Материалы за Август 2019 года » KRIPER - Страшные истории
 
x
  • KRIPER
  • »
  • Материалы за Август 2019 года

Небо

Источник: samlib.ru

Автор: Синицын Олег Геннадьевич

Берег на той стороне реки был крутым, заросшим наглой осокой. У кромки воды торчали ветви козьей ивы, с которых свисала засохшая тина, похожая на паклю. 

— А трава-то примята, — отметил Дубенко. 

Он лежал среди молодых березок и разглядывал этот самый берег в бинокль. Полноватый, черноволосый, вдумчивый и рассудительный — до войны он работал плотником на селе. Говорят, был лучшим в районе. 

— Самое удобное место, чтобы незаметно переплыть реку, — ответил Волков, придавив растопыренной пятерней сползающую фуражку. Его череп, угловатый и на редкость крупный, выделялся над щуплой фигурой, отчего командир разведроты казался эдаким головастиком. 

Дубенко аккуратно сложил бинокль в рыжий чехол, застегнул кнопочку и обратился к карте. За излучиной погремел взрыв, стая перепелов в той стороне вспорхнула в небо. 

— Переправа твой первый пункт, — сообщил Волков. 

— А всего сколько? 

— Всего четыре. Но переправа — первый. 

Исписанным карандашом ротный попытался прочертить на карте отрезок, но только продавил лист. Крякнув от досады, он высыпал из планшета остальные, но и те оказались не лучше. 

Пока Николаич хлопал себя по карманам в поисках затерявшегося огрызка, задумчивый Дубенко подобрал карандаш и заточил его несколькими мастерскими взмахами ножа. 

— Вот, дьявол! — растерянно пробормотал командир, принимая карандаш, больше похожий на маленький шедевр. 

Сам он так не умел орудовать ножом. Обычно Волков спешно срезал рубашку, чтобы только обнажить графит и начать писать. Поэтому обитатели его планшета в большинстве своем напоминали инвалидов. 

— Давай дальше, — попросил Дубенко, очиняя следующий. 

— Пункт два. Заболоченная низина, по которой вы пройдете до этой рощи. — Ротный заключил топографическую рощу в круг и испытал от правильно отточенного карандаша маленькое счастье. — Пункт три. За рощей стоит моторизированный полк. Здесь перелески, балки, овраги, укрыться есть где. Пройдете, как будет удобнее. И уже дальше, вот здесь, возле полустанка обнаружите колонну грузовиков.

— Что за колонна? — Витя убрал нож, на вощеном листе карты остались четыре красавца. Пятым командир роты сейчас заштриховывал прямоугольник, обозначавший полустанок «Ярмолино». 

— Это вам и нужно выяснить. Это ваш пункт четыре. — Волков облизнул губы, испытывая острую необходимость в куреве. — В штабе дивизии планируют танковое наступление. Где не скажу, потому как сам не знаю. Полковая разведка проведена, вроде все готово. И вдруг — бац! Пришла эта колонна, которую охраняют так, словно кузова доверху набиты золотом. Случайно грузовики появилась перед самым наступлением? Или нет? В штабе не хотят рисковать, поэтому Федорычев настоятельно просил выяснить, что там. 

— Выясним, — кивнул Дубенко, прищурено глядя на противоположный берег. 

Этот кивок, едва заметное движение подбородком, многое значил для людей, знакомых с ним. С Витей, который был когда-то лучшим плотником сельского района, а сейчас, в конце лета 43-его, по праву считался лучшим разведчиком роты... Так он кивнул комдиву, который попросил привести «технического языка». Сквозь тройную линию обороны Дубенко ушел один. Вместо шести дней, отпущенных на поход в тыл врага, пропал на полторы недели. Все думали, что погиб. Но он вернулся. И притащил на себе целого полковника инженерных войск. 

— Наш позывной Земля, ваш Небо, — говорил Волков. — Частота та же, что и позавчера. Докладывать будешь после выполнения каждого из четырех пунктов, комполка так просил. Пойдете сегодня, как стемнеет. На все про все у тебя ночь и день. 

— Угу. 

— И это... аккуратнее иди. Немцы округу из минометов простреливают. 

— Слушай, Николаич, мина ведь нас не спрашивает, куда ей падать, — философски заметил Дубенко. — Если положено нам на голову, никуда от нее не деться. 

— Так-то оно так. Но я говорю про другое. Если вдруг учуешь чего, если какие голоса внутри себя услышишь: мол, не ходи туда и не делай того, — значит, включи на полную свое радио и делай так, как оно вещает. Вот я чего хочу сказать. 

— Понял. Значит, под бомбами не ходить, от пуль в стороне держаться. 

Он в который раз задумчиво посмотрел на противоположный берег. А на их берегу, где-то на другом конце разрушенной деревни снова ухнул взрыв, за которым послышался треск падающих деревьев. 

— Какой-то ты сегодня не свой, Витя, — сказал Волков. — Что за муха тебя укусила? 

— Да все нормально. Глянул на речку, и дом вспомнился. Сразу захотелось своих повидать: Веру, младшего. Катька небось девица уже, тоже охота глянуть. — Дубенко помолчал, закусив нижнюю губу, которая начисто исчезла под копной усов. — Знаешь, мы с ребятами решили после войны в одном месте поселиться. Восемнадцать месяцев вместе ходим через линию фронта, будто срослись за это время. Хотим, чтобы наши дома рядом стояли. Все ведь деревенские. Хозяйство перевезем, без работы не останемся. Мужики с руками везде нужны. Как думаешь, получится? 

— Здорово. — Он попытался скрыть сомнение. Кажется, получилось. — Мне бы с вами. Но я городской. 

Когда опустились сумерки, Волков пришел на край деревни к овощному погребу, в котором готовились к заданию четверо разведчиков. Докуривая трофейную сигарету, он притормозил возле темного земляного бугра... 

А парой метров ниже при свете керосиновой лампы бойцы, оставшись в чем мать родила, укладывали одежду в кули. Посторонний мог подумать, что мужики собираются в баню, только лица мужиков были чересчур сосредоточенные, словно это была самая важная помывка в их жизни. 

Дубенко собирал свой узел неспешно и основательно, выверяя каждую складку. Рядом с ним Серега Тюрин, резкий в движениях, весь покрытый волосами, словно шерстью, уже завязал свой куль и беспокойно вертелся. 

— Ну на кой ты так выкладываешь, Витек, словно на выставку народного хозяйства? Все равно скоро развязывать! 

— Это я чтоб твой голос услышать, — ответил Дубенко. — Ведь страшно сказать: целых четыре часа мучился, пока ты спал! 

— Не переживай, браток! Впереди ночь и день... — Вниманием Тюрина уже завладел другой куль. — А ты как вяжешь, Антоха? Ну что это за узел? Он же у тебя развалится посередь реки! Всю ночь будешь шаровары по камышам собирать! 

Молчаливый Антон-младший только ухмыльнулся. Вместо него к Тюрину придвинулся старший «брат»: 

— Ну давай, Сережа, научи нас, как в разведку ходить. Заодно расскажи, зачем ты в прошлый раз зимний маскхалат в свой куль завернул. 

Худощавые и жилистые Антоны были похожи друг на друга лишь фигурами. Многие за глаза называли их братьями, хотя в лицах не было сходства, а уж характерами они и вовсе были противоположными. Первый Антон, что постарше, хорошо знающий немецкий, слыл открытым и добродушным парнем, легко сходящимся с людьми. Второй, что помоложе, отвечавший за рацию, был серьезен и задумчив. В свободное время «младший брат» чертил в тетрадочке электрические схемы. В такие моменты Тюрин обычно говорил: «Во! Опять наш Кулибин электроны гоняет. Смотри, не рассыпь по окопу!» 

— Думал, я маскировку перепутал, да? — обиделся Тюрин. — Ты просто не проникся в мою военную хитрость! Да меня... — Он подумал. — Меня в прачечной у фрицев было в бинокль не разглядеть! Да я там как медуза в чайнике был — хрен отыщешь! Это вы в своих болотных торчали у всех на виду! 

В момент этого откровения в погреб спустился Волков, пышущий трофейным никотином. 

— О, командир пришел! — обрадовался Тюрин. — Николаич, угости сигареткой! А то с этих голяков и взять-то нечего! 

...Они курили, впятером устроившись на одной лавке. Снаружи гремели далекие взрывы, а под сводами погребка не утихал Серега Тюрин, зажатый между Антоном-младшим и ротным. Извергаемые им потоки слов вливались в табачный туман, вместе с ним оплетали голых солдат, лезли в ноздри и глаза, стелились по своду погребка. 

Волков тоже курил, потому что хотел поддержать ребят, побыть с ними, может, частично влиться в замкнутый и устоявшийся коллектив. А еще он чувствовал себя неуютно, потому как был единственным в одежде. Каково, если бы он еще и не курил? 

Сигареты быстро превратились в мятые чинарики. Затушив их, поднялись. Теперь уже в тишине по очереди сдали командиру солдатские книжки, партийные и комсомольские билеты, ордена. Фотографии жен и детей, а так же письма от них, Волков поместил в отдельный карман планшета. 

Дубенко пригладил волосы, затем усы. Шумно выдохнул. 

— Взяли! 

На одно плечо разведчики подняли по автомобильному баллону, на котором предстояло переправляться через реку. На другое закинули по пистолету-пулемету Сударева — легкому, удобному, со складывающимся прикладом. Подобрали кули (Антон-младший водрузил на себя ящик с РБМ). По одному стали выбираться из погреба. 

Антоны прошли, по очереди пожав командиру руку. Один улыбнулся, второй лишь качнул головой.

Тюрин неожиданно задержался. Выглядел он на удивление смущенным, в костлявом кулаке мял треугольное письмо. 

— Тут... моим... — Вся его говорливость куда-то подевалась. — ...ежели что. А, Николаич? 

Волков взял письмо и кивнул. 

Последним выходил Дубенко. Ротный стиснул его твердую ладонь. 

— Докладывай по каждому пункту. О времени не договариваюсь. Вызывать будем постоянно. 

— Хорошо. 

— Доберись до этих грузовиков, Витя. 

— Не волнуйся. Все сделаем. 

Ротный вылез из погреба последним, распрямился и вдохнул полной грудью прохладного сырого воздуха. 

Разведчиков встретил Гриша Остапов, назначенный наблюдать за переправой и в случае чего помочь. Остапов умудрился где-то застудиться и теперь негромко, но продолжительно кряхтел и кашлял. Четверка нагих бойцов с баллонами на плечах, кулями и автоматами вскоре растворились в темноте, и Волков направился в свой блиндаж, откуда предстояло следить за походом во вражеский тыл. 

Радист, робкий светлоглазый паренек лет восемнадцати, настраивал волну. Треск и завывания эфира наполнили тесное помещение. У дальней стены на ящике из-под снарядов стоял телефон — тяжелый квадратный блок с трубкой. Волков подумал, что нужно бы заварить крепкого чаю. Ночь обещала быть долгой. 

Снаружи грянул еще один взрыв, и по земляному полу пробежала короткая дрожь. Взрыв показался ему ближе, чем предыдущие. Ротный по инерции посмотрел в ту сторону и вместо чайника взял телефонную трубку. 

— Слушаю, — раздалось на другом конце провода. 

— Товарищ гвардии майор. Ушли. 

— Докладывай по каждому пункту. — Голос помедлил и добавил: — Мы тут тоже не спим. 

— Есть, товарищ гвардии майор! 

— Давай, Николаич, до связи. 

Вернув трубку на базу, Волков постоял в задумчивости. 

— Чаю будешь? — спросил он у молодого радиста. 

— Нет, спасибо, — смутился парень. 

— Попей чайку-то. Ночь предстоит долгая. А ты мне тут бодрячком нужен. 

— Нет, я не усну! — Радист смутился еще больше, повернулся к станции и повторил несколько раз: — Небо, Небо, я Земля! Небо, я Земля! 

Волков пожал плечами и стал наливать воду в чайник. Когда фляга опустела, он услышал со стороны входа знакомое покашливание. Ротный оглянулся на Остапова, который протискивался в дверной проем. 

— Ну что, переплыли? — спросил он, накручивая пробку на горлышко фляги. — Чаю будешь? 

Приступ кашля согнул Остапова. Он наметился присесть на лавку, но промахнулся мимо нее и съехал по стене на пол. Удивленный Волков шагнул к подчиненному. И только тогда обратил внимание на его бледное, перекошенное лицо. 

— Николаич... — Остапов выдал в кулак такую очередь, словно собирался выхаркнуть свои легкие. — Николаич, мина... Прямо в них! Даже в воду не успели ступить... 

Глядя на Остапова, Волков внезапно ощутил внутри себя пустоту. Вернее, не совсем пустоту. По груди словно прошелся невидимый нож, который одним махом срезал верхушки его чувств, оставив бесполезные стебли и корни. Радость, грусть, тревога о бойцах, которых он отправил за линию фронта, воспоминания о последней встрече с ними — все это вдруг стало для него чужим и далеким. 

Он зачем-то достал из кармана письмо Тюрина. Выведенный химическим карандашом адрес в одном месте уже расплылся. 

— Всех четверых накрыло! — истерично говорил сидящий на полу Остапов. — Прямо на берегу. Обоих Антонов в куски, Тюрина осколками! Один Витя лежит целенький. Но он тоже мертвый, у него кровь из ушей... Как же это, Николаич? 

— Пошли, — сказал Волков и не узнал своего голоса. 

Небо загораживали темные тучи. Вода в реке казалась смолью, а сама река мрачной и чужой. Совсем не такой, какой она была днем, когда они лежали среди березок, когда Волков раскладывал по пунктам задание, а Витя точил карандаши, превращая их в маленькие шедевры. 

Трудно, почти невозможно поверить, что от группы Дубенко никого не осталось. Не прошло и десяти минут, как Волков разговаривал с ребятами, как они вместе курили в заброшенной землянке, слушая грохот далеких разрывов и трескотню Тюрина. 

Он не поверил и тогда, когда увидел разбросанные по берегу запорошенные песком тела. 

— Это не они, — поведал он. 

Остапов испуганно посмотрел на командира. 

— То есть как? 

— Не они. Не видишь, что ли? Те разговаривали и были живыми. 

— А теперь они мертвые, — объяснил боец. 

На этих словах его пробило. Половинки обрезанных чувств вернулись. На грудь навалилась чугунная тяжесть. 

...Около получаса они собирали тела в старую санитарную палатку, которую Остапов притащил из обоза. Он хотел позвать еще кого-нибудь из бойцов, но Волков с излишней резкостью ответил, что двоих достаточно. 

Складывая останки в брезент, он пытался подавить горечь равнодушными мыслями о заботах и делах, которые предстоят. Он всегда так делал, когда терял друзей. Тогда потерю легче переносить. Вот и сейчас он пытался думать о том, что делать дальше. Ведь задание никто не отменял. 

Жутко хотелось закурить сигарету — так хотелось, что сводило челюсти. Но это было самое глупое, что он мог сотворить на открытом со всех сторон речном берегу. 

Нужно в спешном порядке собирать еще одну группу. Прямо сейчас будить Савельева или Кикнадзе, их ребят. Собирать, переправлять на ту сторону, пока темно, пока есть возможность остаться незамеченными. Савельев и Кикнадзе, неплохие разведчики. Правда, не такие, как... 

Витя казался целым, только от ушей по щекам тянулись две темные струйки. Осколок вошел в лоб, под волосы. Но не это было главным, а Витины распахнутые глаза, в которых стоял предсмертный ужас. Возможно, Дубенко заметил мину, что падала на них. А может, успел ее почувствовать, как о том говорил Волков. Только предчувствие не спасло. Оно лишь вогнало страх в Витины глаза. Николаич поспешил закрыть их, потому что предсмертный взгляд был лживым и не соответствовал тому человеку, которого все знали. 

— Эх, Витя-Витя, — простонал Волков. 

Они перетащили тела в погреб, в котором бойцы готовились к походу. Последнему, как выяснилось. Среди запаха прелых овощей в воздухе еще различался табачный дым, и, казалось, еще слышался неугомонный голос Сереги Тюрина. 

Волков вернулся в блиндаж заторможенным, будто с недосыпу. Проходя через проем, больно ударился о брус косяка. Радист сидел как пришпиленный к табурету, ибо не получил приказ, что операция закончена. Станция работала, из динамика раздавался треск помех. Неуверенным голосом радист передавал в эфир позывные группы, и Волков подумал, что в данных обстоятельствах это выглядит невообразимо глупо. 

— Гаси, — глухо приказал он. 

Парень обернулся. Лицо было таким, словно кто-то его ударил — несправедливо и больно. Взгляд задержался на руках ротного. Волков посмотрел на свои ладони и обнаружил, что они перепачканы кровью. 

Он полез в нагрудный карман за платком и измазал гимнастерку. 

В этот момент треск из динамика сделался громче. И сквозь него прорезался голос: 

— Земля, Земля, я Небо! 

Сидя спиной к радиостанции, молодой радист очумевшими глазами смотрел на командира роты, который замер с окровавленным платком в руках. А позади продолжало раздаваться: 

— Земля, Земля, я Небо! Я Небо! Как слышите?.. 

Парень медленно повернулся к аппарату и с изумлением посмотрел на шкалы настройки, словно видел их первый раз в жизни. 

Волков обессилено опустился на лавку. 

— Что мне делать? — дрожащим голосом спросил радист. 

— Ответь, раз вызывают. 

— Небо, Небо, я Земля! — суетно заговорил он, припав к микрофону. — Слышим вас. Слышим! 

— Земля... — Помехи потушили голос, но через секунду возник вновь: — ...слышим плохо! 

— Небо, говорите! Слышим вас нормально! 

— Ага... — Снова треск помех. — Сообщаю, что прошли пункт один! Прошли пункт... Движемся по пункту два! По пункту два! Как поняли? Как поняли? Прием! 

Если бы разорванные тела разведчиков не лежали сейчас в погребе на окраине разрушенной деревни, если бы Волков не оттащил их туда собственными руками, то из этого сообщения он бы понял, что группа Дубенко переправилась через реку и сейчас движется по болотам. 

...(а еще он узнал голос Антона-младшего)... 

— Поняли вас, поняли! — отвечал радист. 

— До связи, Земля! 

Голос исчез. Пространство под тяжелым сводом блиндажа вновь наполнилось треском необитаемого эфира. Вещи и люди в помещении осталось прежними: стол, который заняла громоздкая станция, зеленый лицом радист рядом с ней, у дальней стены угрюмый телефон, а посредине он, гвардии старший лейтенант Волков. Все были на своих местах, все выполняли свою функцию. 

Но что-то изменилось. 

— Что мне делать? — спросил радист. 

— То же, что и раньше. 

— Но... тот боец говорил, что разведчики погибли. 

— Кто погиб? Ты что, не слышал? — Волков сердито сверкнул глазами, запихивая платок в карман. — Они сейчас на болотах! Как пройдут, доложатся. 

Звонок телефона врезал по нервам. 

— Ну как у вас? — раздался из трубки голос начальника разведки. 

«Как у нас? — растерянно подумал Волков. — Четыре трупа в овощном погребе, вот как у нас!» 

— Реку перешли, — произнес он в эбонитовую чашечку. Сглотнул и добавил: — Сейчас по болотам идут. 

— Так это ж хорошо! А почему не докладываешь? Мы тут волнуемся, не случилось ли чего? 

Он с удивлением отметил, что руки не дрожат. 

— Виноват, товарищ гвардии майор. 

— Докладывай, как будет развиваться. 

Волков положил трубку, вышел из блиндажа и упал на землю. 

Он уже не был уверен в своих словах, сказанных радисту. Он уже не был уверен в том, что слышал голос Антона-младшего, хотя никакой он не младший. Но он не верил. Потому что стоило пройти полторы сотни метров, спуститься в погреб, сдернуть брезент, и перед ним предстанет Витя с искаженным от страха лицом и пробитым черепом. И все иллюзии тут же развеются. 

Полежав на земле, он поднялся. Стряхнул с коленей чернозем и вернулся в блиндаж. 

Радист продолжал вызывать «небо». Волков прошел мимо него, запалил керосинку — благо чайник стоял на конфорке залитый. 

— Чаю будешь? 

Радист подпрыгнул на своем табурете. 

— Буду, — хрипло отозвался он. 

— Вот и молодец. 

Лучше всего не думать о погребе. Все шло так, будто ничего не случилось. Вот он заваривает чай, который и собирался заварить. Вот дует в кружку, чтобы остудить чай, а рядом дует в кружку радист, который сперва пить не хотел. Они сидят, дуют на чай и с трепетом ожидают следующего сообщения, которое раздается непонятно откуда и непонятно через что — обломки разбитой РБМ тоже покоились в погребе. Но не думать об этом! Все обстояло так, как и должно. Словно не было кашляющего Остапова, севшего мимо лавки. Словно он сам не собирал останки тел, которые были разбросаны по берегу точно ненужные вещи. 

Однако избавиться от мыслей все равно не получилось. И Волков продолжал думать о телах из погреба и голосе из эфира. Он пытался свести эти противоречивые факты, поставить их на твердую почву логики, но по прошествии половины ночи ощутил, что начинает терять связь с реальностью, а мозги медленно съезжают набекрень. 

Как ни парадоксально, в реальность его вернул вновь раздавшийся голос из динамика. 

— Земля, Земля! Я Небо! Я Небо! Как слышите? 

Снова Антон. Слышен хуже, чем в прошлый раз. Но все равно... 

— Небо-Небо, я Земля! Слышим вас! — Радист отвечал, немного волнуясь, но уже не суетился. 

— Земля, плохо вас... Прошли пункт два! Прошли пункт два! Все нормально! Видим поросят. Много поросят, но пройти можно! Как слышите? Прием! 

— Слышим вас! Прошли пункт два, наблюдаете поросят. 

Волков едва сдержался, чтобы не отобрать у него микрофон. Он сам не знал, что будет говорить, да это и не важно. Просто хотелось убедиться, что ему отвечает настоящий, живой Антон-младший. Ведь его тетрадка с зарисовками электрических схем тоже лежала сейчас в командирском планшете. 

— Плохо вас слышно! — говорил Антон. — После пункта три на связь не выйдем. Опасно! Повторяю, после пункта три на связь не выйдем! Следующая связь после пункта четыре! Счастливо... 

Это «счастливо» растворилось в треске помех. Волков посмотрел в пустую кружку. 

— Я, наверное, свихнусь, — поведал он ей. 

Он сухо доложил в штаб о новом сообщении, затем отправился в одну из уцелевших изб. 

На полах погруженных во мрак комнат мирно почивали около двух десятков бойцов. По воздуху разливалась замысловатая смесь из кряхтений, храпов, бормотаний, тиканья настенных ходиков. Осторожно ступая между рук, голов и вещевых мешков, Николаич выделил из этих звуков знакомое покашливание и двинулся в сторону него. 

Выведенный к околице Остапов изумленно таращился на командира. Прежде чем заговорить, Волков долго и задумчиво смотрел в куда-то темноту. 

— Ты кому рассказывал о том, что случилось? 

— Никому, — ответил Остапов, изрядно напуганный слегка сумасшедшим лицом командира. 

— И не рассказывай. 

— А как же... 

— Я сам, когда придет время. А ты помалкивай о погребе. Уразумел? 

Вместо ответа Остапов залился своим опостылевшим кашлем, который в этот раз получился несколько заинтригованным. Отправив бойца обратно в избу, Николаич некоторое время задумчиво рассматривал заслоненное тучами небо. Затем вернулся в блиндаж. 

Нового сообщения не было. Он опустился на лавку и уставился на бритый затылок радиста. 

Монотонные позывные убаюкивали, и ротный незаметно уснул, уронив крупную голову на грудь. И снилось ему, будто он продолжает сидеть на лавке; снаружи ночь, а он все смотрит в затылок радисту и ждет нового донесения из ниоткуда. 

Из дремоты его вырвал громкий голос: 

— Небо, Небо! Я Земля! Слушаю вас! Слушаю! 

Солнечный свет пробивался сквозь щель в пологе, сооруженном из плащ-палатки. Волков вытер мозолистой ладонью лицо и проворно поднялся. 

— Земля. Я Небо... — говорил сам Дубенко. Николаич едва не ошалел от счастья, услышав Витин голос. — Добрались до пункта четыре. Добрались!! 

Он сам не заметил, как оттеснил радиста от микрофона. 

— Что там, Витя? Что? 

— Мы добрались до грузовиков. Там в ящиках... ружья, стреляющие гранатами! Повторяю! Ружья, стреляющие гранатами! Немцы называют... «Панцерфауст». Море ящиков! Третий день развозят по... — Короткий гудок. — ...говорит, насквозь прожигают танк. Повторяю, с тридцати метров прожигают танк. Как слышно, прием? 

— Слышу, Витя! Слышу!! 

Дубенко сделал паузу. 

— Николаич? 

— Я, Витя! Я! 

— Николаич... тут происходит что-то странное... — Голос потух, съеденный помехами, затем возродился вновь. — Сереге худо. И еще эти... — Опять помехи. — ...нас преследуют всюду. И у них нет ртов! 

— Витя, возвращайтесь! Слышишь меня? Возвращайтесь! 

— Я вас почти не слышу, Земля! Но мы возвращаемся. Мы идем домой! Конец ...и! 

Волков еще долго стоял возле радиста, который вопросительно поглядывал на него снизу вверх. Когда удары молота в груди утихли, и Николаич смог вздохнуть, он двинулся к телефону. 

— Панцерфауст? — удивленно переспросил начальник разведки и сказал не в трубку: — Панцерфауст, товарищ полковник. Не те это штуковины, из-за которых Боровский потерял больше половины танков? 

Короткое молчание, после которого раздался басистый голос. 

— Звоню в штаб дивизии. Нужно менять план наступления... — Пауза, в которой Волков угадал затяжку от папиросы. — Да, поблагодари своих. Скажи, для каждого буду ходатайствовать об увольнительной на родину. 

Майор вернулся к трубке: 

— Слышал, Николаич? От имени командира полка выражаю благодарность тебе и ребятам! Потом еще будет приказ о награждении!.. Слышишь меня? Але! Слышишь? 

— Да, — ответил Волков. — Слышу. 

...День пролетел незаметно. Настал вечер. В ожидании нового сообщения Николаич больше не выбирался наружу. Сменщика радиста он отправил назад — новый человек не нужен, да паренек и сам отказался уходить. Потом явился Остапов с двумя котелками гречневой каши. Пока проголодавшийся радист уминал ложку за ложкой, Николаич присел на его табурет. В глубине души он надеялся сам получить ответ на позывной «небо». 

Но ответа не было. 

Ближе к ночи Волков склонялся к мысли, что сообщение Дубенко было последним. Им не вернуться. Куда они могут вернуться? В свои обезображенные тела, которые лежат сейчас в погребе? Это совершенно невозможно. Он не мог себе такого представить. Им некуда возвращаться... 

С каждым часом на душе становилось все поганее. Он больше не ждал сообщения, но по-прежнему не выходил из блиндажа и заставлял измотанного радиста снова и снова повторять в эфир позывные. 

Это случилось около полуночи, когда Волков сидел с котелком в руках, а рот был набит остывшей гречневой кашей, которая напоминала размякшую плоть. Наверное, по вине этой ассоциации, что не выходила из головы, он долго не мог проглотить порцию. Именно в этот момент противоборства физиологии и психики из глубины эфира возник голос Дубенко. 

— Мы потерялись, — устало говорил Витя. Голос был таким далеким, словно доносился из другой галактики. — ...не знаю, где оказались. Тут какие-то кривые деревья, земля горячая... — Треск. — ...из них поднимаются испарения, и дышать невозможно. 

Радист испуганно посмотрел на Волкова, который вслушивался в сообщение динамика и не решался проглотить или выплюнуть мерзкую кашу, чтобы не пропустить ни единого слова. 

— Не знаю, куда идти. Но я вижу далекие строения на холме. Тропа ведет туда... но легче спуститься вниз... — Долгий провал связи. — Сереге совсем худо, у него... провалилась грудь... У меня кровь из ушей и все время болит голова... 

На этом сообщение оборвалось. 

Радист вцепился в микрофон, ожесточенно вызывая группу, но Дубенко не откликался. Волков выплюнул кашу в котелок и отставил его в сторону. 

Они шли прямиком туда, куда достойные люди, вроде них, попадать не должны. Он уже догадывался, чем закончится поход. Даже был уверен. Ведь там с ними начало происходить то, что здесь сотворила ухнувшая под ноги мина. 

Перед глазами вновь восстало лицо Дубенко, искаженное предсмертным страхом. 

Ночь за пологом казалась глубокой и бесконечной. Молодой радист уснул, прижавшись щекой к столу так, что губы по-детски съехали в сторону и раскрылись. Волков не стал его будить и сам сел за рацию. Где-то на исходе второго часа, когда тяжелые мысли переполняли голову, он сбился и уже неосознанно повторял омертвевшими губами: «Витя! Витя, ответь! Витя! Витя! Витя!»... 

И ответ «Небо» пришел. Невероятно, но пришел! 

Правда, он был таким далеким, словно его не существовало. Словно он был слуховым миражом. 

— Николаич! — кажется, Дубенко был взволнован. Хотя при такой слышимости легко ошибиться. — Забудь о том, что я говорил в прошлый раз. Все забудь! Тут... ты не поверишь! Мы забрались на холм! Эти строения... это наши дома, понимаешь? Серегин дом напротив моего. Антоны тут же. Стоят рядышком, и такая благодать кругом, что... — Станция взвизгнула, проглотив остаток предложения. — Катька моя и в самом деле вымахала! Николаич, дай нам сутки! И мы вернемся... 

Он старался не смотреть на радиста, который проснулся и, хлопая глазами, непонимающе таращился на командира. 

— Да, Серега просил передать... — Волков едва различил эти последние слова. — Не отправляй письмо! Не отправляй! Надобности теперь нет... 

Больше от группы Дубенко радиограмм не поступало. Никогда. 

Волков сообщил роте и командованию, что группа Дубенко героически погибла, выбираясь из вражеского тыла. А следующей ночью они с Остаповым похоронили тела. 

...К лету 44-ого года о старшем лейтенанте Волкове, командире разведроты 93-его гвардейского стрелкового полка, ходили две странные байки. Рассказывали, что в планшете у него лежат пять великолепно отточенных карандашей, которыми он никогда не пишет, а только изредка их рассматривает. И еще говорили, что иногда, хлебнув горькой после удачного наступления или взятия города, он присаживается возле радиостанции и, вращая ручку настройки, вслушивается в бездонный эфир.

Рожицы

Источник: www.reddit.com

Автор: Calgroch

Примерно пять лет назад я приехал в Лос-Анджелес на время зимних каникул, навестить свою семью. Когда это произошло, я направлялся в ванную на втором этаже. На лестнице сидела моя кузина Эйприл, которой тогда было четыре года, и строила рожицы. Я спросил, что она делает, и она ответила, что повторяет за женщиной с косичкой. Я оглянулся, но, естественно, никого не увидел. 

