Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЖИВЫЕ МЕРТВЕЦЫ»

13 января 2015 г.
Автор: Андрей Лазарчук

О том, что одеваться надо нарядно, Руська вспомнил в последний момент.

— Мама! — позвал он. — Слушай, нам Галя Карповна вчера сказала, что вместо уроков мы пойдем в театр и надо надеть что-нибудь такое...

— Галина Карповна, — автоматически поправила мама, не отрываясь от плитки. На сковородке скворчали картофельные оладьи. — Подожди, а какой такой театр?

— Не знаю. В театр да и в театр. Какая разница?

— Всегда предупреждали... — нахмурилась мама. — Что же ты вчера-то молчал?

— Забыл, — вздохнул Руська.

— Забыл... ах, ты же...

— Да ну, чего особенного? Подумаешь, в театр. Бывали уже в театрах, и ничего...

— Может, и ничего, — мама смотрела куда-то в угол, — а может и чего... и отец ушел...

— Да ладно тебе, — Руська не понимал, из-за чего, собственно, расстройство. — Ты мне лучше дай какую-нибудь деньгу, я там в буфете чего-нибудь посмотрю...

— Господи, — сказала мама. — Добытчик ты наш...

Оладьи, понятно, подгорели. Впрочем, Руська именно такие и любил, но мама почему-то всегда старалась делать бледные, мягкие. Оладьи он запил большой кружкой приторного морковного чая.

— Вот это наденешь, — сказала мама.

— Он колючий, — запротестовал Руська. — И жаркий.

— Потерпишь, — отрезала мама.

— Но ведь в театр же...

— О, господи, — сказала мама предпоследним голосом. — Не будешь забывать вечерами... сказал бы вчера, попросила бы Раду Валерьевну, чтобы выписала тебе освобождение...

Это уже было настолько ни к селу, ни к городу, что Руська перестал сопротивляться — даже мысленно — и натянул «секретный» свитер. Секретным свитер был потому, что в него мама ввязала сплетенный косицей волос, так что от некоторых чар и от дурного глаза свитер оберегал неплохо.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
12 января 2015 г.
Дело было в деревне лет десять назад. После тяжелого учебного семестра мы приехали к бабушке на дачу, где, напившись отборного самогона, заснули. Нужно отметить, что самогон у бабки обладал такой особенностью, при которой ты пьешь, пьешь, потом опа — и уже утро. Еле-еле открыв глаза, мы всей делегацией отправились на водопой, где и встретили заплаканную пожилую постоялицу дома возле скинутых в одну кучу дохлых кур. Потравили, сказала она. Покивав головами с глубоким осуждением завистливых соседей, вся наша банда направилась дальше отлеживаться.

Ближе к обеду сложилась следующая картина:

— Бабушка бегает по двору с криком;

— Из кучи бездыханных куриных тел начинают выбираться одна за другой курицы, при этом шатаясь по двору, как зомби;

— Через полчаса по двору уже ходило 10-15 зомби-кур.

Экспертиза показала, что один из друзей, напившись, не смог выдержать всю крепость фирменного самогона и вырвал все на огород. Куры утром этого добра наелись и попадали пьяными.

Всю оставшуюся часть лета самогона мы больше не видели.
♦ одобрил friday13
16 декабря 2014 г.
Автор: Яна Петрова

Музей был так себе, краеведческий — горстка хлама областного значения. Несколько изъеденных молью дворянских платьев, крестьянская утварь, каменные обмылки, именуемые языческими идолами, реконструированная изба, понурое чучело мамонта — уверен, в каждом городе найдётся подобный чулан культуры. Хотя была там и своя «прима-балерина» — китайская принцесса, вернее то, что от неё осталось.

Могилу китаянки археологи обнаружили случайно, во время раскопок в одной заброшенной деревеньке. Находка была куда интереснее обычных для таких мест монет и ломких медных украшений. Девушка покоилась в богатом национальном одеянии, её вечный покой охраняла фигурка воина, выпиленная из слоновой кости. Скелет окружало несколько сундуков с незаменимым в загробной жизни содержимым. Эпизод, естественно, быстро оброс теориями и легендами.

