его лицо: глаза-то оказались без зрачков — одни белки! И это хорошо было видно при лунном свете. Я всем телом вжался в кровать, стараясь не скрипеть пружинами, холодный пот прошиб меня от макушки головы до пальцев ног. Тем временем «гость» повернулся ко мне затылком и стал внимательно рассматривать солдата, лежащего напротив, после чего нагнулся и стал так же внимательно рассматривать спящих под нами на первых ярусах сержантов. На меня, кстати, он так и не посмотрел. После чего он резко выпрямился (я от этого резкого движения даже вздрогнул) и «поплыл» — да-да, именно бесшумно поплыл в конец спального помещения.

Откуда только я набрался храбрости, не помню. Я молнией спрыгнул с кровати устремился за ним, но увидел лишь, как он «заплывает» в последний проход. Я побежал туда, но… в том последнем проходе было пусто. Спрашиваю сонного дневального: «Что за мужик недавно зашел в роту?». Тот лишь посмотрел на меня, как на полоумного. 

Времена были советские, поэтому я никому не стал рассказывать о произошедшем: не хотелось в дурдом попадать. Лишь позже я рассказал об этом одному из солдат одного со мной призыва, а тот и не удивился, сказал, что слышал от старослужащих про привидение, периодически посещающее казарму. Как выяснилось, это привидение было бывшим старшиной роты, который повесился на территории части 15 лет назад. Его из дома выгнала жена, и из-за того, что ему некуда было деваться, он некоторое время проживал на территории части, тут же пьянствовал вечерами. Так как покойный был любителем карточных игр, то он часто играл с солдатами в карты ночью, будил их (особенно когда бывал поддатым) и, видимо, в ту морозную ночь вернулся в казарму в поисках партнера по игре. Но почему он был в гражданской форме — непонятно. Видимо, его так схоронили, в черном костюме.

«Белые ходоки»

Наверное, многие из вас знакомы с творчеством Дж. Р. Р. Мартина или сериалом «Игра престолов» на основе романов этого автора и знают, кто такие «белые ходоки». А я могу сказать, что у этих фантастических существ есть реальный прототип.

В детстве я жила в небольшом поселке в районе одного из крупных таежных городов. Это сейчас идет широкомасштабная застройка, а тогда, лет пятнадцать назад, наш поселок стоял в глубокой тайге, возле железной дороги.

Мне было около восьми лет, когда я услышала легенду о «белых людях». Именно так назывались пришельцы с севера.

Представьте себе глухой таежный городок, где зима царит девять месяцев в году. Световой день очень недолог — в декабре-январе солнце восходит часов в восемь-девять утра, а заходит уже к часам четырем дня. Взрослые заняты на работе, дети, особенно школьники, часто сидят дома одни, так как занятия в школе отменены из-за мороза. Именно в этих краях зародилась легенда о белых людях. Она гласит, что далеко-далеко на севере живут люди, коим не страшен холод. Их кожа суха из-за суровых ветров, волосы белы, как снег, и покрывают чуть ли не полностью лицо и тело. Сами они выше обычных людей, мускулистее и выносливее. Их характер под стать зиме — суровый и жесткий. От встречи с ними не жди ничего хорошего: взрослого человека они убьют, а детей похитят. Считается, что это просто байка, придуманная взрослыми, чтобы дети не выходили из дома в морозы. Однако я верю в существование этих белых людей из-за следующего случая.

В тот зимний день стоял жуткий холод. Мой отец уехал на вахту, мама ушла на работу. Я осталась дома одна. А жили мы тогда в деревянном доме на окраине поселка. От густой тайги наш дом отделяла пара сотен метров да железная дорога, по которой изредка ходили поезда.

Солнце еще не село, поэтому я сидела у окна и читала книгу. Освещение в комнате не включала, так как работал электрический обогреватель и была вероятность того, что выбьет пробки или вообще случится короткое замыкание (сами понимаете, какая проводка была в старом деревянном доме). С улицы до моего уха доносился веселый лай дворовых собак — бобики резвились на морозе, чтоб хоть как-то согреться. Как вдруг лай прекратился, поднялся очень сильный ветер. Он завыл, будто зверь, и принес с собой пургу. Я глянула в окно — видимость была нулевой, только метель описывала всевозможные кульбиты.

Поежившись от холода, я отошла от окна, но краем глаза увидела силуэт в окне. С улицы опять донесся лай собак, но на этот раз он был злым — собаки явно лаяли на чужака. Но продлился он недолго: вскоре послышался жалобный визг одного из песиков и настала тишина. Даже ветер успокоился.

Я вновь выглянула в окно. На улице никого не было, белизна снега резала глаза. Я хотела выйти на улицу и посмотреть, что стало с собаками, но тишину на улице нарушил звук скрипа снега. Кто-то ходил вокруг нашего дома кругами. Я побоялась выходить — так и осталась стоять у двери, прислушиваясь к каждому звуку с улицы.

Этот кто-то, сделав круг, остановился у двери в дом. Вопреки моим ожиданиям, стука в дверь не последовало. За дверью раздался тяжелый вздох. И он был какой-то нечеловеческий — от него у меня пошли мурашки по телу. Постояв у двери еще минуту, нежданный гость еще раз прошелся вокруг дома, а потом его шаги стали удаляться в сторону тайги.

Я осторожно выглянула в окно, которое выходило в ту сторону, куда направился незнакомец. И то, что я увидела, очень испугало меня: высокий, под два метра, человек (если его можно назвать человеком), полностью покрытый белой короткой шерстью с ног до головы. Только кисти рук были у него «голыми». Отойдя от дома на несколько метров, пришелец обернулся. Я успела рассмотреть его лицо — оно было вполне человеческим, только кожа была вся изрезана глубокими морщинами и украшала его густая белая длинная борода. Я посмотрела в его глаза. Мне казалось, что и он приметил меня. Я не почувствовала страха от нашего зрительного контакта. Гость опять издал тот глубокий вздох и, развернувшись, направился дальше, к мохнатым елям.

Я, как завороженная, так и осталась стоять у окна. Вновь послышался лай собак, где-то вдалеке шел поезд. Я отошла от окна со смешанными чувствами — мне одновременно было почему-то жаль того белого человека, но все-таки я не хотела бы встретиться с ним лицом к лицу снова. И только потом, когда я осмыслила случившееся, меня накрыл страх. Что было бы, если я вышла на улицу?..