— Где ты ее видишь? — в ответ Эйприл указала на луч света, падавший параллельно лестнице. 

— А что она делает?

— Строит смешные рожицы. 

Я улыбнулся и продолжил было подниматься по лестнице, но тут Эйприл добавила: 

— Ее косичка уложена вокруг шеи. 

Надеясь, что просто не расслышал, я попросил ее повторить, и Эйприл сказала, опять указывая на луч: 

— Она висит на своей косичке... И строит смешные рожицы. 

Кузина продолжила свое занятие, и только тогда я заметил, что то, что она изображала, было лицом человека, который отчаянно пытается вдохнуть.

Деревенская история

Автор: Ксения Данильченко

Может, было, а может нет, врать не буду. Эту историю услышала еще в детстве, от одной маминой знакомой. Время тогда было социалистическое, коммунизм строили, и всякой мистике значения, упаси боже, не придавали. А она имела место быть.

Моя мама, будучи молодой девушкой, вышла замуж и уехала из своей деревни в богатый райцентр. Далеко от дома, но маму это не пугало: рядом был муж, любимая работа, квартира. И ожидание первого ребенка, то есть меня. Связь со своей деревней мама не прерывала, и, когда подросла я, а потом и сестра, мы часто наведывались в далекую, таежную деревеньку, которую я просто обожала. В те времена деревня не выглядела такой убогой и заброшенной, как сейчас. О, в те времена деревня была своеобразной романтикой, даже поэзией, и в таком количестве, как сейчас, народ с неё не бежал. Так, собственно, об истории.

У моей мамы в деревне жили родители, мой дед и моя бабушка, к ним-то мы и ездили каждое лето. 

И вот в один из таких приездов к моей маме в гости «нагрянула» её когда-то лучшая подруга. Подругу звали Алёна, в своё время она удачно вышла замуж, порвала все связи с бывшими знакомыми и подругами и укатила вместе с мужем в город. А тут вдруг заявляется в деревню и к моей маме прямым ходом. И откуда узнала, что мы здесь?

Я её как сейчас вижу, красивая, одета богато, и ревёт, прям слёзы в три ручья.

— Анна, — так маму мою зовут, — вот и пришло время за нашу глупость расплачиваться! — и всё рыдает.

Смотрю, мама моя лицом помрачнела. А мне тогда лет 12 было, а сестренка совсем маленькая, ей только три исполнилось. Мама на меня смотрит и говорит:

— Надя, выйди из комнаты, мне с тётей Алёной поговорить надо.

Я вышла-то, а сама с обратной стороны двери стою и слушаю, как Алёна маме рассказывает.

— Гадание наше-то помнишь, когда ещё незамужними были? Помнишь, как мы втроём на блюдце гадали, ты, я и Ирка Соловьёва?

Мама моя молчит, а тётя Алёна уже в голос срывается.

— Помнишь, что нам блюдце нагадало тогда? Тебе венец безбрачия, мне бездетной быть, а Ирке, наоборот, трех мужей, трех детей, мы ещё посмеялись тогда, вот счастливая! Прям за нас двоих счастье своё должна была взять!

Слышу мама приглушенно так говорит: 

— Я всё помню!

А тётя Алёна отвечает:

— А помнишь, как вдвоём с тобой судьбу нашу решили на блюдце перегадать, без Ирки? Чёрный обряд совершить… Иркину судьбу тогда на двоих раскидали, так нам счастья своего хотелось! Помнишь? Помнишь, как Ирка вдруг ни с того, ни с сего, после того, как мы второй раз погадали, спиваться начала. И Матвей её бросил. А как-никак жених её был, да какой — первый парень на деревне… И после этого Иркина судьба под откос пошла… троих детей-то она родила, да от разных мужиков, а дети её теперь все по приютам живут. 

Мама, слышу, молчит. А тетя Алёна продолжает: 

— А мы с тобой, Анна, замуж вышли, у тебя дети есть, у меня, и мужья у нас, что грех жаловаться! А я вот недавно по городу иду, а навстречу мне цыганка, и говорит: «Не своим счастьем живёшь, отнимут у тебя его скоро». А у меня одно счастье — дочь! Цыганка словно мысли мои услышала: «Дочь к лошадям не пускай», — говорит. А что сделаешь, моя-то Верка только ими и грезит, даже на секцию записалась, призы берёт. Анна, боюсь я за неё очень, что делать-то?

— Ничего, видно, не сделаешь уже, Алён, — слышу мамин голос, — правда, грех с тобой взяли, чужого счастья захотели, нельзя так было. А Ира где сейчас-то?

— Ирка где-то в больнице для сумасшедших живет, — отвечает тётя Алёна. — Да какая разница, что с ней, я как-то поехала к ней, покаяться хотела, а она как кинется на меня… глаза черные, бешеные, сама худая, еле её от меня санитары оттащили. Самим-то как дальше жить, я Верке своей по сто раз на день звоню, телохранителя ей наняла… а все равно боюсь за неё, муж ругается, говорит, совсем того стала… что лошадь-то сделать может… боюсь я, Анна…

Тут тетя Алёна замолчала, а мама моя, сквозь щелку смотрю, с лица вся спала, и видно, думает о чем-то, а потом тихо так говорит, да с таким трудом, словно у неё в горле совсем пересохло:

— Я, Алён, тоже не своим счастьем живу... Чувствую это. И хорошо всё, вроде, замуж я за Матвея вышла, и девчонок моих любит, и меня, и деньги в дом носит, и не пьёт, да чувствую, не мой он, мне тоже тяжело…

И тут в комнату дед ворвался, он, видно, с другой стороны комнаты всё слышал, комната-то проходная. Да как на маму кричать начал, я даже слов в этом потоке разобрать не могла. Кричал, что всё исправить нужно. Что натворили, прощения вам нет, что удумали, чужое счастье красть…

Потом была ночь, я помню, мама с тётей Алёной и дедушкой на болота ушли, в самое полнолуние… Что было там, я не знаю… Бабушка всю ночь не спала и шептала, глядя на луну: «Помоги, помоги». Мама с дедом только под утро вернулись. Мама бледная была и как-то на себя не похожа.

А вот тётя Алёна вернулась намного раньше, как сейчас помню, в дом дедушкин ворвалась, зло так на нас посмотрела, и как давай на бабушку орать, что, мол, ваш старый дед с ума совсем выжил, такое требует, дочь, мол, свою она никому не отдаст. В общем, дверью хлопнула, и поминай, как звали…

Спустя два года после этой ночи мама с папой развелась. И так нас одна всю жизнь и воспитывала, хотя красивая была настолько, что дух захватывало при взгляде на неё, мужчины были, конечно, но ни один замуж так и не позвал за всю жизнь. Мама так с грустью порой и говорила, долг свой с лихвой вернула.

Я выросла, вышла замуж, у моей сестрёнки тоже всё хорошо, хотя нас папа и знать не хотел после развода, и до сих пор не знает, но мы с сестрой выросли хорошими дочерьми и жёнами, и будем хорошими матерями, надеюсь…

Папа наш живёт с Ирой, с той самой маминой подругой, забрал её из сумасшедшего дома, она как-то быстро на поправку пошла, детей всех они из детского дома забрали и ещё своих двоих народили, живут душа в душу, не смотря на возраст, видно, и впрямь судьба…

Мама теперь уже не плачет, но иногда, по ночам, глядя на луну, просит у кого-то невидимого прощения… и благодарит за то, что мы живы. Я не знаю, к кому она обращается.

Знаю лишь то, что тётя Алёна после той самой ночи приехала к себе домой, забрала свою дочь и уехала в путешествие за границу, подходить к лошадям она своей дочери категорически запретила… Вера её послушала, но спустя полгода после того, как они уехали за границу, у Веры начался роман с итальянцем. Итальянец был молод, хорош собой и очень богат. Алёна эти встречи, конечно, одобряла, но было одно «но» — итальянец оказался заводчиком породистых лошадей. Итальянец заверил Алёну, что Веру он и близко к лошадям не подпустит. Сыграли свадьбу, и вот в один из дней, когда итальянец уехал по делам, Вера уговорила свою мать проехаться верхом. Лошади шли смирно, но вдруг лошадь, на которой сидела Вера, завернула в амбар, где находилось сено. Через несколько секунд Алёна услышала какие-то хрипы из этого амбара, и на своей лошади рванула туда. Её дочь Вера висела на крюке, который был вбит в балку. Лошадь стояла чуть поодаль. Видимо, когда лошадь проходила под крюком, тот зацепился за верину рубашку. Рубашка передавила девушке горло, и она задушилась.

Когда моя мама узнала об этом, она не заплакала, но сказала: «Вот и расплатились за своё ворованное счастье».

И только когда мамы не стало, я поняла, что она имела в виду. Забирая её больничную карту, я увидела, что мама в тот момент, когда они с дедом ушли на болота, была беременна. Я не знаю, что там произошло, но знаю, что мама после болот стала другой. Она никого не родила. Она надела на себя венец безбрачия и покорно носила его всю жизнь.

Метод сборки

Автор: Максим Кабир

Блажен муж, направляющий 
сына своего на путь истинный, 
в коем тот будет восхищен бичеванием.

Альберт Фиш

Когда Глеб Минаков поднялся на сцену, его заметно шатало, и выступление предварила пауза, заполненная немой борьбой со страницами его собственной книги.

Слушатели — их в этот вечер было много, ни одного пустого столика, — ждали, снисходительно прощая популярному автору манеру выступать подшофе. Наконец их ожидание было вознаграждено.

Сперва заплетающимся, но с каждой строкой твердеющим языком он зачитал отрывок из «Рабов». Даже те, кто читал роман Минакова (а таких было большинство), оторвались от еды и напитков и внимали автору.

Глеб Минаков любил выступать и делал это лучше многих коллег. Впрочем, он и писал лучше коллег — не на каждой обложке красуется надпись: «Национальный бестселлер». На его книге такая нелишняя пометка была.

Он закончил выступление практически трезвым и под гром аплодисментов спустился в зал.

На сцене появился организатор мероприятия, объявивший, что третий, последний день литературного фестиваля завершен.

«Хвала небесам», — подумал Минаков, который терпеть не мог писательские сборища, но исправно посещал их во имя статуса и бесплатной выпивки.

Протиснувшись сквозь завистливо-восхищенные взоры, он сел за свой столик и махом выпил бокал невкусного коктейля.

Впереди его ждала еще одна ночь в безликой гостинице, утреннее похмелье и поезд домой, к надоевшей жене.

— Ну, умеешь, брат, умеешь! — гулко похвалил его Рокотов, неприятный, но солидный детский писатель.

С тех пор, как Минаков из юного красавца-поэта превратился в респектабельного, обласканного критикой молодого прозаика, он пил только с признанными литераторами. И не его вина, что все признанные оказывались редкими мерзавцами. К тридцати пяти Минаков обзавелся премиями и брюшком и на себя прошлого смотрел так же снисходительно, как на всех начинающих творцов.

— Давай за качественную литературу, — сказал Рокотов, пододвигая Глебу стопку водки. Висящая на локте детского писателя похожая на лемура поэтесса Лерочка поинтересовалась:

— Над чем вы сейчас работаете, Глеб Юрьич?

«Над разводом», — подумал писатель.

— Над сборником рассказов о войне, — соврал он вслух и обвел взглядом клуб.

Публика постепенно редела, оставались лишь самые стойкие любители литературы, чьи организмы еще выдерживали третий день пьянства. Он искал рыжую деваху, которая в течение всего вечера кокетливо поглядывала в его сторону, прижимая к внушительной груди экземпляр «Рабов». Но рыжая, видимо, удовлетворилась автографом и покинула клуб. Сделать минет любимому писателю в этой дыре не считалось хорошим тоном.

Минаков выругался про себя и потянулся к очередной стопке, но его рука замерла на полпути.

За столиком напротив сидела худенькая блондинка в черной кофточке с блестками и черной же кожаной юбке, и эта блондинка не сводила с писателя глаз.

«Так-так-так, — немедленно заинтересовался Минаков. — Кто это тут у нас?»

В своей жизни он больше всего любил три вещи, и литература в тройку не входила. Еда, выпивка и женщины — вот что приносило ему удовольствие. Еда — жирная и острая. Выпивка — любая. И женщины тоже любые. Он не перебирал харчами.

Девушка за столиком напротив смотрела, не отрываясь, уцепившись за него зрачками, как гарпунами. Лицо узкое, скуластое, светлые прямые волосы обрезаны у костлявых ключиц. Минаков предпочитал барышень с формами, а блондинка была худой, даже чересчур, свободная ткань кофточки не выдавала никаких округлостей. Зато ее ноги были стройными и длинными, и поблизости не наблюдалось других красоток, готовых дать популярному автору.

— Прости, — прервал Минаков болтовню Рокотова. — Увидел знакомую, пойду пообщаюсь с ней.

— Ага, давай. У нас с Лерочкой через час поезд. Ты завтра уезжаешь, да? Ну, тогда до следующего фестиваля. Давай на коня.

Минаков торопливо выпил и, поправляя волосы, направился к блондинке.

— Не помешаю?

Вблизи блондинка показалась старше — лет тридцати или около того. Ее глаза были карими, неожиданно темными. Обильно подведенные голубыми тенями, они выделялись на бледном лице.

— Понимаете, я там сидел с коллегами-графоманами, слушал их невыносимый поток сознания и мечтал увидеть хоть одного красивого человека. Понимаете, я три дня не видел ни одного красивого человека, и мое чувство прекрасного совсем исстрадалось. А тут появились вы. И я просто хотел поблагодарить вас. Честное слово, во мне бы что-то умерло, если бы не вы.

Минаков замолчал. Его речь не вызвала у девушки никаких эмоций. Если бы она не смотрела прямо на него, можно было бы подумать, что она его игнорирует. Минаков хотел уже извиниться и уйти, но тонкие губы блондинки дрогнули, и она широко улыбнулась. Будто чудесным образом ожила античная статуя. Улыбка писателю понравилась. Да и сама девица была бы ничего, если бы не бледность и перебор с тенями. Черты тонкие, брови красивой формы и нос. Она подошла бы на роль древнеримской богини. Не Венера, конечно, но вполне себе охотница Диана.

— Спасибо-спасибо. Рада, что спасла вас.

Она говорила быстро и негромко.

— Я был на волоске от смерти. Вы не представляете, какими ужасными могут быть братья по перу.

— Догадываюсь.

— Глеб Минаков.

Он протянул ей руку, она ответила скованным движением тонкой кисти. Улыбка держалась на ее губах, подбадривая его. Минаков поцеловал холодную, почти прозрачную кожу руки, отмечая, что его новая знакомая грызет ногти. Его это, впрочем, нисколько не покоробило. Он сам грыз ногти, работая над романом.

— Я знаю, кто вы.

«Это плюс», — подумал он самодовольно.

— А я вот, к своему стыду, вас не знаю.

— Нина.

— Очень красивое имя. Что ж, Нина, и каким образом мы с вами будем переходить на «ты»? Вино, коньяк?

— Предпочту коньяк.

— Прекрасно.

К тому времени, как официантка принесла бутылку «Арарата» и колу, литераторы освободили соседние столики, их место заняли обычные завсегдатаи клуба. Грянул оглушительно драм-энд-басс.

— Как тебе вечер? Впервые на фестивале?

— Нет. В прошлом году была здесь.

Она сделала неловкий жест кистью, словно отгоняла невидимую муху, и, застеснявшись собственной руки, потупилась.

— Ты местная? Как же я сразу не догадался! Только вблизи моря появляются такие нимфы.

Размягченный алкоголем, он изрекал недопустимые банальности, но не мог остановиться.

— Ты сама пишешь? Ставлю сотню, что ты поэтесса.

— Ошибся. Я медсестра.

— Одно другому не мешает.

— Но я не пишу. Я читаю.

— В наше время это редкость. Один читатель на легион писателей. За настоящего, чистого читателя!

Он выпил, не сводя с нее глаз, прощупывая ее: опьянела ли? Но она оставалась трезвой, скованной… и улыбчивой.

«Ладно-ладно», — он заново наполнил бокалы.

— Мой муж был писателем, — сказала она. Глаза ее погрустнели, затуманились, но через миг она вновь сверкала аккуратными зубками.

— Был? Он что…

Она нервно тряхнула волосами.

— Да, умер полтора года назад. Обширное кровоизлияние в мозг. Он был хирургом. Закончил оперировать пациента, сел на кушетку и умер.

— На самом деле не худший вариант. Спасти кому-то жизнь и… — Минаков подумал, что пора сворачивать с этой темы, и спросил: — Как фамилия твоего мужа? Может быть, я читал его?

— Нет, — усмехнулась Нина. — Он не печатался. То, что он писал, было только для меня. Ну, а ты женат?

Врать не имело смысла — его биография с указанным семейным статусом печаталась на обороте книги. Он и не соврал:

— В состоянии развода. Собственно, послезавтра идем в ЗАГС. Как говорится, все, что ни делается…

Они допивали коньяк уже хорошими знакомыми, которым есть о чем поговорить.

Когда Глеб предложил прогуляться, она согласилась, но попросила подождать ее на улице. Он взял бокал пива и вывалился из клуба, расталкивая молодежь.

Время приближалось к полуночи, курортный город не собирался спать. Многочисленные парочки бродили вдоль аллеи с пальмами, музыка из ресторанов сливалась в какофонию, и летние звезды цвели огромными гроздьями.

— Это же тот писатель, — донесся обрывок разговора. — Я видела его на ток-шоу…

Минаков сделал вид, что не услышал, но про себя довольно крякнул. Почему бы и не быть довольным? Послезавтра он освободится от семейных уз, глупой ошибки длиной в семь лет. А дальше — свобода, новые романы, возможно, экранизация «Рабов»…

Впервые за долгое время он почувствовал то, что обычно именуется «вдохновением».

Курортный город не спал, и он тоже не собирался спать.

Нина эта слегка странная, но странные девочки быстрее дают писателям. Это было бы идеальным окончанием фестиваля.

Он успел допить пиво прежде, чем Нина вышла из клуба. Она обновила макияж, но стала еще бледнее. Улыбка диссонировала с тяжелым, трезвым, чересчур серьезным взглядом.

«Может быть, это ее первое общение с мужчиной после смерти мужа?» — предположил Минаков.

Нина шагнула к нему, прижалась к его груди и неожиданно рассмеялась. Смех был резкий и немного искусственный.

— В чем дело, Ниночка?

— Вспомнила, как увидела тебя впервые в прошлом году.

— О, это было ужасно! — он закатил глаза и скорчил пьяную гримасу. — Я же едва на ногах держался, скандал закатил на сцене.

— И все-таки я подумала тогда…

— Что подумала?

— Что я должна прочитать твою книгу. Что это то, о чем говорил мой муж. Книга, которую надо читать.

— Что же еще делать с книгами? — хохотнул Глеб, ненавязчиво поглаживая Нину по спине. От застежки бюстгальтера вниз, к талии, потом вверх, под волосы. Рука мягко массировала женскую шею.

Нина отпрянула со ставшей уже традиционной резкостью и по-кошачьи мяукнула. Это должно было символизировать флирт, но на деле прозвучало диковато.

— Не все, — сказала она.

— А? Ты о чем?

— Не все книги надо читать. Только важные.

— Как же узнать, важная книга или нет, если не дочитать ее до конца?

— Можно узнать. Муж научил меня. Пошли к морю.

Она схватила писателя за руку и потащила через толпу, то и дело оглядываясь на него. В ее огромных, узурпировавших всю власть на бледном лице глазах сверкали отражения неоновых реклам, рот растягивался в улыбке.

Попадавшихся на пути людей она отпихивала свободной рукой, и Минакову, плывшему за ней в алкогольном тумане, казалось, что она продолжает тихо мяукать.

«Странные все же женщины интересуются литературой, — думал он. — Нормальные бабы должны любить деньги, а не это скопление строк и слов».

— Не так быстро, — попросил он.

Впереди темное ночное море сливалось с ночным небом, делясь между собой звездами и кораблями.

— Постоим на пляже, — то ли попросила, то ли приказала она. И добавила почти испуганно, когда у него в кармане зазвонил телефон: — Не отвечай!

— Слушай, — раздраженно произнес Минаков, вытаскивая мобилку, — не гони лошадей. Я успею и ответить на звонок, и постоять с тобой.

Длинные ноги и маленькие причуды — это, конечно, хорошо, но он терпеть не мог, когда женщина начинала им командовать.

— Алло.

Звонил организатор фестиваля узнать, всем ли довольна звезда и не желает ли продолжить ночные посиделки в ресторане. Звезда соврала, что уже в отеле и готовится ко сну. Когда занудливый организатор наконец отключился, Глеб обнаружил, что стоит на проспекте один.

«Мать твою, — подумал он, вертя головой. — Если эта дурочка смылась, придется действительно возвращаться в паршивый отель».

Яркий свет фонарей и рекламы не дотягивался своими электрическими лапками до пляжа, и в темноте у самого моря писатель различил одинокую фигурку. Он перепрыгнул через парапет, захрустел по мокрому песку туфлями. Из полумрака выплыли очертания Нины. Она стояла, обхватив руками плечи, и морской бриз развевал ее волосы.

— А вот и беглянка…

Минаков осекся, услышав, что Нина бормочет что-то, будто молится набегающим волнам. Он поравнялся с ней у черты прибоя и прислушался.

— Перед глазами, после долгих километров бурого гравия, наконец-то возник неровно очерченный, словно первый шаг ребенка, край горизонта. Цвет хлынул на меня и сшиб с ног, я лишь отупело смотрел вдаль, едва различая, как полоса насыщенно синего сменяла голубоватый, а затем глубоко зеленый. Я бросился вперед, снимая на ходу шарф, стягивая перчатки и расшнуровывая ботинки, чтобы вобрать через поры холод и соль декабрьского моря. Вдруг вода забурлила: на водной глади появлялись пузырьки воздуха, громко лопаясь и отдавая серой. Я отступил. В голове щелкнуло, и я уже представлял себе обнаженную деву, которая выйдет из утренней пены и пропоет сладким голосом оду любви. Я замер в ожидании и каком-то сладостном предвкушении — наверное, так ждут смерти, опасаясь и одновременно наслаждаясь.

Сквозь морок водки, пива, коньяка и коктейлей Минаков попытался вспомнить, где он слышал этот отрывок раньше.

— Это же… Вот черт…

Да, он вспомнил. Он не просто слышал — он сам написал то, что читала Нина наизусть.

— Это же из моих «Рабов». Слово в слово. Как ты это запомнила?

— У меня хорошая память, — улыбнулась она широко. — Я знаю твой роман от первой до последней буквы.

Минаков взглянул в ее глаза изумленно и понял, что она не врет. Весь роман на память. Триста сорок три страницы.

Легкое беспокойство закралось в душу писателя.

— Сколько же раз нужно было прочитать его?..

— Один. Всего один раз. Я никогда не перечитываю. Я знаю на память все книги, которые прочла.

— Ты разыгрываешь меня.

Она прикрыла веки и продекламировала:

— Полчаса спустя солнце выглянуло из-за туч, и на подъездной аллее у дома Гэтсби показался автофургон с провизией для слуг — хозяин, я был уверен, и куска не проглотил бы. В верхнем этаже горничная стала открывать окна… Она поочередно показывалась в каждом из них, а дойдя до большого фонаря в центре, высунулась наружу и задумчиво сплюнула в сад. Пора было возвращаться. Пока вокруг шумел дождь, я как будто слышал в гостиной их голоса, то ровные, то вдруг повышающиеся в порыве волнения… Но сейчас, когда все стихло, мне казалось, что и там наступила тишина.

Минаков слушал, затаив дыхание.

— Это Фицджеральд, — закончила Нина все с той же улыбкой, — «Великий Гэтсби».

Глеб, к его стыду, не читал Фицджеральда, но у него не было повода сомневаться, что он услышал только что отрывок из «Гэтсби».

— Ты же уникум! — воскликнул он искренне. — И ты работаешь медсестрой с таким талантом? Ты могла бы зарабатывать на этом большие деньги, например…

Нина перебила писателя, неуклюже сунувшись в его объятия и впечатывая свои губы в его раскрывшийся от удивления рот. Удивление сменилось страстью, когда их языки соединились. Нина целовалась так же по-детски, как двигалась, но ее открытость распаляла Глеба. Его руки уже тискали маленькие, немного костлявые ягодицы девушки. Сначала сквозь юбку, потом — сквозь трусики танга, наконец, под ними. Его ладони деловито сдавили прохладную плоть.

Нина не останавливала писателя, тычась, как котенок, губами в его губы.

Он прижал ее к себе крепко, так, чтоб она могла ощущать его эрекцию. Пальцы скользнули между ее ног сзади, в жесткие волосы, в поисках влажного тепла. Однако там было очень сухо и так же прохладно. Сквозь возбуждение Глеб отметил, что ни дыхание девушки, ни ее пульс не сбились, как должно было быть.

— Все в порядке? — спросил он, отстраняясь.

— Да-да, конечно, — она сосредоточенно почесала горло.

— Я делаю что-то не так?

— Все так, — Нина улыбнулась, подтверждая свои слова. Ногтями она продолжала чесать шею.

Он затоптался на месте, чувствуя себя не в своей тарелке. Ночью, на пляже, с этой странной девицей, с полнометражной эрекцией в штанах.

— Я бы, пожалуй, выпил еще, — сказал он досадливо.

Нина энергично царапала ногтями свою кожу и улыбалась.

— Комары, — пояснила она.

— Ну хватит, — он не грубо, но настойчиво отвел ее руку от шеи.

Она смотрела на него отрешенно, не забывая улыбаться.

«А не вколола ли она себе что-то, пока была в туалете?» — спросил себя Глеб, присматриваясь к зрачкам Нины. Он неплохо разбирался в наркотиках и реакции на них. Изучал эту тему, пока работал над первым романом. Нет, не похоже, что Нина под кайфом. Скорее, просто коньяк.

Нина находилась в ступоре полминуты и так же резко вышла из него:

— Я бы тоже выпила.

— Ну да…

— У меня дома вино. Это в пятнадцати минутах ходьбы. Пойдем.

И она положила ладонь на его промежность.

«Ты странная, но сегодня я тебя трахну», — пообещал ей мысленно Минаков.

И она вновь повела его за руку — через бессонный приморский проспект, по взбирающимся в гору улочкам. Едва они отошли от центра города, как попали в соответствующую времени суток тишину. Курортники остались позади, редкие фонари слабо освещали безлюдную дорогу. Нина стала вести себя спокойно, как в начале их знакомства, наладившийся диалог вновь вертелся вокруг литературы. Минаков решил, что ночной воздух протрезвил ее; его он точно протрезвил.

— Ты живешь одна? — спросил он, запыхавшийся от долгого подъема вверх. Прогулки по этому городу напоминали альпинизм.

— Одна. Детей у нас не было. Дети нас мало интересовали, понимаешь? У нас были книги.

— Я тоже считаю, что книги лучше детей, — поддержал Глеб. — Могу признаться тебе, как поклоннице номер один. Когда я писал «Рабов», я…

Он замолчал, увидев, что спутница остановилась. Перед ними, в низине, раскинулся частный дом времен, кажется, Чехова. Стены его едва виднелись сквозь заросли сирени.

— Послушай, — сказала Нина медленно, будто тщательно подбирала слова. — Я вовсе не твоя поклонница.

— Нет? — шутливо вскинул он брови.

— Нет. Твой роман, «Рабы»… в нем слишком много слюны.

— Слюны? — удивление стало не наигранным.

— Да. Много слюны и спермы, — ее правильный римский носик сморщился. — Много мужского запаха. Не самого мужчины — его там нет, а именно запаха. Старых трусов, пота, несвежего дыхания. И слюна, она висит на каждой строчке жемчужными ниточками. Ты не обижайся, хорошо?

— Хорошо, — оторопело повторил он.

— И там слишком много тебя, понимаешь? Ты выводишь на сцену персонажа, этого Фому, но вместо него ты постоянно суешь себя. А ты не интересен читателям. Ты только рассказчик, да? Ты должен рассказывать, а не падать на слушателя огромным пахнущим телом. Куда ни сунься, слюна, да?

— Продолжай, — с энтузиазмом закивал Глеб. Удивление сменилось в нем весельем, саркастическая ухмылка заиграла на губах. В дилемме «плакать или смеяться» он выбрал последнее. Ведь это правда происходило: шизоватая пьяная медсестра критиковала его роман, получивший четыре международные премии, переведенный на шесть языков (и это только начало!), ждущий скорой экранизации… Она говорила ему в лоб о недостатках того, к чему ни она, ни ее покойный бесталанный докторишка и на милю не приблизились бы! И пускай он не помнил наизусть ни одного стихотворения (даже своих, юношеских), а она вызубрила всего Фицджеральда (тоже мне величина!), она не имела никакого права!

Но Минаков сдержался. Подавил справедливый гнев. Он мог бы отвесить ей оплеуху, наорать и вернуться в отель. Но существовала другая возможность. Промолчать. Проглотить. Поиметь ее. А уж потом высказать все, что накипело в душе за время вынужденного общения с этой дурой.

— Все так плохо? — заискивающим тоном спросил он.

Получилось реалистично.

— Ну не знаю, — вздохнула она серьезно. — Возможно, хорошее редактирование помогло бы. Если выбросить все лишнее, возможно…

Минаков скрипнул зубами и сказал приветливо:

— Я рад, что ты так искренна со мной. Я это очень ценю, правда.

Она не заметила подвоха и застеснялась.

— Мне приятно помочь тебе. Ну, чего же мы стоим?

«И верно, чего же? — хмыкнул он про себя. — Чем скорее я кончу, тем скорее объясню тебе, как это плохо — хамить известным писателям».

Нина побежала к дому по каменным ступенькам. Минаков — за ней, полный злого азарта. Вопреки всему, заявление девушки не убило в нем сексуальную тягу, а лишь распалило ее.

Сегодня он будет жестким, быстрым и грубым.

Обстановка в доме Нины заставила Глеба вспомнить о квартире своей бабушки-долгожительницы. Дряхлая венгерская мебель, телевизор «Электрон», накрытый накрахмаленной салфеткой, искусственные цветы в вазах. На стене — черно-белые фотографии и вышитое панно с оленями. Ужасная ковровая дорожка под ногами — как без нее. Минаков прогулялся мимо серванта, разглядывая с отвращением выставку пыльного хрусталя и фарфоровых зверушек.

Это не было похоже ни на жилье хирурга, ни на обитель молодой женщины.

И вдруг он понял, почему не уходит, почему игнорирует звоночки, сигнализирующие о явной ненормальности блондинки.