В принципе, китаянка запросто могла побывать в наших краях. На заре времён предки действительно вели здесь торговлю с поднебесными соседями. Да и воевали, наверно, маленько. Таким образом, принцесса запросто могла встретить тут свою смерть, совершая очередную дипломатическую поездку. От неизлечимой тогда болезни, или холода, например. Ничего необычного. Но точно и достоверно утверждать что-либо невозможно. Экскурсоводы нашего музея крайне любили напустить побольше таинственного тумана, расписывая этот экспонат редким зевающим посетителям. Якобы именно в нашей глуши зародилась Русь, а знатная особа была невестой местного главы великого града, и стать бы ей непременно царицей, да вот умерла бедняжка. Бред мутнейший, такие истории очень любят городки-неудачники вроде нашего. Ходили байки, будто это телесное воплощение какой-то азиатской богини, служительница тайного культа, разведчица. Все эти истории одинаково смешны, нелепы и далеки от истины.

С принцессой мне лично пришлось познакомиться весьма тесно.

В студенческие годы я работал в краеведческом музее сторожем. Точнее платно спал, читал, играл на гитаре, прерываясь на плановые обходы. Пользуясь моими слабохарактерностью и голодом, напарник подтасовывал смены — я постоянно дежурил в праздники и выходные. Так было и в тот раз.

Похмельное начало января я застал на работе. Фальшиво побренчав на гитаре до двух ночи, я пошёл на обход. Изба, манекены в костюмах, идолы — всё было на месте и никуда не торопилось. Ради порядка решил напоследок заглянуть и к принцессе на огонёк. Лениво поводив лучом фонарика по стеклянному коробу, я уже было развернулся в сторону уютной подсобки. Я встречался с этим скрюченным скелетом почти каждый день, в течение нескольких месяцев, правда, всегда мимоходом, не уделяя этому ритуалу больше нескольких минут. Вследствие этих причин, полной уверенности у меня не было, но всё же… Череп принцессы выглядел сегодня будто более румяным, чем обычно. Я снова внимательно оглядел экспонат — кости, прежде бывшие пористыми, ссохшимися чуть ли не до состояния пыли, теперь выглядели гладкими и слегка блестели тонкой плёнкой жира. Да уж, китаянке «здоровилось» в ту ночь. Зрелище было мерзким. Естественно, я решил, что нарушился температурный режим или каким-то образом был повреждён короб и мумия подгнивает. Такой поворот сулил фатально сказаться на моей карьере сторожа, но звонить директорам в два часа ночи ещё и второго января я не решился. Как говорится, утро вечера мудренее — за несколько часов китаянка полностью раствориться не успеет.

На следующий день битых два часа я пытался связаться хоть с кем-то из начальства. Музей открывался только четвертого числа и, по всей видимости, руководству не хотелось портить заслуженный отдых рабочими вопросами. Да и что могло приключиться? Сторож был фигурой номинальной. Кому придёт в голову грабить нищий музей, который даже не в силах позволить себе сигнализацию?

А метаморфозы принцессы тем временем продолжались. На костях появились какие-то волокнистые наросты, макушка черепа побурела. Всё это выглядело очень скверно. Я уже догадывался, кто станет крайним в этой истории. Не смог дозвониться — не слышали, не знаем. Ты ответственный, с тебя и спрос. Сумерки я стоически встретил в обнимку с коньяком из заначки директора с мыслями о том, что хуже уже всё равно не будет. Предстояло продержаться ещё две ночи.

Я избегал приближения к опочивальне китаянки — боялся увидеть, до какой кондиции дошла деградация экспоната. Решился только под вечер третьего, когда устал сотый раз слушать про недоступного абонента.

Процесс преображения скелета был практически завершён. Только сейчас я понял, что ошибся с постановкой диагноза — это был не распад, а регенерация.

В стеклянном коробе вместо искорёженной мумии лежала девушка. Белая кожа, чёрные волосы, измождённое лицо. Казалось, эта китайская «панночка» вот-вот проснётся. Всего за двое суток это существо обросло плотью, будто так и нужно, словно какое-то насекомое на новой фазе жизненного цикла. Только представьте себе картину: пустой музей, зимние сумерки, трясущийся парнишка, холодный свет фонарика, гуляющий по лицу покойницы. Да, я сам видел подобные мизансцены в десятках второсортных фильмов ужасов. Обычно жертва до последнего тупит с выражением ужаса на лице и предсказуемо становится лёгкой добычей монстра. Думаю, именно эта ассоциация помогла мне мгновенно выйти из ступора. Я выбежал из музея в чём был, даже не прихватив куртку. Благо ключи от всех помещений в здании я всегда носил с собой, иначе не решился бы вернуться за ними и оставил двери открытыми нараспашку.