Ещё немного икры

Автор: Клод Вейо

Мадемуазель Моро была какая-то не такая сегодня утром. Она шла от доски к проекционному аппарату с таким видом, будто сейчас заплачет.
– Сегодня, дети, — сказала она, — мы поговорим о Земле.
Класс загудел, а она задвинула шторы, чтобы стало темно. Только Херберт делал вид, будто ему все это до смерти надоело. Еще бы, он же второгодник. Так что он все это проходил.
– Вот увидите, — прошептал Херберт, — ничего особенного не будет. То же самое, что и Бис-бис.
Проектор застрекотал. Херберт прав оказался. Действительно, совсем то же, что и Бис-бис: шар вертится в пустоте, большой зеленоватый шар.
– Я вам уже объясняла, что Земля — это одна из девяти планет Солнечной системы, — сказала мадемуазель Моро, стараясь говорить своим обычным учительским тоном. — От Солнца ее отделяет сто сорок девять миллионов километров. Она делает полный оборот вокруг Солнца за триста шестьдесят пять с четвертью дней и совершает один оборот вокруг своей оси за двадцать четыре часа.
– Почему же ее не видно, раз она вращается вокруг Солнца, как и мы? И почему нам никогда в телескоп ее не показывали? — тихонько спросила Тина.
У Тины две маленькие косички торчком с розовыми бантами. Она всегда задает кучу вопросов.
– Речь идет не об этом солнце, детка, — ласково ответила мадемуазель Моро. — Твои мама и папа, видимо, говорили тебе. Речь идет об очень, очень далеком солнце, о красивой желтой звезде, до которой миллиарды километров…
– Подумаешь! Звезда второй величины, — сказал Херберт. — Мне папа объяснил. Свечка по сравнению с Сириусом.
Ясно было, что он повторяет то, чего сам не понимает, но малыши, те, кому меньше семи лет, посмотрели на него с уважением.
– Это так, Херберт, — сказала мадемуазель Моро. — Множество звезд и крупнее, и ярче. Но нет звезды красивей.
На экране появился еще один шар — поменьше, который вращался вокруг первого и оставлял за собой пунктирный след, чтобы показать свой путь.
– Это — Луна, — продолжала объяснять мадемуазель Моро. — Она спутник Земли. Луна совершает оборот вокруг Земли за двадцать семь суток…
– Ой, так же как Бис-бис, — воскликнула Тина.
Херберт презрительно фыркнул. А мадемуазель Моро улыбнулась в полутьме.
– Не совсем так, — терпеливо продолжала она. — Луна и Земля — это маленький шарик, вращающийся вокруг большого. Тогда как Бискупик и Бискупик-бис — это два больших шара одинакового размера, которые вращаются один вокруг другого.
– Это-то я знаю, — уверенно подхватила Тина. — Я недавно смотрела на Бис-бис в папин бинокль. Рано вечером он был… это… слева…
– На западе, — поправила мадемуазель Моро.
– Ну да, на западе. А потом он потихоньку поднялся по небу. Это большой шар. Правда, очень большой!
В прошлый раз, когда мадемуазель Моро хотела рассказать нам о Земле, было то же самое. Сначала было интересно, а через пять минут уже заговорили о другом. Земля — это так далеко… Почти девять световых лет, так сказал мне папа. Это где-то там, среди звезд. Мы же никогда не полетим к звездам, так зачем же тогда все эти разговоры о Земле?
– А правда, что на Бис-бисе есть цветы, такие же как здесь?
– Ох! Вот дурочка-то! — не удержался Херберт, шаркая ногами по полу.
Он строил Тине гримасы и стучал крышкой парты.
– Херберт, ты ведешь себя очень плохо, и потом я должна тебе сказать, что не такой уж ты умник. Когда остаешься на второй год, не так уж трудно хвастать своими знаниями. Тут нечем гордиться.
Херберт виновато опустил голову. Он здорово раздражает мадемуазель Моро. Я раз слышал, как она говорила о нем капитану Буланже: «Этот глупый и хвастливый маленький американец…» Капитан засмеялся и сказал:
– Дорогая Анни, как вы можете до сих пор мыслить (он какие-то странные слова употреблял) такими архаичными понятиями? Американцы, англичане, французы, русские, итальянцы, югославы… Вы действительно думаете, что в нашем положении это может иметь какое-то значение?
– Но разве тем, что мы здесь, мы не им обязаны?
– Как так?
– Так ведь Корабль же американцы построили, так или нет?
Капитан мягко положил ей руку на плечо.
– Ваша желчность, Анни, от того, что вы чувствуете себя здесь в западне. И не сомневаетесь в том, что ловушка захлопнулась навсегда. Вы еще не свыклись с этой мыслью, так ведь?
– Да, это правда, я не свыклась с ней. И думаю, что никогда не свыкнусь. — Ее глаза были полны слез. — Я знаю, что вы мне ответите: я сама вызвалась лететь. Когда Содружество Государств приняло решение о создании Корабля, на борт никого силой не загоняли.
– И хотя американцы взяли на себя основную работу по созданию Корабля, они были не одни. Корабль — это детище всех землян, Анни, и вы это прекрасно знаете. И именно поэтому экипаж и научные группы были сформированы из лиц всех национальностей, были бы подходящие люди. И именно поэтому мы все говорим на интерлингве и уже так долго, что вы даже этого не замечаете. Это не американская экспедиция, Анни. Это даже не международная экспедиция. Это просто земная экспедиция.
– Конечно, вы правы, а я глупая. Но если бы вы знали, как иногда…
Она повернулась к окну.
– Взгляните на эти лачуги… Как будто ларьки на барахолке! После десяти лет пребывания на Бискупике вот чем мы стали: бедняками, еле сводящими концы с концами. Мы не преуспели, и это надо признать. Мы не были готовы к тому, что случилось. Нас готовили к героическому перелету через Галактику, а не к забиванию гвоздей или вскапыванию огорода. Вдали от себе подобных, отрезанные от земной технологии, вырванные из рядов нашей расы, мы даже не смогли воссоздать в достаточной степени быт среднего землянина. Нас тысяча двести специалистов во всех областях, среди нас — полсотни гениев, но мы ведем жалкое существование посреди дикого леса и при этом сохраняем детскую уверенность, что все это временно, что нужно только потерпеть и что скоро мы отсюда выберемся. Мне кажется, что мы все умрем от этого заблуждения.
– Вы не единственная, кто так считает, Анни. Наибольшие реалисты среди нас ратуют за то, чтобы поставить крест на мыслях о Земле, и требуют начать серьезное исследование Бискупика, имея в виду, что мы здесь останемся навсегда. Они борются против того, что называют нашим геоцентризмом. Против того самого геоцентризма, с которым вы до сих пор рассказываете детям о Земле, которой они никогда не видели… и которую они, скорее всего, никогда не увидят.
– Я все понимаю, — согласилась мадемуазель Моро. — Но эти мысли рождает не разум, вы сами прекрасно знаете. Это чисто эмоциональное и идет откуда-то изнутри.
– Все мы, кто знал Землю, обречены на эти муки, — сказал еще капитан Буланже. — Возможно, только последующие поколения будут от них избавлены.
Тут мадемуазель Моро подняла голову и увидела, что я еще в классе.
– Эрве, ты почему не на перемене? Ну-ка, беги к своим друзьям.
Когда я выходил, она опять заговорила с капитаном, но тут я уже не понял ни слова. Они, видимо, перешли на один из этих запутанных языков, на которых взрослые иногда говорят друг с другом. Это, видимо, был… Как он называется? Французский. На нем иногда разговаривают между собой папа и мама, когда не хотят, чтобы я их понял. Но кроме французского есть и другие языки. У родителей Херберта другой язык, а у родителей Тины еще один. Как будто у каждого взрослого есть свой собственный язык. Зачем это нужно, раз на интерлингве все могут сказать всем все, что угодно?
– Эрве, ты что, меня не слушаешь? О чем я сейчас говорила?
Черт! Картинка на экране была уже другая. Теперь там были деревья, но уж точно не здешние. Эти были слишком маленькие. Видно по людям, проходившим под ними… До самых низких веток они почти могли бы дотянуться рукой. И потом эти люди забавно одеты. Вместо брюк и сапожек женщины были обернуты во что-то вроде пышных фартуков, по всякому разрисованных: кругами, полосками… А из-под фартуков торчат ноги. По правде сказать, все это довольно смешно выглядит, и Херберт фыркает. Это опять, должно быть, картинки Земли.
– Так что же, Эрве? Я не слышу ответа. Что такое весна?
Открывшаяся дверь спасла меня. На фоне дверного проема возник силуэт капитана Буланже. Он неподвижно стоит, не произнося ни слова, но видно, что он весь напряжен.
Машинально мадемуазель Моро выключила проектор и отдернула шторы. В неярком свете дня лицо капитана под низко надвинутым козырьком потрепанной фуражки выглядит очень строгим и будто окаменевшим.
– Что случилось? — нервно спросила мадемуазель Моро. Капитан прошел к старой доске, пластик которой совсем износился от синтетического мела.
– Это Пенн, — сказал он. — Он возвращается.
Тут в классе поднялся страшный гомон, все говорили, не слушая друг друга. Мадемуазель Моро стояла перед капитаном с совершенно белым лицом и даже не повернула головы, чтобы нас успокоить.
Полковник Пенн возвращается с Бис-биса. Вот это действительно новость!
У полковника Пенна и перед отлетом в прошлом году была длинная борода, но теперь… Ну и ну, она почти до пояса. И вся седая. Волосы у него тоже очень длинные и вьются локонами из-под старой фуражки. Многие в колонии отрастили себе бороду и длинные волосы…
Я бежал через весь город в надежде, что буду первым на посадочной площадке, но там уже собралось много народа. Из всех домов выскакивали люди. Прыгая через ступеньки деревянных крылец, офицеры на ходу натягивали залатанные кители.
– Дети, дети!.. — кричала нам вслед мадемуазель Моро.
Но ее, конечно, никто не слушал. Интересно, если бы тигрокенгуру выскочил из леса прямо на улицу, он нас остановил бы?
Никогда раньше я не видел столько народа сразу. Собралось по крайней мере полтысячи человек. Папа, конечно, рассмеялся бы, если бы я ему это сказал. Он говорит, что там, на Земле, живут тысячи миллионов людей. Если это правда, то где же они все помещаются? Он также рассказывает, что эти миллионы людей живут в огромных городах, где дома бывают вышиной в двести метров, почти как деревья у нас в лесу. Он называет эти города метрополиями.
– А здесь, — сказал он однажды, — уж точно не метрополия. Всего-навсего трущобы улучшенного типа или, скорее, поселок времен покорения Дальнего Запада.
Я не знаю, что это означает. Взрослые всегда упоминают какие-то совсем незнакомые вещи. А вот что я знаю, так это то, что даже в папиных метрополиях никогда не было такого возбуждения, как в тот момент, когда грузовой корабль полковника Пенна приземлился на площадке.
Площадка была расчищена недалеко от города. Отсюда грузовики отправляются на Корабль с очередной вахтой. Я приходил сюда много раз с мамой встречать папу, когда кончалась его вахта на орбите.
Трава уже начала отрастать, и лиан тоже полно. А ведь бригада по уходу за площадкой выжгла все на прошлой неделе. Но лес не остановишь. Вот и в городе надо все время следить, чтобы растения не заполнили все на свете. Однажды дом родителей Тины треснул и немножко приподнялся. Оказывается, прямо под ним вырос здоровенный корень.
Когда я прибежал, двигатели ракеты уже выключились. Я протиснулся между десятками ног, пока не уперся в Тома Коссака, который обернулся и схватил меня за шиворот.
– Дальше нельзя, Эрви! Запрещено!
У него на рукаве была голубая повязка, а значит, он исполнял обязанности полицейского. Вместе с ним другие люди с голубыми повязками, взявшись за руки, не давали остальным подойти слишком близко.
Вокруг старой ракеты с влажной земли поднимался пар.
– Подумать только, — сказал кто-то, — эта старая жестянка смогла долететь до Бис-биса и вернуться обратно.
– Ну, ее все-таки переоборудовали. Пять лет они над ней работали.
– У меня когда-то был старенький «рено». Даже если бы я его переоборудовал, все равно не решился бы выйти на старт в двадцатичетырехчасовых гонках в Ле Мансе.
В этот момент открылся шлюзовой люк, и я увидел бороду полковника Пенна. Я вспомнил истории, которые иногда рассказывает мама, земные истории. Дед Мороз, должно быть, похож на полковника Пенна.
А вокруг ни криков, ни аплодисментов, вообще ничего.
Видно было, что все слишком взволнованы. Подполковник Иван Соколов, возглавлявший Комитет управления в отсутствие полковника, ровным шагом направился к грузовой ракете. Все разворачивалось очень медленно, но никто, похоже, не обращал внимания на это. Воздух словно застыл в ожидании чего-то.
– Дигби из Комитета управления сказал мне, что они потеряли там несколько человек, — прошептал кто-то за моей спиной. — Но вроде бы нашли ребят со шлюпки № 7.
– Десять лет спустя? Этого не может быть!
Подполковник Соколов поднялся по металлической лесенке. Он обнялся с полковником Пенном, а затем с другими, теми, кто стоял в полутьме шлюза.
Вдруг раздался голос полковника, да так громко, будто он был здесь, рядом с нами. Он говорил в микрофон. Папа сказал потом, что его речь была не из тех, что остаются в веках.
– Ну что ж, друзья, вот мы и вернулись. Не обошлось у нас без потерь. Вы, возможно, уже знаете, что Лэнгтри и Борднэв остались на Бис-бисе. Они погибли. Но экспедиция не была напрасной. Мы нашли шлюпку № 7.
На площадке стояла мертвая тишина. Можно было даже расслышать еле заметный шорох побегов, корешков, ростков, пробивающихся сквозь лесную почву.
– Из сорока человек экипажа тридцать девять не пережили этих лет. Но один из них выжил. Он прилетел с нами. Он жив и здоров. Это Петр Овчар, биохимик.
В толпе кто-то дико закричал. Этот крик был переполнен такой жуткой радостью, что у меня волосы дыбом встали. Никому, видимо, и в голову не пришло, что спасенный может быть женат и что его жена будет здесь на площадке.
– Что-то не сходятся концы с концами в рассказе Овчара, — сказал папа. — Логически рассуждая, он не должен был выжить.
– Почему же? — спросила мама. — Ведь Пенн сказал, что Бискупик-бис очень похож на нашу планету. По его словам, это практически близнецы. Две совершенно одинаковые планеты, вращающиеся друг вокруг друга на расстоянии три миллиона километров.
– Правильно. Но ты забываешь об одной вещи. Когда мы оставили Корабль на орбите вокруг Бискупика, у нас было сорок спасательных шлюпок и пять грузовых ракет. Семь шлюпок бесследно исчезли в космосе, пять разбились, но двадцати семи удалось приземлиться в целости и сохранности. С грузовыми ракетами тоже обошлось без потерь. А все это составляет более полутора тысяч человек. Вот почему мы выжили… Потому что нас было много, потому что мы располагали всем необходимым оборудованием и потому что у нас были грузовые ракеты для полетов к Кораблю.
Одну же шлюпку — № 7 — в результате неудачного маневра снесло к Бискупику-бис. Овчар говорит, что посадка была очень жесткой. Около половины из них погибли при приземлении. А затем смерть следовала за смертью: одни тонули в болотах, другие становились жертвами растений-хищников, третьи умирали от всевозможных болезней или же просто от отчаяния. Шесть лет Овчар провел в полном одиночестве на этой дьявольской планете. Шесть лет, представляешь!
– Ну и что? Ты никогда не читал «Робинзона Крузо»?
– Нашла с чем сравнивать. Бис-бис — это не идиллический земной остров, где человек как по заказу находит все, что ему нужно. Кстати, тот же Робинзон Крузо вовсю пользовался тем, что сохранилось на погибшем судне, тогда как Овчар никоим образом не мог добраться до Корабля. Нет, если кто и Робинзоны, так это мы. Одиночество на Бисбисе — хуже преисподней. Ты знаешь, что комары там — весом в двадцать кило? Комары-убийцы… Пенн сказал, что именно так погиб Борднэв. И что там есть лианы-пиявки? Одна из них и высосала из Лэнгтри всю кровь.
Я лежу на антресолях и стараюсь не пропустить ни одного слова. Туда легко забраться с моей кровати. Бревенчатая стенка не доходит до потолка, и получилось что-то вроде чердака, куда папа сложил пустые коробки, старые книжки и разные запасы. В не струганой доске выпал сучок, и я вижу через дырочку, как они допивают кофе.
Говорят, правда, что это не настоящий кофе. Для взрослых настоящий кофе — это тот, что растет там, на их Земле. А весь кофе, что они привезли с собой на Бискупик, давным-давно кончился. Хоть разбери Корабль до винтика, все равно даже зернышка не сыщешь. Однако ботаники нашли в лесу растение, чьи семена как у кофе. Мама говорит, что вкус похожий.
– Во всяком случае, Петр Овчар вернулся живым. И это факт.
– Спорить не буду, — улыбнулся папа. — Не такой уж я фанатик.
– А что он от этого выиграл? Не лучше ли ему было умереть, как всем, кто был на шлюпке № 7?
Глаза у папы сделались совсем грустными и добрыми. Наклонившись над столом, он взял маму за руку.
– Я смотрю, ты никак не придешь в себя, Минна. Ты должна бы радоваться, что один из наших вернулся живым после столь долгого отсутствия. Подумай о радости Хельги Овчар. А вместо этого ты, кажется, совсем захандрила.
– Да, Жорж. И ничего не могу с собой поделать. Я… я боюсь, что больше не выдержу. Понимаешь, когда я увидела Петра Овчара, — а он почти не изменился, — меня как будто отбросило на десять лет назад… И даже больше. Я вспомнила тренировочную базу… Ты знаешь, что Овчар ухаживал за мной тогда? А ведь он не говорил ни по-французски, ни по-английски. И именно я помогала ему учить интерлингву…
– Ты никогда не говорила мне об этом, — сказал папа, притворяясь страшно рассерженным.
– И сейчас, когда я его увидела, столько всего всплыло у меня в памяти. Я постаралась все это забыть десять лет тому назад и думала, что навсегда. Я говорю, естественно, не о самом Овчаре, а о том, что пробудило его возвращение. Я вспомнила себя такой, какой была десять лет тому назад: дурочкой-энтузиасткой, снедаемой любопытством и лопающейся от гордости… Во всех газетах писали о нас: «Волонтеры подпространства», «Галактические колонисты», «Пионеры пространства-времени», «Мейфлауэр» Космоса… И хоть нас было две тысячи человек, они почти у всех взяли интервью… А потом эта сутолока последних приготовлений, челночные рейсы на Корабль, последние радиопередачи: «Время побеждено… В подпространстве им потребуется всего три месяца, чтобы преодолеть расстояние, которое свет проходит за девять лет… Они расскажут вашим правнукам о диковинах Сириуса, Проциона и Альтаира…»
Ох, Жорж! В этот момент я, кажется, была готова на все. Провести годы в космосе, никогда больше не увидеть своих родных, не увидеть при возвращении той Земли, которую мы знали, найти ее изменившейся на несколько столетий… Да, я была согласна на все это, потому что в глубине души у меня была спокойная уверенность: однажды, рано или поздно, но, так или иначе, мы вернемся. Не обязательно быстро, может быть, даже очень нескоро, но достаточно было просто знать, что это возможно…
Через дырку в доске я вижу только мамину голову. В ее черных волосах видны белые нити. Разве мама старая? Тридцать пять лет — это, конечно, много, как мне кажется, но похоже, что для взрослых это еще молодой возраст.
Тон ее голоса стал резким. Она даже стукнула кулаком по столу, как это делают мужчины.
– Жорж, скажи на милость, как мы могли позволить загнать себя в эту мышеловку? Почему до нас не дошло, что Корабль, которым мы так гордились, — это жестянка, пылинка металлическая, просто ничто! Три сотни метров в поперечнике, вес в сотни тысяч тонн и тридцать две концентрические палубы — впечатляет, конечно. Но как мы могли восхищаться этим несчастным стальным шариком? Как мы могли быть столь самонадеянны, что не думали даже ни о каких неожиданностях. И вот, после трехмесячного полета в подпространстве, Корабль — как ему и положено — выходит в пространство в окрестностях Сириуса и… ломается. Поломался, как древний «форд». Окончательно и непоправимо.
– Ты прекрасно знаешь, что не непоправимо.