Она заводила его. Ее странность притягивала. Ее хотелось ударить и трахнуть одновременно.

И — да, из нее выйдет неплохой персонаж для будущей книги.

— Здесь ничего не изменилось после смерти мужа, — сказала Нина, входя в комнату с двумя бокалами вина. — Он вел аскетический образ жизни. Ненавидел роскошь.

Глеб взял бокал, осмотрел его придирчиво. Бокал был чистым, и он сделал один осторожный глоток и еще два жадных.

— А где же книги? — спросил он, отрываясь от вина.

— Я не держу дома книг. Они все здесь, — Нина коснулась виска.

— Ах, ну да.

— Вот он, мой муж.

Минаков покосился на фотографию, запечатлевшую пожилого мужчину, похожего на старичка-геолога. Понятно, почему у них не было детей.

— Он выглядит взрослым.

Нина проигнорировала его замечание. С трепетом в голосе она сказала:

— Он научил меня всему, что я знаю. Представляешь, до встречи с ним я не любила читать. Я не прочла по-настоящему ни одной книги. Он привил мне любовь к чтению. Показал, как это важно. Важнее всего на свете. И он научил меня находить главные книги. И запоминать прочитанное.

— Ты имеешь в виду наизусть? Он научил тебя заучивать книги? Как Фицджеральда?

Минаков заглянул в карие, обведенные голубой тушью глаза Нины. Что-то щелкнуло в его голове. Он спросил вкрадчиво:

— Он заставлял тебя зубрить их?

— Ты не понимаешь, — улыбнулась она. — Я помогала ему создавать его роман. То, чему я научилась, стало основой его метода. Он называл это метод сборки. Ты спрашивал меня, как отличить важную книгу от той, которую не стоит читать. Я научилась отличать пальцами. Я просто касалась обложки и чувствовала или не чувствовала. Вспышка, понимаешь. Здесь, в затылке. Если ее нет, значит, нет никакой книги, значит, это просто страницы с глупыми буквами. Но если есть вспышка и разноцветные огни, получается, ты нашел главное.

— Прости, но это звучит как бред, — сказал Минаков.

— Вовсе не бред, — с жаром выпалила она. — Сколько книг ты прочитал?

— Много. Сотни или тысячи. Не знаю.

— А я прочитала тридцать девять книг. Но все они были настоящими. Там было слово. Ты знаешь про слово?

— Просвети, будь любезна.

— В каждой важной книге есть одно-единственное слово. Обычно его не замечают. Оно затеряно среди других слов. Даже автор может не знать о его предназначении, но он вставляет его подсознательно в свою книгу. Оно светится, надо только уметь видеть это. Оно не похоже на слова рядом. Даже если это слово «я» среди множества «я» в романе, оно другое. Будто набрано отличающимся шрифтом.

Минаков, до этого момента пытавшийся вникнуть в мысли Нины, расслабился, сообразив, что девушка абсолютно не в ладах с головой, и, скорее всего, причины этому следует искать в пожилом враче с фотографии.

— Это очень любопытно, — сказал он, допивая вино.

Он поставил пустой бокал на сервант и отобрал у Нины ее бокал, к которому она так и не притронулась. Его руки легли на плечи блондинки, недвусмысленно массируя их. Но она не замечала прикосновений. Вперившись в пустоту, она продолжала быстро говорить:

— Я читала книги и находила слова для Игоря, а он собирал из них свой роман. Метод сборки. Роман, составленный из самых важных слов. Игорь так гордился им, он никогда не упоминал, что я причастна к написанию, что я являюсь частью процесса. Я его очень любила, но я сердилась, я хотела, чтобы он понял, что без меня он не смог бы… А когда он умер, не дописав, я решила продолжить, закончить труд его жизни. И… я покажу тебе! Я покажу.

Она выпуталась из его объятий и быстрым движением сорвала с себя кофточку.

Кровь стала приливать к члену Минакова, когда он увидел маленькую грудь в черном бюстгальтере. Кровь отхлынула, когда он опустил взгляд ниже.

Все тело Нины, от чашечек лифчика до пояса юбки, было испещрено шрамами. Они расположились так плотно, что кожа девушки превратилась в подобие шершавой древесной коры. По этим рубцам можно было изучать хронологию боли: цвета чайной розы на ребрах, переходящие от бледно-лилового к багровому на животе.

Рубцы сливались в буквы. Буквы — в слова. Тот, кто вырезал их, старался, чтобы текст можно было легко прочитать.

Минакову не хотелось читать, но, прикипев к жуткой картине взглядом, он увидел, что слова расположены в хаотичной последовательности, и если в написанном есть логика, то доступна она лишь психопату, их создавшему.

— Боже мой, мне жаль, — выдавил из себя Минаков.

Но Нина не нуждалась в жалости. Она провела пальцами по шрамам и сказала ласково:

— Вот она, незаконченная книга моего мужа. Тридцать девять слов.

«Пора сваливать», — отчетливо сказал Минакову внутренний голос.

Он понял это и без подсказок.

— Так, прости, дорогуша, но мне надо домой. Поезд уходит рано утром, и я не хотел бы опоздать.

Он бросился к выходу мимо застывшей Нины. Она не остановила его, продолжая пялиться в никуда лихорадочно сверкающими глазами.

— Извини, но это чересчур, — бормотал он, обуваясь. — Слишком яркое окончание фестиваля.

Его голова кружилась, и шнурки выскальзывали. Кое-как скрепив их узлом, он выскочил из дома несчастной искалеченной женщины.

Южная ночь встретила его приветливым треском цикад и низкими звездами. Через пятнадцать минут он будет в центре, откуда такси повезет его в отель. Сегодня он вряд ли уснет, ничего, отоспится в поезде. А послезавтра начнется новая глава его жизни.

Воздух вокруг был пропитан запахом сирени, и он хотел вдохнуть его, но легкие сжались до размеров крошечных мешочков. Голова шла кругом, и круги расходились перед глазами. Он сделал шаг, но нога подломилась, он попытался ухватиться за ствол дерева, но промахнулся. Тело грузно рухнуло на плитку Нининого двора. Гаснущее сознание подарило ему последнюю мысль: «Это вовсе не наркотики. Это называется маниакально-депрессивный психоз».

Если бы Глебу Минакову рассказали о персонаже, который очнулся голым, привязанным кожаными ремнями к железному столу (узкая комната, холодный свет ламп, набор хирургических инструментов на столике поменьше), он бы скривился: «Какой ужасный штамп! Мы говорим о литературе или о фильме „Пила-7“?»

Штамп или нет, но сегодня Минаков был этим самым персонажем. На столе, голый, обездвиженный, в комнате с больничным светом и переливающимися скальпелями.

И Нина, одетая лишь в черный бюстгальтер и кожаную юбку, стояла у его ног, почти красивая. Вот такое вышло свидание. Лобовая встреча писателя с читателем. Медсестра и автор популярных романов. Энни Уилкс и, мать его, Джеймс Каан.

Минаков, конечно же, закричал, а Нина, безусловно, сказала, что его все равно никто не услышит. Дом находится в низине, с природной звукоизоляцией и всеми удобствами для начинающего маньяка.

— Чего ты хочешь, больная дрянь?

Он не удивился бы, если бы она сказала: «Напиши для меня еще один роман про Мизери, Пол!» Но ответ был другим:

— Я хочу помочь тебе. Исправить твою книжку.

— Мою книжку? О чем ты, черт возьми?

Нина вздохнула и подняла руки к лицу. Она засунула пальцы себе в рот и вытащила оттуда передние зубы. Под протезом розовели голые десны. Она широко улыбнулась.

— Видис? Я не любила ситать. Муз наусил меня. Ему прислось повозиться, презде чем я полюбила.

— Господи, — простонал Минаков.

Нина вернула протез в рот, но демонстрация последствий педагогического метода ее мужа на этом не закончилась. Она подняла чашечки лифчика, демонстрируя писателю голую грудь. Грудь была маленькая, соски — неаккуратно срезаны, на их месте остались вдавленные шрамы.

Минаков задергался, но ремни крепко держали его.

— Муж научил запоминать, — сказала Нина, пряча изувеченную грудь. Она повернулась к столику с инструментами и взяла скальпель.

— Прошу! — завопил Минаков.

— Боль, — произнесла Нина, улыбаясь, — учит.

Глеб, задыхаясь, смотрел, как она подносит скальпель к его обнаженному паху. Член сжался, тщетно пытаясь втянуться в тело.

— Я прошу, я заплачу тебе, — затараторил Минаков. — Я могу помочь, найти хороших врачей. Ты не виновата, это все твой муж. Ты должна понять, что его больше нет, ты свободна, ты…

Она коснулась скальпелем его лобка, будто намеревалась побрить. Ее бледное лицо было сосредоточенным, глаза — остекленевшими. Минаков понял, что ни угрозы, ни убеждения не остановят ее.

Лезвие скользнуло по лобку, обжигая. Кожа медленно расплылась в стороны, раскрылась, как лепестки цветка, явив белую с желтым оттенком жировую прослойку. Тонкие горячие струйки потекли в пах.

— Я думала, что смогу закончить роман без Игоря, — тихо сказала Нина, не обращая внимания на вопли писателя. — Ведь я делала все это раньше. Находила особенную книгу и особенное слово. А Игорь только вставлял его в текст. Я бы сама могла вставить.

Она провела лезвие вниз, чертя вертикальную линию на основании его сморщившегося члена, параллельно вздувшейся дорсальной вене. Моча шумно потекла по столу. Нина прервалась и продолжила вновь, когда поток иссяк.

— Не надо, не надо, Боженька, не надо, — бился в судорогах писатель. Слюна летела из его рта, зрачки закатились под веки, и пальцы сжимались, мечтая добраться до глотки медсестры.

— Я увидела тебя на прошлом фестивале, — отрешенно рассказывала Нина. — Я решила, что ты — настоящий. Я дотронулась до твоей книги. Вспышка была. И вспышка, и разноцветные огни. Я стала читать.

Она скорбно покачала головой:

— Я ошиблась. Я думала, что найду сороковое слово, но в твоем романе его не было. Там не было ничего. Огни меня обманули. Огни не работали без Игоря. Пустая, мучительно пустая и ничтожная книжонка.

Лезвие медленно достигло головки. В рытвине, которое оно оставило, набухали икринки крови. Потом, словно змея, пенис сбросил кожу. Внутри он оказался кричаще-красным, с белыми пятнами и розовыми прожилками. Сквозь желейную плоть просвечивалось что-то похожее на фиолетовую трубку.

Нина вытерла пот, вздохнула и аккуратно разрезала головку. Теперь рана рассекала пенис пополам. Из огибающей вены струйкой хлестала кровь, раздвоившаяся головка лилась алой мочой.

Минаков отрывисто выл в потолок.

— Теперь ты понимаешь, что такое боль, — сказала Нина. — Но ты никогда не поймешь, каково это — читать пустоту, искать большое и не находить его. Подавиться пустотой, рыгать ею, чувствовать, что теперь она навсегда внутри, рядом с великим, как опухоль. Во всей твоей книге нет ни одного слова, которое бы сделало мне больно. И самое страшное, что я не могу ее забыть.

Минаков поднял к Нине белое, перекошенное страданием лицо. Пена пузырилась на его губах, когда он прохрипел отчаянно:

— Прости меня!

— Я не сержусь, — улыбнулась Нина. — Я хочу помочь тебе. Может быть, вместе мы сможем сделать твою книгу лучше. Может быть, мы поработаем над ней и найдем настоящее слово где-то внутри? Кто знает.

Скальпель перешел к яичкам.

Через некоторое время Минакову удалось потерять сознание.

Нина продолжала редактировать.

Грустный скелет

Источник: mrakopedia.ru

Не ожидал я встретить здесь такую рекламу. Улица в старой части тихого среднерусского городка, куда занёс меня автостоп — ей подобает что-нибудь патриархальное, благочестивое… А тут вдруг скелет стоит на асфальте.

Понятное дело, что реклама, но всё равно неожиданно. Да и что именно рекламирует — непонятно: ни одной надписи ни на нём, ни рядом. Может, заведение за спиной, конечно — там какая-то вывеска у входа виднеется, но маленькая совсем, издали ни слова не разберёшь… Я и не стал разбираться. Не хватало ещё возле рекламы застрять, будто я совсем уж провинциал какой дремучий.

Пошёл мимо, а скелет возьми да пошевелись! И голос такой механический: «Привет!»

Я аж вздрогнул сперва. А потом, конечно, рассмеялся. Да я и впрямь как деревенщина! Будто про фотоэлементы никогда не слышал. А внутри у этого скелета, понятное дело, моторчик спрятан.

Сделал я шаг назад — скелет в прежнюю позицию вернулся, стоит как ни в чём не бывало. Снова я вперёд пошёл — снова он ожил: «Не проходим мимо!»

Тут уж невольно пригляделся я к нему. А это и не скелет вовсе. Манекен стоит в чёрном костюме в обтяжку, а поверх кости нарисованы фосфоресцирующей краской. Краска ярко светится — вот и не поймёшь сразу, что скелет нарисованный, а не настоящий.

А может, и не манекен это. В самом деле, станет ли захолустная фирма связываться с такой техникой?

— Привет, — говорю.

Так и думал, что он ответит — совершенно нормальным голосом, не деланным механическим:

— Привет, приятель! Блин, ты первый, кто поздоровался…

Снимает с головы шлем, который череп изображает, и прямо на асфальт его кладёт. Оказалось — парень лет двадцати, лицо такое простое, улыбающееся. Копна светлых волос на лоб падает.

— А ты что рекламируешь-то? — спрашиваю.

— Рекламирую… Да какой там! — вздохнул парень грустно. — Мимо все проходят. Я-то думал, нельзя такого, как я, не заметить… Как же! Улыбнулся бы хоть кто. А поздороваться, вот как ты — уж и не надеюсь…

— Ну ты даёшь! Я так вообще чуть не подпрыгнул, когда ты пошевелился, — удивился я. — Это что же за город у вас такой, непрошибаемый?

— Да не в городе дело, — снова вздохнул парень. — Это я какой-то неприметный… Что раньше, что сейчас, когда сюда пришёл. Кем только не одевался — нет, хоть бы кто остановился, задержался… Не смотрят на меня, хоть что делай! Я уж и самим собой оделся, и народ пугать начал. Думать уже начал, может, хоть кто кулаком стукнет или пнёт. До чего докатился, а!.. Да и ты тоже, — добавил он после паузы, — сейчас мы с тобой говорим, а секунда пройдёт, и забудешь про меня, как будто и нет меня вовсе.

— Постой, в смысле, самим собой оделся… — начал я, но тут кто-то хлопнул меня сзади по плечу:

— О! Здорово! Какими судьбами тут?! А чего стоишь тут просто так?

А это уже приятели мои старые, тоже стопщики. Не сговаривались встретиться, и вообще давно не общались, а тут смотри-ка ты — встретились, да ещё и в стороне от основной трассы, в незнакомом городке… Чудо, а не совпадение!

Сколько лет, сколько зим, новостей ворох у каждого… Заболтались, словом. Забыл я про своего нового приятеля…

А забытый скелет так и стоял, понурившись, чуть в стороне. Я и впрямь напрочь забыл о своём собеседнике. И он, укоризненно опустив голову, смотрел на свой шлем-череп, что по-прежнему лежал на асфальте. Дешёвый жиденький парик сбился в сторону и наполовину сполз. Бумажная маска, изображавшая лицо, пожелтела от времени, а краска на ней наполовину размылась. В нижней части бумага лопнула, и в прорехе желтела оскаленная челюсть.

Одна рука уже приплыла

Автор: Аркадий Пакетов

Я познакомился с Лизой три года назад. Мы учились в одной группе в университете. По натуре мы с ней оба достаточно скромные люди и с большим трудом шли на контакт, но постепенно приятное знакомство переросло в хорошую дружбу, а затем и в нечто большее. Лиза была одной из немногих, кто с улыбкой воспринимал все мои дурацкие шутки, а я в свою очередь разделял её легкую мизантропию и нелюбовь к нахождению в больших компаниях. В общем, мы, что называется, нашли друг друга. На мой взгляд она была самой обычной девушкой, и какая-либо мысль о её связи с чем-то необычным или сверхъестественным казалась тогда несусветной глупостью. 

В тот день Лиза осталась у меня на ночь. День был довольно насыщенным, а завтра нужно было тащиться на пары, так что было решено отправиться спать пораньше. Едва мы легли в кровать, как я почувствовал, что уже засыпаю. Знаете это состояние на грани медленного сна, когда ты вроде еще остаешься в сознании, но мозг при этом рисует причудливые картинки и генерирует странные фразы вместо чего-то осмысленного? Так вот, я находился как раз на этой стадии, очевидно, как и Лиза. Мы все еще пытались говорить, как часто делаем перед сном, но реплики постепенно становились короче. И тогда она вдруг внезапно произнесла: 

— Одна рука уже приплыла.

Голос девушки звучал как-то приглушенно и неестественно. От этого я даже проснулся. Переведя на нее удивленный и озадаченный взгляд, я встретил искреннюю улыбку и приступ хохота. Лиза, осознав, какую глупость только что ляпнула, теперь откровенно смеялась. Я тоже усмехнулся, предложив еще пару бессмысленных фраз примерного схожего смысла.

С тех пор эта фраза — «одна рука уже приплыла», стала, как бы сказать, нашим личным мемом. Мы часто вспоминали этот случай и говорили так, когда слышали какую-то уж совсем несусветную чушь. Никто из нас тогда не придал особого значения произошедшему и уж тем более не думал о том, что это может быть хоть немного жутким. 

Примерно через месяц произошло нечто странное. Мы точно так же ночевали у меня дома и готовились ко сну. Лиза устала за день и уже практически не реагировала на мои слова. А вот мне не спалось. Я лежал на спине, глядя в потолок, и думал о планах на завтрашний день, как вдруг почувствовал, что мою руку резко сжали. Это была Лиза. Она буквально вцепилась в мое запястье. Её глаза были закрыты. Медленно она выдохнула, разомкнув губы, чтобы вновь произнести глубоким, не своим голосом:

— Теперь вторая рука приплыла.

Выглядело это весьма пугающе. Если бы я был более суеверен, то уже забил бы тревогу. Может, думал бы об одержимости. Но я быстро взял себя в руки. Лиза тут же проснулась и явно испугалась больше моего. Увидев её тревогу, я поспешил придумать оправдание произошедшему. Ну, мало ли, что человеку может присниться? Может, надумала себе всякого, и вот так кошмар проявился. Ну а движения и разговоры во сне — совсем не редкость. Мои слова, судя по всему, её успокоили, и Лиза, наконец, заснула. 

Уже на утро происшествие забылось. Мы вели себя как обычно, не придавая особого значения прошлой ночи. Лиза не показывала признаков страха, однако я заметил, что, вспоминая эту нашу шуточку про первую фразу, она лишь неохотно улыбается. Видно, что тема её слегка напрягает, так что я перестал это дело упоминать. Жизнь вернулась в привычное русло. Пока история не повторилась.

Как и раньше, мы ночевали у меня. Я смотрел фильм, так что комната освещалась неярким мерцанием монитора, а в углу раздавалось приглушенное бурчание старых колонок. Лиза лежала у стены, повернувшись ко мне спиной. Она обладала невероятным талантом засыпать в любой ситуации, так что я ей не особо мешал. Я уже тоже начал проваливаться в сон, слабо разбирая происходящее на экране, когда моего плеча коснулась чужая рука. Проснувшись, я обернулся. Это, конечно, была Лиза, но глаза её вновь были закрыты. Как и раньше, после короткой паузы, она шумно выдохнула и произнесла пугающе ледяным голосом:

— Ноги, наконец, приплыли.

Внезапно на какой-то момент мне стало откровенно смешно. Как ни посмотри, ситуация выглядит глупо. Фразы, хоть и имеют какую-то смысловую нагрузку, звучат все равно нелепо. В голову уже начали закрадываться мысли, что это просто затянувшийся розыгрыш. Я хотел было попросить Лизу перестать так шутить, но вовремя осекся, глядя на её лицо. По глазам девушки текли слезы. Её била дрожь. Как бы не верил я в актерское мастерство Лизы, такое ради шутки она изображать не будет. Обняв её, я вновь начал шептать успокаивающие слова и придумывать возможные оправдания произошедшему. В конце концов, никакого видимого вреда это не приносит. Лунатизм порой приводит куда к более ужасным последствиям, а короткие бессмысленные фразы, пусть и произнесенные странным голосом, просто пустяк. Лиза пыталась объяснить, что все не так. Она говорила, что прекрасно помнит и осознает, что происходит, но при этом не может контролировать это. Будто что-то на несколько секунд завладевает её телом и заставляет произносить эту чушь. Со временем она все же успокоилась и приняла мои объяснения. Тем не менее, в ту ночь мы уже не спали.

Вновь происшествие осталось позади, и жизнь возвращалась к привычной рутине. Лиза теперь стала дольше засыпать, но в целом ничего не изменилось. Мы старались не подымать эту тему, хотя, замечая, как беспокоится об этом девушка, я начал подумывать об обращении к врачу. Пока дальше планов дело не доходило.

Следующий случай произошел спустя две недели. Не буду вдаваться в подробное описание произошедшего. Все было как и раньше. Когда мы собрались спать, Лиза вдруг дотронулась до меня и произнесла не своим голосом:

— Осталась только голова.

На сей раз девушка была в настоящем ужасе. В казавшихся бессмысленными фразах прослеживалась определенная последовательность и это только сильнее пугало. Я продолжал настаивать на естественном объяснении происходящего, наконец, вслух предложив обратиться к врачу. После долгих уговоров Лиза согласилась. Она успокоилась лишь под утро и уснула, крепко закутавшись в одеяло. Я решил, что сегодня она заслуживает выходной, так что выключил будильник и отправился делать завтрак. Но, как только моя нога ступила на пол, я вдруг подскользнулся, едва удержавшись от того, чтобы не распластаться на полу. Тихо выругавшись, я посмотрел на причину своей неуклюжести и с удивлением обнаружил, что вся комната покрыта тонким слоем воды, будто кто-то ночью специально опрокинул парочку ведер. Как ни странно, первым в голове вспыли фразы, произнесенные девушкой. Руки и ноги в них именно приплывали. Стало не по себе. Я постарался отогнать эти мысли и проверил более правдоподобные причины потопа. Но на потолке и стенах не было следов затопления соседями, трубы на батареях были в порядке, а вода заполнила только спальню. 

Так и не найдя логичного объяснения произошедшему, я, тем не менее, твердо решил не поддаваться паническим мыслям о всякой чертовщине и просто привел комнату в порядок. Девушке о произошедшем решил не говорить — хватит с нее потрясений. 

День прошел вполне себе обычно. Хороший завтрак и горячий кофе вернули Лизу в спокойное расположение духа. Мы договорились завтра же пойти к врачу, забронировав очередь через интернет, а текущий день превратить во внеплановый выходной. Как-то отвлечься от дурных мыслей. Несмотря на некую напряженность, так и оставшуюся в воздухе, мы все же успели немного развеяться, и дело почти незаметно подошло к ночи. 

Мы спали в комнате с балконом и широкими окнами, так что сиявшая в небе полным диском луна охватывала светом большую часть пространства и полностью заменяла собой ночник. В свете последних дней это было даже кстати, ложиться спать в кромешной тьме совсем не хотелось. От всех впечатлений мы, должно быть, вымотались, поэтому оба провалились в сон почти мгновенно. Разбудило меня вновь прикосновение. 

Рука Лизы, как и в тот раз, до боли крепко сжимала мое запястье. Я посмотрел на нее. Глаза были широко открыты и, казалось, смотрели в пустоту. Губы шевелились в беззвучном шепоте, её свободная рука медленно поднялась с оттопыренным указательным пальцем, после чего, она, наконец, произнесла.

— Он здесь.

Меня пробила дрожь. Звук бьющегося сердца раздавался в висках в бешеном ритме. Я нервно сглотнул. Медленно, практически машинально, я повернул голову, следуя указаниям девушки. В комнате, прямо перед нашей кроватью, стоял он. Мне хватило одного взгляда, чтобы навсегда запомнить то, что я увидел.

Это был очень высокий старик с непропорционально длинными руками. Все его тело было тощим, будто ссохшимся. Кости выпирали отовсюду, ярко выделяясь на бледной коже. Его одежда, напоминающая скорее бесформенное тряпье, была разорвана, открывая вид на множество шрамов. Руки, ноги и шея были покрыты толстыми стежками, будто кто-то их наспех пришил к телу. Испещренное морщинами лицо, казалось, было просто натянуто на угловатый череп. Длинные сальные волосы спадали до плеч. И главное, по всему его телу стекала вода, будто он только что вышел из моря.

Он просто стоял там и смотрел на нас, не совершая ни единого движения. Точно так же замер и я. Мне казалось, что, стоит мне пошевелиться, как он сочтет это своеобразным сигналом к действию. В полной тишине я слушал лишь, как вода с его тела крупными каплями падает на пол. Казалось, прошла целая вечность. Я уже забыл, как дышать, не в силах оторвать взгляд от ужасного Старика. Наконец, он пошевелился. Медленно, словно он пробивался через толщу воды, Старик сделал шаг вперед, по направлению к Лизе. Она по прежнему была словно в трансе.

Хотелось бы мне сказать, что я такой же, как все эти герои в фильмах, способный под воздействием адреналина вскочить и сражаться с неизвестной тварью, лишь бы защитить любимую. Но все было не так. Меня практически парализовал страх. Поймите, то, что стояло в тот миг передо мной, не могло быть человеком. Просто не могло. Цепляясь за остатки здравого смысла, я нашел в себе силы пошевелиться и закрыть девушку рукой. Слабая, скорее символическая попытка. И Старик это понимал. Заметив мое движение, он остановился. Все так же медленно его голова повернулась в мою сторону и я впервые встретился с ним взглядом. Даже в полумраке ночи я мог точно разглядеть эти пустые белые глазницы, начисто лишенные зрачков. Казалось, он пронзает своим взглядом меня насквозь. Больше всего хотелось просто зажмуриться, отвернуться, спрятаться, сбежать — сделать что угодно, чтобы не выдерживать на себе этот взгляд. Но я был бессилен. Продолжая нелепо закрывать собой Лизу, я следил за малейшим движением Старика. Тот вдруг улыбнулся. Скулы расползлись в стороны, кожа на впалых щеках обвисла — все его лицо исказилось под воздействием этой неестественной улыбки. Он медленно поднял костлявую руку и потянул её ко мне. И тогда я провалился в темноту. Был ли это обморок от страха или таинственное воздействие Старика, но факт в том, что я полностью потерял сознание и очнулся уже утром.

Старика нигде не было. Солнце приятно освещало комнату. Лиза спокойно спала рядом. Все произошедшее ночью начинало казаться плохим сном. Вздохнув с облегчением, я наклонился, чтобы поцеловать Лизу. Она никак не отреагировала. Желая услышать родной голос, я попробовал слегка растормошить её, но это тоже не произвело никакого эффекта. Слегка обеспокоившись, я повторил свои действия — безрезультатно. Несколько минут я всячески пытался привести девушку в сознание, но все было бесполезно. Удостоверившись, что она все еще дышит, я, наконец, собрался с мыслями и вызвал скорую. 

Я вновь был напуган. Ночной Старик отошел на дальний план, уступив место переживаниям за жизнь любимой. Я не знал, что делать. В ожидании скорой я то и дело проверял, не пропало ли дыхание Лизы, прощупывал её пульс. И во время одной из таких проверок, я вдруг обратил внимание на странный блеск на полу. Там были следы. Длинные, неестественные, мокрые отпечатки тонких человеческих ног.

Меня словно подкосило. Это не было кошмаром. Старик был здесь. Это он виновен в состоянии Лизы. 

В этот момент в дверь позвонили. Наконец прибыла скорая. Остаток дня я провел в больнице. Врачи долго корпели над состоянием Лизы, пытаясь выяснить причины комы, но все безрезультатно. Под вечер уставший доктор вяло пытался объяснить, что, собственно, никаких объяснений у него нет. Но мне тогда запомнилась произнесенная им фраза: «Просто словно что-то забирает её жизнь».

Я винил себя в произошедшем. Из-за своего страха я не смог защитить Лизу, и теперь этот жуткий Старик пытался окончательно забрать её у меня. Я забил на учебу, перестал общаться с родными. Большую часть времени я проводил в разъездах и в интернете, пытаясь узнать хоть что-то о таинственном Старике. Но все было без толку. Поисковые запросы выдавали лишь всякую чушь, на форумах надо мной смеялись, а шарлатаны-гадалки лишь пожимали плечами, предлагая снять порчу. Лизе, меж тем, становилось хуже с каждым днем. Отчаявшись найти какое-то сверхъестественное лекарство, я решил положиться на медицину. Я потратил все свои сбережения, чтобы перевезти Лизу в крупный город с хорошим частным медицинским центром. И, внезапно, это помогло.

Врачи по-прежнему не могли сказать, что с ней, но состояние Лизы, наконец, стабилизировалось. Через неделю она вышла из комы. Моей радости тогда не было предела. Сосредоточившись на выздоровлении любимой, я постарался забыть о страшном Старике. Она и сама не подымала этой темы. Постепенно все вернулось в привычное русло. Лиза прошла реабилитацию и покинула больницу. Мы, не сговариваясь, решили остаться в этом городе. Думаю, она все еще помнит произошедшее, хоть и не хочет вслух об этом признаться. Вернувшись к учебе, общению с родными и друзьями, я полностью прекратил поиски Старика, радуясь тому, что все наконец закончилось. Но вчера произошло то, что в итоге заставило меня написать всю эту историю. Лежа в нашей постели, Лиза вдруг взяла меня за руку и произнесла неестественным голосом:

— Одна рука уже приплыла.

Карандаш против ножа

Автор: Булахов А.А.

Глава первая. Гоголев и Бровкин

1.

Родители Ромы Бровкина частенько доставали его тем, что нельзя проводить всё своё свободное время за компьютером. 

— Оглянись, сынок, — говорил отец, — ты ничего вокруг себя не замечаешь. Жизнь проходит мимо тебя. Я в твои годы и на каратэ ходил, и на плавание, а ты только и знаешь, что в «Майнкрафт» играть, да ржать непонятно с чего. Уставишься в этот ящик и гогочешь, гогочешь, словно у тебя очередное дегенеративное расстройство.

— Из-за своего компьютера ты не имеешь ни одного друга, — пилила мать, — разве это нормально? 

В такие моменты Рома старался с ними не спорить. Хотя справедливости ради стоит заметить, что родители его сами после работы подолгу зависали в социальных сетях. У каждого из них было по компьютеру. И для того, чтоб сынок не донимал их, не канючил «дайте поиграть», они купили ему личный. Деньги, слава богу, позволяли. 