Телефон тоже оказался при мне и, о чудо, директор снял трубку после первого гудка. Из всей моей истеричной, срывающейся на крик и заикающейся речи Тимофей Андреевич понял только, что дело плохо. Через полчаса он с милицией уже был на месте. Меня они подобрали на дороге, бегущего в неадекватном состоянии. В музее всё было мирно, на своих местах, кроме мумии китаянки — осколки стеклянного короба усеяли пол, постамент пуст.

Нет особого смысла рассказывать, как я стал подозреваемым в краже и меня таскали по допросам, пытаясь выдавить имена сообщников. Об увиденном я не рассказывал, придумал историю про трёх взломщиков, которых решил запереть в музее до приезда милиции. Удивительно, что мне всё-таки удалось остаться на свободе, учитывая, какую огласку получило это дело в местных сводках новостей.

Принцессу так и не удалось найти. Ещё бы, ведь все ищут скелет, а не девушку. Если честно, я уже давно не осуждаю её за тот суеверный, а после казённый ужас, через который мне пришлось пройти. У каждого жителя нашего захолустья найдётся достаточно причин для того, чтобы покинуть этот гиблый город. Было бы только желание, остальное прирастёт.
♦ одобрил friday13
28 ноября 2014 г.
Из книги А. Бушкова «НКВД. Война с неведомым»:

------

Сержант застрелил венгра. Всадил в него длинную очередь из ППШ шагов с десяти. Событие было не бог весть какое, не вызвавшее, если честно, ровным счетом никаких эмоций. Сержант воевал давненько, с сорок второго, то есть два с лишним года, и на счету у него было немало вражья — немцы, румыны, уже здесь — парочка венгров, еще до этого, нынешнего. Не безоружного шлепнул, в конце-то концов, и уж безусловно не мирного жителя — венгр был военный, в полной форме, в каске, с автоматом, не цветочки собирать вышел, не прохлаждаться…

Наши брали небольшой городок на самой границе с Австрией. Немцы отступали, Венгрию они уже потеряли, и ловить им тут было нечего. Венгры тоже уже выдохлись — но вот местные партийцы еще кое-где пытались сопротивляться.

Выскочивший на сержанта мадьяр был как раз партийным, судя по повязке со скрещенными стрелами на рукаве — салашисты долбанные, ничего удивительного, уже видали таких… Упрямый, как все фашисты. Вылетел из-за угла, вскинул автомат здешнего производства, судя по перекосившемуся лицу, собирался рубануть по сержанту очередью решительно и всерьез.

Ну, а сержант опередил. Для него это был далеко не первый уличный бой. Мадьяр завалился на кучу кирпича возле угла полуразрушенного дома, чуть-чуть подергался и кончился. Убедившись в этом быстрым опытным взглядом, сержант махнул своим, и они бросились дальше, к окраине.

Но этот «стрелочник» оказался последним. Больше сопротивления они нигде не встретили, городок был взят окончательно, и войска принялись в нем осваиваться.

А с темнотой — началось…

На ночлег взвод расположился в каком-то складе, капитальном строении с крохотными окнами в решетках. Венгерского никто не знал, но, судя по большим аляповатым вывескам и тому, что склад примыкал к домику, который определенно был магазином, принадлежала эта хоромина какому-то торговцу не из мелких. Грустно только, что и в магазине, и на складе было хоть шаром покати — не нашлось ничего, подходившего бы под категорию полезных в хозяйстве военных трофеев. И бесполезных тоже не было — лабаз, такое впечатление, вымели под метелку. Быть может, отступавшие немцы постарались, движимые тем же хозяйственным рефлексом. На складе все еще стоял слабый, но стойкий запах колбасы, копченостей и еще чего-то съестного — а мимо таких вещей ни один расторопный солдат любой армии ни за что не пройдет…

Ночью сержант проснулся оттого, что в ноздри настойчиво лез другой запах, гораздо более неприятный, насквозь знакомый — душный, сладковатый запашок разложения.