– Я больше в это не верю, Жорж, совсем не верю. Я долго верила, я хотела в это верить крепко и очень долго. Когда полковник Бискупик собрал нас тогда на Корабле, в первый раз, десять лет тому назад, и сообщил, что поломку можно устраивать, но есть риск дезинтеграции, когда он сказал, что весь состав экспедиции поселится на планете, а на борту останется только ремонтная бригада, тогда, да, я в это отчаянно верила. А потом ремонтники вернулись, и грузовая ракета отвезла им на смену другую бригаду… Потом и эта возвратилась, и так далее, и так далее… А потом полковник Бискупик умер, и Пенн занял его место… Потом умер Брюкер, потом Мэри Макдугалл, потом майор Козинцев, потом профессор Моргенштейн, потом Дональд Макдугалл, потом малышка Корделье… Жорж, ты когда-нибудь считал могилы на поляне? Я, например, считала. Их там сто тридцать девять. Для полутора тысяч человек это много за десять лет.
– С такой точки зрения это выглядит, конечно, весьма пессимистично. Но вот что занятно: общая численность практически не изменилась — все те же полторы тысячи.
Мама на мгновение замолчала. Потом рассмеялась — почти весело.
– А ведь и правда, Жорж. Дети. Более двухсот детишек родились здесь. Человек неисправим.
– Человек неистребим, — поправил папа. — Я за людей не опасаюсь.
Они вместе засмеялись, и в этот момент ночная тишина взорвалась от крика. Он просто-таки пронзил стены нашего дома. Это было так жутко, что я впился ртом в руку, чтобы самому не закричать. И когда он прекратился, в ушах у меня еще звенело.
Мама вскочила с побелевшими губами.
– Боже мой, что это? Зверь?
Я почувствовал, как у меня ледяные мурашки пробежали по спине. То был не зверь. Этот голос я уже слышал сегодня на посадочной площадке. То был до неузнаваемости искаженный голос Хельги Овчар.
Никто меня не заметил. Пока они собирались перед домом Овчара, я пробежал по тропинке, спотыкаясь на острых камешках. На мне была только пижама, а ботинки надевать я не стал — ведь нельзя же было пропустить, что там происходит.
Я вскарабкался на мучное дерево, нависшее над крыльцом. Свет прожектора не доходил так высоко. Скрытый темнотой, я прополз по ветке; несколько стручков лопнули и обдали меня белой пудрой.
Твердым шагом папа вошел в круг света. Папа — храбрый. Он всегда идет первым. Он был в первой ракете. Не тогда, когда вся колония высадилась, а гораздо раньше, когда надо было исследовать планету. Это мне мама рассказала: полковнику Бискупику было известно, что атмосфера на планете есть и что сила тяжести составляет там девять десятых земной, но все равно требовалось сделать разведку. И вот первой, ракетой командовал папа. Они высадились и исследовали много-много дней. Их было тридцать, а папа был их командир. Все это время остальные ждали на борту Корабля. Мама говорит, что меня тогда еще не было. Поэтому, значит, я ничего такого не помню. В общем все это давно было, но я к тому, что папа — храбрый. Он ударил в дверь и крикнул:
– Овчар! Это я, Сиданер. Что случилось?
Внутри не было ни звука, и свет тоже не горел. Около прожектора стояло человек пятнадцать. Тех, кто наспех одевшись, прибежал из ближайших домов.
– Надо дверь ломать, — сказал Шон Финни. — Что так-то стоять без толку.
При этих словах позади прожектора люди задвигались и пропустили вперед полковника Пенна, который встал рядом с папой. И в этот же момент дверь дома начала открываться.
– Овчар! — встревоженно окликнул полковник Пенн.
По-моему, зря он так волновался, так как в конце концов Петр Овчар с совершенно спокойным видом показался на пороге и сделал шаг вперед. Он был без куртки, в одной майке. На лице его появилась вопросительная улыбка.
– Кто-то кричал, — сказал папа. — Что Хельга?..
Тут он замолчал, потому что показалась Хельга с накинутым на плечи платком. Овчар повернулся к ней.
– Похоже, ты их перепугала, — сказал он с ласковым упреком.
Хельга смущенно улыбнулась.
– Не знаю, что и сказать… У меня… Мне приснился сон. Жуткий кошмар…
– Она так беспокойно спала, что я проснулся, — объяснил Овчар. — Я хотел ее успокоить, и тут, еще не раскрыв глаза, она издала этот крик.
– Я очень сожалею, — повторила Хельга. — Не знаю, как сказать… Я так переволновалась сегодня. Возвращение…
Вид у нее был такой, будто она сейчас не то рассмеется, не то расплачется. Наклонив голову, она спрятала лицо на груди у мужа.
– Вот так вас жена встретит, если десять лет где-нибудь прошатаетесь, — пошутил Овчар.
Послышался смех. Атмосфера разрядилась, после невыносимого напряжения стало как-то легче дышать.
– Ну и голосина же у тебя, Хельга! — сказал Шон Финни. — Тебя, небось, и на орбите услышали. Лейтенант Маккей, должно быть, с койки свалился.
Люди начали расходиться. И тут все произошло так быстро, что три события, казалось, слились в одно. Овчар положил руку на плечо жены, папа шагнул к ним, как бы желая сказать им «спокойной ночи», а полковник Пенн начал стрелять.
Термический пистолет издает очень характерный звук: сжатый газ вырывается наружу с резким шипением. Но впечатление было такое, что этот яростный свист вырвался из их тел. Расстрелянные в упор струей жара, Петр Овчар и Хельга какое-то мгновение так и стояли, обнявшись. А потом начали беззвучно таять.
Другого слова и не подберешь: они начали таять. Я и раньше видел, как действует термический пистолет. Однажды папа убил тигрокенгуру, который повадился таскать овец из загона рядом с арройо. Пламя делает дырку, и зверь падает. И все.
Но сейчас Овчар и Хельга таяли. Слитые друг с другом, они медленно оплывали, теряли форму. В вязкой массе мелькнули глаз и зубы, и оба тела стали буквально растекаться по земле.
Папа отпрыгнул назад. На лице у него не было ничего, кроме беспредельного изумления, как у человека, который не может поверить своим глазам. Потом он бросился к полковнику Пенну, продолжавшему держать оба тела под огнем.
– Господи! Полковник…
– Не приближайтесь к этому, Сиданер. Не приближайтесь, если вы мне верите.
Голос полковника звучал резко, отрывисто, но совсем не растерянно. Напротив, всем было ясно, что он полностью владеет собой, и, подчинившись, никто не двинулся с места.
Тем более что все были поглощены тем, что происходило. А происходило что-то невероятное. То, что было Овчаром и Хельгой, расплылось посреди обугленной одежды, и оно шевелилось. Это была бесформенная пульсирующая масса, которая, словно живая, судорожно колыхалась, пытаясь уклониться от теплового луча, съеживалась, когда тот попадал в нее, выбрасывала псевдоподы в противоположном направлении, как бы стараясь убежать от смертельного жара.
Освещенный лучом прожектора, то приближаясь, то отпрыгивая, чтобы избежать соприкосновения, полковник Пенн мало-помалу уничтожал этот ползучий студень, превращавшийся под жгучим огнем пистолета в обугленную, комковатую массу.
Часть существа отделилась и отчаянно стремилась уползти в тень. Неотвратимо луч следовал за ней, нашел и не уходил до полного испепеления. Вскоре на выжженной земле не осталось ничего кроме обуглившихся кучек, но полковник продолжал орошать их огнем, пока они полностью не испарились.
В ярком свете прожектора люди стояли молча, ошеломленно глядя друг на друга.
– Ради Космоса, полковник! Что это было? — спросил Шон Финни, белый, как бумага.
Полковник медленно засовывал оружие в кобуру.
– Это ведь был не Овчар?
– Да, это был не он. И не Хельга.
– Не Хельга! — вскрикнула мама, явно еще не пришедшая в себя. — Но тогда где же Хельга?
Полковник Пенн покачал головой.
– Я был бы не прав, если бы сказал, что у меня не было подозрений. Но я гнал их от себя, даже не отдавая себе в этом отчета. В определенном смысле это я виноват. В том, что произошло, есть и моя ошибка. Но я просто не мог поверить… Я попросту отказался в это верить. Я выкинул все сомнения из головы и забрал Овчара, потому что… потому что просто это был Овчар, и никто иной.
– Если вы нам не скажете, о чем идет речь, вряд ли мы хоть что-нибудь поймем, — прервал его Шон Финни. — Я так думаю, что было бы неплохо, если бы колония узнала все-таки, в чем дело. Так ведь?
– Я намеревался сделать сообщение в любом случае. Но я считал, что особой срочности в этом нет. Дело в том, что я не связывал это с Овчаром. И только сейчас я все понял, только сейчас все стало для меня очевидным. Да, именно в тот момент, когда… когда Овчар прижал Хельгу к себе, я увидел то, о чем не решался думать.
Ветка так и ходит подо мной, как будто кто-то трясет мучное дерево. Но это не дерево трясется, а я. Пот струится у меня по спине, и тошнота подступает к горлу. Я так дрожу с тех пор, как все это началось, с того момента, как полковник Пенн вытащил свой термический пистолет.
А дрожу я потому, что я тоже видел то, что увидел и полковник перед тем, как начал стрелять: Петр Овчар обнял Хельгу за плечи, и рука вошла в ее плечо. Да, вот так все и было. Овчар улыбался папе, сделавшему шаг к нему навстречу, и в то же время — видимо, он не отдавал себе в этом отчета — его рука погружалась в обнаженную спину Хельги. Ни крови не было, ничего. Просто два тела, казалось, поглощали друг друга, и кисть руки Овчара уже почти полностью исчезла в плече Хельги, когда полковник Пенн открыл огонь.
На перемене ребята только об этом и говорили. Все говорили об икре. Вчера и слова-то такого никто не слышал, а сегодня как будто других слов и вовсе нет.
– Ну, скажите, что же это такое, эта икра? — ноет Тина.
– Это такая штука, которую едят, — как всегда с важным видом объясняет Херберт. — Она там, на их Земле.
– Так значит, она была и на Бис-бисе? Херберт презрительно поводит плечами.
– Полковник сказал, что это похоже на икру. Он не говорил, что это она и есть. Папа рассказал, что полковник держит эту штуку в банке с двойной крышкой. Это похоже на кучу маленьких черных шариков, слипшихся вместе. И оно шевелится!
Херберт не врет. Я тоже слышал, как папа об этом говорил. Полковник делал доклад в аудитории. Пришли почти все. Мы с Хербертом тоже хотели послушать. Покрутились вокруг ангара, пытаясь подсмотреть в щелки между досками, а потом вышел лейтенант Ле Гаррек и сказал, чтобы мы шли играть.
– Точь-в-точь икра, — говорил позже папа маме. — Пока Пенн рассказывал об этом… об этой штуке и особенно о том, что она может делать, верилось с трудом. Тогда он достал банку, такую, знаешь, какой пользуются зоологи для своих образцов. Через двойное стекло были видны эти липкие гранулы. Действительно, как икра. Там было около полукилограмма.
По словам Пенна, он наткнулся на нее совершенно случайно. Наблюдая издалека за маленьким зверьком, похожим на тушканчика, он увидел, как кусок этого студня упал на того с ветки дерева. Тушканчик был буквально поглощен, растворен, переварен. Но дальше — больше. Поблизости находился еще один тушканчик. И вот, икра стала медленно превращаться… — слушай меня внимательно — стала превращаться в тушканчика. Сначала выросло ухо, потом второе, потом хвост, потом появились глаза… Ты понимаешь? Абсолютная мимикрия. Псевдотушканчик подобрался к настоящему, и оп!
– Что «оп»? — спросила мама дрогнувшим голосом.
– Фальшивый сожрал настоящего. Он прыгнул тому на спину и начал расплываться, как варенье. Тушканчик только пискнуть успел. И не стало больше тушканчиков. Только еще немного икры прибавилось. Пенн собрал ее в банку и решил, что экспедиция на Бис-бис и так затянулась.
Я не хотел показываться, потому что папа наверняка прервал бы рассказ, но мне было страшно интересно увидеть мамино лицо. У нее голос совсем стал другим. По-моему, она здорово струсила.
– Так, Жорж, ты считаешь?..
Она остановилась. А папа продолжал.
– Попробуй поверь в такую историю. Даже биологи и те сказали Пенну, что он, видимо, чего-то не заметил или что-то перепутал. Тогда Пенн разозлился. Он сказал: «Хотите доказательств? Сейчас получите». Он посмотрел вокруг себя, под ноги, и вдруг стремительно нагнулся. Он ведь очень ловок. Этого таракана он поймал с первой попытки. Затем он взял банку, сдвинул верхнюю крышку и положил насекомое на вторую пластину. Потом закрыл крышку. «Я действую так потому, что хочу исключить всякий риск. Я понятия не имею, на что еще способна эта штука». И выдвинул вторую пластину. Таракан упал на дно. И тогда мы увидели. Мы увидели точно то, что видел Пенн на Бис-бисе: этот желатинообразный комок окружил таракана, покрыл его, и не стало больше таракана.
– Но, Жорж, — воскликнула мама, — никакого превращения, значит, не было. Другого таракана не появилось.
– Как раз наоборот. Когда Пенн бросил в банку еще одного таракана, икра… перестала быть икрой. И это было еще более впечатляюще, чем история с тушканчиком, потому что на этот раз она разделилась на мелкие части, и каждая из них превратилась в маленького таракана. Надо ли говорить, что настоящий таракан долго не продержался? Ты понимаешь, Минна? Эта штука съедает что-то и становится этим «что-то». Она поглощает тушканчика и, если появляется еще один тушканчик, имитирует съеденного как приманку для другого. Слопав таракана, она разделяется на столько тараканов, на сколько позволяет ее масса.
– Значит, Петр Овчар… — выдохнула мама.
– Именно эту мысль и пытался отбросить Пенн, и разве можно его в этом винить? Тем не менее, я ведь тебе говорил, что, логически рассуждая, Овчар не мог выжить один на Бис-бисе. Он и не выжил.
– Но, Жорж…
– Знаю, знаю! Все видели, как он вышел из ракеты, с ним разговаривали, даже обнимались… И Хельга поймалась, так же как и все мы.
– Господи Боже, но зачем же и ее надо было убивать?
– Ты заблуждаешься, Минна. Когда Пенн начал стрелять, Хельги уже не было. Что такое, по-твоему, этот ее крик, который всех нас поднял? Это было то же самое, что и последний писк тушканчика, последняя судорога таракана. Именно в этот момент псевдоовчар начал ее поглощать.
– Я верю тебе: думаю, что так оно и было, но в голове у меня это не укладывается. Пускай эта… это вещество способно растворять в себе животных, насекомых и потом их имитировать, но как допустить… В конце концов, ты же видел Овчара на пороге их дома… Ты слышал Хельгу…
– Это были уже не они, Минна, запомни это хорошенько. Пенн считает, что это вещество, это существо или что бы оно ни было по сути своей — всегда лишь живая протоплазма, но она способна превратиться абсолютно во все, что проглотит. И не только с точки зрения физиологии. Слопав тушканчика, она не только имитирует его внешний вид, а на самом деле становится тушканчиком и знает все то, что знал тушканчик. Не больше, но и не меньше. И когда однажды, может быть, несколько лет тому назад, эта штука проглотила на Бис-бисе Овчара, она узнала все, что знал Овчар. Не больше, но и не меньше. Так она узнала, что на соседней планете есть такие же существа, как Овчар: целая колония, годная в пищу. Она узнала, что нужно сделать, чтобы Пенн забрал ее с собой на ракете. Она узнала, что, если она хочет поглотить всю колонию, ей следует это делать постепенно, по одному человеку, иначе ее раскроют и уничтожат.
– Надо… надо убить это, — сказала мама хриплым голосом. — Надо сжечь это немедленно, уничтожить раз и навсегда.
– Что и будет сделано. Только биологи попросили дать им немного времени для опытов. Они с ума сходят от любопытства. Как раз сейчас Делла Рокка этим занимается. А завтра они все уничтожат.
– Завтра — это слишком поздно, — сказала мама.
На этот раз дело плохо. Пока я бежал вниз по улице, я два раза услышал шипение термического пистолета. И раздалось оно из дома Кармело Делла Рокка, папы Тины, куда вошли люди с голубыми повязками. Надеюсь, что Тины там не было.
Сегодня утром она не пришла в школу. Однако мадемуазель Моро даже не успела встревожиться: урок арифметики только начался, как в класс ворвался капитан Буланже, а следом за ним доктор Намара, и два человека с голубыми повязками.
А я стоял «в углу» во внутреннем дворике, куда мадемуазель Моро меня поставила за то, что я стрельнул жеваной бумагой в доску. И когда они влетели в класс, меня они не заметили. Капитан был весь белый.
– Девочка Делла Рокка здесь?
– Я ее еще не видела, — ответила мадемуазель Моро. — Я думала, что она просто опаздывает.
И внезапно побледнев:
– С ней что-то случилось?
Не отвечая, капитан повернулся к двум полицейским.
– Найдите ее! И не забывайте: ни в коем случае не прикасайтесь к ней. Стреляйте, как только увидите.
Мадемуазель Моро бросилась к нему.
– Что происходит? Вы с ума сошли!
Он направил на нее термический пистолет и нервно сказал:
– Не приближайтесь ко мне, Анни. Сначала мы должны сделать тесты. Извините меня, но это необходимо.
Я не стал ждать, пока меня увидят. Я прокрался в другой угол дворика и вылез наружу через дырку в сетке. Надо было найти Тину и предупредить ее. Я не хочу, чтобы ее обижали.
Сейчас, когда я ее нашел, я рад. Все боятся, а я больше не боюсь. Надо просто быть осторожным, и тогда меня не сожгут. Мне Тина так сказала. И еще она немножко непонятно сказала: «Мы свободны».
Я нашел ее на берегу арройо, около загона для овец. Она всегда тут прячется, когда прогуливает школу. Я сказал ей, что капитан Буланже ее разыскивает, на что она мило улыбнулась.
– А я знаю. Поэтому и спряталась здесь. А вот тебя они не ищут. Ты сможешь продолжить.
– Что продолжить?
– Экспансию.
– Слушай, Тина, ты всегда несешь невесть что и потешаешь весь класс. Но мне ты все равно нравишься. Скажи, почему тебя ищут? Ты что-то натворила, да? Скажи.
– Ничего я не натворила. Я сделала то, что надо было сделать.
– Что? Что ты сделала?
Она странно ухмыльнулась.
– Я поела икры.
– Ну вот! Опять начинаешь глупости говорить.
– А вот и нет! Папа взял банку у полковника Пенна, чтобы поставить опыты с икрой. А на перемене, помнишь, говорили, что икра — это такая еда. Ну я и захотела попробовать.
– Ты съела это?!
– Ну, съела. А что?
– Тина, ты что с ума сошла? Я слышал, как папа и мама об этом говорили. Я не все понял, но точно знаю, что это очень поганая штука. Нельзя ее есть!
– Глупости! Икра — это очень хорошая вещь. Я ее поела и тут же все узнала.
– Что ты узнала?
– Все. Я все узнала.
– Но они ищут тебя, Тина. Они плохого тебе хотят.
– Это потому, что они не знают. Вот ты пойдешь и все им скажешь. Ты скажешь им, что мы не хотим им зла и что надо продолжать экспансию.
– Слушай, Тина, ты же не знала, что то, что ты делаешь, — это плохо. Ты пойдешь со мной, и мы все им объясним.
– Нет. Если они меня увидят, ничего слушать не будут: тут же сожгут. Я это знаю. Но вот ты, ты пойдешь.
– Да, Тина, да. Я им скажу, что ты не знала.
Она пододвинулась поближе и погладила меня по щеке.
– Ты хороший, Эрве. Ты хороший, Эрве. Ты самый хороший из всех. Хочешь я тебя поцелую?
Она обняла меня и крепко сжала. Мне вдруг стало страшно, потому что ее губы на моей щеке стали как множество кусачих насекомых. Я закричал — мне казалось, что ее лицо проникает в мое, что ее руки расплываются по моей шее и что я умираю.
Но это продолжалось недолго. Непонятно даже, с чего это я кричал. Теперь мне совершенно не страшно. Я знаю. Мы свободны, и экспансия продолжается. У них есть космический корабль на орбите вокруг планеты. Им не удается его починить, потому что тысяче двумстам разных индивидуальностей не просто согласовать свои действия. А когда мы станем единым целым, когда мы сольем все эти разрозненные сознания в единый разум, в единую мысль, тогда мы легко восстановим корабль. Я часто слышал, как папа сокрушался, что на борту нет нексиалиста, потому что это такая наука, которая объединяет все остальные. Так вот, мы будем интегральным нексиалистом.
На земле — множество индивидуальностей. Я это знаю. Об этом говорил папа и папа Тины тоже. Миллионы и миллиарды разумных существ. Когда мы их всех поглотим, мы станем Единым, и нам не будет преград. Вселенная будет принадлежать нам. Почему они не хотят этого понять? Мы несем им свободу, а они хотят нас сжечь.
Вот и мой дом. Мама выбегает на порог, за ней папа. Их лица полны тревоги.
– Эрве, где ты был? Мы так беспокоились. Скорее в дом, сынок. Ужас, что творится…
Они раскрывают мне свои объятия, и я прижимаюсь к ним. Папочка, мамочка — я так их люблю. Я их люблю еще больше, чем раньше. Я хочу быть с ними вместе, еще больше вместе, совершенно вместе.
Папа и мама кричат, когда мои руки начинают расплываться по их телу, но это скоро кончится. Не кричите. Не кричите, прошу вас. Еще немного, и вы узнаете. 