А вот друзей нормальных у него, действительно, не было. Так сложилось. Все знакомые пацаны, с которыми можно было бы дружить, так же, как и он, жили возле монитора. Правда, в день, когда произошла эта история, жизнь Бровкина решила внести кое-какие коррективы. 

Вторая смена для восьмиклассника — это прелесть. Родители рано уходят на работу, и можно смело, чуть ли не с семи утра, покорять космические просторы злобной галактики. Что он и делал.

Его игру прервала трель звонка. Бровкин вышел из игры и поплёлся к входной двери. Он глянул в глазок и увидел какого-то чувака с диском. Тот неуверенно топтался на лестничной площадке. 

— Я тебя знаю? — спросил Рома, после того, как открыл дверь.

— Я это… принёс диск, — пробормотал чувак. У него были упрямо-торчащие волосы цвета соломы, курносый нос с веснушками и синеватые глаза. — Мне Сашка Бабаев про тебя много рассказывал. И я решил к тебе заглянуть.

Рома прикинул, что тот или его ровесник, или старше на год. Пацан явно не из слабаков. На руках заметно бугрятся мышцы и плечи у него широкие. 

— Бабаев? Блин, а кто это такой?

— Ну, ты даешь! Жирдяй из пятнадцатой квартиры. 

— Так этого ж дуба Лёхой зовут. Козлина он, набрал кучу дисков и не отдаёт.

— Точняк, Лёха Бабаев, а не Сашка. Я всё попутал. Согласен, козлина ещё та.

— Что за диск?

— Контр стрик.

— Контр страйк, лопух! — улыбнулся Рома и пропустил парня с диском в квартиру. — Какая версия?

— Версия? — растерялся парень. — Не знаю, какая.

Снисходительно улыбнувшись, Бровкин протянул руку.

— Меня Рома зовут, а тебя как?

— Виталик… Гоголев.

— У тебя, что, своего компа нет?

— Да, я так… живу в соседнем доме. 

— А мой адрес как нашёл?

— Частенько тебя на одном из балконов третьего этажа видел. И вычислил квартиру. 

2.

Рома потянул нового знакомого в свою комнату, чтоб сразу поразить его навороченным компьютером. 

Гоголев шёл по коридору с приоткрытым ртом. По пути он успел кинуть взгляд в роскошный зал и современную кухню. И даже ухитрился толкнуть дверь в родительскую спальню, чтоб краем глаза заглянуть туда. Рома был на своей волне и не заметил этой мелочи. 

Захватив один из стульев, стоящих возле тахты, Бровкин пригласил Виталика к столу: 

— Садись, я тебе кое-что интересное покажу. В ГТА играл когда-нибудь? У меня самая крутая версия. 

— И что там надо делать?

— Чё хочешь. Тачки воровать, копов мочить. Сейчас увидишь. 

— А поиграть можно будет?

— Можно! — выпалил ярко улыбающийся Ромка.

— А родаки твои где? — спросил Виталик, ёрзая на стуле. — Не нагрянут ненароком?

— Не боись! Можем хоть до вечера отрываться. Они на работе. 

— А как же школа? — поинтересовался Виталик и обвёл комнату беглым взглядом. — Ты что, не пойдёшь?

— Я заболел, — закашлял притворно Бровкин. — Мамка сказала дома сидеть, справку организует. Вот, смотри, здесь всё просто: бегаешь, стреляешь, воруешь тачки. 

— Это тебе всё просто.

— Садись, пробуй. И получай кайф.

Парни поменялись местами. Гоголев сел за клавиатуру и очень быстро освоился. 

— Ничего себе тачка!

— Гони за пожаркой. И перепрыгивай в неё! Ну! Ну! Давай!

— Долго болеть собираешься? — спросил Виталик, наблюдая, как герой игры выкидывает из пожарной машины пожарника.

— Дня три точняк, а что? 

— Ничего. Если что, я к тебе нагряну ещё как-нибудь. Ты не против?

— Я не против. Приходи.

— Что здесь надо делать? — поинтересовался игрой Гоголев.

— Вообще, выполнять задания. Но я тут просто люблю гонять на разных тачках и устраивать беспредел.

— Это по-нашему, — хохотнул новый знакомый Бровкина. — Я всё играю и играю. Садись ты, может.

— Играй, отрывайся. Я успею. Признайся честно, компа у тебя ведь нет?

— Нет, — вздохнул Виталик. — Пить ужасно хочется. Воды не принесёшь?

— Не вопрос, — кивнул Рома и выскочил из комнаты.

3.

Виталик Гоголев осторожно приоткрыл верхний ящик стола. В нём лежало несколько крупных купюр, блокнот и три фотографии. Ничего из этого его не заинтересовало. Он задвинул ящик и стал осматривать комнату. Спортивная стенка, тахта, шкаф для одежды, стул с джинсами и рубашкой на спинке. Мягкий ворсистый ковёр на полу, серебристые обои, тёмно-синие шторы. Всё в комнате стильное, со вкусом подобранное друг к другу. 

— Да-да, мамочка. Я понял.

Виталик выглянул в коридор и увидел, как из ванной с мобильником у уха вышел Рома и двинул на кухню.

— Я не сижу за компом, скажешь тоже, — раздался из кухни его голос. — Померил. Тридцать семь и семь. 

Вернувшись к столу, Виталик поочерёдно заглянул во все остальные ящики. Затем перебрался к стулу с джинсами и рубашкой. В кармане джинсов он ничего не нашёл. Там было пусто. 

4.

Набрав в кружку воды, Бровкин вышел из кухни и услышал шорох в родительской спальне. Он насторожился, предчувствуя что-то нехорошее. Скрипнул паркет, потом ещё раз и ещё раз. «Вот тебе и новый знакомый», — пронеслась мысль в голове Ромы. — «Шустрый паренёк, ничего не скажешь!» 

Затрещал шкаф и Бровкин отступил на кухню. Не оборачиваясь, он нащупал на столе нож и зажал его в руке. Сердце застучало громче, лоб взмок. Рома притих, ожидая, когда из родительской спальни выйдет Виталик. Но тот не спешил. 

Что-то тяжёлое грохнулось на пол, и Бровкин выкрикнул:

— Ну, хватит уже, выходи!

— А… ага, — раздался голос Гоголева из комнаты Ромы. 

Бровкин растерялся от неожиданности и так и остался стоять в коридоре с ножом в руках. Из его спальни с удивлением на лице вышел Виталик.

— Ты чего? — пробормотал он. — Что-то не так?

— Там кто-то есть.

— Где? 

— В спальне у родителей.

— Сейчас проверим, — хохотнул Гоголев и смело заглянул в спальню. — Нет тут никого.

— А чего ж там тогда так грохнуло?

Виталик зашёл в спальню.

— Ваза на полу валяется. Сквозняк, наверное. Вон, форточка открыта.

Рома двинулся вслед за новым знакомым. 

— Ты бы нож положил на место. Зачем он тебе?

— С ним спокойнее.

— Как знаешь, — хмыкнул Виталик и заглянул в шкаф. — Да нет тут никого!

— Тихо!

Гоголев уставился на Бровкина. Тот указывал пальцем под двуспальную кровать. Там кто-то закопошился и зашуршал бумагой.

— Мышь или крыса, — со знанием дела заявил Виталик.

— У нас?! — усмехнулся Рома. — Скажешь мне тоже.

Чтоб заглянуть под кровать, парни зашли с двух её сторон. И на счёт «раз — два — три» резко нагнулись. 

— Бух! — крикнул Гоголев и этим криком чуть не довёл до инфаркта Ромку. Тот чуть в штаны не наделал.

— Мама! — взвизгнул он. Мало того, что «бух» этот прозвучал очень неожиданно, так ещё из-под кровати выскочило что-то чёрное и врезалось прямо ему в лицо, после чего дало заднего хода.

«Мяу-у-у», — завыло это «что-то черное» и проскочило между ног Виталика. В две секунды оно взлетело на подоконник и выскочило через открытую форточку. 

— Какой жирный котяра! — воскликнул Ромка.

— А какой быстрый! — захохотал Виталик. — Прямо реактивный самолёт!

5.

— Я, наверное, пойду, — сказал Виталик, взглянув на нож в руке Ромы. — Засиделся я тут у тебя. 

— Не спеши, давай чаю попьём.

— Давай. А есть с чем?

— Обижаешь.

Ромка пошёл на кухню ставить чайник. По дороге он обернулся:

— Ты чего там застрял?

— Спальня у твоих родаков прикольная, — разглядывая комнату, сказал Гоголев. — В принципе, как и твоя. У кого-то из твоих родителей неплохой вкус. Мебели немного, но всё выглядит как-то строго и богато. 

— У меня мамка дизайнер интерьера, — крикнул с кухни Бровкин. — Чай будешь какой, чёрный или зелёный?

— Зелёный.

Взгляд Гоголева остановился на картине. Он аккуратно сдвинул её в сторону и убедился, что за ней ничего нет. Затем шагнул к прикроватной тумбочке. Виталик хотел приоткрыть ящик, но в его кармане завибрировал мобильный телефон. 

— Да, — ответил он на вызов и шагнул к выходу из спальни. — Нет, «разводной» я как раз-то нашёл, но он нам не понадобится. Да, да. 

Из кухни выглянул Рома, и Виталик приложил палец к губам. Мол, тихо, ничего не говори. 

— Хорошо, батя, я всё понял. У нас есть ещё время до вечера. Я скоро приду. У бабушки я… Всё-всё, я понял. Ну, давай… Да, насрать мне! Веришь, нет? Всё, я сказал!

— Чё, батька твой звонил? — поинтересовался Ромка, после того, как Виталик засунул мобильник в карман. 

— Достал он меня уже, — пожаловался Гоголев. — У него куча поручений. И все обязательно надо сделать. А сам со своим якобы больным позвоночником лежит на диване и только указания раздаёт. Слушай, можно я с твоего домашнего старшому брякну? Мне ключи передать ему надо. Он сюда заскочит, лады?

— Лады! — дал согласие Бровкин и достал из холодильника ветчину с сыром. — В зале найдёшь, на стеклянном столике стоит. Увидишь. 

6.

Овальный кухонный стол соблазнял вкусной едой. Гоголев чуть не подавился слюной, увидев на нём бутерброды с ветчиной, крупные куски шарлотки и медовые пряники. Он утром съел только пару ложек овсяной каши. Больше ничего не лезло. Уж очень сильно он волновался. А как только волнение приутихло, накатил голод, и Виталик уже успел пожалеть, что так плохо поел. Впереди предстоял очень тяжёлый день. Поэтому предложение попить чайку было ой как кстати.

— Угощайся! — пригласил к столу Ромка. — Виталик, ты извини меня. Я слышу, кто-то в спальне у родителей копошится. И на тебя подумал. 

— Забей! — махнул рукой Гоголев. — С кем не бывает. У вас так много комнат. Непривычно, честно скажу. У нас только две.

— Четыре комнаты — это разве много?

— Ну, и немало… Телик работает?

Бровкин кивнул и собирался уже спросить у Гоголева, чего тот не в школе, но кто-то позвонил во входную дверь. 

Виталик тут же сорвался со стула.

— Это брат мой, — выкрикнул он и зашагал к ней. Прошёл по коридору, обратив внимание на внутристенный шкаф и на антресоль.

Он вышел на лестничную площадку и слегка прикрыл за собой дверь.

— Не поверишь, Крот, я его еле нашёл, — сказал он рыжему пацану и протянул ему ключ. — Не торопитесь. Дайте мне ещё час.

— У тебя тридцать минут, не больше, — возразил Рыжий. — Нехрен тянуть кота за яйца. 

— Не умничай, — ответил на это Гоголев, — тебе это не к лицу.

Он вошёл в квартиру и захлопнул дверь.

7.

Виталик вернулся к столу. Он потянулся к бутерброду, откусил смачный кусок и запил приостывшим чаем. Ромка заметил, что лицо его изменилось: стало серьёзным, задумчивым. 

— Что-то не так?

Гоголев не ответил — он дожевал бутерброд и уставился в окно. Именно в этот момент Бровкин заметил в новом знакомом что-то нехорошее, звериное — что-то, что промелькнуло и тут же исчезло. 

«Ведь я о нём ничего не знаю», — задумался Рома. — «И при этом позволяю свободно разгуливать по квартире. А если он у нас что-нибудь украл и спокойно передал брату? Какой же я лох!»

Бровкин не отводил взгляда от Гоголева. Рука того скользнула к кухонному ножу и положила его рядом с тарелкой. Как будто так и надо. Действительно, чего бы не положить нож рядом с тарелкой? Пускай лежит. Не помешает. 

Рома проглотил ком, подступивший к горлу. Надо будет как-нибудь вежливо его отсюда выпроводить, решил он. Зачем мне сдался такой друг, которого я боюсь? До сих пор не было друзей, и этот не нужен. 

Виталик принялся за шарлотку и проглотил два куска, практически не жуя.

— Так телик работает, или нет? — неожиданно спросил он.

— Да ну этот телик! — попытался непринуждённо сказать Рома, и тут же в его голову постучалась мысль: «А я ж ошибся — он не мой ровесник, он меня старше и не на один год. Как же так? Почему я это не заметил сразу?»

— Включи, — сказал Виталик и взглянул на настенные часы, — хотя бы для фона, а то скучно в тишине сидеть.

Рома поднялся со стула и подошёл к холодильнику. На нём стоял небольшой телевизор и рядом лежал пульт. Рома включил телевизор и вместе с пультом вернулся за стол. Переключая каналы, он задал вопрос Виталику:

— А чего ты не в школе? Тебе что, во вторую смену? 

— Ага, — ответил Виталик, и его рука легла на ручку ножа. Он постучал пальцами по лезвию. — Нам на второй урок. Биологичка заболела. 

— И в каком ты классе учишься?

— В девятом «Б». 

— А в школе?

— В двенадцатой.

— Это где ж такая находится? — удивился Ромка. — Явно ж не в нашем районе.

— На Девятовке, — невозмутимо ответил Виталик. — А ты в какой?

— В третьей.

Рома остановился на канале ТНТ, по которому в данный момент шли «Интерны». Он услышал, как кто-то открыл входную дверь. И затем тихонечко, не ляпая, за собой закрыл. 

8.

Бровкин положил пульт на стол и выглянул в коридор. Там никого не было. Он обернулся и встретился взглядом с Виталиком. 

— Ты чего? — спросил тот и перестал жевать.

— Ты разве не слышал?

— Что, опять кошара залез?

— Нет-нет, — завертел головой Рома. — Кто-то зашёл в квартиру. Я слышал. 

— Ну и чё ты бздишь? Иди и посмотри.

Слова Виталика резанули слух Ромки своей грубостью. Неприятно слышать такое от человека, с которым знаком чуть больше часа. Слишком как-то по-крутому. Развалился тут на стуле и ведёт себя, как хозяин дома. Телевизор ему включи — скучно, видите ли!

Рома вышел в коридор. Не успел он сделать и несколько шагов, как на кухне довольно громко заговорил телевизор. Виталик наглел всё больше и больше. Но Бровкин пока на это решил не обращать внимание. Он был уверен, что кто-то проник в квартиру, и это, на данный момент, волновало его больше всего.

Может, я зря на него злюсь, задумался Ромка. Пацан как пацан этот Гоголев. Ну и пускай, что грубоват. Зато смелее, чем я, намного. Не реагирует на всякие там пустяки. 

В зале заскрипела дверца блока-стенки, и Рома замер. Тишина. Больше никаких звуков. Бровкин тут же почему-то вспомнил, как рука Гоголева скользнула к ножу и положила его рядом с тарелкой. Ромку аж передёрнуло от такого воспоминания. Он тихонечко заглянул в зал. 

Странно! Но в зале никого не было. 

— Твою мать! — выругался Ромка и уже собирался возвращаться на кухню, но в его сознание внезапно ворвалась подозрительная мысль. А вдруг тот, кто вошёл, спрятался в той части блока-стенки, где родители вешают деловые костюмы. Ведь запросто такое возможно. Он сейчас откроет дверцу блока, а ему раз нож в живот и готово. 

Внутри от таких мыслей всё похолодело. Попробуй вот теперь подойти и проверить, есть ли там кто-то в блоке-стенке, или нет никого. Может, стоит позвать Виталика? Пускай он откроет. Он же ничего не боится. 

Ага, посчитает меня трусом, сказал себе Ромка и шагнул к той части блока-стенки, где родители вешали деловые костюмы. Он потянулся рукой к ручке дверцы, и в этот же момент за ней кто-то шевельнулся. И Ромка это услышал. Кто-то там чуток передвинулся. 

Бровкин тут же отдёрнул руку от ручки дверцы, словно она была горячей. И стал тихонечко отступать от блока-стенки. 

— Виталик, — позвал он. — Иди сюда. 

Дверца шкафа заскрипела и приоткрылась. Но тот, кто там спрятался, обнаруживать себя не спешил.

9.

Гоголев долго не заморачивался, он сразу подошёл к блоку-стенке, мимолётом кинув взгляд на большое количество книг, располагающихся на шести полках, и открыл дверцу. И хохотнул, увидев того, кого так испугался Бровкин. На него испуганно из блока-стенки смотрел мальчуган лет восьми. 

— И что же мы тут делаем? — спросил Виталик у него.

— Сидим, — честно ответил тот. 

— Павлик? — вытаращил глаза Ромка. — Я не понял, почему ты не в школе?

— Тебе можно, а мне нельзя?

— Не понял.

— У меня тоже температура. 

Ромка дотронулся до лба Павлика.

— Знаешь, братик, а ты врун и прогульщик.

— Сам такой! — огрызнулся мальчуган и потянул дверцу на себя.

— Нет-нет, дорогой! — схватив за дверцу, сказал Рома. — Пойдём назад в школу. 

— Не пойду! Мне мамка разрешила с уроков уйти. 

— Если б тебе, врун, мамка разрешила, ты бы тут не прятался.

— Ладно-ладно, пацаны, — перебил их Виталик и моргнул Павлику. — Пойдёмте пить чай. А то он остынет. Брат же брата не сдаёт, правильно я говорю? 

10.

Павлик сел на стул рядом с Виталиком и потянулся рукой к шарлотке. Рома тем временем убавил громкость телевизора и поставил чайник на газ, собираясь заварить братишке чай. Когда он повернулся к столу, то его сердце чуть не выскочило из груди. 

Гоголев держал в руке нож. В его взгляде было нечто хищное, злое, звериное — что-то такое, от чего сразу же стыла кровь в жилах.

— Зачем тебе нож? — спросил Рома, чувствуя, как по его спине покатилась струйка холодного пота. 

— Сядь! — приказал Виталик.

Бровкин послушно опустился на стул. 

— Теперь достаём мобильники и кладём на стол. 

Павлик откусил кусок шарлотки и уставился на перепуганное лицо Ромки, не понимая, что происходит.

Рома дрожащей рукой вытянул из кармана мобильный телефон и положил на стол. 

— Паша, а где твой телефон? — мягко спросил Виталик.

— А зачем тебе?

Гоголев переложил нож из левой руки в правую и повернулся к мальчугану. 

— Павлик, отдай ему телефон! — выкрикнул Рома.

Виталик ткнул кончиком ножа в щеку Пашки.

— Делаем всё с первого раза, я повторять не буду.

— Хорошо, хорошо, — завыл Ромка и хотел помочь достать растерявшемуся братишке мобильник из кармана школьного пиджака, но тот подавился куском шарлотки. 

Пашка стал отчаянно ловить ртом воздух. Его глаза широко раскрылись, и в них застыл испуг. Он схватился за горло руками и захрипел, пытаясь что-то сказать. 

Ромка подскочил к нему и ударил кулаком по спине. Потом ещё и ещё раз, думая, что это поможет. Лицо братишки приобрело синюшный оттенок. Изо рта потекла слюна. 

— Ну-ну, — усмехнулся Гоголев. 

Паша стал оседать на пол. Рома обхватил его руками и заорал:

— Да помоги же мне! Помоги!

— Жми на живот, дурак.

Рома нажал, но ничего хорошего из этого не вышло.

— Сильнее!

Бровкин стиснул зубы аж до скрежета. Он вдавил изо всех сил кулаком в живот брата, помогая при этом ладонью другой руки. И произошло чудо — Пашка выплюнул то, что забило его дыхательные пути. С его глаз тут же брызнули слёзы. 

— Мама, — завыл он. 

Бровкин схватил брата на руки и рванул по коридору к входным дверям. На полпути к ним он услышал, как кто-то снаружи вставил ключ в замок и провернул его. Кто же это? Неужели кто-то из родителей? 

Дверь резко открылась, и в квартиру ввалились двое парней. 

— Помогите! — завопил Рома и тут же получил кулаком между глаз от одного из них. 

11.

Бровкин открыл глаза и не сразу понял, где лежит. Вокруг него царил кавардак. По полу были разбросаны разные вещи: книги, вывернутые ящики стола, картина, зеркало, фотоальбомы, одежда. Было видно, что грабители перерывали всё подряд. Рома взглянул на свой стол и чуть не завыл. Системника в нём не было. Остались только клавиатура и монитор. Сколько ж он провалялся в отключке? Рома попытался приподняться и понял, что это не так легко сделать. Руки его и ноги были связаны скотчем. Благо, рот не забили кляпом. 

В квартире слышалась конкретная возня. То в одном месте, то в другом различные вещи летели на пол. Поиски шли на полную катушку. И шли с потрясающей скоростью. Но никаких результатов, видимо, не было. 

Дрожь тела становилась всё более и более ощутимой. И хоть Ромка понимал, что надо успокоиться, приказать это своему телу он никак не мог. Оно не слушалось, оно подчинялось панике. И тряслось каждой своей клеточкой от самой макушки до самых пяток. 

Может, мне закричать, понеслись шальные мысли в голове Ромки. Что мне мешает? Меня услышат соседи и обязательно спасут. Или хотя бы вызовут милицию. 

Размышления Бровкина прервал Гоголев. Он тихо вошёл в комнату, так, что его появление Ромка не сразу заметил. Причиной тому было его положение. Он лежал так, что ему было легче смотреть на окно, нежели на вход в комнату. 

— Хорошенько тебя Дуля угостил между глаз. Удар у него отменный. 

— Я сейчас закричу, — предупредил Бровкин голосом, готовым сорваться на истерический крик. 

— Не стоит. Поверь мне, я никогда не бросаю слов на ветер. Если ты раскроешь свою зяву, я тут же перережу горло твоему брату. Как барану, идущему на шашлык. Вжик и готово.

Кровь тут же прилила к лицу Бровкина. Он уставился на Виталика. Какая же должна жить в человеке жестокость, чтобы невозмутимо говорить подобные вещи?

— Что вам здесь надо? Чего вы ищите?

— Вот это правильный вопрос. Мы ищем деньги твоего отца. 

— Какие деньги? Вы что, сдурели? Все деньги родители держат на карточках.

— У нас другая информация. Пойми, есть деньги, которые люди сознательно не держат на карточках, потому что они заработаны нечестным путём. 

— Я не знаю ничего про такие деньги, — всхлипнул Рома, — это какая-то ошибка. У меня родители честные. 

— Вот что я тебе скажу, дружок, по этому поводу. Деньги лучше найти до прихода наших старших. Ты просто думай, где они могут лежать. Пойми, нам надо найти их по-любому. И на кону жизнь твоя и твоего брата. 

— Я не знаю, честное слово.

— Думай, я сказал! Думай!

12.

— Только недолго, — уточнил Гоголев и вышел из комнаты, — у тебя на все размышления, — раздался его голос из родительской спальни, — не больше пяти минут. 

Рома резко повернул голову набок и стал искать взглядом что-нибудь, что могло бы его спасти. Что-нибудь острое. В глаза не попалось ничего стоящего. И он уже принялся грызть скотч зубами, но, разодрав губы и дёсны до крови, поддался отчаянию: «Ну, допустим, я развяжу руки, и что дальше? Мне опять треснут кулаком в лоб и заново обмотают их скотчем. Всё, это конец! Я сам виноват! Я сам приговорил себя и брата, впустив этого ублюдка в дом». 

Что же делать? Что?! Как нам спастись? 

Бровкин загрузил свой мозг кучей вопросов. Но ни на один из них не нашёл стоящего ответа. Да и как его найти, если тебя безостановочно колотит и одна мысль от волнения резко сменяет другую?

Где же могут лежать деньги, которые ищут грабители? Первое, что пришло сразу на ум — это жестяная банка с надписью мука. Папа иногда доставал из неё доллары, например, когда Ромке порвали школьную сумку или когда мама заявила, что хочет купить себе золотые серёжки. Глава семьи никогда не скрывал от своих домочадцев, что хранит в этой банке деньги. Он верил, что никто не тронет их без спроса. 

— Хорошо, — сказал себе Бровкин, — я скажу им про банку. Они найдут в ней деньги, и что тогда? Дураку ж понятно. Они их заберут и нас с Павликом убьют. 

Как только Рома подумал о брате, тот вскрикнул:

— Не надо, мне больно!

Бровкин от этого вскрика подорвался и сел. Зубы его впились в скотч. Ромка вновь попытался разгрызть его зубами. Этой липкой дряни было намотано так много, что ничего дельного из попытки освободиться не вышло. Он только ещё сильнее разодрал дёсны и губы, оставив следы крови на скотче. 

— Больно, не надо! — завыл Павлик. — Не надо!

— Не трогай его, — завопил Бровкин и его голос сорвался. — Я прошу тебя, не трогай! 

— Не надо! Не надо! — разревелся брат Ромки. 

И тут же раздалась громкая пощёчина.

— Заткни пасть, говно малое! 

Из глаз Ромки брызнули слёзы.

— Виталик, я тебя прошу, не трогай брата. 

Гоголев вернулся в Ромкину комнату. 

— Я сказал, думай! — рыкнул он на Бровкина и влупил ногой ему прямо в лоб. — Всё зависит только от тебя. Чем дольше ты будешь думать, тем всё будет хуже и хуже.

Рома очень больно ударился головой о пол. В ушах зазвенело. Гематома с переносицы расползлась на оба глаза, превратив их в узкие кроваво-синие щёлки. 

— Когда, ты говоришь, приходят твои родители? — продолжил издеваться Виталик, наступив ногой на колено. — Вечером?

Рома стиснул зубы. В голове его пронеслась фраза, которую не так давно сказал в мобильник Гоголев: «Хорошо, батя, я всё понял. У нас есть ещё время до вечера». 

— Виталик, умоляю тебя, отпусти нас. Мы же тебе плохого ничего не сделали.

— Отпущу, конечно, — улыбнулся Гоголев. — Что ты думаешь, я зверь? Вот только скажешь, где деньги лежат, и мы оставим вас в покое. 

В комнату вошёл Дуля — здоровый пацан с огромными чёрными бровями и длинными патлами. Тот самый дурень, что влепил Ромке кулаком между глаз.

— Канистры бензина точно хватит?

— Хватит! — рявкнул Виталик. — Не ссы! 

13.

— Надо искать в спальне родителей, — заявил слабым заплетающимся голосом Бровкин. — Только вот где точно, я не знаю. 

У Ромки очень сильно болела и кружилась голова, перед глазами вспыхивали звёздочки — состояние было такое, что ударь его кто-нибудь ещё раз, и этого будет достаточно, чтобы потерять сознание или, ещё чего хуже, отправиться на тот свет. Ко всем этим «мелким радостям» прибавилась ещё и тошнота. 

— Зря ты так со мной, — тут же среагировал на заявление Гоголев. — Я с тобой по-хорошему, а ты из меня дурака делаешь. 

— Неправда… это не так… я, честно, не знаю. 

— Вот как мы поступим. Если ты сейчас не родишь ясную мысль, я отрежу палец твоему брату и запихаю тебе в рот. 

— Виталик… Виталик… успокойся, пожалуйста. Давай, я сам буду искать. Развяжи меня, я помогу найти. 

— Мы сами найдём! Ты, главное, думай! У батьки твоего, наверное, есть где-то сейф?

— Нет… нет у нас никакого сейфа, — сказал Ромка, и глазки его забегали, он о чём-то задумался. — Это я точно знаю. Вы зря ищите то, чего нет. 

— Видишь, ты уже начал думать, — похвалил Гоголев Бровкина.

— Развяжи, и я помогу. Обещаю, со мной проблем не будет. 

— Думай, я сказал! Хватит петь одну и туже песню. 

— Надо поискать в шкафу, в родительской комнате. 

— Там денег нет, я весь шкаф перерыл. 

— В дипломате чёрном смотрел? В том, что на балконе стоит. 

— Скажи мне, — усмехнулся Виталик, — какой дурак будет прятать деньги на балконе?

— Не спеши с выводами, — тут же возразил Рома. — Согласись, прятать надо там, где никто не будет искать. 

— Но не на балконе. Это вопреки всякой логике. Дождь, сырость. 

— А я бы проверил. Это много времени не займёт.

— На каком балконе? У вас их два.

— На кухне который.

— Молись, чтоб они там были, — сказал Гоголев и выскочил из комнаты.

14.

Виталик прошёл через кухню на балкон. Странно, у людей денег хватает, задумался он, а балкон у них не застеклённый. Это как-то не солидно. Было бы у него столько денег, сколько у хозяев этой квартиры, он бы вообще из балкона сделал бы продолжение кухни. 

Сколько же разного хлама увидел Гоголев на закруглённом балконе: и ржавые прохудившиеся кастрюли, и трёхлитровые банки, и велосипедную раму, и два скрученных ковра, и старый холодильник. Только вот чёрного дипломата среди этого хлама не наблюдалось. Зачем это всё хранить на балконе, когда можно смело выбросить?

Две старые удочки, три пластмассовых ведра, рыбацкий стул, куча разной одежды в мешках — ступить толком некуда. Весь этот бардак на балконе никак не вязался с красотой и порядком квартиры, к которой он относился. 

На унылой улице моросил дождь. И Виталик ещё раз пообещал себе, что обязательно выкарабкается из того болота, в котором жил. Он сделает всё возможное, чтоб больше не влачить серое и тусклое существование. Мать — училка, отца давно нет. Трудно понять тому, кто не ощущал моральное унижение нищетой, на что ты способен ради обыкновенного человеческого достатка. «У тебя что, своего компа нет?» — вспомнил он, как резанули его слух слова Ромки. Конечно, этому вонючему уроду хорошо и уютно. Живёт себе на всём готовеньком. 

Мрачные мысли Гоголева прервал рыжий пацан. Он зашёл на балкон и сразу же развёл руками.

— Нет тут ничего. Хата пустая. Может, Буба и Корж проверить нас решили и дали нам пустую наводку? Лично я не знаю, где здесь ещё можно спрятать бабки. Я вроде всё осмотрел, даже в диван заглянул.