Пока я в душе

Источник: pikabu.ru

Автор: Светлана Ивановна В.

Вы когда-нибудь задумывались над теми щелчками, поскрипываниями, шорохами в квартире, которые мы так часто слышим? Я всегда объясняла эти звуки обыденными причинами: «нагрелось», «остыло», «сквозняк», «кот»... Многие, я думаю, слышали, как хлопнула дверца на кухне, когда там никого нет, как скрипят полы среди ночи, когда все спят, а кот лежит рядом на подушке. Доводилось испытывать чувство, будто «кто-то» смотрит, хотя рядом никого нет? Вот и я пыталась всегда найти этому «рациональное» объяснение.

Мы не первый год снимали эту квартиру. В тот день я первой вернулась с работы и суетилась на кухне, ожидая мужа. В планах было поужинать и посмотреть фильм. В тот момент мы жили вдвоем в однокомнатной квартире, кота еще не завели.

Поворот ключа во входной двери — вернулся супруг.

После ужина, пока я прибиралась на кухне, муж принял душ. Следом туда отправилась я. 

Дверь в ванной мы никогда на замок не закрывали, так как в этом не было необходимости. Я уже ополаскивалась, когда услышала, как в ванную зашел муж и что-то начал искать среди пузырьков на полке. Решив облегчить его поиски и подсказать, где что лежит, я выглянула из-за шторки и ужаснулась — в ванной никого не было!

Я пробкой вылетела оттуда и обнаружила мужа лежащим на кровати. В голове стучало, что он успел быстро выйти, хотя сердце подсказывало, что это не так. На мой вопрос, что он искал в ванной, последовал ответ, что муж с кровати вообще не вставал и в ванную не заходил.

С тех пор прошло около полугода, все это время я мылась только с открытой дверью, чтобы можно было в случае чего позвать мужа. Затем все стало забываться, и я успокоилась.

На прошлой неделе я, как всегда, плескалась с открытой дверью, когда почувствовала, что в ванной кто-то есть. Я прекрасно слышала, как муж разговаривал по телефону в комнате. Мне стало просто жутко. Я выглянула за шторку — никого. Продолжила смывать пену, прислушиваясь к каждому шороху. Когда я случайно бросила взгляд на лейку от душа, то увидела, что в ванной за моей спиной кто-то стоит.

Я резко обернулась, уловив краем глаза темное, размытое пятно, скользнувшее вбок и назад. От паники я даже не смогла закричать, прямо в душе грохнулась в обморок…

На следующий день мы съехали из той квартиры. Теперь я моюсь только с открытой дверью, заставляя мужа стоять рядом. Я научилась мыть голову не закрывая глаз, так как хочу постоянно контролировать ситуацию. Постоянно смотрю в предметы с зеркальной поверхностью, чтобы не пропустить появления неясного существа за моей спиной.

Меня постоянно мучает мысль — это существо живет только в той квартире, с которой мы съехали, или оно еще ко мне вернется?

Автопилот

Автор: Skarjo

Вы когда-нибудь забывали свой мобильный телефон?

В какой момент вы осознали, что забыли его? Скорее всего, вы не просто вдруг хлопнули себя по лбу и воскликнули «чёрт» ни с того ни с сего. Осознание, вероятно, не снизошло на вас спонтанно. Наверное, вы просто протянули руку к карману или сумке, где обычно лежит ваш телефон, и тут внезапно удивились, ничего там не обнаружив. Потом вы мысленно, шаг за шагом, восстановили ход событий этого утра.

Вот блин.