— Не беси меня, Крот. Ты, так это, всё поверхностно осмотрел и уже думаешь, как бы побыстрее свалить. Верю, что очко сжимается, но ты не ссы раньше времени.

— Зато ты у нас самоуверенный. Без перчаток по квартире лазишь. Пальчики свои везде лепишь. 

— Я знаю, как решить эту проблему. За меня не переживай. 

— А Буба и Корж знают, как ты её будешь решать?

— Это моё дело! Ясно? Ты свой бздючий нос в него не сунь. Иди рой, как следует, а не меня поучай. Я не впервой на деле. 

— Ты всегда до этого перчатки надевал.

— Ты лучше, Крот, думай, где могут деньги лежать.

— Не знаю, в книгах, например. 

— Семь штук баксов между страничками не распихаешь.

— Из книги легко сделать шкатулку. Я по телику видел. 

— Ну, так иди и ищи в книгах! Подумал — действуй! 

— Там столько книг, я задолблюсь один их перерывать. 

Гоголев не выдержал и выкрикнул.

— Крот, иди рой, я сказал!

И тут же услышал кашель курильщика. Обернувшись, он увидел на соседнем балконе старика. Тот затянулся и вновь закашлял. 

Расстояние до балкона было метров шесть, а то и больше. Этот балкон относился к квартире следующего подъезда. Виталик не на шутку испугался курильщика с солидным стажем. Тот явно мог слышать то, о чём они здесь говорили. Взгляд Виталика встретился с взглядом дедули.

— Добрый день, — кивнул Гоголев, попятился к двери и быстренько покинул балкон.

На кухне до него дошла одна очень неприятная мысль. Нет на балконе никакого чёрного дипломата. Этот Бровкин мудак ещё тот. Он спецом меня на балкон направил: рассчитывал, падла, что кто-нибудь из соседей на него внимание обратит, пока он будет этот грёбаный дипломат искать.

Заскрипев зубами, Виталик ринулся в комнату Ромки.

15.

Гоголев беспощадно лупил ногами по телу Бровкина и ревел что дурной: 

— Что ж ты, баран, из меня дурака делаешь?! Жить надоело, гнида? Спецом меня на балкон направил, чтоб запалить перед соседями?!

Куда только Виталик не попадал. И в подбородок заехал, и по рёбрам прошёлся, и по бедру влупил. В довершение всех ударов он нагнулся и въехал кулаком в челюсть. Правда, Ромка на этот раз не заплакал: мужественно стерпел агрессию подонка и выплюнул на пол кровавую слюну вместе с выбитым зубом. 

— Чё молчишь, падла, и глазками зыркаешь? — заорал Гоголев. — Ещё один такой номер, и я замочу тебя! 

— Ты трижды неправ, — пробормотал Бровкин, булькая кровью во рту, — и всё тут. 

— Чего-чего?

— Я говорю тебе, ошибаешься ты. Ничего подобного я не замышлял. Всё это совпадение.

— Не лечи меня, ладно? А то ещё добавлю!

— Я клянусь… я ничего не замышлял… показалось тебе.

— Показалось, говоришь? Я тебе поверю, так и быть, только подскажи мне, где утюг у вас хранится.

Глава вторая. Гоголев и Стоцкая

1.

Где-то чуть больше, чем полгода до того, как Виталик попал в квартиру Бровкиных, он обратил внимание, что его мать частенько оставляет входную дверь открытой, когда приходит с работы домой. Она кидает сумочку в прихожей, цепляет пальто или куртку на вешалку и разувается. А дальше ноги несут её в спальню. И там она переодевается в домашнюю одежду. После чего отправляется на кухню, включает телевизор и на быструю руку соображает что-нибудь перекусить. 

И он подумал, а ведь так поступает не только его мать, но и другие женщины. Если, к примеру, надеть маску на голову, тихо войти в квартиру, пока женщина переодевается, то можно успеть схватить сумку и бесшумно смыться. А почему бы нет? Конечно, рискованно, но всё же идея может сработать. 

Виталик стал рассчитывать варианты развития событий. Он открывает дверь, а хозяйка квартиры стоит в коридоре. Он тут же дверь закрывает и сваливает как можно дальше от этого злополучного места.

Хорошо, он открывает дверь, а там стоит крутой мужик. Что тогда? Ведь он может схватить Виталика в два счёта, и тогда — пиши пропало — из его цепких рук можно и не вырваться. Сдаст в милицию, и вся виталикова воровская эпопея на этом закончится. Тут надо быть осторожным. Нельзя лезть в квартиру, если не уверен, что её хозяйка там одна. Хотя… неплохо бы иметь выкидной нож на всякий случай. 

Виталик очень долго бредил возникшей идеей. Он рассматривал множество вариантов развития событий, прежде чем решился пойти на первое своё дело. Поначалу парень провёл эксперимент на своей матери. Он тихонечко заходил в квартиру ровно через три минуты после того, как заходила она. Дотрагивался до сумки и также тихонечко удалялся. И на пятой экспериментальной попытке всё-таки нарвался на неё. 

— Вот же дурак! — вскрикнула Вероника Леонидовна. — Я, смотрю, ручка так медленно опускается вниз. Ну, думаю, всё, приплыла — воры!

— Ага, испугалась, — тут же нашёл, что сказать Виталик. — Это я спецом сделал, чтоб твои глаза на лоб полезли. Почему дверь не закрываешь на замок? А вдруг на самом деле воры? 

— Так что ж у нас красть?

— Воры найдут что, ты не переживай за это. 

Веронике Леонидовне такого спонтанного урока не хватило. Она раза два позакрывала дверь на замок. А затем вновь перестала это делать. 

Виталик занялся поиском первой жертвы ограбления. Для этого вечером поехал в район автовокзала. И выбрал остановку возле гипермаркета «Корона». Часы показывали полшестого. Порывы пронизывающего мартовского ветра не давали стоять на одном месте, и Виталик, чтобы не замёрзнуть, мерил остановку шагами. Он кидал взгляды на людей, выходящих из автобуса, надеясь увидеть женщину, чем-то напоминающую его мать. И обратил внимание на дамочку преклонных лет с золотым кольцом на левой руке. Она подошла к киоску, достала из элегантной сумочки кошелёк и, раскрыв его, порадовала глаза Виталика наличием большого количества купюр. 

Три дня подряд она практически в одно и тоже время вечером выходила на остановке возле гипермаркета, и Виталик, в конце концов, решился проследить за ней до самого дома. Он вёл себя максимально осторожно. И остался довольным своей слежкой. Женщина жила в восьмиэтажном доме на первом этаже. 

Виталик не спешил. Следующие три дня он проникал в подъезд за десять минут до того, как подходила к своей квартире намеченная жертва ограбления. Он поднимался по ступенькам на пролёт выше первого этажа и прислушивался, закрывает ли она за собой входную дверь. Было слышно, что не закрывает. Но на этом её беспечность не заканчивалась: она в халате и в тапочках на босу ногу выскакивала на несколько минут к соседке. 

Виталик понял, что ему повезло. Он очень быстро нашёл дуру, которую легко ограбить. И выбрал день для ограбления. 

2.

С самого утра в тот день его стало бить волнение. Он сам от себя такого не ожидал. Свойственное ему спокойствие куда-то испарялось. Руки легонечко тряслись и покрывались холодными капельками пота. А если он попадётся, что тогда? Если сумочка не будет лежать в коридоре, и женщина вернётся в квартиру прежде, чем он найдёт её? 

Интересно, смогу ли я убить эту дуру, ведь я никогда не убивал людей? Виталик тут же напомнил себе о своём обещании, что не будет жить бедно, что ему будет всегда хватать денег на всё, что ему захочется. В принципе, в этом же нет ничего сложного: ударю ножом в сердце — и даже пикнуть не успеет. Вот только легко ли попасть в сердце? Он этого не знает. Практики у него в этом нет никакой. 

Виталик достал выкидной нож из кармана джинсов и прикинул длину лезвия. Достанет ли оно до сердца? Сколько этой длины надо? 

А зачем её убивать? Ведь можно легко обойтись без этого? Как только проникну в квартиру, продумывал он свои действия, то сразу же надену на голову маску. Её можно сделать из чёрной вязаной шапки. 

Пока он не попадёт в квартиру, маску надевать не стоит. Потому что если кто-нибудь случайно войдёт в подъезд или случайно выйдет из соседней квартиры, то он сразу же поймёт, что происходит ограбление. Ему будет достаточно увидеть грабительскую шапку-маску на голове Виталика. 

И всё же надо научиться убивать. Если он хочет быть профессионалом, надо уметь делать всё быстро и чётко. Вот бы на ком-нибудь потренироваться. 

Виталик знал, что он сможет убить. Просто ему надо попробовать. Его не мучил тот факт, что он лишит жизни человека. Если этот человек стоит на пути к его цели, значит, он сам виноват в этом. Виталику приходилось убивать бездомных собак. Удовольствие он от этого особого не получал, но и сердце его при этом ни разу не дрогнуло. 

Однажды в деревне, где живёт его бабушка, непонятно откуда появилось много бездомных собак. И одна из них забрела во двор бабушкиного дома. Отец Виталика попытался её прогнать, и та цапнула его за ногу. Кончилось всё это происшествие смертью. И причиной было бешенство. 

После похорон отца Виталик решил рассчитаться с бездомными собаками и к черенку от граблей привязал шпагатом остро заточенный нож. От этого ножа нашли свою смерть двенадцать собак. Затем он его помыл и отдал бабушке. Та по сей день режет им хлеб. 

3.

Намеченную жертву ограбления звали Дарьей Владимировной Стоцкой. Она преподавала в университете «компьютерное моделирование» — предмет, от которого у многих студентов плавились мозги. Дарья Владимировна предъявляла к своим студентам очень большие требования, она искренне считала, что её предмет важен для современного общества, и каждый уважающий себя специалист должен уметь пользоваться текстовыми и графическими редакторами, уметь создавать сайты и продвигать свои разработки через Интернет. 

Три года назад Стоцкая потеряла мужа. Сердечный приступ застал её супруга по дороге с работы домой. Он присел на скамейке, пытаясь переждать нестихающую боль в грудной клетке. Понимая, что дело дрянь, вызвал скорую помощь, но вот дождаться её не успел.

И она осталась одна. Сын её давно уже жил в Германии и не собирался возвращаться на родину. Он даже не приехал на похороны отца, настолько был сильно занят своей новой работой. Их общение сводилось к разговорам по скайпу раз в месяц. 

Несмотря на то, что потеря мужа очень сильно сказалась на её здоровье, она всё равно относилась к тому типу людей, которые постоянно находятся в движении и не теряют время на просмотры «бабских сериалов». Те, кому приходилось с ней общаться, называли её чудачкой или человеком не от мира сего. На самом же деле она была человеком науки и нестандартным преподавателем. 

Дарья Владимировна каждый вечер после работы заглядывала к своей соседке Инессе — пожилой женщине, которая заработала на старости лет цирроз печени, причём она никогда в жизни не злоупотребляла алкоголем. Но зато трудилась больше двадцати лет на химическом производстве во вредных условиях, да и безмерно покушать любила, и это, в конце концов, сказалось на ней таким злым недугом. Дарья Владимировна старалась, как могла, морально поддержать свою подругу. Самое главное, что она внушала ей: рано ещё ставить на жизни крест, даже с таким недугом люди живут. Но Инесса с этим была не согласна, она считала, что жизнь её отсчитывает последние месяцы. И даже как-то заявила, что у неё не раз возникали мысли покончить жизнь самоубийством. 

Третьего марта, вечером после работы, Стоцкая решила немного порадовать подругу и заскочила в магазин. Купила для неё ароматный английский чай и сухое печенье. 

По дороге с магазина домой в её сознание вдруг постучалась мысль. Интересно, сколько же ещё лет проживу я? Год, два, десять? И сама себе ответила, что не хотелось бы умирать так рано. Ей всего лишь пятьдесят восемь лет, и есть то, ради чего хочется жить. Есть то, чему хочется отдавать свои силы снова и снова. 

Она удивилась, почему это вдруг такая мысль вообще постучалась ей в голову, и списала всё на частое беспокойство о психическом состоянии подруги, об её депрессивном настроении. 

Дарья Владимировна, думая, как бы немного развеселить Инессу, на автомате открыла дверь квартиры и пошла в спальню переодеваться. Она надела домашний халат, заварила некрепкий чай в большом фарфоровом заварнике, в кружки бросила по кусочку лимона, всё это поставила на поднос и вместе с подносом двинула к подруге-соседке. 

Дверь открыла её дочь Эльвира. 

— Инесса не спит хоть? — ради приличия поинтересовалась Стоцкая.

— Не сплю, — раздался вопль из зала. — Заходи, чего там застряла?

Дарья Владимировна и Эльвира улыбнулись друг другу. 

— Иду-иду, сейчас чай пить будем, который ты любишь. 

В квартире Инессы стоял затхлый запах. Стоцкая называла этот запах старостью. 

— Дорогая моя, — возмутилась Дарья Владимировна. — Пошли пить чай на кухню. Неужели ты не чувствуешь, что здесь дышать нечем?

— Тяжело мне на кухню идти, — пожаловалась Инесса. — Сама посмотри, как живот выперло. Давай лучше здесь. 

— Тебе опять в больницу ложиться надо. Чего тянешь?

— Бандаж мне нужен. Пенсию вот жду. А в больнице толку никакого. Подержат неделю и под зад ногой. Кому я там с циррозом нужна? Таких, как я, домой сдыхать отправляют. 

— Так у дочки попроси до пенсии. И сдыхать тебе ещё рано. А вот то, что ты постоянно на диване лежишь, настроения и здоровья тебе не прибавит. 

Дарья Владимировна поставила на табуретку возле дивана поднос и разлила чай по кружкам. 

Инесса со стонами приподнялась и села. Дрожащей рукой она потянулась к кружке с чаем.

— Печенька бы какого, или булочки.

— Ага, булочки ей захотелось! Совсем уже крыша едет? А потом орать всю ночь от боли будешь? Не надо тебе никакой булочки.

— Вот, разве это жизнь, когда совсем ничего нельзя?

— Почему нельзя, — вздохнула Дарья Владимировна. — Если совсем по чуть-чуть, то я думаю, что можно. Ой, кстати, я ж печенье купила! Совсем забыла.

Стоцкая подорвалась с кресла, в котором так удобно устроилась вместе с кружкой чая. 

— Сейчас-сейчас, милая, принесу. 

4.

Стоцкая зашла в свою трёхкомнатную с двумя балконами квартиру. Включила свет в коридоре и посмотрела на пол. Не мешало бы купить новую ковровую дорожку, сказала она сама себе.

Затем взглядом пробежалась по стенам и поняла, что обои тоже никуда не годятся — а значит, пора уже основательно заняться ремонтом. Денежка у неё кое-какая скопилась, и она смело могла себе это позволить. Надо бы позвонить Ленке — племяннице — та никогда ей не отказывала в помощи. 

Одна из комнат в квартире служила рабочим кабинетом. Дверь в эту комнату была приоткрыта, и Дарья Владимировна мимолётом взглянула в темноту, скрывающуюся за ней. 

Она включила свет на кухне и отругала себя за то, что тянет с ремонтом. Так нельзя. Зайдёт кто-нибудь в гости, и она сгорит со стыда за то, что так всё запустила. Достав пачку печенья из пакета, Стоцкая вышла из кухни и вновь взглянула в темноту рабочего кабинета и ощутила, как холодок страха без особой на то причины пробежался по её позвоночнику. 

— Это уже не в первый раз, — сказала Инессе Дарья Владимировна, когда вернулась к ней с печеньем. — Я пугаюсь темноты. С чего бы это? 

— Не знаю, — пробормотала та. — С нервишками у тебя не всё в порядке. 

— Понимаешь, включаю свет и успокаиваюсь. 

— Нет, не понимаю. Что-то же должно тебя пугать. Не сама же темнота. Глупость какая-то. 

— В том то и дело. Мне всё время кажется, что в этой темноте кто-то дышит. Я слышу это дыхание. Оно совсем тихое, но я его слышу. Включаю свет, и никого. 

— Давно у тебя такие проблемы?

— После того, как Ваня умер.

— Ты одна живёшь, — вынесла свой вердикт Инесса, — поэтому тебе и страшно.

— Но раньше так не было, — возразила Стоцкая. — Никогда не верила я ни в какую нечисть. В демонов там всяких, в чертей, в приведения. Короче, во всю эту лабуду. Смеялась с тех, кто мне пытался о чём-нибудь подобном серьёзно рассказывать. А теперь сама готова утверждать, что у меня в доме затаилось что-то нехорошее и неспокойное. 

— Даша, мой тебе совет: заведи собаку или кота, тебе будет хоть на что списывать всякие звуки. 

— Нет-нет, что ты! Я не выдержу никакую животину в доме. Шерсть повсюду, срач, вонь — это не моё. Проходила уже. Знаю, чем это всё закончится. Я просто возьму и выгоню тварь из дома. 

5.

Вернувшись от подруги в свою квартиру, Стоцкая решила посмотреть по интернету, сколько скопилось денег у неё на карточке, и была приятно удивлена кругленькой суммой. Она рассчитывала, что набралось где-то триста — четыреста долларов, а на самом деле оказалось больше тысячи. 

Дарья Владимировна достала из сумочки мобильный телефон и набрала номер племянницы.

— Леночка, привет, — сказала она в мобильник. — Как дела?

— Всё потихоньку, тётя Даша. Жду, вот, Женьку. Должен уже со школы прийти. А у вас как?

— У меня тоже всё хорошо. Я чего, Ленусик, звоню, мне помощь твоя нужна. 

— Я вам всегда рада помочь.

— Я хочу небольшой ремонт в квартире сделать, но одной мне это не под силу.

В мобильнике повисла тишина, правда, ненадолго. 

— И когда вы хотите взяться за ремонт? — вздохнула племянница.

— Нет-нет, Леночка, если ты не можешь, то не надо. 

— Я-то могу. Я со вчерашнего дня в отпуске… Просто так хотелось побыть пару дней лодырем. 

— Ничего страшного, моя хорошая, я всё понимаю. Отдыхай.

— Тётя Даша, давайте после выходных. 

— Добрый человечек ты мой. Спасибо тебе. Я знала, что ты мне не откажешь. Ты вечерком как-нибудь на чай ко мне зайди. Завтра или послезавтра. Обсудим, что здесь можно сделать. 

— Завтра зайду.

— Если придёшь, а меня ещё не будет…

— Знаю-знаю, запасные ключи у Инессы Петровны. 

6.

Двенадцатого марта Стоцкая вернулась домой в шесть часов вечера. Она вошла в квартиру и услышала приятную музыку, раздающуюся из радиоприёмника. Ленка зачищала потолок в её кабинете. Дарья Владимировна открыла сумочку и достала из неё сто долларов. Она положила их в кухне на холодильник, намереваясь во время чаепития отблагодарить племянницу за её серьёзную помощь. 

— Как дела, лапулечка? — поинтересовалась Дарья Владимировна. — Может, хватит на сегодня? А то ты совсем себя не жалеешь. 

Лена спрыгнула со старенького стола. Лицо и руки её были в побелке. 

— Ещё немножко я повоюю. Домою уже потолок. А завтра своих мужиков попрошу, чтоб помогли покрасить. 

— Чтобы я без тебя делала, Ленка, — вздохнула Дарья Владимировна, — совсем бы пропала. Нет у меня на этом свете никого ближе и дороже тебя. Я так рада, что затеяла ремонт и могу с тобою вечерами пообщаться. А то мне тут одной в трёх комнатах иногда выть хочется. И вроде сын у меня есть, да только ему я совсем не нужна стала. Так, для галочки общаемся. 

— Я там котлет на пароварке для Инессы приготовила. Такие вкусные получились, что и сама пару штук слопала. 

— Пойду, побалую эту вредину, — улыбнулась Дарья Владимировна. — Сидит, уже ждёт меня. Ещё пару минут не появлюсь, дочку за мной пришлёт, и будет долго возмущаться, где это я задерживаюсь после работы. 

Эльвира ушла в магазин, и Инессе пришлось самой открывать дверь. Увидев на тарелке две парных котлеты, она вся расцвела. Мученическая улыбка сползла с её лица и глазки предательски засверкали.

— После такого ужина и умирать не страшно, — заявила она и тут же добавила. — Мне бы ещё огурчика солёненького. Так хочется, аж слюнки текут. 

Стоцкая вручила подруге тарелку с котлетами и вошла вслед за ней в зал.

— Открой мне секрет, — хохотнула Дарья Владимировна. — Ты больная или беременная? Огурчика ей хочется. Да ещё и солёненького.

Инесса погладила свой живот:

— Уж лучше б я была беременной. 

Подруги тяжело вздохнули. Инесса села на диван. Дарья Владимировна опустилась в кресло и почувствовала сильную усталость, скопившуюся за день. 

— Как там твоя темнота? — поинтересовалась Инесса. — Всё ещё наводит на тебя ужас?

— Бывает. Позавчера ночью проснулась и слышу, что кто-то дышит в комнате. Отчётливо слышу это дыхание. Включаю свет, и никого. 

— Тебе к психиатру надо.

Инесса включила телевизор, взяла из тарелки котлету и откусила чуть меньше половины. 

— Я серьёзно, милая моя, — усмехнулась она. — Пускай таблеточки тебе пропишет от темноты…

— Так, светлота, доедай котлеты, и я пойду. Мне некогда. Меня там Ленка ждёт. Она там работает, а я тут с тобой лодыря гоняю. 

— Мне нельзя быстро есть. 

— Хорошо, — согласилась с Инессой Стоцкая. — Не торопись. Я попозже за тарелкой зайду. 

7.

Стоцкая не сразу поняла, что дверь в её квартиру закрыта на замок. Она несколько раз нажала на ручку и только тогда сообразила, что тут что-то не так. Дарья Владимировна вдавила кнопку звонка и стала ждать. Скорее всего, решила она, племянница куда-то выскочила и сейчас вернётся. 

— Мобильник мой дома остался и ключи там же, — пожаловалась подруге Стоцкая, когда вернулась к ней. — Вот же, Ленка, артистка. Выбежала куда-то, сломя голову, а про меня забыла. 

— Она ж у меня и твои запасные ключи забрала.

— Знаю. 

— Так ты с домашнего ей на мобильник позвони.

— Я ж её номера не знаю, — с досады махнула рукой Стоцкая. — Он у меня в телефоне забит, а так я его не запоминала. Как-то не было в этом необходимости. 

— Посиди пару минут у меня. Никуда не денется твоя Ленка. Сообразит, что все ключи забрала и вернётся. 

— Я тоже так думаю. 

Глава третья. Бровкин

1.

Бровкин со страхом подумал о том, что внезапно возникший в его голове план с балконом провалился. Если б это было не так, его и Пашку давно бы уже спасли, но время шло, а спасать их никто не спешил. Гоголев поставил на стол утюг и включил его в розетку. Но, видимо, забыл про него, увлёкшись поиском денег. Виталик полез в кладовку, и было слышно, как он переворачивает в ней всё вверх дном. 

Рома утешал себя тем, что хоть попытался что-то предпринять. Он понимал, что надо срочно выкручиваться из положения, в которое сам себя загнал. Как же доказать Гоголеву, что он всячески пытается ему помочь?

«Расскажи ему про жестяную банку с надписью «Мука»», — шептал Бровкину внутренний голос. — «Расскажи, чего ты ждёшь? Расскажи сейчас, потом будет поздно». А следом этот же голос возражал сам себе: «Не стоит этого делать! Не стоит! Если они найдут, что ищут, будет беда. Они не оставят никого в живых. Свидетели им не нужны».

— Виталик! — не выдержал и позвал Гоголева Бровкин. — Виталик, я кое-что вспомнил.

Тот тут же нарисовался с мерзкой улыбкой на лице. Он схватил Ромку за воротник рубашки и притянул к себе.

— Я ж говорил, утюг — это сила! Кому хочешь язык развяжет. Ну, давай, чёрт, выкладывай. 

— В родительской спальне, в верхнем ящике тумбочки, что стоит возле кровати справа, поищи коробку из-под конфет. В ней старые открытки и письма лежат. Так вот, под ними цепочка золотая с крестиком и перстень с бирюзовым камушком. Короче, пороешься в коробке и найдёшь. 

Гоголев ринулся в родительскую спальню. 

— Нет здесь, нахрен, никакой коробки, — завопил он через тридцать секунд. 

— Должна быть!

— C-сука! Если я не найду, мало не покажется. 

— Мама, — завыл Пашка. — Мамочка, ну, где ты? Где?

— Заткни пасть, дерьмо! Или я сам тебе её заткну. 

— Виталик, развяжи меня, — попросил Рома. — Поверь мне, я быстрее найду. Я сэкономлю тебе время. 

— А ты хитрая тварь, — раздался из родительской спальни довольный голос Гоголева, — на ходу изобретаешь способы меня надуть. Нашёл я твою коробку. Только она в другой тумбочке лежала. Перстень неплохой и цепочка нехилая. 

— Вот видишь, от меня есть толк, — не сдавался Ромка. — Развяжи. Я помогу тебе найти деньги. 

— Поможешь, никуда ты не денешься. Согласись, утюг творит чудеса. Хорошо, я развяжу тебя. И дам тебе времени двадцать минут. Не уложишься, я поглажу щеку твоего братика. Поверь мне, это будет очень неприятное зрелище. 

2.

Рома, проходя мимо родительской спальни, взглянул на брата. Тот, опустив голову, сидел на полу между кроватью и шкафом для одежды. Его плечи рывками поднимались и опускались, тело тряслось. Руки и ноги его были связаны скотчем. Состояние его было критическим, вот-вот мог случиться серьёзный нервный срыв на почве страха. Рома побоялся даже предположить, что творилось в Пашкиной грудной клетке. 

«Что я могу сделать за двадцать минут?» — пронеслась мысль в голове Бровкина. И его подлый внутренний голос тут же ответил: «Открой жестяную банку из-под муки и отдай деньги, ты же не хочешь, чтоб эта тварь издевалась над твоим младшим братом». 

Когда Рома зашёл на кухню, его резко шатнуло в сторону. Перед глазами вновь замелькали звёздочки. Он открыл дверцу шкафчика, в котором стояла банка с надписью «МУКА» и услышал, как тяжело за его спиной дышит Гоголев. 

— Ну, чего замер?! — рыкнула эта тварь. — Ищи, давай!

Бровкин резко обернулся.

— Я ищу! Ты, что, не видишь?! — выпалил он, сверкнув злыми глазами. 

— Смотри мне тут без фокусов, — пробормотал Виталик. — А я пойду пока, перенесу утюг в спальню, — сказал он, повысив голос, — чувствую, что с такими темпами ты ни хрена не найдёшь. Не переживай, розетку я там отыщу. 

Как только Гоголев вышел из кухни, Бровкин тут же потянул на себя ящик стола. Он в долю секунды принял решение вступить в схватку со своими врагами. Но в ящике не оказалось ни одного ножа и ни одной вилки. Рома метнулся к ящику другого стола — там должен был лежать топорик для рубки мяса — но его там тоже не оказалось. Что за бред? Неужели Виталик просчитал его действия ещё до того, как согласился развязать ему руки и ноги? То-то он так спокойно оставил его одного на кухне. 

Бровкин обвел всю кухню взглядом, пытаясь найти что-нибудь, что могло бы послужить оружием. Всё зависит только от меня, твердил он себе, или я защищу брата, или же позволю над ним издеваться. Я не слабак, я смогу постоять за себя и за него. Гадов этих в квартире только двое — Гоголев да рыжий урод. Третий ушёл за бензином. Действовать надо сейчас, потом будет поздно. 

На стене возле газовой плиты висел набор кухонных принадлежностей. В глаза Бровкина сразу же бросилась вилка для мяса. Видимо, Виталик упустил её из вида, когда прятал другие острые предметы. 

— Я смогу, я справлюсь, — прошептал Рома.

— Ну что, нашёл? — резко спросил Гоголев.

Рома вздрогнул и обернулся. Эта скотина стояла в проёме двери и нагло улыбалась.

— Сейчас найду, — ответил Бровкин и нагнулся к напольному кухонному шкафу, растворил его дверцы и уставился на блестящие кастрюли, чайник и тёрку, которые стояли на верхней полке. 

Рома потянулся к одной из кастрюль и крепко схватил за ручку, намереваясь воспользоваться ею, как оружием. «Не делай этого», — прогремел в его голове внутренний голос, — «Ты добился того, чтоб тебя развязали. Используй свою ограниченную свободу с умом. Этими глупыми действиями ты ничего не добьёшься». 

— Задрот, шустрее давай! — рявкнул Гоголев. — У тебя осталось двенадцать минут. 

Рома разжал пальцы и повернулся к Гоголеву.

— Скажи, что будет дальше, когда я найду деньги?

— Вот найдёшь, тогда и скажу.

3.

Из зала выглянул Крот.

— Нет здесь ничего, — сказал он, — я всё перерыл. 

— И в кладовке тоже пусто, — сообщил Гоголев, шагнув к нему на встречу. — Я в ней всё пересмотрел. 

— А я весь блок по полочкам разобрал. Не нашёл ни одного скрытого тайника. Не квартира, а чёрная дыра какая-то. Нет здесь денег, стопудово.

— И я уже начинаю так думать, — сказал Виталик. — Я в коридоре всё облазил — и внутристенный шкаф распотрошил, и в антресоли заглядывал. Ума не приложу, где ещё в этой квартире можно спрятать семь тысяч долларов. 

— Звони Коржу и Бубе. Говори, что хата пустая. 

— Не спеши, — усмехнулся Гоголев, — тут один товарищ мне обещал через десять минут найти.

— Ничего я не обещал, — раздался из кухни голос Бровкина. — Если денег нет, где я тебе их найду?

— Где хочешь! У тебя осталось десять минут. 

— Звони, мы тут и так неслабо зависли, пора удочки сматывать. 

— Придёт Дуля с канистрой бензина, буду звонить.

— Куда он пошёл?

— В гараж свой. Скоро уже должен быть.

— Я в зал иду искать, — произнёс Рома и вышел из кухни. — Зачем тебе канистра с бензином, Виталик? — спросил он сдавленным голосом. — Я тебя очень прошу, забирай всё, что тебе нравится, и уходи. Я обещаю, я тебя не сдам. Если будут спрашивать, скажу, что вы все в масках были, что я никого из вас не запомнил. 

Гоголев, долго не думая, влепил подзатыльник Ромке. 

— Давай пошевеливайся, я сказал! Крот, присмотри за ним, меня что-то в сортир напёрло. 

— Нашёл время, — крутанул пальцем у виска подельник Виталика и достал из кармана выкидной нож.

— Ничего с собой не могу поделать, — кисло улыбнулся Гоголев. — Что-то желудок нехило скрутило. Не хотелось бы тут обосраться, дожидаясь Дулю. Я по-быстрому, не ссы. 