В моем случае будильник на телефоне сработал, как положено, но, проснувшись, я заметил, что заряд батареи оказался ниже, чем я ожидал. Это был новый телефон, я еще не разобрался, как выгружать приложения из памяти, поэтому за ночь батарея разряжалась довольно быстро. Поэтому, перед тем, как пойти в душ, я поставил его на зарядку, а не убрал в сумку, как делаю это обычно. Это было мельчайшее расхождение с моим привычным распорядком, но, как оказалось, этого было достаточно. Моясь в душе, я вернулся в режим «будничной рутины», из которой состоит каждое мое утро, и на этом всё.

Забыто.

И дело не в моей несобранности, как я позже узнал, это является нормой для нашего мозга. Мозг не работает на одном уровне, а сразу на нескольких. Например, когда вы идёте куда-то, вы думаете о месте назначения и о том, как избежать опасностей, но вам не нужно думать о том, как правильно передвигать ноги. Если бы это было так, весь мир превратился бы в один сплошной театр неуклюжих марионеток. Я не думал о контроле дыхания, я думал о том, заехать ли в кофейню по дороге на работу (я заехал). Я не думал о переваривании завтрака, я думал, удастся ли мне освободиться вовремя, чтобы забрать свою дочь Эмили из яслей после работы, или придётся платить очередной штраф за задержку воспитателя. В этом всё и дело; существует уровень мозговой деятельности, связанный с повседневной рутиной, в то время как на других уровнях протекают другие процессы.

Задумайтесь над этим. Вспомните, как в последний раз вы ехали на работу. Что вы помните досконально, детально? Совсем мало, если вообще что-то помните. Все эти поездки сливаются в одну, и научно доказано, что вспомнить какую-то конкретную оказывается очень трудно. Если что-то делать регулярно и часто, это превращается в рутину. Продолжайте этим заниматься, и вы не заметите, как сознательно-думающая часть мозга постепенно передаст это занятие в ведение той части, которая отвечает за рутину. Мозг это делает, а вы даже не отдаете себе отчёта. И вот вы уже думаете о своей дороге на работу точно так же, как о необходимости осознанно передвигать ноги. То есть, не думаете вообще.

Про такое часто говорят «сделал что-то на автопилоте». Но в этом таится опасность. Если прервать типичный распорядок, способность помнить и нести ответственность за свои действия зависит от способности осознанно запретить мозгу перейти в «режим рутины». Моя способность вспомнить, что телефон остался заряжаться на прикроватной тумбочке напрямую зависит от способности не дать моему мозгу войти в режим утреннего распорядка, согласно которому телефон должен лежать в сумке. Но я не смог помешать мозгу войти в режим рутины. Я пошел в душ, как делаю каждое утро. Всё как всегда. Исключение из распорядка забыто.

Автопилот включён.

Мозг погрузился в рутину. Я принял душ, побрился, по радио обещали прекрасную погоду, я накормил Эмили завтраком, посадил её в машину (она была в то утро просто прелесть, жаловалось на «плохое солнышко», которое светило ей в глаза и не давало вздремнуть по пути в детский сад) и уехал. Вот моя рутина. Было неважно, что мой телефон остался дома, потихоньку заряжаясь. Мозг пребывал в рутине, а согласно ей телефон должен лежать в сумке. Вот почему я забыл его дома. Не рассеянность. Не несобранность. Всего лишь нормальная функция мозга, вошедшего в режим рутины и игнорирующего исключение из распорядка.

Автопилот включён.

Я поехал на работу. Жара уже стояла невыносимая. Солнце шпарило еще тогда, когда прозвонил будильник на моём предательски отсутствующем телефоне. Руль раскалился и обжигал руки. Мне показалось, что на заднем сиденье Эмили пошевелилась, чтобы переместиться в тень. Но я поехал на работу. Сдал отчёт. Посетил утреннее совещание. Иллюзия разрушилась, только когда я решил сделать небольшой перерыв на кофе и потянулся за телефоном. Я восстановил в памяти ход событий. Вспомнил разрядившуюся батарею. Вспомнил, как поставил телефон на зарядку. Вспомнил, как там его и оставил.

Мой телефон остался дома.

Автопилот выключен.

В этом тоже таится опасность. Пока не настанет этот момент, когда вы тянетесь за телефоном и тем самым рушите иллюзию, эта часть мозга всё ещё находится в режиме рутины. У неё нет оснований задаваться вопросами по поводу рутины; поэтому это и называется рутиной. Пойти по накатанной. Нельзя было сказать «Почему ты не вспомнил про телефон? Тебе что, не пришло это в голову? Как ты мог забыть? Ты такой невнимательный». 

Мой мозг говорил мне, что утро проходило как обычно, только это, на самом деле, было не так. Я не забывал телефон. Мой мозг, следуя рутине, считал, что телефон лежит в сумке. Почему я должен был сомневаться в этом? Почему мне надо было это проверять? Почему я должен был вдруг, ни с того ни с сего вспомнить, что телефон остался на тумбочке? Мозг работал по стандартному распорядку, согласно которому телефон лежит у меня в сумке.

Тем временем продолжало припекать. Утренняя дымка превратилась в настоящее беспощадное горячечное пекло. Асфальт плавился и, казалось, закипал. На открытом солнце невозможно было находиться. Люди заменили кофе ледяными напитками. Пиджаки сняты, рукава рубашек закатаны, галстуки ослаблены, пот струится по лицам. Парки постепенно наполнялись любителями позагорать и пожарить барбекю. Оконные рамы, казалось, вот-вот лопнут. Столбик термометра неуклонно полз вверх. Как же офигенно, что в офисе работают кондиционеры.

Но вот, как и всегда, дневное горнило уступило место прохладному вечеру. Еще один день позади. Все ещё злясь на себя за забытый телефон, я ехал домой. От жары салон автомобиля спёкся, источая отвратительный запах. Я подъехал к дому и ощутил умиротворяющий хруст гравия под колёсами. У входа меня встретила жена.

— Где Эмили?

Блин.

Как будто телефона было мало. Я ещё умудрился забыть Эмили в грёбаном детсаду. Мигом рванул туда. Подходя к двери, я репетировал извинительную речь, лелея слабую надежду, что мне удастся уговорить воспитательницу отказаться от предъявления штрафа. Я увидел, что к двери прикреплена записка.

«В связи с актом вандализма этой ночью входная дверь закрыта. Пользуйтесь дверью в торце здания. Только сегодня».

Этой ночью? Чего? С дверью всё было в порядке этим утром.

Я застыл. Колени тряслись.

Хулиганы. Изменение в рутине.

Телефон лежал на тумбочке.

Сегодня утром я сюда не приезжал.

Телефон лежал на тумбочке.

Я проехал мимо, потому что пил кофе из кофейни. Я не отвёз Эмили.

Телефон лежал на тумбочке.

Она переместилась в тень. Я не мог видеть ее в зеркале заднего вида.

Телефон лежал на тумбочке.

Она задремала в машине, несмотря на «плохое солнышко». Она спала, когда я проезжал мимо детсада.

Телефон лежал на тумбочке.

Она изменила свою рутину.

Телефон лежал на тумбочке.

Она изменила рутину, а я забыл её отвезти.

Телефон лежал на тумбочке.

Девять часов. В машине. На палящем солнце. Без воздуха. Без воды. Без сил. Без помощи. На жаре. Руль раскалился и обжигал руки.

Этот запах.

Я подошел к двери машины. Оцепенение. Шок.

Открыл дверь.

Телефон лежал на тумбочке, а моя дочь была мертва.

Автопилот выключен.

Моя мертвая невеста

Источник: shilovalilia.ucoz.ru

Автор: Лилия Шилова

На кладбище мы еще младшеклассниками ходили. Бутылки собирали, костры жгли — в общем, весело было. Да тут и недалеко оно, прямо за гаражами, «Красная Этна» называется, по одноименному заводу назвали. Вот завод переименовали после войны в Автозаводской, «Автоваз», значит, а кладбище так оно и осталось.

Впрочем, по кладбищенским меркам кладбище это молодое, основано в 1932 по причине невозможного переполнения Крестовоздвиженского погоста, от которого в летние жаркие месяцы исходила вонь невозможная, поскольку в те лихие голодные двадцатые-тридцатые годы на свои 2,5 санитарных аршина мало кто мог рассчитывать. Вот и хоронили покойничка без попов, аж «пятки из-под земли торчали». Однако, на Красном или «Краске», как сразу же окрестили это кладбище горожане, хоть и без попов, кого ни попадя не хоронили, а только важных коммунистических деятелей, так что порядок и рядность соблюдались изначально.

Обычно считается, что те, кто живет у кладбища — самые счастливчики, поскольку доказано, что в загрязненной городской обстановке именно у кладбищ бывает самый чистый воздух. Только к «Красной Этне» это не относится. Представьте себе треугольник, густо поросший лесом времен раннего палеолита, вместо ограды, положенной каждому мало-мальски порядочному погосту, с двух сторон огороженный сплошным рядом гаражей, а с третьей глухой стеной и трассой, с которой с полного разгона на автомобиле можно было прямиком ворваться из этого мира в тот, насмерть впечатавшись в глухую бетонную стену, правильный треугольник, который с одной стороны прижимает тот самый «Автоваз», бывшая «Красная Этна», и давшая погосту название, с другой свалку человеческих останков теснит городская свалка, грязная предшественница Палатинского полигона, с третьего угла отчаянно наступают бойни местного мясоперерабатывающего завода, о котором во все времена ходила недобрая слава, что он также подпольно служит в качестве «креманки» — городского крематория, ибо в Нижнем Новгороде до сих пор не имеется ни одного крематория, однако потребность в захоронении родственного невостреба от этого факта нисколько не умаляется.

И вот когда все эти предприятия начинали дружно дымить, город накрывало огромной, вонючей портянкой.

«Свалка горит!» — радостно кричали мы, ребята, и, похватав рюкзаки, бежали на перегонки на свалку. Горящая свалка — явный признак, что на неё привезли что-то ценное, от чего надо было срочно избавиться, пока народ не растаскал. Случалось, что мы уходили с неё с рюкзаками, до отказа набитыми абсолютно новыми кедами или женскими чулками, что в те времена было огромным дефицитом.

Мы даже песню про то сложили:

Где крысы серою толпою,
Где кучи с мусором горят,
Шли разудалою гурьбою,
Шесть рюкзаков на трех ребят.

Вообще, та свалка была настоящим паломничеством отбросов человеческого общества. Здесь можно было встретить кого угодно: от бомжей и пьяниц до бывших тюремщиков и выпускников психиатрических лечебниц. В тугие девяностые годы случалось видеть и благообразных старичков, интеллигентно проковыривающих палочкой груды мусора. И неудивительно — во времена тотального дефицита на свалке можно было найти все что угодно. От бутылок, игрушек — особенно моих любимых оловянных солдатиков, этикеток с баночного ГДРвского пива, которые мы, ребята Брежневской эпохи, почему-то так страстно любили коллекционировать — до старых икон и подержанных презервативов. С моей страстью коллекционирования здесь непочатый край.

Это можно сравнить разве что с тихой охотой. Дело нехитрое: иди, смотри себе под ноги — что-нибудь полезное да отыщется. Над головой чайки кричат — аж ушам больно. Грудь спирает от дыма, так что невольно начинаешь закашливаться. А ты идешь смотришь, может быть там, или там, — и вот оно! Схрон.

Мы, тогдашняя ребзя, тоже были не промах, свои хлебные места на свалке столбили, при случае и конкурентов могли отпугнуть. Найдем бывало дохлую собаку, кишками вывернем, да и прибьем к кресту, присобачим, значит — это наш знак. Люди уж не ходили — боялись. Или крыс наловим, досками надавим, да по деревьям развесим — нам весело, а про кладбище разную чертовщину в газетах печатали. Вот народ и боялся сдуру. А мы себя гордо называли «красные дьяволята», как раз по названию погоста «Красная Этна», ну, как в фильме том о «Неуловимых», неуловимыми и были, борзой ребячьей упиваясь. Только вместо кукушкой — кошачьими голосами наперебой выли. У кого лучше получится. Всю округу распугивали.

Одно страшно — возвращаться. Особенно если завозился на свалке до темноты. Идти обратно домой приходилось по «Великому Мусорному Пути» — небольшой тропинке между гаражами и кладбищем. Но трусить перед ребятами неудобно — пальчики крестиком за спиной зажмешь — и вперед.

Об этом пути недобрая слава ходила. Случалось, что мальчишек ловили и поднасиловали тут же, между могил.

Один раз у меня с Мишкой такое было. Зимой ещё. Встретили нас тогда трое. Двое мужиков здоровых и баба с ними.

— А ну, шкед, вываливай, что в рюкзаках!

Тут уж не то, что рюкзак вывалишь — из трусов сам выпрыгнешь, лишь бы не трогали. Вывалили, что было, аж карманы со страху вывернули, а у меня пятерка была, что родители на школьные обеды на неделю дали. Пришлось отдать.

Так, видно, компании этого мало показалось. Баба та рассердилась тогда, нахлобучила мне шапку на глаза, так что я ничего не видел, а потом забила мне один карман мокрым снегом, а в другой камень холодный положила, сунула руки, проволокой связала, да толкнула вперед, и ну командовать камень — снег, снег-камень. Я посреди могил бегаю, да об углы оградок больно натыкаюсь, путаясь, где холодный камень, а где мокрый снег. А им что веселье — хохочут, как я споткнулся о надгробный камень, да нос разбил. А вот Мишка молодец, толстый, что бутуз, однако и с закрытыми глазами в лабиринте могил ловко лавировал. Но и этого ведьме мало показалось, не хотела отпускать нас без «десерта». Велела мужикам снять с нас штаны.

Мы с Мишкой что щенки заскулили:

— Дяденьки, не надо, мы же все вам отдали!

Тогда баба та нас усадила голыми жопами в снег, да и приказала считать до ста, пока мужики нас за плечи держали. Так и считали, пока жопы не заиндевели. Тогда мужики, сняв штаны, помочились нам прямо в лицо и, «согрев» нас пинками под зад, со смехом велели убираться прочь, чтобы впредь никогда нас здесь не видели. Мы с Мишкой так и дернули, ног не чуя.

Да, всякое бывало замечательное, что теперь и вспоминать не хочется. Но один случай запомнился мне особенно хорошо. С него-то и жизнь моя перевернулась. С тех пор как магнитом на кладбище потянуло. И теперь с замиранием сердца я хочу поведать его вам.

Это случилось 4 марта 1979 года. Наша школа №184 занималась сбором макулатуры. Мы ходили по подъездам, звонили во все двери и не просили — требовали старых бумаг для третьего звена. Давали неохотно, но давали. А в тот день, как назло, выборы в госсовет были, так что людям не до нас. Полдня без толку протаскались, и ничего. Мы уже отчаялись совсем. Не принесем макулатуры — весь класс из-за нас месяц заставят убирать пришкольную территорию. Таков уж обычай нашей школы был. Не справился с заданием — иди, огребай собачьи кучки. Мы уже отчаялись совсем, как Мишка предложил нам сходить к соседнему дому — авось повезет.

Обежали все подъезды — ну, как назло, ничего. Дрянной коробки на помойки не сыщешь. Видно, уж наши конкуренты постарались. Около одного из подъездов стояла крышка гроба: накануне нам уже сказали, что в соседней школе погибла девочка.

Произошло это так. 11-летняя Наташа Петрова принимала ванну, и в этот момент отключили свет. Так часто бывало. Метро рядом с домами копали — «Автозаводская». Так и бывало: то свет вырубят, то воду, то газ, а то все сразу. Отец девочки, Анатолий, погиб еще в 1971 году, так что в квартире не было мужской руки, и женщины пользовались допотопной переноской. Вскоре напряжение опять подали. Выходя из ванной, Наташа концом мокрого полотенца задела оголенный провод и мгновенно скончалась от разряда.

У подъезда уж крышка гроба стояла. Какой-то внутренний голос подсказывал, что идти туда не стоит. Но мы, ребзя, храбрились друг перед другом. Стыдно было отступать. Постучав каждый по крышке три раза для храбрости, мы вошли в подъезд.

В подъезде, на лестнице, стоял железный ящик, густо выкрашенный зеленой краской. Мы, пацаны, знали эту нехитрую уловку взрослых и охотно пользовались ей, сбивая кирпичами хилые замочки. Обычно в таких ящиках хранили всё — от картошки, лыж, колясок и велосипедов до макулатуры. Все, что отчаянно не вмещалось в малометражные квартиры обывателей. Странно, на этот раз ящик оказался почему-то не запертый. Ржавая крышка со скрипом отворилась, и мы увидели, что он до отказа был забит всевозможной литературой. Были тут и мои любимые «Наука и жизнь», и уж совсем редкие, дореволюционные издания «Вокруг света», которые не в каждом антикварном магазине сыщешь. Не помня себя от радости, я стал набивать ими рюкзак.

Выйдя из подъезда с ворованной кипами макулатуры, мы попали прямо на вынос. Видимо, мать Наташи была членом какой-то секты. Начать с того, что на похоронах не было никого из одноклассников, зато пришло несколько десятков женщин и мужчин в черных одеждах. Все они держали горящие свечки и что-то заунывно пели не по-русски.

Чувствуя, что совершили преступление — а мы украли чужую макулатуру — мы постарались улепетнуть со страшного места. Заметив нас, за нами в погоню бросилось несколько мужиков. Мои товарищи, бросив меня, быстро в лопатки почесали в разные стороны, а вот мне, груженому тяжелым рюкзаком, в котором помимо ворованных журналов были ещё и учебники со школы, тяжеловато было улепетывать. До сих пор проклинаю себя за то, что не хватило тогда ума скинуть тяжелые рюкзаки да бежать налегке. Впрочем, как мне показалось, мужики те сразу погнались за мной, не за кем другим. Вскоре меня схватили за плечо. По-взрослому заломали руки. Меня, трясущегося от страха, подвели к черному сборищу. Пение прекратилось.

Заплаканная женщина — видимо, мать покойной — подала мне крупное венгерское яблоко и, велев надкусить его и надкусив сама, поцеловала в лоб. Она подвела меня к гробу и, пообещав много конфет, апельсинов и денег, велела целовать покойницу. Я залился слезами, умолял отпустить, но сектантки настаивали. Все снова запели молитвы на непонятном мне языке, а кто-то взрослый с силой пригнул мою голову к восковому лбу девочки в кружевном чепчике. Мне не оставалось ничего другого, как поцеловать, куда приказано.

Так я сделал раз, другой и третий. Мать Наташи взяла меня за голову. Было заметно, что она не столько скорбела, сколько заметно нервничает, потому что её холодные, шершавые ладони тоже тряслись, как в лихорадке. Однако она поспешила успокоить меня.

— Не бойся, — услышал я тихий шепот над своим ухом. — Жив останешься.

Её голос, показавшийся мне знакомым, утешил меня. Я действительно перестал бояться и теперь с любопытством разглядывал «общество». Большинство из них были люди молодые — не старше 30 лет, по крайней мере, стариков я не заметил, ну, кроме Наташиной бабушки.

Ободрив таким образом, мне велели повторять за начетчицей длинное заклинание на старорусском языке. Несколько выражений из него намертво врезались в мою память — «я могла дочь породить, я могу от всех бед пособить» или «яко птица и змий». Что это тогда значило, я не знал, но со страху повторял так старательно, так что от зубов отлетало.

Когда заговор закончился, мне велели взять свечку и покапать воском на грудь Наташиного синего с красной оторочкой платьица. Все ещё помню мое желание поджечь гроб вместе с покойницей. Чтобы заполыхал факелом, как в фильме «Черная Бара». Держа в голове свой коварный замысел, я придвинул горящую свечу как можно ближе к Наташиному синему платьицу, ожидая, что вот отсюда-то и займется сейчас пожар, но капли воска, схватываясь на лету мартовским ветреным морозцем, застывали на лету в причудливые фигурки. Её бабушка словно догадалась — перехватила мою руку.

— Не балуй, — услышал я злобное ворчание старой ведьмы.

Затем мне подали два стертых медных кольца, велели одно насадить мертвой невесте на палец, другое надели на палец мне. Помню, как долго возился с холодным пальчиком мертвой Наташи. Твердый. Словно пластмассовый. Я так яростно одевал кольцо, что он вдруг отломался, что фарфоровый. Да, до сих пор чувствую это ужасное состояние. Кольцо маленькое, не лезет, я натягиваю. Палец покойницы вдруг отламывается от руки — бескровно, но как отбитая ручка от чайника... Наверное, тогда очень перепуган был, вот и померещилось. Хотел взглянуть, да проворная бабка уже успела закрыть Наташу покрывалом.

Не выпуская моей сжатой в кулак руки, которую старуха, бабушка Наташи, держала зажатой в своей теплой костлявой ладони, чтобы я не мог снять его, мы двинулись к автобусу. Краем глаза я заметил, что мой рюкзак тоже погрузили в автобус — это почему-то успокоило меня. Мы отправились на кладбище. Казалось, что автобус едет целую вечность, хотя кладбище находилось всего в двух шагах. Возможно, мы сделали не один крюк. По дороге женщина взяла с меня честное пионерское слово никому по крайней мере сорок дней не рассказывать об этом происшествии.

Первый ком глины бросила мать, второй поручили бросить мне. Потом нас привезли к тому же подъезду, и мне вернули портфель, в который насовали каких-то платков и тряпок. Мне насыпали полные карманы, вручили авоську фруктов и дали бумажку в десять рублей. Я за первым же поворотом выкинул колечко и платки в снег под какой-то куст. На 10 рублей, что по тем временам для пионера было целое состояние, я накупил книг про животных и монгольских марок.

Странное дело — родители, обычно беспокоившиеся по поводу моих долгих отлучек, будто совсем не заметили моего отсутствия, хотя я вернулся поздно вечером.

Прошло 40 дней. Я уже было почти и сам забыл об этом странном происшествии, но ближе к концу учебного года мертвая Наташа начала сниться мне чуть ли не каждую ночь, распевая нескладные песенки. «Прикол» состоял в том, что наутро я помнил их наизусть. Дальше моя мертвая невеста потребовала от меня во сне, чтобы я начал изучать магию и обещала научить меня всему. Требовалось лишь мое согласие. Я, естественно, был против. Летом я уехал в деревню, и ночные «посещения» прекратились.

Они возобновились в первую же ночь, когда я вернулся в город. Наташа являлась ко мне как бы в дымке, вскоре я начал чувствовать ее близость по специфическому холодку. У меня начались галлюцинации, по ночам я стал бредить. Два бреда врезались в мою память особенно хорошо: у меня вдруг начинали расти руки, и я обхватывал земной шар по диагонали, по экватору; нет, то был не глобус или мяч, что можно было бы представить себе, а именно земной шар, тяжелый, холодный, мокрый, и он давил на меня все сильнее и сильнее, безжалостно, всей своей мощью, или же я начинал падать в пропасть, в которой вертелись какие-то стеклянные треугольники, я падал и натыкался на угол каждого из них. Позднее в умных книжках я прочел, что это называется геометрическим бредом. Несколько раз Наташа грозилась, что если я не начну изучать магию, она надавит мне на виске на какую-то точку и отключит сознание. И однажды, когда я, набравшись храбрости, выдвинулся к ней своей тощенькой мальчишечьей грудкой и гордо сказал: «Я — пионер, а пионеры не колдуют», выполнила свою угрозу и отключила — я умер. Просто исчез... на время.

Боялся засыпать. Мать решила обратиться к детскому психиатру. Отец возражал — тогда это чуть ли не позором считалось. Однажды, после одного из «посещений» Наташи, после того как она второй раз «отключила мое сознание», я «проснулся» с диким воплем. Мать трясла меня, но я никак не мог прийти в себя, а только орал, чтобы выбраться из этого страшного состояния небытия. Потом я не спал три дня. Дошло до того, что я не ложился спать без матери, опасаясь посещения «ночной гостьи». Все же решено было обратиться к врачу, тайно вызвав его на дом. Я помню ещё, как мама обругала папу, который всячески противился врачам, матом, прямо «по матушке», что никогда не делала ни до, ни после этого случая. Но тут обругала. Врач, на тот момент самый именитый профессор медицины в городе, к которому обратились за помощью мои родители, объяснил это явление гормональной ломкой. Пришел, оттянул веко, взглянул мне в глаз и хихикнул: «Прижилось». Что прижилось — не объяснил. Потом он сказал, что ничего делать не надо и с возрастом это пройдет само, напоследок добродушно пригрозив мне, что если я и впредь буду «трогать себя», у меня на ладошках вырастут волосы, и тогда все узнают.

Так продолжалось около года. Наконец, Наташа объявила, что если я и после этого не хочу изучать магию, она меня бросает. Дескать, впоследствии я буду искать ее и домогаться, но будет поздно. Тогда, в 1980-м, я был готов на что угодно, чтобы избавиться от ночного наваждения. Наташа научила меня, как «передать» ее одной из моих одноклассниц, на которую я имел зуб за то, что её тетрадки всегда противопоставляли моим, как образец аккуратности. Для этого надо было добыть волосы той некрещеной девочки, на которую я хотел «перевести» заклинание, чтоб она обязательно тоже была Наташей...