4.

В зале Бровкина встретил такой разгром, будто целое стадо быков промчалось, круша всё на своём пути. У Ромки глаза на лоб полезли от увиденного. На полу валялись книги, одежда, тарелки, бокалы, горшки с цветами — всё, что хранилось внутри блока-стенки и вне его. 

Необходимо во что бы ни стало подать сигнал о помощи, пронеслась мысль в голове Бровкина. Только вот как это сделать? Мозг парня заработал с бешеной скоростью. И первое, до чего он додумался, это разбить окно. Швырнуть в него что-нибудь тяжёлое. Однако он тут же отверг эту мысль, понимая, что можно таким же макаром открыть форточку и закричать «помогите», только, пока придёт помощь, ему с братом за эту выходку придётся рассчитаться своими жизнями. 

Крот сверлил затылок Бровкина взглядом. Он никак не мог понять, чего это Ромка стоит на одном месте и ничего не ищет. В конце концов, он не выдержал и спросил:

— Ты чё встал, как вкопанный?

— Я думаю, — тут же отозвался Ромка. — Я пытаюсь предположить, где мой батька мог бы спрятать деньги, которые вы ищите. 

— Ладно, думай.

«Я должен подать такой сигнал, который не увидят и не услышат ни Крот, ни Гоголев», — пришёл к выводу Бровкин. — «Только таким образом я смогу чего-то добиться. Чтобы подать подобный сигнал, мне надо каким-то образом заставить временно Крота покинуть зал. Как это сделать? И какой сигнал я могу подать?»

Мозг Ромки не просто искал ответы на поставленные вопросы — он всё это делал с такой скоростью, что любой компьютер мог бы ему позавидовать. 

— Я догадываюсь, где деньги, — сказал Бровкин, повернувшись к Кроту, — но боюсь об этом говорить. 

Крот сплюнул на пол.

— Не зли меня. 

— Ладно, ладно… Но учти, то, что я сейчас скажу, тебе очень не понравится. 

Глава четвёртая. Гоголев, Стоцкая и Елена 

1.

Дарья Владимировна нажала на ручку двери своей квартиры. Дверь не поддалась. Скорее всего, подумала Стоцкая, Ленка посчитала, что я свой ключ взяла с собой, и потому она со спокойной совестью пошла домой. Может, даже записку какую-нибудь на столе оставила. 

Надо звонить на её домашний телефон, она уже должна быть дома. Час прошёл — за это время можно было добраться до её района, вернуться и ещё раз туда добраться. Благо, домашний телефон Ленки она знала. Он легко запоминался. 

Вернувшись в квартиру подруги, она подошла к домашнему телефону и набрала номер племянницы.

Трубку поднял Гена — муж Лены. 

— Алло, — сказал он в трубку.

— Геночка, привет. Ленка уже дома?

— Нет, а что, уже должна? Она говорила, что у вас часов до восьми-девяти задержится.

Дарья Владимировна рассказала о ситуации, в которую попала.

— Вот же балда! — засмеялся Гена. — Это на неё похоже. Сейчас я ей на мобильник наберу. 

— Геночка, и перезвони мне потом, хорошо? Или она пускай позвонит. А то я уже волноваться начала, — сказала Стоцкая и продиктовала домашний телефон подруги.

— Не волнуйтесь, моя красавица и не такое ещё может по рассеянности учинить. 

Гена перезвонил через восемь минут. Голос его был немного взволнованным.

— Странно, но она не отвечает, — сообщил он. — Несколько раз набирал, и она ни разу не подняла трубку. Я уже и на ваш домашний звонил. Тоже безрезультатно.

— Вот тебе раз! — Дарья Владимировна почувствовала, как тревога пробирается в её душу. В голове застучала одна и та же мысль: «что-то не так… что-то не так… что-то не так».

— Гена, набирай Лену ещё, — попросила она. — Как только дозвонишься, сразу мне перезвони. Пожалуйста, я тебя очень прошу.

2.

Инесса поднялась с дивана. Кряхтя и охая, она вышла в коридор. 

— Ну, что там? Так и не объявилась твоя Ленка?

Дарья Владимировна тяжело вздохнула, её лоб разрезали глубокие горизонтальные морщины. 

— Я, чувствую, что-то не так, — произнесла она. — Странно, что Лена ушла, не попрощавшись. Обычно она так не поступает. 

— Тихо, не паникуй. Всему есть разумное объяснение. Сколько сейчас времени?

Дарья Владимировна кинула взгляд на настенные электронные часы.

— Без пяти восемь. 

— Короче говоря, Ленка твоя пропала час назад. Давай думать, куда она могла сорваться, сломя голову, в семь часов вечера. 

— Я не имею никакого представления. Даже если она куда-то побежала, как ты говоришь, сломя голову, то почему она не отвечает на телефонные звонки?

— Это как раз-то проще всего объяснить. Она куда-то торопилась и забыла мобильник у тебя в квартире. 

— Предполагай, что хочешь, — воскликнула Дарья Владимировна и прислонила руку к груди, — но я вот тут чувствую, что случилось что-то нехорошее. Мои предчувствия меня никогда не подводили.

— Глупости всё это. Извини меня, конечно, но ты мне сама рассказывала, что в тот момент, когда умер твой Ваня, ты ничего не почувствовала. Для тебя это было совершенной неожиданностью. Вот скажи мне, где тогда были твои предчувствия? Ведь ты человек науки. Не я тебе, а ты мне должна объяснять, что все страхи — это всего лишь химические процессы, происходящие в нашем организме под влиянием каких-то негативных мыслей. 

— Иди ты в задницу! — отреагировала на изречение подруги Стоцкая и вновь двинулась к дверям своей квартиры. Подёргала ручку, как будто это могло что-то изменить, вдавила несколько раз кнопку звонка.

Инесса в халате и тапках вышла на площадку вслед за Дарьей Владимировной. 

— Давай с улицы в твои окна заглянем. Может, увидим что. 

— Да бесполезно это всё. Хотя давай попробуем. Я вот думаю, может быть, ей плохо стало.

— Ага, серьёзное предположение, — с сарказмом произнесла Инесса. — И поэтому она решила закрыть дверь на ключ и не отвечать никому на телефонные звонки. Нет её у тебя дома. Это однозначно. 

Женщины вышли во двор. Пока они становились на цыпочки напротив окна кухни и пытались что-нибудь разглядеть, к их подъезду на такси подъехал Гена — бородатый невысокий молодой мужчина с широкими плечами и крепкими руками.

— Я до неё всего полчаса дозвониться не могу, — сообщил он, — а разволновался так, как будто она уже сутки не даёт о себе знать. Бывает же такое. Сам себе удивляюсь. 

— Ух, — тяжело дыша, произнесла Дарья Владимировна. — У самой душа не на месте. Что будем делать, Генка, а?

— Для начала я хотел бы убедиться на сто процентов, что её нет у вас в квартире.

— Но как же это сделать?

— Давайте выбьем дверь. Я потом вам новый замок вставлю.

— Давай, что ли, так и сделаем.

— Тихо-тихо, — вмешалась в разговор Инесса, — горячие вы мои. Нет в этом необходимости. У меня есть телефон службы, которая открывает квартирные замки. И, вообще, только полтора часа прошло, а вы уже такую панику подняли. 

Стоцкая кинула на свою подругу испепеляющий взгляд.

— Инесса, иди-ка ты домой. Неужели ты не понимаешь, что для спасения человеческой жизни иногда важна каждая минута?

— Ладно-ладно, я-то что, — развела руками Инесса. — Выбивайте дверь, кто вам не даёт. А я посмотрю на вас, дурней. Это поинтересней всякого сериала. 

3.

Гена хорошенько налёг на дверь плечом, и та не смогла оказать ему должного сопротивления. 

— Ломать — не строить, — прокомментировала Инесса. 

Гена заглянул в зал, в кухню и в рабочий кабинет Дарьи Владимировны.

— Мобильник её ищите, — посоветовала Инесса. — Если мы его найдём, тогда нам станет понятно, почему она не отвечает на звонки.

Стоцкая посмотрела на холодильник. Сто долларов лежали там, где она их оставила. 

— Я говорила, что её здесь не будет, — произнесла Инесса, выходя из спальни.

Дарья Владимировна открыла дверь ванной комнаты и тяжело вздохнула. Мобильный телефон Ленки тихо себе и мирно лежал на полочке перед зеркалом. Она уже хотела крикнуть, что нашла его, но в этот же момент зазвонил Генкин мобильный телефон. Стоцкая обернулась.

— Женька звонит, — прокомментировал муж Лены и нажал кнопку «ответить».

Вместо голоса сына в мобильнике раздался голос жены. 

— Гена, я во второй больнице. Ты только не волнуйся. У Женьки живот схватило прямо на уроке. Мне со школы учитель истории позвонил. Сказал, что его на скорой забрали. Свой телефон я где-то от волнения посеяла. Наверное, у Дарьи Владимировны оставила.

— Что у него там? Серьёзное что?

— Аппендицит. Уже оперируют. Приезжай, пожалуйста.

— Скоро буду, — пообещал Гена и уставился на вырванный с мясом замок двери. — Часика так через полтора.

4.

Семнадцатого марта, в четыре часа вечера после того, как навестила сына в больнице, Лена отправилась на квартиру Дарьи Владимировны.

— Как же ты нас всех напугала, — сказала ей Инесса, когда она зашла к ней за запасными ключами.

— Ну уж извините, я не специально. 

На кухне на столе лежала записка и под ней сто долларов. Те самые, которые Дарья Владимировна хотела дать на прошлой неделе племяннице за работу, хотя и опасалась, что та их может не взять. «Лена», — писала Стоцкая в записке. — «Я очень прошу тебя, потрать эту денежку на Женьку. Купи всё, что ему необходимо».

Лена уже собиралась взять доллары, они бы ей точно сейчас не помешали. Но потом подумала, что придёт Дарья Владимировна, тогда она их и заберёт. А то, получается, увидела деньги и сразу схватила. Как-то некрасиво всё это будет выглядеть со стороны. Да и денег слишком много тётка ей даёт, а она у неё не миллионерша. Сама-то на что потом будет жить?

Лена переоделась в старые потёртые джинсы и выцветшую блузку. В её планы на этот вечер входило ободрать обои в кабинете тётки. Должен был прийти Генка и помочь покрасить потолок «Снежкой». Она включила приёмник для настроения и принялась за работу. И не заметила, как быстро пробежало время. Когда она заканчивала обдирать третью стенку, пришла Дарья Владимировна. 

— Я так и знала, красавица, что ты не возьмёшь деньги, — раздался её голос из кухни.

— Их там очень много.

— Много не много, это не твоего ума дела, — пошла в атаку Дарья Владимировна. — Раз тётка тебе даёт, значит — бери. Мне некого, кроме тебя, баловать. Да и не баловство это вовсе. Ты мне помогаешь, я тебе. Всё тут по-честному. 

— Огромное спасибо, тётя Даша, они мне на самом деле не помешают. 

— Я вот сейчас на несколько минут загляну к Инесске. И если приду, а деньги всё ещё будут лежать на столе, то я обижусь, так и знай. Порву их и выкину в мусорку. 

— Тётя Даша, давайте без этих крайностей. Я обязательно заберу. Просто у меня руки грязные. Сядем чай пить, и я их сразу же в сумку спрячу. Главное, чтоб мой не увидел. А то у него быстро на них планы появятся.

— Смотри мне, ловлю на слове.

5.

Семнадцатого марта в двадцать минут шестого Гоголев со школьным рюкзаком на плечах вышел из дома. По дороге к восьмиэтажке, в которой жила Стоцкая, он ещё раз прикинул в голове свои действия. 

Как только намеченная жертва ограбления забежит в гости к соседям, он зайдёт в её квартиру. Если сумки женщины не окажется в коридоре, он наденет на голову чёрную шапку-маску с вырезами на глазах, быстренько пройдётся по квартире и найдёт её. Сумку запихнёт в рюкзак и тихонечко удалится. Ему хватит для этого двух-трёх минут. 

Когда Виталик подошёл к подъезду, в котором жила Стоцкая, он обратил внимание на окна, которые выходили во двор. Это были окна зала и кухни. Ни в одном из этих окон не горел свет. И Виталик сделал вывод, что женщина ещё не вернулась с работы, а значит, всё идёт по плану. Если б он догадался обойти дом с другой стороны и взглянул бы на окно рабочего кабинета Дарьи Владимировны, то не сделал бы такого вывода. 

В пять минут седьмого Дарья Владимировна зашла в свою квартиру и, как обычно, не закрыла за собой дверь. Виталик, стоя на лестничной площадке, находящейся на один пролёт выше первого этажа, ждал, когда же она направится к соседям. 

За время, пока он ждал, в подъезд зашли три человека. Сначала пожилой мужчина. Он направился к лифту и поднялся на третий этаж. Затем мамаша с девочкой лет пяти-шести. Она договорила по телефону и протопала в одну из квартир первого этажа. Больше всего Гоголев боялся того, что кто-нибудь начнёт подниматься по ступенькам и обратит на него внимание. 

Наконец-то намеченная жертва ограбления вышла из своей квартиры и позвонила в квартиру напротив. Раздался шум отворяемого замка и скрип открываемой двери. 

— Привет, Эльвира,— донесся до слуха Виталика голос Дарьи Владимировны, и следом хлопок двери. 

Всё! Наступило время действовать. Виталик спустился по ступенькам и, не мешкая, нажал на ручку. Слегка приоткрыв дверь, он заглянул в прихожую и пробежался взглядом по трюмо и пуфику. Сумочки на них не было. С внутренней стороны двери в замок был вставлен ключ. 

Гоголев вошёл в квартиру и закрыл дверь на ключ, посчитав, что так будет лучше, и только тогда услышал, что в ванной комнате льётся вода. Дверь в ванную была закрыта не полностью — осталась щель, через которую Виталику удалось разглядеть молодую женщину. Она стягивала с себя шёлковые розовые трусики-шортики. 

Гоголев тяжело задышал, ему ещё ни разу не приходилось видеть голую женщину так близко. Одно дело увидеть на экране телевизора или монитора, другое дело в реальности в нескольких шагах от себя. Пока Лена забиралась в ванну, он неотрывно смотрел на её округлые ягодицы и стройные ноги. 

Она переключила воду на душ и стала мыть русые волосы, спадающие до плеч. Виталик вместо того, чтоб надеть шапку-маску и двигаться дальше по коридору, пялился на её груди с небольшими коричневыми ореолами вокруг сосков-вишенок. 

Как бы дотронуться до её гладкой кожи, пронеслась мысль в голове Виталика. И за ней последовали другие такие же озабоченные: как бы было здорово провести руками по её грудям и ощутить их форму, понять, какие они на ощупь (мягкие или упругие); как бы было здорово дотронуться губами и языком до торчащих сосков. Жгучее желание стало затмевать мозг парня. Он почувствовал, как набухает в штанах «мужское достоинство», и задышал ещё тяжелее. 

6. 

Инесса сообщила Дарье Владимировной, что чувствует себя намного лучше и что её болезнь, видимо, отступает. 

— Смотри, у меня и живот помягче стал. 

— Это здорово, — похвалила Стоцкая подругу, хотя в реальности никаких перемен к лучшему не увидела. — Молодец, что держишься строгой диеты.

— Я вчера у врача спрашивала, можно ли мне съесть небольшой кусочек копчёной колбаски или сальца там. И она…

— Так-так, дорогая, не знаю, что там тебе сказала твоя врачиха, но если ты хочешь выкарабкаться из того дерьма, в которое ты сама себя загнала, значит, будь добра забыть обо всех копчёных колбасках и подобной хрени.

— Мучительница, — взвыла Инесса, — ты со своими учениками тоже так разговариваешь? Хрень, дерьмо — от кого ты таких словечек набралась? 

— Не надо перепрыгивать с больной темы на здоровую.

— Я не перепрыгиваю. Ты не представляешь, какой ад творится в моём мозгу. Этого нельзя, того нельзя. Я ещё живой человек, и у меня тоже есть свои желания. 

Дарья Владимировна после выпитой кружки чая почувствовала, как на неё наваливается усталость, и поняла, что пора поднимать свой зад с кресла. 

— Пойду я, Инесса, что-то глаза мои слипаются. Ещё чуть-чуть, и я задремлю тут у тебя.

— Дашка, купи мне хоть чуть-чуть копчёной колбаски. Я тебя очень прошу. Дочка у меня упрямая, ни в какую её не могу уговорить. Одной куриной грудкой меня кормит, а я на неё уже смотреть не могу. 

— Я подумаю. 

— Ты не думай, ты купи. Угоди подруге хоть раз. 

— Слышишь, ты, подруга, вот представь, как всё это будет выглядеть. Сначала я накормлю тебя копчёной колбаской, а потом буду смотреть, как ты корчишься от боли. За кого ты меня принимаешь? За садиста какого-нибудь? 

— Всё! — разозлилась не на шутку Инесса. — Не хотите понять меня — не надо! Я сама в магазин пойду. Пускай все от меня шарахаются по сторонам. Зайду в магазин, куплю колбасы себе и у всех на глазах сожру. А вас пускай совесть мучает.

— Больная, честное слово.

— Да, больная! Но не мёртвая! Поверь мне, разница существенная. Надоело лежать и сдыхать. Жить хочется. 

— Так живи! — завопила в ответ Стоцкая. — Кто тебе мешает! А моей ноги вообще здесь не будет больше, раз ты такая вредная.

7.

Лена выключила воду и потянулась к полотенцу. Виталик тихонечко двинулся дальше по коридору. Он заглянул в спальню и увидел то, зачем пришёл. Сложив женскую сумочку в рюкзак, парень уже собирался покинуть спальню, но его взгляд привлекла шкатулка на стеклянном журнальном столике, стоящем возле дивана. Он раскрыл шкатулку и выгреб из неё золотые и серебряные украшения. Если не спешить, пронеслась мысль в его голове, можно найти ещё что-нибудь ценное. Спрятав драгоценности в рюкзак, парень вышел из спальни и заглянул на кухню. Он не поверил своему везению. На столе лежали сто долларов. 

Гоголев сделал шаг по направлению к столу и услышал, как открылась дверь ванной комнаты. Его это не сильно расстроило. Он встал между холодильником и столом и вытянул из кармана выкидной нож. Лена в розовом нижнем белье прошла мимо кухни. Он тем временем осторожно засунул американскую купюру в карман брюк. Взглянув на двери, ведущие на балкон, понял, что лучшего способа покинуть квартиру ему не придумать. 

Виталик нажал на ручку первой двери и очень медленно потянул на себя. Дверь открылась без шума. Оставалось открыть ещё одну.

— Я не поняла?! — раздался женский вопль за спиной парня. — Стоять, я сказала!

Лена так жёстко и неожиданно крикнула, что Гоголев первым делом подумал, что баба, стоящая за его спиной, держит какое-то оружие в руках. Когда он обернулся, то чуть не рассмеялся. Она стояла в трусах и лифчике, сжав пальцы в кулаки. Вот же дура! Сама себе выписала приговор. Виталик поставил рюкзак на пол и шагнул навстречу племяннице Стоцкой. Из ручки ножа выскочило лезвие. 

— Я так понимаю, ты смелая очень.

Глава пятая. Снова Бровкин

1.

Ромка понимал, что, сказав «а», надо говорить «б». Отступать некуда. Идею, которая пришла ему в голову, назвать толковой он бы не осмелился. Более того, он осознавал, насколько она гиблая и безрассудная. 

— Не тяни резину! — рявкнул на него Крот. — Или ты мне сейчас всё говоришь, или я сейчас тебя ножом пырну.

— Я могу ошибаться, — пробормотал Бровкин. — Это только моё предположение. 

— Достал, мать твою! 

— Тихо-тихо, я хочу сказать, что твой дружок деньги уже давно нашёл. Просто он делиться не хочет. 

— Чего?!

— Тебе не кажется странным, что он так неожиданно в туалет захотел? Думаешь, его действительно припёрло? А я так не думаю. Скорее всего, он найденные деньги под одеждой прячет. Может даже скотчем к телу приматывает.

Крот аж онемел от услышанного. Слова Ромки его конкретно зацепили. Рыжий дурень резко развернулся и бросился к двери туалета, и лупанул по ней кулаком.

— Сука, открывай немедля! — заревел он.

Рома планировал написать на окне призыв о помощи и затем прикрыть его шторой. В результате с улицы призыв было бы видно, а из зала нет. Но план его срывался по одной очень простой причине. На полу валялась много разных вещей и предметов, но не было среди них ничего такого, чем можно было оперативно написать на стекле призыв о помощи. Бровкин аж заскулил от того, что такой грандиозный план срывался прямо на глазах. «Не паникуй, а думай!» — приказал он сам себе. — «Ищи! Ищи что-нибудь, что может тебе помочь». 

Больше всего на полу валялось книг. Именно они впились в глаза Ромки, и что-то в мозгу его щёлкнуло. Он подхватил с пола несколько книг и ринулся к окну. Отодвинув тюль и штору чуть-чуть в сторонку, он открыл форточку и стал швырять их одну за другой в легковые машины, припаркованные под окнами. 

— Виталичек, чего молчишь, тварь? — раздавались вопли Крота в коридоре. — Кинуть нас решил? 

Ромка не видел, как он попал книгой в белую «Ауди», но услышал сработавшую сигнализацию. Он тут же закрыл форточку и отскочил от окна. Не теряя ни секунды, он подхватил с пола ещё несколько книг и выставил их на подоконнике, оперев на стекло, и хорошенько прикрыл шторой. 

2.

— Чё ты орёшь, дурень? — наконец-то отозвался Гоголев.

— Открой двери, Виталик, я очень прошу, — не успокаивался Крот. — Или я сейчас вырву её с мясом.

— Тихо-тихо, не реви, рыжая дубина! Дай я хоть сраку подотру. 

— Ты чего закрылся? А ну открывай! Есть у меня подозрение, что ты бабло нашёл и прячешь под шмоткой. Думаешь, самый хитрый?

— Кротяра, у тебя точно крыша поехала.

— Открывай, если что, я извинюсь. Чего ты боишься?

Раздался щёлчок, и Крот понял, что подельник его открыл защёлку. Рыжий рванул дверь в сторону и тут же получил удар большим кухонным ножом в живот. 

— Извини, дружище, ты прав, — сказал Гоголев опешившему Кроту. — Деньги я нашёл и ни с кем не буду делиться. 

— Как же так? — забулькал кровью рыжий детина и съехал спиной по стене на пол. Он хотел ещё что-то сказать, но Виталик, присев на корточки, нанёс ему кухонным ножом удар в сердце. 

Во входную дверь кто-то сильно забарабанил кулаками — прогремело три громких удара. Гоголев схватил подмышки Крота и затащил его в туалет, оставив на полу лужу крови. Удары в дверь повторились. Виталик немного запаниковал. Он кинулся в ванную комнату, схватил с вешалки большое махровое полотенце, и, вернувшись в коридор, стал быстро вытирать кровь. После чего зашвырнул полотенце в туалет. 

Выудив дрожащими руками из кармана брюк Крота ключ, Гоголев двинулся к входной двери. Но не дойдя пару шагов до неё, он остановился возле зала.

— Значит так, малой, — произнёс он сквозь зубы. — Я заявлю, что Крота завалил ты. И попробуй, сука, что-то возразить. Я тебя тут же замочу. Мне терять нечего.

Виталик открыл входную дверь и при этом даже не взглянул в глазок. В квартиру вломился крепкий двадцатилетний парень с короткой стрижкой и бородкой, как у козла. 

— Что здесь происходит?! — рявкнул он.

Виталик отскочил от него как от прокажённого. Он почему-то подумал, что это пришёл Дуля. А тут на тебе!

На лице Бровкина расплылась нервная улыбка. Он не ожидал такого везения. Вломившийся в квартиру парень с короткой стрижкой был его двоюродным братом. 

— Колька! Нас грабят! — завопил Рома что есть силы.

Колька вздрогнул и уставился широко раскрытыми глазами на Бровкина, затем перевёл взгляд на Гоголева.

— Мне кто-нибудь объяснит, что здесь за хрень творится?!

Ромка весь в лице аж поменялся, сказалось всё его нервное перенапряжение.

— Грабят, Коля, нас! — закричал он, и голос его сорвался. — Грабят, братик!

— Заткни пасть, говно! — не выдержал Гоголев и замахнулся на Бровкина рукой.

Но Коля не позволил ударить брата. Он оттолкнул Виталика к стенке.

— Успокоились! Оба! 

— Буба, у нас проблемы, — тут же заверещал Гоголев и пальцем указал на Бровкина. — Этот дебил завалил Крота.

— Ничего себе! — воскликнул Колька. — А чего он у тебя так свободно разгуливает? Почему ты его не связал? 

— Коля! — взвизгнул Рома. — Я ничего не понимаю. Ты что, нас грабишь?

— Извини, братик, но мне очень нужны деньги, и я знаю, что они здесь есть. 

— Ошибаешься ты, — пробормотал Виталик. — Мы всё с Кротом перерыли. Даже братана твоего подключили к поискам. Пусто тут. Нет тех денег, про которые ты говорил.

— А какие есть?

— Так, по мелочи. Пошли, покажу.

— Там кто-то из окна книги бросал и в машину попал, — сообщил Буба. — Я предупредить пришёл, что сваливать пора. У нас несколько минут, чтоб закруглится. Корж даст знать, когда надо будет ноги уносить. Там во дворе серьёзная каша заваривается. Хозяин машины рвёт и мечет. 

— Твою мать! — выругался Гоголев и уставился в глаза Ромки. — Я догадываюсь, чьих рук это дело.

— Ну и что, сволочь, — выпалил в ответ Бровкин, в его голосе зазвучали истеричные и обозлённые ноты, — убьёшь меня теперь? На глазах брата? Давай, чего ждёшь?! 

Гоголев сплюнул на пол и ухмыльнулся.

— Дурак ты! Зачем мне руки марать? Брат твой сам тебя убьёт. У него нет другого выбора. 

3.

— Коля, прежде, чем ты что-то ответишь, подумай о том, что в спальне моих родителей, связанный скотчем, сидит Пашка. У тебя хватит духу убить и его?

— Никого я не собираюсь убивать. 

— А вот твой дружок собирается.

Буба бросил злой взгляд на Гоголева.

— Мой дружок должен был стащить у тебя ключ от квартиры, но вместо этого он, гнида, решил сделать всё по-своему. И утром, перед тем, как пойти к тебе, поставил нас перед фактом. Хотите, подключайтесь к его игре, хотите, нет. Импровизатор хренов!

— И что же ты его не остановил?

— Не успел. 

— Давай так, — предложил Рома. — Ты уводишь своего дружка отсюда. Я ничего не рассказываю родителям: ни о тебе, ни о нём. Я скажу, что в квартиру вломились неизвестные мне люди. 

— Рассмешил! — воскликнул Виталик. — Дай ещё честное слово, и мы тебе обязательно поверим. Буба, хорош мелодраму тут разводить. Мочи говнюка и сваливаем. 

— Неси деньги, которые ты нашёл! — скомандовал Буба. — И поживее.

— Там всего триста баксов, — сказал Виталик и рванул на кухню. 

— Если не считать тех денег, что он спрятал под своей одеждой, — добавил к сказанному Бровкин. — Мутный у тебя, Колечка, товарищ, таких на дело не берут.

Буба заревел, как раненный медведь. Он двинулся вслед за Гоголевым на кухню. 

Рома уставился на входную дверь. Вот он, шанс: нажимай на ручку двери и беги, зови соседей на помощь. 

— Ты меня знаешь, Виталичек, — раздался яростный голос Бубы из кухни. — Я не люблю, когда меня кто-то водит за нос. 

Рома потянулся к ручке и тихонечко нажал на неё. 

— Зато ты меня не знаешь, — ответил Гоголев. — Я кое-что в холодильнике лично для тебя припрятал. Видишь, сколько здесь бабла?

— Ё-мое. А ты говорил, что только триста баксов нашёл. 

— Баксов здесь всего триста и пятнадцать штук евро. Я думаю, что за эти деньги можно и мать родную убить. Не то, что каких-то там двоюродных братцев. Давай, мочи их, и мы сваливаем. 

Рома отпустил ручку, с ужасом осознавая, что он-то, может быть, и успеет спастись, а вот Пашка навряд ли. И в подтверждение своих мыслей он услышал слова Бубы:

— Дай мне на это три минуты, я сделаю всё очень быстро.

— В морозилке лежит нож. Бери, я его специально для тебя припрятал.

Бровкин резко развернулся и со всех ног рванул в родительскую спальню. Он проскочил прямо перед Николаем. Тот попытался остановить отчаянного парня, но ему это не удалось. Рома, влетев в спальню, тут же схватил онемевшего Пашку за плечи и к своему удивлению обнаружил, что братишка не просто всё это время тупо сидел на полу — он ухитрился избавиться от скотча на руках. Он разорвал скотч об открытую дверцу шкафа, используя её острое ребро, как режущий инструмент. Причиной, почему он это сделал, был его мобильник, который уже несколько раз давал о себе знать. 

— Продержись ещё чуток! — прошептал с мольбой в голосе Бровкин и резко встряхнул перепуганного до смерти ребёнка. Краем глаза Ромка увидел на полу простой карандаш и вложил его в руку младшего брата. — Не подпускай к себе никого!

Рома повалил на спину Пашку и затолкал его под кровать. В этот же момент в кармане брюк Пашки зазвучал мобильный телефон, который так и забыл забрать Гоголев у младшего брата Ромки после того, как тот подавился. По мелодии Бровкин понял, что звонит мать. Он успел вытащить из кармана младшего брата мобильник и даже успел нажать кнопку «ответить», но не успел ничего крикнуть. Ему прямо в спину вонзил нож двоюродный брат Николай. 

Глухое «мам» вырвалось из губ Ромы, и он носом уткнулся в пол. 

Глава шестая. Ленка 

1.

Стоцкая раздражённо ударила кулаком по собственной входной двери. Ну как же так?! Ленка опять закрыла дверь и ушла куда-то, не предупредив и не оставив ключа. Разве так можно? Трудно, что ли, племяннице было заскочить к Инессе и предупредить о том, что она куда-то уходит? Дарья Владимировна вышла на улицу и, сев на скамейку, почувствовала, как обида пробирается в её душу. Она не выдержала и заплакала. 

А в это время в её квартире Ленка боролась за свою жизнь. Когда Виталик сделал выпад вперёд и попытался нанести удар ножом, прицелившись в область желудка, она двумя руками отбила руку с холодным оружием вниз и отскочила в коридор к стене. Гоголев ринулся на неё и попытался нанести удар снова, но она ускользнула в сторону, в результате чего Виталик проскоблил ножом стену.