Я так и сделал. Училась с нами одна Наташа, так она еврейка, иудейка, стало быть, не крещеная. Ненавидел я её, потому как родители всегда ставили мне её в пример, да и сама она часто смеялась, когда учительница отчитывала меня за слипшиеся от соплей тетрадки. Не знал я тогда, что заклинание это имело «побочный эффект». Но, прочтя пару несложных заклинаний над её тлевшими в черной свечи волосами, я совершил несложную магическую церемонию — и навеки распрощался с покойной Наташей Петровой, получив вместо этого... неумеренный интерес со стороны той самой одноклассницы, которая преследовала меня как Хельга Арнольда, не давая прохода аж в мальчишеском туалете, куда я прятался от неё, хотя появляться девчонкам в мальчишечьем туалете считалось величайшим позором. В конце концов, я и приспособил её носить мне пирожки из дома. Благо её мать пекла замечательно, не то, что моя. Нет, не думайте, мама моя — добрый, заботливый человечек, только вот руки у неё не из того места растут, готовить совершенно не умела. Не знаю, что произошло с Наташей, но от бывалой отличницы не осталось и следа, девушка на тройки сползла, стала рассеянной, бестолковой. За то на меня учителя не надивились — хоть тетрадки мои по-прежнему клеились от соплей, пятерочки из школы чистоганом таскать начал. Раньше один стих нашего любимого поэта Горького неделю учил, а теперь стоило мне прочесть страницу, как все наизусть запоминал. Волшебство, да и только. Как в сказке про Электроника. А ведь ещё с год назад мать со слезами на глазах и коробкой конфет под мышкой перед завучем плакалась: «Маленький Толенька, вот и тяжко ему с учебой». Меня-то родители как раз к 1 сентября «приурочили», вот и отправился в школу «по первое число», хотя жалостливая мать всегда считала, что годок надо было бы обождать.

В конце концов, я решил избавиться от этой приставучей дуры, сказал, что не люблю её, потому что она толстая, и вообще уродина. На следующий день от неразделенной любви девушка вскрыла себе вены в ванной. Её спасли и увезли в психиатрическую лечебницу. Туда ей и дорога! Я же был очень доволен, что хоть таким образом, но наконец-то избавился от мертвой и живой невесты, и теперь все свое освободившееся время мог посвящать учебе.

С тех пор каждый раз, когда я оказываюсь на кладбище «Красная Этна», я нахожу время сходить на могилку Наташи. Бабушка ее скончалась в 1990 году, мать куда-то делась, и лет четырнадцать могилу поддерживал в порядке исключительно я один. Пару лет назад кто-то натыкал в Наташин холмик синеньких цветочков. Маленьких, синих мускари — верных друзей кладбищ. Кто это мог сделать, кроме меня, остается полнейшей загадкой. Но всякий раз, когда у меня неприятности или я чувствую упадок сил, я прихожу к моей Наташе, подолгу разговариваю с ней, и всякий раз возвращаюсь с кладбища бодрым, здоровым, полным сил к новой работе.

И все же мой странный «брак» с Наташей Петровой мне пригодился. Когда в эпоху перестройки я все же решил изучать магию, знающие люди не отказались учить меня, как только я поведал им эту историю. Уже став убежденным язычником и достаточно опытным некромантом, я жалел, что не воспользовался в детстве легко дававшимися мне в руки эзотерическими знаниями.

Квартира 114

Двенадцать лет назад мне предложили неплохую работу в Швеции, в Стокгольме. Моя старая знакомая, она же коллега, выбила себе тогда неплохое местечко в головном офисе нашей корпорации и уехала туда работать, а спустя несколько лет порекомендовала на это место меня.

Город красивый, вычищенный, облизанный, намытый, аккуратный. Туристы и местные жители корректные, улыбчивые, аккуратные, доброжелательные. Для такого места беспредел и злоба не существуют, кажется. Разве что на иммигрантских окраинах, вполне себе такое человеческое, обыденное и бытовое зло.

Квартиру пришлось искать самой, в самом городе у меня было всего три знакомых, напрягать никого не хотелось. Риелтор нашелся быстро, с ним мы объехали двенадцать квартир и комнат, и ни одна не пришлась по душе. В конце концов, я уже приготовилась отчаяться и разориться, т.к. жить в отеле неплохо било по карману. Начальство предложило пожить пока во временной квартире командировочных из разных стран, но мне отчего-то совсем туда не хотелось. В конце концов, как-то, в выходной, возвращаясь с очередного бесполезного осмотра недвижимости в отель, в автобусе я разговорилась с какой-то тетушкой вполне приличного, но слегка потустороннего вида. Знаете, бывают такие дамы, неопределенного возраста, в высоких ботинках со шнуровкой, одетые в немыслимые наслоения разнообразной одежды, головы которых непременно венчают шляпы, а шеи — каменные бусы. Вот такой была моя собеседница, высокодуховная и театральная Карин. 

У Карин была лишняя квартира в центре. Вернее, не то чтобы лишняя, в Швеции нет лишних квартир, тем более в центре города, но квартира была свободна. Дочь Карин уехала в теплые страны, квартиру сдала, матери поручила следить за состоянием жилья. В общем, схема проста и повсеместна. Квартира уже месяц пустовала, поскольку, по словам Карин, последняя жиличка спешно умотала оттуда по неизвестным причинам, а поскольку жилье своеобразное, а дама не пользуется услугами риелтора, новых желающих снять эту квартиру не находилось. Я, разумеется, согласилась квартиру посмотреть, тем более, что заявлен был центр города, а плата показалась нереально низкой. 

Мы вышли из автобуса и пересели на метро. Я хотела позвонить риелтору, чтобы он приехал и составил договор, если квартира мне понравится, поскольку желала официально запротоколировать сделку, но Карин остановила меня и сказала, что идти туда надо только ей и мне, посторонних лиц сейчас нежелательно впутывать.

Я не знаю, почему я не испугалась. Незнакомая женщина предлагает мне сходить вдвоем в некое помещение, не желая видеть свидетелей… Должно звучать подозрительно, но меня это вообще не смутило.

От станции метро нам пришлось пройти несколько минут в сторону маленькой площади, войти на эту площадь и пройти по темной коричневой брусчатке ровно десять секунд. Площадь была странная. Сквозная аллея, с двух сторон обрамленная двумя уроненными на бока буквами П, ну или как будто аллея взята в квадратные скобки. Вот так, для простоты визуализации: [||]. Скобки — два жилых дома. Огромных, тоже темно-коричневых, чуть темнее брусчатки, каменных, тяжелых, виснущих над тобой дома. Они затеняли эту и так не большую площадь. На улице была осень, листьев на деревьях не было, а уж на самой площади вообще не было никакой растительности. Только коричневый цвет всех оттенков. В конце площади было какое-то такое же каменное коричневое строение, ветер вокруг гулял беспрепятственно. Я представила, какой тут зимой будет студеный коридор и передернулась. Вокруг, что характерно, шаталось от силы человек пять. На площади — один, сидел на лавочке и курил.

Мы с Карин вошли на площадь, прошли несколько секунд и повернули налево, в нижний левый угол левой скобки. Угол был темный, фонари еще не включились, поэтому я не сразу поняла, что это даже не скобка, у скобки оказался еще хвостик, так что мы с Карин стояли в темном, окруженном с трех сторон домом закутке. Третья сторона, открытая, смотрела на площадь и то сооружение в конце, которое я так никогда и не рассмотрела впоследствии.
На кой ляд мы сюда пришли? Тут ничего же нет! Мне захотелось рассмеяться, думаю, как же так, она меня сюда ограбить что ли привела? Но Карин и не думала веселиться. Она посмотрела на меня просто и открыто, сдвинула свою вязаную шляпу с розой на макушку и спросила, что я вижу вокруг себя.

Вокруг себя я видела коричневые каменные стены с серыми крапинами. Но внезапно поняла, что в одной из стен я вижу дверь. Разумеется, темно-коричневую, поэтому я и не сразу ее разглядела. Над дверью — глазок видеофона. Я показала Карин на дверь и предположила, что это и есть та самая квартира. Я не ошибусь, но на лице у нее проступило облегчение. Она улыбнулась, достала из сумочки какую-то несусветную связку ключей весом килограмма в два, облепленную брелоками, перьями на веревочках и деревянными амулетиками, выудила из нее один ключ, вставила в замочную скважину, и мы вошли в квартиру. Прямо с улицы.

Ну что ж, квартира как квартира. Типичный шведский апартамент: одна спальня, кухня-гостиная, санузел. Маленькая, уютная, обставленная в бежевом и (конечно) темно-коричневом цвете. Икеа взяла бы на обложку. Множество уютных мелочей, которые понятны только небольшому количеству мужчин, всякие пледики, коврики, висючки, полочки. Живые цветы на подоконнике. Мне понравилось. Надо сказать, Карин тоже понравилось, что мне понравилось. Чувства облегчения она и не скрывала. Дама она была инопланетная, поэтому, когда она сказала мне: «Этой квартире нравятся не все. Их тут четыре таких, по одной в каждом углу площади, и у них у всех свое настроение и свой смотритель!», я восприняла ее слова как само собой разумеющееся. 

Риелтор приехал, составил договор, я внесла плату и заселилась на следующий же день. Будни потекли потихоньку, ездить с работы оказалось удобно, автобус другого маршрута ходил прямо до площади. Я выяснила, что квартир таких и впрямь четыре. Все остальные квартиры имели вход с другой стороны здания, и только четыре угловых, на первом этаже, со стороны площади. Я никогда не видела жильцов двух дальних квартир и даже не ходила на другой конец площади, но жилец квартиры напротив познакомился со мной сам. Мы ходили в один супермаркет за продуктами, он представился и вежливо поинтересовался, не в квартире ли 114 я живу. Да, в ней. Мы поговорили ни о чем, мужчина попрощался и ушел. Я даже не помню его лица. Жесты его были сдержанны, манера разговаривать — спокойная, чуть настороженная. Звали его Йонас, и лет ему было от 30 до 50.

Каждый вечер я возвращалась домой около 8 вечера, на улице было уже темно, на площади горели фонари, но достаточно светло там не было никогда, поэтому мне все время приходилось смотреть под ноги, чтобы не посшибать пальцы о брусчатку. Каждый вечер за пределами площади нещадно дул ветер. На площади ветра не было.

Примерно через месяц я поняла, что посреди площади растет дерево, стоят две скамьи и урна. Когда я первый раз сюда пришла, мне показалось, что растительной жизни в этой каменной трубе нет, а ветер свищет, как в поле. Не тут-то было! Площадное пространство всегда было безжизненным, тихим, и даже веточка на дереве не колыхалась. Изредка по площади гуляли люди, в основном мамы с младенцами, гуляли в такой же тишине, какую я привыкла наблюдать, младенцы не плакали, не кричали, подросшие дети радостно бегали по площади, не издавая ни звука. Иногда я видела Йонаса, он сидел под деревом и курил. Все было так чинно и неспешно, что я всегда удивлялась этому. В других местах Стокгольма такого не наблюдалось и в помине. Дети были как дети, веселились, кричали друг на друга, громко топали и смеялись. Но не на моей площади Тюстаторьет. 

Еще через три месяца меня попытались ограбить. Или убить и ограбить. Или изнасиловать. Не знаю точно, потому что я спаслась. Неприметного вида мужчина шел за мной от метро, прибавляя шаг и приближаясь постепенно. Я, конечно, заметила его, испугалась и побежала. Когда вбежала на свою площадь, под желтый свет фонарей, тот мужик уже почти догнал меня. Я завернула в свой закуток, не знаю, как открыла дверь и захлопнула ее поскорее. Дверь у меня была надежная, бронебойная, сантиметров пятнадцати в толщину, без глазка. Отдышавшись, я включила видеофон и увидела своего преследователя, который стоял в моем закутке и озирался по сторонам. Что-то приговаривал он себе под нос, но слов я не поняла, это были не русский и не шведский языки. Еще минуты три постояв и выругавшись уже по-шведски, он пугливо выбежал из моего угла. Сквозь стену не пробежишь, я-то точно знаю! Не знаю, зачем, но именно в стену он и побежал. И уж тем более не знаю, как, но ему это удалось. Потому что обратно он не выбегал. Он не пошел в сторону площади, на открытое пространство, он потрусил именно в стену, и в густом мраке моего странного угла он исчез. Я позвонила Карин.

Карин только хмыкнула, когда прослушала мой короткий пересказ. У Карин было объяснение, но она не хотела слишком рано мне его доносить. Ее объяснение, конечно, звучало диковато, но в этом была вся Карин, немного сумасшедшая, не от мира сего. Квартира на площади выбирает себе хозяев сама, сама же и отпускает потом этих хозяев. Защищает их от внешнего воздействия, в ответ жильцы берегут ее и содержат в надлежащем порядке. Карин жить там не может, для нее время проживания там окончено, квартире больше она не нужна. Да и квартира ли оно? Карин считает это место чем-то вроде пункта наблюдения. На Тюстаторьет таких пунктов четыре, у каждого свой смотрящий, и каждая квартира несет свою охранную функцию. Что охраняют? Саму площадь? Дерево на ней? Ответов у Карин не было. Карин знала только, что это жилье досталось ей случайно, никакого наследования не было, после ее смерти владелицей квартиры на бумаге будет ее дочь, но дочери в квартиру хода нет. Она ее попросту никогда не видела и не увидит, она не подходит. К чему? К должности смотрящего.

Объяснение вышло так себе, но, склонная к размышлениям и интересующаяся темой непознанного и параллельно существующего, я поймала себя на мысли, что верю. Скептик во мне боролся с желанием поверить. Я даже от души повеселилась, представив, что лет в 70 буду, как Карин, разгуливать в бирюзе и шерстяных юбках в пол, разглагольствуя о параллельном мире и пространстве. 