Лена, отступая к рабочему кабинету Стоцкой, увидела, как во взгляде подростка промелькнули игривые огоньки. И она поняла, что всё происходящее этот подонок воспринимает как забаву. 

— А без ножа слабо? — выкрикнула племянница Стоцкой.

Виталик бросился на неё. Она схватилась за запястье руки, в которой находился нож, и попыталась вывернуть её. 

— Ну-ну, — заржал Гоголев и свободной рукой нанёс сильный удар по уху женщины. От этого удара в глазах Ленки на какое-то мгновение всё потемнело. И её повело в сторону. 

Гоголев вырвал руку с ножом из её цепкой хватки. Казалось бы, вот она, возможность лишить свою первую жертву жизни. Но женщина, с которой ему пришлось столкнуться, оказалась на удивление крепким орешком. Она успела царапнуть его щеку и даже зацепила ногтями край глаза. Виталик отскочил от неё и угрожающе рассёк воздух ножом. 

— Убью, тварь! — завыл он и тут же получил грандиозный удар ногой в пах.

Гоголев выронил нож и схватился за пострадавшее место. С выпученными глазами он согнулся в три погибели, а затем и вовсе рухнул на колени. От невыносимой боли его аж заколотило. 

Лена бросилась к ножу. Виталик встретил её лобовой атакой. Он головой заехал прямо в нос. Раздался хруст, и из носа Лены брызнула горячая кровь. Отползая на четвереньках от своего противника, она почувствовала дикую слабость в руках. Слёзы заполонили глаза, и вокруг всё стало каким-то нерезким. 

Только бы не потерять сознание, пронеслась мысль в её голове. 

2.

Виталик ринулся с ножом на Лену. Она попыталась отбить его удар, но он попал ей в плечо. 

— Что ты творишь?! — вскрикнула раненная женщина. 

Кто-то забарабанил во входную дверь.

— Лена! — раздался голос Дарьи Владимировны. — Леночка, открой! 

Второй удар попал в грудь, точнее зацепил её с боку, вызвав жгучую боль. 

Лена, стиснув зубы, поймала руку с ножом, наносящую очередной удар. И в ней закипела такая ярость, что она была готова разорвать подонка на куски. Лена крутанула руку Гоголеву настолько сильно, что тот выронил нож и опустился на колени. 

— Больно, дура! — заорал он.

Но Лена, прежде чем отпустить Виталика, крутанула ещё сильнее его руку, и он завизжал, как свинья на бойне, получающая разряд электрического тока. 

— Лучше беги! — закричала она ему прямо в ухо. — Или убью, сука! 

Стоцкая, стоявшая за дверью, аж онемела, пытаясь понять, что бы этот вопль значил. Если б это кричала не Ленка, она бы точно дала дёру. 

Нож так и остался лежать на полу. Виталик рванул через кухню, Ленка догнала его. Она на ходу схватила с плиты чайник с водой и со всего размаху влупила им Виталику по шее и плечу. Он с воплями выскочил на балкон, перемахнул через перила и понёсся с такой скоростью, будто за ним гнались сто разъярённых мужиков. 

Казалось бы, произошедшая в квартире Стоцкой схватка должна была утихомирить Гоголева. Но он это воспринял, как первый блин комом. И в течение последующих семи месяцев продолжал свою воровскую эпопею, и довольно удачно, пока не попал в квартиру Ромы Бровкина по наводке его двоюродного брата Николая. 

Глава седьмая. Пашка

1.

— Пашка, ползи сюда… всё хорошо, я тебя не обижу, — уговаривал ребёнка вылезти из-под кровати Буба. 

Но тот отполз на солидное расстояние от вытянутой руки двоюродного брата. Он не плакал и даже не скулил. Просто молча, как затравленный зверёк, смотрел на того, кто собирался его убить. 

— Пашка, ну, что ты, в самом деле. Всё хорошо. Не бойся. Это ж я — Колька! Не узнал, что ли?

Пашка завертел головой. 

— Твою мать! — выругался Буба, увидев мобильный телефон. Нехорошая догадка добралась до его сознания. С широко раскрытыми глазами он схватил телефон и вместе с ним высунулся из-под кровати.

— Николай, что происходит? — услышал он голос матери Пашки и Ромки. 

Притянув трубку к уху, Буба попытался выкрутиться:

— Я не знаю, кто-то убил Ромку. Ножом в спину.

И только тогда он увидел Гоголева с занесённым над головой кухонным топориком.

— Ты спрашивал меня, — крикнул Виталик и обрушил топорик на черепушку Бубы, — чего это твой брат так свободно по квартире разгуливает? Так вот, отвечу, для того, чтоб вас, дурней, отвлечь. 

Николай так и не успел понять, чего он там спрашивал у Гоголева. Смерть наступила мгновенно. Хватило одного удара по голове. 

Гоголев, вытащив нож из спины Ромки, зашёл с другой стороны кровати. Он резко нагнулся, чтоб заглянуть под неё, и тут же получил удар в глаз простым карандашом. Карандаш оказался острым и крепким и дошёл прямо до мозга.

Трудно предположить, сколько силы было в этом ударе. Одно можно сказать с уверенностью: для того, чтобы выжить, Пашка постарался на славу. 

— Эй, пацаны, — раздался из коридора голос Дули, — в гараже бензина не оказалось. Мне пришлось на заправку за ним идти. 

Дуля успел сделать шагов десять, не больше, и за его спиной резко распахнулась дверь.

— Стоять! — закричал кто-то. — Руки за голову! Лицом к стене!

2.

Прошло две недели после произошедших событий в квартире Бровкиных. Пашка сидел за столом Ромы и смотрел на его фотографию в рамке. По щекам Пашки катились слёзы. 

К нему подошла мама, она стала за его спиной и провела ладонью по шее и плечам. Затем поцеловала в макушку.

— Ну, хватит уже, хватит, — произнесла она, не выдержала и тоже заплакала, — Сегодня ты его точно увидишь. После обеда его должны были перевести из реанимации в обыкновенную палату.

16 апреля 2016 г.

Осколки правды, ложь зеркал

Источник: darkermagazine.ru

Автор: Виктория Колыхалова

Я торопился на последний поезд. Я точно знал время его прибытия на «Заречную»: 00 часов 06 минут. Я знал это так хорошо, потому что каждая пятница вот уже года два проходила у меня по одному и тому же сценарию: работа ровно в том режиме, который позволял минут по пять-десять рассматривать обтянутые серой юбкой Наташкины ляжки. Тем же самым занимались и другие мужики в офисе — готовились к ежепятничной пьянке в «Вольной Вобле», во время которой эти самые ляжки и становились главным предметом обсуждения.

Набравшись довольно быстро, я не спешил покидать шумную компанию пьяных, нелепых и возбужденных коллег. Не очень-то хотелось участвовать в домашних делах, тем более, впереди выходные, когда уже не отвертеться. Придется и ковер выбить, и с Семёном на горку сходить… Не дай бог, Лена еще куда-нибудь в гости потащит… Нет, вечер пятницы — законное время для мужика, когда никто не смеет мешать ему наслаждаться иллюзией свободы.

На платформе толпились припозднившиеся граждане — студенты, подвыпившие работяги, приезжие с чемоданами на колесиках. Рядом со мной топтался какой-то тип с большим, в человеческий рост зеркалом. Народ сторонился хрупкого груза, и вокруг типа образовалось свободное пространство, в которое я вступил, как самый хитрый, надеясь первым заскочить в вагон. Поезд пришел точно по расписанию, правда, двери открылись ближе к «зеркальщику», и он начал втискиваться в вагон, опасно качая зеркало из стороны в сторону. Вот же олух! Даже не упаковал его как следует! В обрамлении бумажных обрывков качалось и подпрыгивало мое отражение: съехавшая набок темно-синяя шапка, небрежно повязанный поверх серой куртки шарф, досадливо скривившийся рот и горящие нетерпением пьяные глаза. И вот, наконец, когда тип уже зашел в вагон и потянул за собой зеркало, его верхний угол зацепился за проем, послышался громкий стук, потом треск, и к моим ногам осыпалась сверкающая, звенящая груда осколков. Я инстинктивно закрыл глаза, отпрыгнул в сторону и поднял руки, защищая лицо. А когда секунду спустя с громким матом подался вперед, автоматические двери, шипя, закрылись перед моим носом, и поезд тут же тронулся. Я застыл, как громом пораженный, не в силах поверить, что это произошло со мной наяву, что такая глупая случайность свела на нет все мои усилия добраться домой. Я таращился на проносящиеся мимо вагоны, набитые черно-серой людской массой, и беспомощно переминался с ноги на ногу, хрустя стеклом.

Было еще что-то, что заставляло меня все так же растерянно стоять у края платформы, когда поезд уже давно исчез в темной кишке тоннеля: за издевательски закрывшейся передо мной дверью я увидел хозяина разбитого зеркала. Я не сразу осознал, что мне не показалось и зеркало действительно разбилось, потому что из вагона сквозь стекло, перечеркнутое перевернутой надписью «Не прислоняться», на меня по-прежнему смотрело мое отражение — темно-синяя вязаная шапка, небрежный шарф поверх ворота серой куртки. Даже рыжая щетина на подбородке была точь-в-точь, как у меня. Нос, рот, скулы, вертикальная морщинка между светлыми бровями — все, как у меня. Конечно, бывают похожие люди, с похожими вкусами в одежде… Но здесь было еще кое-что. Шапка. Такой точно не могло быть больше ни у кого. Мне ее связала жена какими-то особыми толстенными спицами, отчего петли вязки были очень большими, объемными и укладывались в совершенно необычный, уникальный, какой-то шишковатый узор…

И еще. Его глаза. Тоже абсолютно такого же, как у меня, цвета — светло-серые с пронзительной черной дырочкой зрачка. Но… Я был растерян и изумлен, а он… Ту долю секунды, пока поезд не умчал прочь от меня это видение, он смотрел на меня с издевательской, торжествующей ухмылкой, и… я не уверен, но, кажется, даже подмигнул мне, прежде чем окончательно скрыться из виду.

Я был один на платформе. Я приходил в себя, окруженный плотной подземной тишиной. Злость и досада набирали обороты, гася недоумение и растерянность. Я с удовольствием наступил на пару крупных осколков, с хрустом превратив их в мелкое блестящее крошево, и повернулся к эскалатору — нужно было выбираться из метро, чтобы уже на поверхности земли искать способ добраться до дома.

Но чудеса этого сырого, подтаявшего пятничного вечера не закончились. Внезапно ребристое чрево тоннеля зашипело, загудело и начало окрашиваться мерцающим желтым светом. В лицо мне ударил зловонный, выдавленный из подземелья воздух, и вслед за ним выкатился абсолютно пустой поезд, остановился и гостеприимно раздвинул все свои автоматические двери.

Первой мыслью было остаться на платформе. Должно быть, это какой-то специальный состав — техобслуживание или учебный… Я оглянулся по сторонам — по-прежнему никого, даже в стеклянной будке дежурного пусто. Словно доказывая очевидное, с тяжким вздохом остановились эскалаторы. Начал гаснуть свет. Пожалуй, раздумывать и ждать еще чего-то было совсем уж глупо, и я решительно шагнул в пустой вагон, и поезд, как будто ждал только меня, тотчас заскользил по рельсам.

Я ехал совсем один, наблюдая, как проплывают мимо погруженные в полумрак станции. Надо ли говорить, что поезд ни на одной из них не остановился и любезно выпустил меня только на «Профсоюзной», одной из четырех надземных платформ. Я подумал, что хорошо, что я пьян — иначе все эти странности наверняка вызвали бы как минимум легкую панику. Поезд за моей спиной бодро загрохотал дальше. Я так и не разглядел, был ли в нем машинист.

Островки грязного рыхлого снега на мокром асфальте напоминали клубки слизи, жабью икру, из которой вот-вот поползут новорожденные головастики — маленькие, вертлявые черные «запятые». Я шел и старался не наступать на это отвратное месиво, даже если приходилось шлепать прямо по лужам. Ноги мгновенно промокли и замерзли. Даже крепкий хмель начал улетучиваться, покидая холодеющие внутренности и сотрясая организм крупной дрожью.

К тому времени, когда мой дом выплыл из тумана, подсвеченного редкими светофорами и тусклыми уличными фонарями, я уговорил себя, что все сегодняшние нелепости просто привиделись мне спьяну, трансформировались из вполне обычных случайностей, которые на трезвую голову выглядели бы совсем иначе.

Подходя к подъезду, я заметил в скверике, недалеко от детской площадки, темную фигуру. Заросли шиповника и пара чахлых кленов скрывали укромное местечко, где наша соседка с первого этажа, баба Клава, приладилась хоронить своих кошек, когда те дохли, ничуть при этом не сокращая лишаистое поголовье, которое никто не мог подсчитать. Об этих проделках старушки-кошатницы знал весь двор и, естественно, возмущение росло: рядом с «кладбищем домашних животных» играли дети, но никому еще не удавалось застукать бабку на месте преступления. Выкапывать же и перезахоранивать кошачьи трупы все брезговали.

Поэтому я сбавил шаг и направился прямо к скверику, намереваясь поймать с поличным бессовестную кошатницу. Она склонилась над землей, что-то бессвязно бормоча, будто не замечая цеплявшихся за пальто колючих веток. Ее голова тряслась и дергалась, плечи подрагивали, а сквозь бормотанье слышалось чавканье и хруст.

— Не спится, баба Клава?! — гаркнул я, подкравшись сзади и хлопнув старуху по плечу.

Она метнулась ко мне, как фурия, с вытаращенными глазами и тонким, отчаянным воплем. Трудно было ожидать такой прыти от старухи, и я еле успел отшатнуться от ее резкого выпада и волны чудовищной вони. Бабкин рот был открыт, и из него вываливались какие-то скользкие недожеванные куски, а скрюченные пальцы мяли смердящий меховой мешочек, покрытый грязью и почерневшей гнилой кровью.

Меня моментально вырвало. Я чуть не перепачкал собственные кроссовки. Проклятая бабка резво скрылась в подъезде, громко хлопнув дверью и на миг выпустив из квартиры многоголосый кошачий мяв. Покачиваясь и содрогаясь от омерзения, я побрел вслед за ней. Хватит с меня на сегодня! Хватит разбитых зеркал, призрачных поездов и сумасшедших старух! Навалилась усталость. Лифт лениво, с гулким скрежетом дотащил меня до тринадцатого этажа. На площадке было темно и тихо. Так тихо, что было слышно, как тараканы снуют туда-сюда по мусоропроводу. Как будто это и не многоэтажка, набитая людьми, как тот огурец — семечками, а бетонный скелет заброшенного долгостроя, наполненный лишь тенями да птичьим пометом…

Ключи никак не хотели попадать в скважину, потом железная пасть замка никак не хотела отдавать их обратно. Я цедил сквозь зубы пахнущие рвотой ругательства, пока протискивался в квартиру. Дверь как будто подпирали изнутри: хотя никаких видимых преград не было, густая, жаркая, удушливая вонь была неправдоподобно осязаема.

Включив свет в прихожей и скинув обувь, я опрометью кинулся в кухню и распахнул форточку. Первой мыслью было, что Джек обгадился где-то, и никто не удосужился убрать. Или вообще сдох, старый уже… И тут Джек собственной персоной вышел из темноты, подслеповато щурясь на свет и вяло шевеля хвостом… Нет, не хвостом… Обрубком хвоста. Его белесый хвост, толстый, как у всех ретриверов, исчез. На круглой плюшевой попе дергался куцый отросток. Еще сегодня утром наш пес был, как положено, хвостатым, а теперь… Обрубок выглядел так, как будто со дня купирования прошел не один месяц: никакой крови, бинтов и пластырей. Псу оттяпали хвост явно не сегодня.

— Джек, Джека! Что…

Я не успел договорить. Пес вдруг уставился на меня злыми глазами и глухо зарычал, сморщив морду в желтозубом оскале.

— Фу, блин! Джек, ты чего? Ты Джек вообще? А где Джек?..

Моя пьяная болтовня ничуть не успокоила пса, он растопырил передние лапы, пригнул голову и оглушительно гавкнул. Я аж подпрыгнул от неожиданно громкого звука, раскатившегося, казалось, по всему дому.

Пес продолжал отрывисто лаять, припадая на передние лапы, но с места не двигался. В спальне завозилась жена. Ее лохматая голова просунулась в кухонную дверь, и хриплый, заспанный голос на одной ноте забубнил:

— Джеки, заткнись. Заткнись, Джеки. Сказала, заткнись. Джеки…

— Елена! — окликнул я жену, когда проклятый пес наконец-то замолк. — Что у него с хвостом?

На меня обратились большие, светлые, какие-то бесцветные глаза. Небесная голубизна, которую жена любила подчеркивать синей тушью, сейчас куда-то исчезла. Глаза были лишены не только цвета, но и какого-либо выражения. Если б это были те самые «зеркала души», то отражали они сейчас только бессмысленную, бездушную пустоту.

— А что у него с хвостом? — так же бесцветно откликнулась жена.

— «Что с хвостом»? Его нет!

— Конечно, нет. Новый же не вырастет. Ты спать идешь? Весь дом перебудил…

— Что значит — новый? А старый куда делся?

Жена продолжала смотреть на меня пустыми глазами. Мое удивление, растерянность и нарастающее раздражение затягивало в эту пустоту, растворяло в бессмысленности происходящего. Мне самому вдруг захотелось прекратить этот разговор, от его нелепости даже в сон клонило…

— Андрей, ты что? Ты же сам ему хвост отрезал. Ножом.

— Давно? — я удивился тому, как слабо прозвучал мой голос, потому что я был окончательно измучен, я хотел лишь одного — поскорее лечь спать…

— Давно.

Я хотел, чтобы поскорее наступил рассвет. Я надеялся, что вся безумная чехарда этой ночи будет аннулирована с рассветом.

***

Субботнее утро, несмотря на возможность поспать лишние пару часов, принесло неожиданно жестокое похмелье. Странно, не так уж много я выпил вчера, чтобы сейчас голова ощущалась как перезревший фрукт с тонкой-тонкой корочкой, которую могли повредить любое неосторожное движение или резкий звук. Во рту скопилась горькая густая слюна, глотать которую не было ни малейшего желания, тем более и желудок был как будто наполнен сухими еловыми шишками. Хотелось пить.

Кровать справа была пуста, жена уже встала, но в квартире было очень тихо. Только где-то в коридоре цокал когтями по паркету Джек. И еще вчерашняя вонь опять накатила удушающей волной. Я с трудом поднялся, стараясь переворачивать голову как можно осторожнее, чтобы не расплескать толкающуюся внутри боль.

— Елена! — вполголоса, чуть ли не шепотом позвал я жену.

Естественно, никто не услышал. Но крикнуть громче я просто не мог. Пришлось самому идти в кухню, преодолевая тошнотворную дрожь. Жена сидела за столом и без звука смотрела маленький кухонный телевизор. Я налил себе воды из кувшина-фильтра и с наслаждением выпил.

— Сенька спит еще? — спросил я, с трудом шевеля языком.

— Да нет, проснулся давно, — отозвалась жена. — Не встает только.

— Почему?

— Как почему? Боится тебя разбудить.

Жена обернулась и удивленно посмотрела на меня. Неприятно кольнул ее по-вчерашнему бесцветный взгляд. И вообще, выглядела она как-то… пришибленно. Опять лохматая, в ночной сорочке…

— Слушай, что это на тебе? — я поморщился, разговаривать совсем не хотелось, голова болела по-прежнему, но было что-то в словах жены, что заставляло меня задавать новые вопросы. — Рвань какая-то… да и грязная, кажется…

Елена осмотрела себя с тупым выражением лица и, прежде чем я успел удивиться, стянула сорочку через голову, оставшись совершенно голой. Не то, чтобы раньше жена была излишне стыдливой, но такого стриптиза среди бела дня, когда вот-вот в кухню вбежит сын, я не ожидал. Она же продолжала сидеть с невозмутимым видом, уставившись в безмолвный экран, пока я с неприятным чувством рассматривал ее бледную кожу, покрытую многочисленными тонкими шрамами. Два из них я знал хорошо — от аппендицита и кесарева. Остальные… Они выглядели, как будто кто-то хаотично размахивал бритвой, нанеся неравномерную сетку легких порезов на спину, плечи, живот, ноги. И эти отметины я уж точно видел впервые… Меня замутило.

— Ты какая-то бледная… В солярий, что ли, сходи, — выдавил я из себя первое, что пришло на ум. Спрашивать про шрамы почему-то ужасно не хотелось. Хотелось спросить про вонь, застоявшуюся в квартире, но я просто не нашел в себе сил.

В коридоре на меня опять злобно рыкнул бесхвостый Джек, я тихо выматерился на него и прошел дальше, к комнате сына. Только бы сейчас этот разбойник не прыгнул на меня с диким воплем, как заправский вождь краснокожих. Такое водилось в его привычках… На самом деле, открыв дверь детской, это я подпрыгнул, кажется, до потолка и заорал так, что боль в голове взвихрилась кровавым смерчем и расплескалась огнем в груди. Сердце билось в горле, пока я, как безумный, таращился на ужас, распластавшийся на полу — в детской, наполненной плотным, как кисель, смрадом, лежало мертвое тело. Мне понадобилось несколько долгих, очень долгих секунд, чтобы понять, что это не Сенька. Сморщенная кожа обтягивала острые кости лица, седой пух покрывал пятнистую, как перепелиное яйцо, голову. Из-под одеяла торчали худые плечи, а тонкие пальцы вцепились в ткань и дрожали мелко-мелко… Из-под темных век виднелись блестящие белые полукружья… Тело было живым, только выглядело и воняло так, будто пролежало в могиле не меньше недели…

Кровать сына была пуста, а сам он стоял рядом со мной и с непонятным страхом заглядывал мне в лицо.

— Папа, я ночью в гостиную перелез, на диван. Я тихонько… Можно? А то здесь спать трудно, дедушка воняет сильно…

Я отер со лба холодный пот, сделал несколько глубоких вдохов через рот, чтобы восстановить сердечный ритм. Череп ломило изнутри, как будто там установили адскую наковальню.

Из кухни вышла Елена, как была — голышом. На пару с сыном, которого ничуть не смутила нагота матери, она воззрилась на меня с осторожным вопросом в глазах, с затаенным страхом, который почему-то взбесил меня больше, чем весь дурдом, творившийся до сих пор…

— Черт побери, Елена! — превозмогая пульсирующий в висках огонь, рявкнул я. — Что… что это? Что, я тебя спрашиваю? Что за… что за хрень?! Что здесь происходит?!

— Что такое, Андрей? У тебя опять голова болит? — тихо, с опаской спросила жена.

— Да… Елена! Какая разница, что у меня болит?! Я спрашиваю, что здесь происходит? Что за чучело в детской?!

— Это дедушка, — ответил вместо матери Сенька. — Он болеет.

— Это папа, — спокойно подтвердила Елена.

Глупо было спрашивать, чей это папа. Зловонная мумия на полу не могла быть моим отцом. Значит, тесть. В голове не укладывается… Как будто я капитан дальнего плавания… Что еще я пропустил всего за сутки? Какие еще сюрпризы меня ждут?

— Папа. Хорошо. Почему папа не в больнице, если он болеет? — со всем возможным спокойствием спросил я. — Почему, черт побери, он лежит и гниет в детской?

— Папа, это ты так велел, — снова подал голос Семён.

Мне расхотелось задавать вопросы. Почему-то я уже знал, что ответы не добавят ясности, а вызовут еще больше раздражения своей абсурдностью. Что же я такого выпил вчера, что так раскалывается голова?.. Или мне подмешали что-то в пойло?..

— Елена, прикрой уже срам, — словно сдавшись, я прошел обратно в спальню и завалился в постель. Мне хотелось хоть как-то унять головную боль, но заснуть не удавалось. Несмотря на открытую форточку, в квартире стоял противный, гнилой дух.

Я же обещал Сеньку на горку сводить… Хотя, какая горка — тает все, скользкота и дрянь на улице. Пасмурно, противно. Дома, впрочем, не лучше. Надо выйти, что ли, Джека выгулять. Может, на воздухе голова пройдет… И Семёна возьму, а то задыхается тут, в самом деле…

Я полез в шкаф за свитером и чистыми носками, потянул на себя ворох скрученных в большой бугристый узел детских колготок, и тут мне на ногу упало что-то увесистое, больно прибив пальцы и вызвав в голове очередной микровзрыв. Обязательная в таких случаях матерщина прозвучала как-то совсем уж жалобно, чуть ли не всхлипом. Я обессиленно уселся прямо на пол и без малейшего интереса, чисто машинально извлек из синей штанины Сенькиных колготок тяжелый продолговатый предмет. Это был нож в кожаных ножнах, с рукояткой из гладкого светлого дерева. Он был большой и очень острый, но какой-то все равно несерьезный, сувенирный. Брутально изогнутое лезвие украшал с одной стороны выгравированный силуэт снежного барса, с другой — схематическая карта (точки с названиями северокавказских городов, соединенных змейками дорог). Такие ножи дарят рыбакам и охотникам на 23 февраля... Пока я вертел его так и сяк, удивляясь ощущениям, с которыми моя рука сжимала деревянную рукоятку, в коридоре послышалось торопливое шлепанье детских ножек и испуганный Сенькин шепот:

— Мама, папа нашел нож!

И это слово… «нож»… оно прозвучало так, будто это был не просто нож, а конкретный, знакомый всем Нож. Нож, с которым у моей семьи были связаны воспоминания, которых не было у меня. Нож, который прятали. Нож, которого боялись.

Я зашвырнул находку под шкаф и опять заполз в постель. Боль из головы перетекла уже во все тело, желудок скручивали спазмы, в кишечнике как будто ворочались мокрые камни. Тошнота растекалась по пищеводу густой кислятиной. После минутной моральной подготовки я зажмурился и как можно громче позвал жену, очень надеясь, что она отзовется с первого раза и мне не придется снова увидеть ослепительную, пульсирующую радугу на изнанке собственных век. В ответ я услышал за дверью какую-то торопливую возню, шепот и приглушенный детский плач. Потом все стихло, и в спальню вошла Елена, уже причесанная и одетая в растянутую домашнюю футболку и цветастые трикотажные лосины с дырками на коленках.

— Что, Андрей? — дрожащим, каким-то овечьим голосом спросила она.

— Дай мне таблетку от головы. Лучше две. И сходите с Сенькой собаку выгуляйте. Я сегодня ей-богу не могу. Хреново мне что-то.

Жена с полминуты смотрела на меня исподлобья круглыми бесцветными глазами, и впрямь напоминая тупую овцу, а потом бесшумно выскользнула за дверь.

Приняв таблетки, я натянул одеяло на лицо и закрыл глаза. Постель казалась мне безопасным островком среди вышедшего из берегов абсурда, крошечным осколком здравого смысла. С самого детства я привык прятаться под одеялом от всего, чего боялся — ползущих по потолку и клубящихся по углам теней, стыдных воспоминаний о стычках с дворовой шпаной, пьяной ругани отца и тихих, беспомощных, наполненных болью всхлипов матери. Впрочем, укрыться полностью удавалось не всегда, вот и сейчас боль в висках как будто рвала теплую пододеяльную темноту, и вокруг меня кружились странные, расплывающиеся картины: мое отражение в осколках разбитого зеркала, пустой призрачный поезд в сонном подземелье, живой мертвец на полу детской, сумасшедшая старуха в окружении мяукающих кошачьих трупов, серебристый барс с острыми, как нож, когтями… Вялое сознание не сопротивлялось, переливало этот мутный, морочный хоровод в безбрежное море боли, стирало воспоминания, присваивало бредовые мыслеформы, утекало в черную, бездонную воронку…

***

Темно. Душно. Неужели я проспал весь день? В комнате плавал разбавленный лунным светом поздний вечер. С улицы проникали приглушенные, будто обернутые ватой, непонятные звуки — то ли настойчивый, не в меру оригинальный клаксон, то ли гармошка в руках пьяного музыканта. Я выбрался из пропотевшей постели и пошлепал в туалет. На кухне горел свет и слышался бубнеж телевизора… Головная боль исчезла, сменившись несильным тупым нытьем в области затылка и зверским голодом — я вспомнил, что кроме таблеток и воды ничего сегодня в пищу не употреблял…

Помыв руки, я привычно, вскользь взглянул в зеркало над раковиной. Дыхание мгновенно сбилось, а кожа на спине взбугрилась мурашками и намокла от пота… У отражения не было лица. Давно не стриженые рыжие волосы и двухдневная щетина обрамляли сморщенную кожаную выпуклость, под которой что-то двигалось, словно прижатый с изнанки кулак. Вцепившись руками в скользкий фаянс раковины, я быстро опустил голову и уставился на убегающий в черное сливное отверстие прозрачный водоворот. Да что же это, черт побери?! Похмелье прошло, пришли глюки… Мне точно что-то подмешали вчера… Узнаю, кто — прибью придурка! Наверняка этот вонючка, Хромов, сисадмин рукожопый… У него вечно глаза, как у лемура, сто пудов, употребляет…

Уняв злую дрожь, я медленно выпрямился, но глаз так и не поднял. Ну, к черту!.. Получается, свое лицо я видел в последний раз в том проклятом зеркале в метро… Или позже, за грязным стеклом с надписью «Не прислоняться»…

Я решительно зашел в кухню и встал прямо под лампой. Елена, сидя за столом, смотрела телевизор и, переведя взгляд на меня, не упала со стула и не завизжала от страха, как готов был сделать я минутой ранее. Значит, с лицом был порядок. С головой порядка не было, но, я надеялся, что скоро пройдет…

Мой живот заурчал, требуя пищи, но я не спешил к холодильнику. Смотрел на жену. На ней была новая короткая сорочка голубого шелка с тонкими бретельками, почти не скрывающая тело, кожа имела бронзовый оттенок и блестела, как смазанная маслом, подкопченная курочка гриль. Тонкие шрамы выделялись белыми неровными штрихами.

— Плещет волна, лижет пятки, ты лежишь, словно овощ на грядке… — замурлыкал я свою излюбленную «серенаду». — Вся такая спелая, загорелая, как дочь далекой республики Чад…

Если не смотреть ей в глаза, раздражающе бессмысленные и бесцветные, то она сейчас казалась лакомым кусочком. И пахла вкусно. Не приятно, а именно вкусно…

— Там смуглянка-молдаванка… — мурлыкал я, поглаживая гладкое плечико. — У тебя крем какой-то, что ли… типа для загара?

— Я в солярий ходила, — ответила Елена, — Ты же велел.

— В солярий? Ты там час, что ли, сидела?

— Два. Два часа, — вкусный запах усиливался, когда она открывала рот.

— Ты с ума сошла? Разве это не вредно? Как ты не сгорела?

Жена пожала плечами, а я перешел к более настойчивым поглаживаниям.

— Семён где? — я зарылся лицом в пушистые волосы жены и прикусил ей мочку уха.

— Спит уже, — Елена резко поднялась и деловито проследовала в спальню.

Я скользнул за ней, ведомый не столько похотью, сколько необъяснимо вкусным запахом. Решил, что перекушу позже, такая редкость — захотел жену, не нужно откладывать на потом, не нужно… Зеркало в прихожей мельком изобразило темный смазанный силуэт, который я старательно не стал разглядывать.

Жена уже лежала на кровати, поверх одеяла, голая, руки по швам. В стойке «смирно» не шибко много эротизма, даже если это не стойка, а «лежка»… Ну да ладно, я не стал привередничать, голову кружил аппетитный запах… Я не столько целовал смуглое неподвижное тело, сколько вдыхал аромат нежного шашлычка… Я заливал жену голодной слюной, в то время, когда моя рука шарила у нее между ног. Если она так послушно прожарилась в солярии, может, и про эпиляцию ей намекнуть?.. Как-то уж слишком пушисто, мягко, тепло, но… пушисто… Зато язык… Я посасывал ее язык и едва не урчал от удовольствия. Как устроен этот чудо-солярий? Запекает внутренние органы не хуже микроволновки?.. Что за бред?.. Как вкусно!.. Какой лакомый кусочек! Я жевал сочный кусок, высасывая ароматный сок, и не сразу до меня дошло, что Елена визжит громко, но как-то сдавленно, будто ей что-то мешает, и дергается подо мной, упершись руками мне в грудь. Я отстранился и с недоумением смотрел, как по подбородку у нее течет кровь, а изо рта торчит темный изжеванный комок мяса на месте языка. Одновременно мне показалось, что я уже по локоть засунул руку в какую-то резиновую трубу, заросшую изнутри шерстью. Ужас и омерзение охватили меня, и я, резко отвернувшись и оттолкнув от себя жену, выскочил из спальни.

Утирая рот, я кинулся к зеркалу, напрочь забыв про нелепый ужас, который так напугал меня в ванной. Но за секунду до того, как размазанная скачущая фигура собралась в мое отражение, заключенное в овальную раму на выцветших обоях прихожей, мне под ноги выкатился Семён.

— Папа! Дедушка умер! — громким шёпотом сообщил он, растирая сонные глаза.

— О, господи! — воскликнул я скорее со злостью, чем с сожалением или испугом. — Иди к маме… Хотя нет! Ляг на диван в гостиной, телевизор включи, если страшно. Я скоро подойду…

Я открыл дверь детской. Пришлось зажать нос, прежде чем я заставил себя войти. Мертвое тело на полу ничуть не изменилось. Все так же белели из-под полуопущенных век высыхающие глаза, так же были скрючены костлявые пальцы, так же смердела протухшая плоть. Только одеяло было сброшено с голой впалой груди, и бесхвостый ретривер сидел рядом, вытянув шею, уткнувшись мордой в темную мокрую рану, и вылизывал мертвое сердце. Пес чавкнул, обернулся и зарычал на меня. Один его глаз блеснул красным полумесяцем, другой светился полной луной. Я не стал включать свет.

Елена, что-то прижимая ко рту и немного шепелявя, вызывала труповозку. Я не смотрел на нее, боялся, что она опять голая… Сел на диван рядом с Сенькой. Он положил мне на колени подушку и улегся сверху. Казалось, он не видел в происходящем ничего странного или пугающего. Просто пристроился спать рядом с отцом, пока мать с полуоткушенным языком звонит по телефону, а домашний пес грызет мертвое тело деда… Меня снова замутило, то ли от голода, то ли от необъяснимого безумия, не прекращавшегося ни на минуту, пока я бодрствовал. Ровное дыхание сына немного успокаивало, возвращало надежду, что все это когда-нибудь закончится, выправится… Я опустил руку и погладил его по голове. Отросшие шелковые волосики заскользили между пальцами, а в животе у меня будто образовалась ледяная глыба и начала подтаивать, растекаясь холодом по телу — на месте уха у Сеньки ничего не было. Я пошарил, пощупал пальцами… Только крошечная дырочка над скулой и еле заметные неровные бугорки кожи вокруг.

Это не мой сын. Я вдруг понял это со всей ясностью. До меня дошло, как до жирафа. Это не мой сын, не мой дом, не моя семья. Не моя жизнь. Это просто не может происходить со мной. Я спьяну вломился в чужую квартиру, я просто похож на кого-то… А они тоже похожи… Как близнецы. Как отражения в зеркале. Точно! Зеркало. Тот тип с зеркалом в метро. Похожий на меня. На мое отражение в его чертовом зеркале… Он украл мое отражение, присвоил. И зеркало специально разбил. Стал мной. А я? Им?..

Нет. Не бывает такого. Это только в кино бывают Третьи улицы Строителей и прочая белиберда. Как же жена? Сын? Ведь их никто не ловил в зеркальные ловушки… А остальные? Уверен, в понедельник на работе все будет по-прежнему: лемуроглазый укурок Хромов, Наташкины ляжки, вечно отрубающийся вай-фай и горестное кряхтенье техподдержки… Жаль, что завтра еще только воскресенье. Еще один день в этой спятившей квартире, среди чужих людей, притворяющихся моей семьей…

Я сидел и беспомощно разглядывал выступающие из темноты призраки предметов, ждал утра. Даже голод, мучивший весь вечер, пропал, а стоило вспомнить об аромате шашлыка изо рта жены, как пустой желудок подпрыгивал к горлу, выталкивая желчь и заставляя сглатывать горькую слюну.

Видимо, я все-таки задремал, потому что совсем не помнил, когда Сенька сполз с дивана и забрал подушку, отчего мои голые ноги замерзли. За окном было светло, но по-прежнему туманно, словно к окнам снаружи прижали гигантские полиэтиленовые пакеты с молочной сывороткой. Воздух в квартире очистился. Детская была пуста. Наверное, я также проспал и вынос тела…

Семён сидел за кухонным столом и наворачивал овсяную кашу. Светло-русые вихры скрывали отсутствие уха. Я не стал присматриваться и проверять, на месте ли второе… Мне захотелось выбраться отсюда как можно скорее, все равно, куда.

— Сеня, сходим в кино? — вдруг предложил я и улыбнулся как можно естественнее.

— Давай! — радостно согласился он. — Только я не Сеня.

Я застыл, стараясь удержать дрожь, потому что в животе опять заворочалась ледышка.

— А кто ты? — почти нормальным голосом спросил я.

— Семён Андреич! — с довольным видом выкрикнул сын и отправил в рот последнюю ложку овсянки.

— Тогда собирайся, Семён Андреич, — промямлил я и сам пошел одеваться. Умыться в ванной перед зеркалом и что-нибудь съесть в этом доме было выше моих сил.

В торговом центре, среди людей, стало полегче. Перед сеансом мы успели купить по чизбургеру; впрочем, я свой не доел — никак не мог избавиться от ощущения и запаха Елениного языка, пока жевал мясную лепешку, сдавленную с двух сторон круглой булкой.

Я получил бы больше удовольствия от уморительных выходок желтых «миньонов», если бы Семён не подпрыгивал и не таращился с ужасом на меня всякий раз, когда я от души смеялся.

Возвращаться домой не хотелось, и я таскал Семёна вдоль торговых рядов, делая вид, что меня очень интересуют новые модные коллекции одежды и скидки на старые. Отовсюду тошнотворно пахло то попкорном, то чебуреками, то удушливой парфюмерией. В голове снова прорастала боль. Витрины отражали безумный калейдоскоп, дребезжащую музыку с ярмарки самого дешевого тщеславия.

Детская ручка в моей руке — потная, горячая, неприятная — дернулась и настойчиво потянула меня куда-то.

— Папа, давай сходим!

Над аркой из гирлянды пыльных бело-розовых воздушных шаров горели неоновые буквы: «Зеркальный лабиринт», а за прозрачной занавеской просматривался уютный полумрак, слегка подсвеченный прохладным, то ли голубым, то ли зеленым светом.

— Пап, ну давай! — Семён вырвался и исчез за занавеской.

Мне ничего не оставалось, как заплатить за два билета скучающей прыщавой девице в костюме Алисы и отправиться за ним. Внутри лабиринта было заметно тише, чем снаружи, лишь переливалась откуда-то с черного потолка хрустальная нестройная мелодия. Пол тоже был черным, и по нему вились светодиодные синие и зеленые змейки, прижатые к основаниям хаотично расставленных зеркальных колонн. Эти разноцветные зигзаги служили единственным источником освещения, они тянулись, убегали в темноту, отражались в зеркалах, неожиданно обрывались, а потом выползали как будто из ниоткуда. Я следовал их причудливой траектории, не поднимая глаз, не смотря на свое отражение выше колен.

— Папа! Найди меня! — голос Семёна донесся откуда-то издалека, словно лабиринт раздвигал пространство не только в отражениях, но и для звуков создавал дополнительные обширные вместилища.

Я двинулся на его голос, заходя в тупики, кружась на одном месте, заглядывая за фальшивые углы.

— Сеня! Ты где? — мой голос всколыхнул плавную рябь на поверхности зеленоватого зеркального прямоугольника, в котором мои ноги нерешительно топтались на месте, а кроссовки и подвернутые джинсы были заляпаны чем-то темным.

— Я не Сеня! — захихикал сын совсем рядом, а когда я резко шагнул в ту сторону, гулко прокричал словно со дна глубокого колодца: — Я Семё-о-он Андре-е-и-и-ч!

«Почему мы здесь одни? — подумал я, скользя вдоль очередной зеркальной иллюзии. — Такой непопулярный аттракцион?..»

Очередной тупик поймал меня, как аквариумную рыбку в садок, и прежде, чем я нашел из него выход, в одном из обступивших меня отражений мелькнула облезлая, побитая и измазанная черной грязью кошка. Я бы ни за что не заметил ее, если бы не смотрел так упорно только вниз. Кошка остановилась позади меня, повернулась и почти беззвучно зашипела сквозь оскаленные острые зубки. Тут же раздался оглушительный лай.

— Джеки, заткнись!

В синем свете закачалась жуткая фигура — голая Елена с облезающей, обугленной кожей со съежившимися тонкими белыми шрамами. Отражение двинулось, удвоилось, потом растроилось и под разными углами посмотрело сквозь меня тремя парами бесцветных бессмысленных глаз, синхронно поправило волосы и исчезло в трех разных направлениях за невидимыми поворотами, словно стертое ластиком.

— Семён! — раздраженно выкрикнул я и тут же осекся — споткнулся о детскую ручку, протянутую из темноты и словно отрубленную острым черным зеркальным краем. Ручка беспомощно и неподвижно лежала на полу, а светодиодная зеленая змейка превращала текущую по ней кровь в чернила. Я упал на колени и потянулся к застывшим пальчикам, но коснулся лишь холодного стекла, и тут же почувствовал спиной жаркое зловонное дыхание и услышал зарождающийся в утробе огромного животного рык. Скосив глаза, в ближайшем зеркале я увидел снежного барса, который сидел, нависая над окровавленным детским телом, и скреб черный пол острыми и длинными, как ножи, когтями.

Я отвернулся и, все так же стоя на коленях в пустом зеркальном лабиринте, взглянул, наконец, в глаза своему отражению: точно такого же, как у меня, цвета — светло-серые с пронзительной черной дырочкой зрачка. Я заплакал. Это ведь был не мой сын… Не мой ребенок… На самом деле этот мальчик мне — никто… Но… Он называл меня «папа»… Кто же я ему?.. Кто я?.. Кажется… Нет, я уверен… я стал одним из них, одним из вывернутых наизнанку отражений в этом безумном месте, стал иллюзией в какой-то богом проклятой складке реальности. Призрачный пустой поезд метро привез меня неизвестно куда…

Я рыдал и думал: «Если я здесь, кто сейчас — там? Кто вместо меня? На моем месте. С моей настоящей семьей. С моей женой… С моим сыном... Что?.. ЧТО он с ними делает?»

Коммуналка

Источник: darkermagazine.ru

Автор: Александр Щёголев

Дальше порога Макса редко пускали, а тут пустили. Однорукий мужик в тельняшке с зашитым рукавом придвинул ему рваные тапочки:

— Переодень обувь, а то дежурный развоняется.

Макс послушно скинул туфли. Однорукий махнул вглубь коридора:

— Иди, я соберу народ. На развилке направо, — крикнул он гостю уже в спину.

Макс бывал в коммуналках, но такую видел впервые. Вот оно, настоящее питерское, подумал он с немым восторгом. Коридор был комнат на десять с каждой стороны, с вешалками и шкафами, с единственной тусклой лампочкой, с запахом чего-то горелого, с магнитофоном, орущим из-за двери. Развилка оказалась перекрёстком: можно идти прямо, а можно влево-вправо. Макс свернул. Новый коридор был с коленами, ответвлениями и тупичками, потом путь преградила дверь; Макс вошёл и оказался в чём-то вроде прихожей, из которой вёл коридор, удивительно похожий на первый. Он дошёл до развилки, опять свернул направо и упёрся в открытую ванную. Некто в майке устанавливал смеситель.

— Простите, где кухня? — спросил Макс.

— Какая? Первая, вторая?

— Не знаю. Там парень с одной рукой сказал свернуть направо...

— С одной рукой? — мужик обрадовался. — Это Степан, вечно путает. У него только правая, он всех задвигает направо. Если нужна кухня на той стороне, возвращайся в параллельный коридор. И — налево.

Откуда мне знать, какая нужна кухня, обиженно думал гость, шагая обратно. Обещали собрать электорат на сходку и послали чёрт-те куда... Макс был агитатором. Сам из Луги, можно сказать, политический гастарбайтер. Близились выборы, и в партии объявили военное положение. Он — один из бойцов, кто отвечал за результат на участке Детская-Канареечная, что на Васильевском острове. Если его работодателя переизберут, вся команда получит большие призовые, так что было за что сражаться, мелким ситом обходя квартиры.

Прежний коридор куда-то подевался. Вроде и правильно двигался Макс, нашёл злосчастную развилку, да место было не совсем то. Ухожу нафиг, решил он. Сориентировался и свернул, как ему казалось, к выходу из квартиры. Длиннющий путь окончился комнатёнкой, похожей на кладовку. С дверью «чёрного хода». Ну, хоть какой-то выход! А как же туфли, вспомнил он. Ладно, с улицы вернусь через парадный... Лестница была узкая и крутая, вся в осыпавшейся штукатурке, с выбитыми из стен кирпичами. Без нормальных окон — только крохотные оконца под потолком, до которых не добраться. Макс осторожно спустился донизу и упёрся в завал. Первый этаж был наглухо закупорен. Свобода поманила и растаяла. Главное, он уже не помнил, с какого этажа спустился: с третьего, с четвёртого?

Заблудился.

И тогда он вошёл в первую попавшуюся дверь.

Эта коммуналка была другой, но с виду — словно та же. Бесконечные вешалки, платяные шкафы, неистребимый запах горелой еды. Редкий тусклый свет. Навстречу попался парень со сковородой; на сковороде — жареные макароны.

— Где тут у вас кухня?

Почему не спросил про выход? По инерции. Дурак... На кухне были женщины, кто в халате, кто в спортивном костюме. Повинуясь всё той же инерции, Макс бодро возгласил:

— Все уже решили, за кого будут голосовать?

Одна из женщин агрессивно подбоченилась:

— Господин активист? Ну, расскажите, расскажите нам, как жить и зачем.

Он завёл было привычные речи — об известном учёном, порядочнейшем человеке и депутате, который продвигает грандиозный проект честного, справедливого расселения питерских коммуналок, — но не проговорил и минуты. Слушательницы заметили на полу белые следы от его тапок, результат хождений по «чёрной» лестнице. Наверное, это была дежурная, та, которая завизжала: «Будь ты проклят, пёс помоечный!», и пришлось уносить ноги, теряя тапочки и честь, иначе схлопотал бы уже занесённым веником.

Я и без вас проклят, думал он. И про пса помоечного — точно. Ни дома, ни семьи, ни гарантированной жратвы... Давно хотелось в туалет. Пометавшись по этому дурдому, Макс нашёл санузел, вот только свет зажечь не смог: не было выключателя. Он подсветил мобильником. В туалете было сразу восемь лампочек. Очевидно, включались они из комнат: у каждого квартиросъёмщика — своя. В темноте он помочился мимо унитаза, за этим его и застукал один из хозяев лампочек. Поднимать шум мужик не стал — с ходу врезал, разбив Максу нос. Телефон упал в унитаз. Гостя уронили, молча вытерли им пол и выбросили в коридор.

Абсурд ширился. Было жалко мобильник, нестерпимо жалко было туфли. С кровавыми соплями, воняющий мочой, в носках, он выбрел на очередную кухню. Здесь сидели двое, выпивали. Первый незнакомый, а другой — однорукий Степан, втравивший его в эту историю!

— Помогите, — сказал Макс и заплакал.

— А парень влип, — сообщил однорукий своему приятелю. — Налей ему. — Он похлопал по табурету: садись, мол. — Зря волнуешься, братан, выборы пройдут, как надо. И выберут, кого надо. Потому что животных уже покормили.

Каких животных? Не объяснил. Он был изрядно пьян, глаза в кучку, язык заплетается. А Макса больше не интересовали выборы, только одно стало важным — как выбраться?! Степан покачал головой: дело непростое, если ты чужак. Ты ведь иногородний, пришлый? 

То-то и оно. Большевики поступили гениально, придумав эти коммуналки и засеяв ими бывшую столицу. Город пророс ими, как грибницами. На Ваське, на Петроградке, в историческом центре. С Гороховой можно оказаться на Невском, а то и на Лиговке. Можно войти на 25-й линии, а выйти на 1-й. Или никуда не выйти. Ходят слухи, кто-то даже на станции метро набредал. Эта чудовищная серая паутина питается нами, живыми и мёртвыми, нашим потом и испражнениями. Попал — не вырвешься. А жить захочешь — станешь своим. Но если ты свой, если знаешь пути — бояться нечего... От этих откровений у Макса поплыла голова. Делать-то теперь что?

Однорукий икнул.

— Есть одна гнида. Как раз из тех, кто кормит зверей. Я покажу тебе комнату, куда он ходит. К Алке, к любовнице. А раньше ходил к моей сестре, пока, сука, не скормил её своим львам. Ты его легко узнаешь: лет сорока, невысокий, стриженый под бокс, в форме вохры. Является после смены с утреца. Вот тебе нож.

Это был не просто нож, а штык-нож — трофейный, немецкий, рукоятка слегка тронута ржавчиной. Больше похож на кинжал. Клинок — за 20 сантиметров. Страшная вещица.

— Зачем это?

— Убьёшь душегуба. И я тебя выведу отсюда. Как своего.

— С ума посходили! — вскочил Макс, уронив стакан. Приятель однорукого попытался его схватить. Он толкнул их обоих; оба опрокинулись. Однорукий возился на полу, мыча и пуская слюни, второй лежал неподвижно, закатив глаза. Макс содрал с кого-то из них тапки и — бежать. Штык, который ему дали, не бросил, сунул за ремень.

Неприветливые коридоры отторгали его. Выхода не было, ловушка захлопнулась. Гигантский лабиринт медленно переваривал добычу. Где-то ругались из-за показаний счётчика, где-то был митинг за передел графика пользования душем; на бродягу с его глупыми вопросами внимания не обращали. Иногда Макс попадал на «чёрные» лестницы — без единой искорки света, с заваленными нижними этажами и даже с разрушенными пролётами. Чудом не убился и не сломал ноги. Он потерял счёт времени, не знал, на каком этаже находится. Украл на кухне еду — его поймали и побили второй раз. Он добросовестно выстаивал очереди в туалет. Караулил людей в тёмных коридорах, спрашивал дорогу, — от него шарахались. Стучал в комнаты; на него смотрели и захлопывали двери. Видок и правда был ещё тот. Бросался на редкие телефоны общего пользования, пытался вызвать милицию, но не мог назвать адрес. Вызывал службу спасения и долго ждал, что хоть кто-нибудь приедет; никто не приезжал. Скитания его были похожи на сон, вязкий и больной.

Кстати, про сон. Валясь с ног от усталости, он забрался в чей-то платяной шкаф и там поспал, скорчившись, как младенец в утробе, — на тряпье, воняющем нафталином. А проснувшись, выползши наружу, вдруг увидел...

Невысокий, стриженый под бокс, в форме охранника. Топает себе, переваливаясь на коротких ногах. Тот самый, которого описал однорукий! Брезгливо обогнув Макса, потопал дальше, то ли в туалет, то ли ещё куда. Макс колебался лишь мгновение. Отставив тапки (шаркают!), догнал этого перца — бесшумно, на носочках, — и всадил двумя руками штык ему в шею. Сверху вниз. Лезвие с хрустом вошло рядом с позвоночником. Мужик споткнулся, неопределённо хрюкнув, и упал лицом вперёд.

Он был ещё жив, когда его обыскивали, а копыта откинул, когда Макс запихивал тело в шкаф. Под синей курткой обнаружилась интересная штуковина — стальной трезубец, носимый в верёвочной петле. Инструмент мясников, называется «лапой», вспомнил Макс. Похоже, не врал однорукий — это душегуб, может, даже маньяк... Рыская в поисках кухни, он крикнул:

— Я всё сделал!

На крик захлопали двери, повысовывались рожи. Ответа не было.

Он заметался. Коридоры с высоченными потолками, развилки, тупики, «чёрные» ходы... нет ответа. Неужели — зря? Он завыл:

— Вы же обещали!

И вдруг понял, что лабиринт из старых квартир постепенно превращается в подземелье. Вместо коридоров пошли катакомбы с низкими арками, на полу захлюпала вода. Было совершенно темно, двигаться приходилось при свете зажигалки. Он наткнулся на скелет в лохмотьях, наступил на истлевшие кости... ага, не один я такой, чему-то обрадовался он. Плутают братья по несчастью, тоже ищут выход... Впереди появилась яркая точка света, в грудь толкнул порыв холодного ветра. Макс ускорил шаг, подгоняемый лихорадочной надеждой, и вскоре... вскоре...

Сбежав по ступеням и открыв чугунную решётку, он оказался в огромной трубе современного тоннеля. С кабелями и рельсами.

Метро!

Пол трясся, ослепительная звезда выныривала из-за поворота. Обезумев от радости, проклятый побежал навстречу, махая пиджаком.

Последнее, что он услышал, был скрежет тормозов. Последнее, что увидел — накативший лоб электропоезда.

Он всё-таки стал своим.

Спички

ВНИМАНИЕ: в силу особенностей данной истории она не может пройти через грамматическую правку, из неё не могут быть исключены ненормативная лексика и жаргонизмы, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. Вы предупреждены.

------

Эта страшная херня началась с того, что я по пьяни оказался в этом сраном здании! Явно заброшенное, в девять или одиннадцать этажей (не сосчитать, сука, никак!), с пустыми развороченными рамами вместо окон, торчащее посреди самой настоящей задницы — ну нахера, нахера я сюда полез?!

Впрочем, теперь уже без разницы: нахера, почему и как. У меня осталась последняя спичка. Что будет потом? Ох, сука, лучше бы даже и не знать...

А тот вечер, в который я и попал сюда, был самым обычным вечером. Как говорится, ничто не предвещало беды, и ярко солнышко светило. Точнее, догорало на небе. Ну а я сначала принял пива, а после в ход пошла тяжёлая артиллерия — ядрёная самогонка бабы Дуси. 

Да-да, самогоночка. Конечно, я думал и над этим вариантом. Ну, что во всём этом виновата она. Вот только прошло уже дня три, не меньше, а значит её эффект сошёл на ноль. А если б не моя упаковка из десяти коробков спичек, которую я по пьяной лавочке спиздил у доброй, но рассеянной самогонщицы, мне бы уже давно пришёл кирдык. И это ещё только в лучшем случае.

Баба Дуся... Может быть, это она виновата? Подмешала какой-нибудь бурды, а я тут теперь охереваю! Да нет, вряд ли. Надёжный, проверенный, свой в доску человек. А спички ей всё равно нахер не нужны — старушка не курит.

Дует ветер. Свистит во всевозможных дырах и щелях этого адского здания. Гремит растерзанными скелетами окон. Где-то на верхних этажах опять что-то пизданулось с привычным уже «у-у-ух!». Ну и похер. Подобная хренотень меня уже ни капельки не пугает. Мне даже холод и голод давно похер, не то что...

Ну а в тот вечер я, уже изрядно окосевший, сел не на тот поезд! И это ещё полбеды. Я, хомут такой, вышел хрен пойми где! Ну а как же. Мне ж, бухому, как в песне поётся, и море по колено и горы по плечо.

И вот стою я, значит, посреди чистого поля. Вокруг — ни души, только вдалеке здание это виднеется. Казалось бы, и что? Или иди в лес до ближайшей деревни, авось не заблудишься, или поезда сиди жди, или вообще вон, пиздуй по шпалам, как тот придурок из песни. Но тут в мою пьяную голову пришла «гениальнейшая» идея: мол, круто будет, наверное, забраться повыше, как раз здание подходящее, и поссать с высоты. Мда. Пожалуй, оставлю эту часть истории без комментариев...

Вблизи здание не выглядело зловещим, и предчувствий у меня не было никаких. Только внизу живота пронёсся лёгкий холодок, когда я открывал дверь и входил внутрь. Дверь эта в отличие от окон была целой. Обычная, ничем ни примечательная, синего цвета.

Поднялся я где-то этажа до третьего, ибо уж очень давило на клапан, да там и сделал своё грязное дело. Спустился вниз, открыл дверь, вышел на улицу и... внезапно понял, что стою примерно на четвёртом этаже. Не беда. Провалы в памяти от синьки — наше всё. Я снова спустился, снова открыл, снова вышел и обнаружил себя на этаж повыше. Я повторял и повторял эти нехитрые действия, с каждым разом трезвея и одновременно охреневая всё больше. В конце концов, я устал, сел прямо на пол и задумался.

А что если...

И в следующие несколько часов я попробовал вот что:

— с разбегу, с разгончику, в прыжке, с растопыренными руками, с поднятыми ногами, ползком, сверчком, бочком, ласточкой, морскою волною, древесной змеёю, зайчиком, мальчиком — хрен;

— на первом этаже не было окон, и я, решившись, выпрыгнул из окна второго, а потом и третьего (выше не рискнул) — тоже хрен.

Раз за разом меня упорно телепортировало на различные этажи этого проклятущего здания.

А потом появился он.

Как бы вам его получше описать. Представьте себе карлика. Вот только руки у этого карлика короче раза в два. Да, примерно, как у тираннозавра или как там его. Вместо ног — тоже руки, только не карликовые, а обычные человеческие, ну вот, как у меня, например. Две головы на одной толстой мясистой шее. Жидкие плешивые волосёнки. И большой, раздутый как барабан живот, в котором что-то постоянно лязгало и звенело, словно он был набит какими-то железками или обрезками металла.

— Дядя, дай спичку! — воскликнула его левая голова, и уродец засеменил ко мне, гремя своим брюхом.

— Дядя, дай спичку! — воскликнула его правая голова. Карлик приближался ко мне, а его брюхо продолжало отвратительно греметь.

Потом обе головы закричали хором:

— Дядя, дай спичку!

Голосок у обеих его голов с одной стороны был детским и звонким; а с другой — каркающим и хриплым, как если бы ворона научилась говорить и имела при этом пропитое и прокуренное горло.

А спичку я дал. А кто б на моём месте не дал?

Ух и пересрал же я тогда! Бегал по этажам, кричал, выл — без толку всё!

Только успокоился — опять он: «Дядя, дай спичку!» И я дал. Конечно, может быть, проще было дать этому карлику пизды, а не спичку. Вот только всё внутри замирало и замирает от одного его вида. А уж когда он подходит и начинает «каркать» — послушно даёшь спичку и ничего другого просто сделать не можешь от страха...

И я давал и давал ему спички.

Просто удивительно, как он своими куцыми ручками выхватывал их из коробка. Но выхватывал он их очень проворно, а потом, сука такая, семенил в один из тёмных углов или же упрыгивал туда на своих ногоруках. А там, скорее всего, исчезал, потому что появлялся каждый раз в новом месте, временами не на моём этаже, и тогда я слышал его спускающиеся или поднимающиеся шаги.

Спички карлик брал, конечно же, не по одной, а сразу несколько. Я пробовал давать ему одну или две, но тогда он очень быстро возвращался и опять просил и просил дать ему спичку. Чем больше я давал карлику этих самых спичек — тем дольше он не приходил ко мне. В последний раз я дал ему почти полкоробка. И у меня осталась последняя спичка.

Что карлик сделает со мной, когда заберёт последнюю спичку и мне больше нечего ему будет дать, — я даже и думать боюсь...

Нахер. Просто нахер. Сейчас допишу эту писульку и пойду на крышу. И сигану вниз...

Сиганул. Бэтман недоделаный, бля. Толку — ноль. Я снова здесь.

Что ж...

ЭЙ, КАРЛИК, БЛЯДЬ! ИДИ СЮДА! ЗНАЕШЬ, КУДА Я ТЕБЕ ЩАС ЭТУ СПИЧКУ ЗАСУНУ?!

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 139
Скрыть боковое меню

Выбрать тему оформления

Светлая / Темная



Соц. сети

Новые комментарии

Hikki

Hikki

Нормально,хорошая история...

Полностью
Hikki

Hikki

Обычная история,хотелось бы каких то имоций))) Или красок в написании...

Полностью
Hikki

Hikki

Не особо страшно,но интересно ...

Полностью
Hikki

Hikki

Я бы прочитала что то похожее...

Полностью
Mayhem

Mayhem

Классная история. Прочитал на одном дыхании...

Полностью

Популярное

Сайт kriper.ru доступен

30-08-2019, 22:34    1 630    23

Самые криповые посты Реддита

8-09-2019, 21:48    2 588    6

Обновление (от 15.09.2019)

15-09-2019, 23:32    453    6

Пожалуйста, пусть он умрёт

2-09-2019, 21:57    710    5

Метро в Снежинске

29-08-2019, 22:43    948    4

Новое на форуме

{login}

Hikki

Обсуждение - Случай в пути

Сегодня, 17:48

Читать
{login}

Кальянъ

Всем Привет)

Сегодня, 16:02

Читать
{login}

Серебрик

Обсуждение - На холме

Сегодня, 01:38

Читать
{login}

ChaosMP

Обсуждение - У меня нет брата

14-10-2019, 15:37

Читать
{login}

Raskita76

Обсуждение - Упырь

10-10-2019, 01:43

Читать

Предупреждение!

Страницы, которые вы собираетесь смотреть, могут содержать материалы, предназначенные только для взрослых (в т.ч. шок-контент). Чтобы продолжить, вы должны подтвердить, что вам уже исполнилось 18 лет.