Я прожила в квартире двенадцать лет. Летом, весной и осенью я сидела под деревом с ноутбуком или читала книги. Зимой даже не высовывалась за пределы своих четырех стен. Гулкая, глухая тишина площади действовала умиротворяюще. Здесь даже снег шел сказочно, неспешно, всегда крупный и мокрый. Я ухаживала за своим пространством, мыла, чистила его, меняла трубы, розетки, поставила новую плиту, проветривала его и обихаживала. Йонас пропал, на его место въехала боевого вида девушка лет двадцати трех.

За эти двенадцать лет шестьдесят четыре раза меня преследовали, и все эти шестьдесят четыре раза я успевала спрятаться в квартире 114, а преследователи исчезали в коричневом камне глухой стены. Несколько раз это были наркоманы (обоеполые), семь раз — женщины, два раза — старики. В основном, конечно, мужчины, в самом расцвете сил, не всегда шведы, судя по внешнему виду.

Было ли мне страшно? Да, было. Но не так страшно, как бывает, когда читаешь о каких-то трупах или хоррор-истории. Не так страшно, когда в реальности встречаешься с чем-то ужасным. А страшно чужеродно. Ощущение, будто ты живешь в каком-то подпространстве, которого не видят другие люди, был страшнее реальных кошмаров. Последний раз я ощущала такое, когда читала «Лабиринты Ехо». Нет, это не реклама, это попытка пояснить свои переживания. Симпатичный, дружелюбный мир, но… не твой. Категорически чужой, живущий по своим законам физики, которые тебя пугают.

В шестьдесят четвертый раз мне было труднее всего, от преследователя меня отделяли доли секунды, захлопнула дверь я перед ее (а это была она) носом, уверенная, что не успею, сердце колотилось, тело покрыл холодный пот, я задыхалась, но я успела. На дворе была весна, и я отчетливо поняла, что мне пора уезжать. 

Вечером я позвонила Карин, мы немного посплетничали, и я доложила, что, похоже, мое время покинуть пост пришло. 

Мое начальство помогло мне собрать вещи, которыми я обросла за эти двенадцать лет основательно, и через неделю я уехала. Когда в день переезда я отнесла последнюю коробку в машину нашей фирмы, я вернулась в последний раз, посмотреть на мой приют, который дал мне этот угол Тюстаторьет, хотя я уже закрыла дверь на ключ. Двери в стене не было. Шершавый, темно-коричневый в серую крапину, камень окружал меня с трех сторон. Я потеряла доверие квартиры 114, и на мое место шел уже кто-то другой, а я уезжала в банальную студию в университетском городке на окраине Стокгольма. И мне было по-настоящему страшно.

Бабошка

Автор: Lidertinus

Было слишком жарко. Воздух, густой, как кисель, забирался под кожу и жёг ее желтоватым подмосковным загаром. 

Люди лежали на деревянном понтоне, словно тюлени, вяло отгоняя слепней и ос. Черная вода то и дело сотрясалась от прыжков, на сходнях в воду висли дети. 

Бабошка — маленькая достопримечательность подмосковной Балашихи. Совершенно круглое и совершенно чёрное озеро, находящееся в самом сердце болот, собрало вокруг себя кучу городских легенд. Ходили слухи о метеоритном происхождении водоёма, о потопленной на дне церкви, о бесчисленном количестве утопленников. Правдой было одно: никто не знал точную глубину этого озера. Вроде как, на дне были торфяники, придающие воде чёрный цвет и теплую мягкость, но наверняка не знал никто — доплыть до дна было невозможно. Но люди все равно спасались от жары в этом тёмном водоеме.

Я лениво перевернулась со спины на живот и закурила. Не люблю подолгу купаться в этом озере, мне все время кажется, что черная вода засасывает меня и утаскивает вглубь. Вот моя подруга по прозвищу Олень, загорающая рядом, несколько раз переплывала Бабошку вдоль и поперёк. Я не такая бесстрашная.

Справа от нас собралась толпа, послышались взволнованные крики. Парень лежал на деревянном понтоне без движения, синеватый оттенок его лица был виден за пару метров от места событий.

— Я пойду посмотрю, — сказала Олень. 

Олень — стюардесса и умеет оказывать первую помощь. Я была спокойна за мужчину — он в надежных руках.

Чуть позже мое внимание привлёк ребёнок, мальчик лет восьми. Он плескался как-то поодаль от людей, на нем не было ни нарукавников, ни спасательного круга. Родителей вокруг тоже не наблюдалось.

Внезапно он начал как-то странно барахтаться на воде, отчаянно цепляясь за воздух.

Я подскочила и подбежала к краю понтона. 

— Эй, кто родители того мальчика?

Меня никто не слышал. Голова мальчика скрылась под водой и снова появилась. Терять время было нельзя. Я спрыгнула с понтона и поплыла в сторону пацана. 

Вода была тяжёлая, как кисель, так что я изрядно вымоталась. Стоило только доплыть до места, как мальчик окончательно скрылся под водой. Я набрала в грудь побольше воздуха и нырнула.

Несмотря на открытые глаза, я видела только грязную пелену перед собой. Еле углядела маленькую белую ручку, тянущуюся ко мне. Ухватилась за нее, потянула и... завязла. Меня тянуло на дно. В панике я разжала руку, но не тут-то было: мальчик ухватился за меня слишком крепко. 

Мне стало не хватать воздуха. Я изо всех сил рванула наверх, но рука не пускала. Началась паника. Я вырывала и вырывала себя из плена. Наконец, по запястью скользнули острые ногти, и мне удалось освободить руку. Я пулей ринулась вверх. 

Тонкая кромка льда покрывала озеро. Вокруг ни души. Слегка припорошенные снегом деревья чернели по берегам и отражались в темной воде.

Я забралась на понтон по деревянной лестнице и пошла домой. Меня там явно не ждали.

Приходил после смерти

Источник: 4stor.ru

Старенькая соседка из нашего дома поведала моей маме, что когда пришла похоронка на отца, ей было четыре годика. У неё была сестра постарше на три года. В те военные годы люди на заводах работали по полторы-две смены. Мать приходила домой только ночевать, валилась с ног. Дома накапливалась грязная посуда, кастрюли, а мама мыла их пару раз в неделю, сама же находила силы только на приготовление пищи.

Так вот, в один прекрасный вечер мама приходит и спрашивает:

— Зачем же вы сами мыли посуду? Вы ж не умеете, перебьете все!

А дети отвечают:

— Мама, а это не мы, это папа помыл!

Мама чуть со стула не свалилась.

— Ах вы, врушки такие! Ишь, чего придумали, ничего святого нет для вас!

Тут девочки и рассказали ей, что никакие они не врушки, что днем позвонил в дверь папа, они увидели его в глазок и сильно испугались, им стало страшно, ведь мама говорила, что он убит, а он все звонил и звонил. Но папиного гнева боялись, видно, больше. Пришлось впустить. Папа зашел молча, младшую сразу на руки взял, носил по квартире (точь-в-точь, как делал всегда это при жизни), но ей было дико страшно, она сидела на его руках вся съежившаяся (маленькая, а все-таки понимала, что тут что-то не так). Когда он ее носил и проходил мимо старшей дочки, то старался ее ущипнуть (именно так он с ней поступал и при жизни). Потом пошел на кухню, убрался там и перемыл всю посуду. За все время не проронил ни слова. После этого открыл дверь и ушел.

Мама, выслушав девочек, залилась вся слезами. Сказала — бедный ваш папочка, как же он жалеет вашу устающую маму, если даже с того света приходит помогать! Мама рыдала, хотя сама никак не могла объяснить случившееся. Ошибки же быть не могло, папа действительно был убит и захоронен, были свидетельства очевидцев, близких их семье людей. А спустя несколько дней, когда вновь накопилась посуда, папа снова пришел и снова носил младшую на руках по квартире, старшую щипал и потом прибирался на кухне. И снова ничего не говорил. Если девочки что-то спрашивали, то он только молча улыбался. Его визиты повторялись время от времени, уже нечасто, но всегда в отсутствии матери. Девчонки тряслись от ужаса, им всегда было страшно. Но тем не менее всегда его впускали, не могли ослушаться родителя.

А спустя какое-то время рано утром по их улице шли демобилизованные раненые солдаты — их привезли откуда-то, и все они в ужасном состоянии — настоящие скелеты, грязные, жутко изможденные. Может, это были освобожденные из плена или концлагеря, просто девочки толком не поняли или забыли со временем — помнят только, что женщины из разных домов разбирали их к себе на побывку. Вышла и их мать тоже, и ее внимание привлек самый последний солдат. Он из всех был самый-самый несчастный, весь перебинтованный, но самое главное — все были в сапогах, а он вообще босиком шёл. У неё аж сердце защемило. Мама подбежала к нему и повела в свой дом. Первым дело вымыла его, перебинтовала, накормила, уложила отдыхать, постирала его одежду и ушла на работу. 

Следующим утром он должен был уходить. Мама дала ему в дорогу хлеба, но самое главное — отдала ему папины сапоги, которые держала как память об отце. В ближайшую ночь она увидела покойного мужа во сне. Он ей сказал всего одну фразу: «Вот теперь я спокоен».

С той поры визиты покойного прекратились.

Две жизни

История эта приключилась в 2008 году. 11 февраля не стало моего лучшего друга. Человек этот святым не был, но, тем не менее, именно с ним всегда можно было поделиться самым сокровенным, выслушать совет, поплакаться в жилетку. Никогда я не слышала от него плохого слова в чей-то адрес, никогда он не позволял себе чего-то из ряда вон выходящего, хотя тот еще был приколист. За несколько месяцев до своей смерти он начал часто повторять, что его ждут, что надо куда-то срочно идти, что он не может больше с нами оставаться. А 11 февраля в четыре часа утра его сердце перестало биться. Врачи так и не смогли установить точной причины смерти — молодой парень (ему только-только исполнился 21 год), не пил, не курил, вел здоровый образ жизни, здоровья на десятерых хватит. Он просто уснул и больше не проснулся.

После его похорон мне приснился странный сон. Он стоял за какой-то неясной, невидимой, но прочной преградой. А рядом с ним стояла беременная женщина. Очень, очень красивая. Потом он улыбнулся, махнул мне рукой и, взяв женщину за руку, пошел с ней куда-то вдаль. Там уже ничего не было видно — просто какой-то неземной, яркий и очень теплый свет.

Проснулась я в слезах и в тот же день рассказала о своём сне его старшему брату. Реакция у него была неоднозначной — сначала он нахмурился, пробормотал что-то вроде: «Бред какой… Не может быть». Потом он нехотя признался, что ему снилось то же самое. И рассказал странную историю:

— Давно он мне уже говорил — мол, разделились у него жизни. Одну он живет здесь, с нами, а вторую — во сне. Ему не сны снятся — он живет. Несколько раз было: там поранится — здесь сами собой царапины и синяки появляются. Ну и случилось… Однажды говорит мне, что встретил женщину, без которой больше жизни не мыслит. Но она к нему прийти не сможет никогда. А он к ней — вполне. Потому что женщина эта из той, второй жизни. Но больше мы к этой теме не возвращались. До недавнего времени. А тут он мне заявляет, что эта женщина беременна, что он просто обязан к ней пойти и все равно уйдет — здесь его не держит ничего. Матери нет давно, отец на нас плюнул еще лет десять назад, а у меня своя семья есть… И постоянно это повторял, говорил, что ему там лучше и проще, что там у него все хорошо, что эта жизнь ему уже и не нужна. Последний разговор у нас был накануне его смерти. Он тогда ведь попрощался. Сказал, что к ней пойдет. И чтобы никто ни о чем не жалел — это его решение, ему там будет хорошо. А сегодня, во сне, ко мне пришел, рукой махнул, улыбнулся и ушел. Рука об руку с беременной женщиной. Что ж, ему там лучше, надеюсь...

И я надеюсь. С тех пор он снился мне еще два раза. И, судя по снам, был абсолютно счастлив.

1 2 3 4
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Новые комментарии

Nemoff

Nemoff

А разве ваша жизнь вас не поучает? Что же, на этом основании можно...

Полностью
ChaosMP

ChaosMP

Вполне возможноо, что кто-то возился со старым передатчиком и в конце...

Полностью
proton-87

proton-87

Эх ты, "спиздив". Пиздят - пиздуны, а воры - воруют!...

Полностью
proton-87

proton-87

Это нормально, все так делали....

Полностью
proton-87

proton-87

Автор соврал мягко скажем - налицо "поучающая" история, запрещающая...

Полностью

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    1 607    23

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 556    6

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    441    6

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    685    5

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    903    4

Новое на форуме

{login}

ChaosMP

Обсуждение - У меня нет брата

14-10-2019, 15:37

Читать
{login}

Raskita76

Обсуждение - Упырь

10-10-2019, 01:43

Читать
{login}

Darkiya

Поиск историй

10-10-2019, 00:37

Читать
{login}

proton-87

Обсуждение - Погреб

7-10-2019, 00:09

Читать
{login}

Hellschweiger

Обсуждение - Призрачная электричка

6-10-2019, 14:30

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.