Он открыл глаза. Непонятно было, как это получается, что он видит окружающее, что твоя кошка — внутри огромной коробки с парой крохотных окошечек под самым потолком должно быть темно, как в погребе. И все же он отчетливо видел, что рядом вместо Васьки Кондакова лежит давешний мадьяр, и не просто лежит, а поглядывает. Лицо у него было определенно неживое — этакой восковой белизны, стянутое гримасой, рот приоткрыт, да так и застыл — но глаза смотрели, как живые. Воняя знакомым запашком начинавшегося разложения, венгр явственно издал звук, что-то вроде: «Хыр-хыр-хыр».

Это был никакой не кошмар. Слишком реально бил в нос запах, и покрытый шинелью дощатый пол был жестким, пыльным, и все прочее, абсолютно все, свидетельствовало, что это не сон…

Сержант заорал — чисто машинально. Поднялись две-три головы и тут же упали, никто не проснулся, привыкли, каждую ночь кто-нибудь вот так да орал во сне…

Однако сам сержант не просыпался — а значит, и не спал вовсе, и покойничек в том самом мундире, с фашистскими стрелами на рукаве, со знакомой рожей, ухоженными усиками лежал рядом, все так же издавая свое «хыр-хыр-хыр»…

Здесь был даже не страх, а что-то другое — быть может, ощущение острой неправильности момента. Сержант в жизни с таким не сталкивался, не верил ни в какую загробную жизнь и бродящих ночами мертвецов. Однако дохлый мадьяр был здесь, совсем рядом, лежал, таращился и хыркал…

Сержант осторожненько приподнялся, переступая меж лежащими, отступил бочком-бочком, отошел в угол. Старательно пытался себе внушить, что все это ему только мерещится, бывает такое из-за расстроенных нервов. Закрыл глаза, прилег на свободное местечко, прижался к стене и попытался задремать.

Очень быстро ноздри вновь ощутили противный запашок, и рядом послышалось: «Хыр-хыр-хыр»… Покойный опять был тут. Лежал, таращился в лицо и издавал прежние звуки, то ли хрюкал, то ли фыркал. Сержант крепко зажмурился, надеясь, что как-нибудь само собой обойдется. Время шло. Мертвец так его и не коснулся, и на том спасибо — но его присутствие чувствовалось совсем рядом: окоченевшее, распространявшее холодок тело — или только казалось, что веет этот холодок? — запах, хорканье…

Сержант вскочил и решительно вышел во двор, под звезды. Видно было неподалеку бдительно прохаживавшегося часового. Достав кисет, сержант проворно, на ощупь свернул себе цигарку. Высек огонь, припалил, затянулся.

Рядом послышалось хорканье, потянуло тлением. Чертов мадьяр торчал рядом, у самого плеча, фыркая и таращась. Часовой смотрел прямо на них, но никак не реагировал — и сержант понял, что тот не видит странного гостя…

Так и прошло несколько часов до рассвета — когда сержант уходил внутрь, ложился и пытался задремать, мадьяр возникал рядом, укладывался — непонятно, как он оказывался меж сержантом и его соседом — и снова начиналось фырканье. Когда сержант выходил на свежий воздух, покойник очень быстро появлялся рядом…

К утру он как-то незаметно улетучился. Выспаться сержант, как легко догадаться, не смог совершенно. День прошел кое-как, в обычных заботах командира отделения в только что взятом неприятельском городе.

Ночью сержант добровольно напросился в караул, сославшись на бессонницу и на то, что выспался днем.

С темнотой мадьяр опять возник неведомо откуда. Повернувшись, сержант обнаружил его прямо перед собой. На бледной роже появились темные пятна, как и следовало ожидать, кожу еще больше свело, так что рот кривился в застывшем оскале — одним словом, мертвец прошел следующую стадию разложения.

И, пока сержант прохаживался вправо-влево — шагов двадцать в одну сторону, шагов двадцать в другую — венгр таскался за ним, как приклеенный. Все так же тянул свое дурацкое «хыр-хыр-хыр», придвигаясь почти вплотную, но не касаясь. Он вовсе не был полупрозрачным видением, он выглядел вполне реальным, разлагающимся помаленьку мертвецом — только этот мертвец вместо того, чтобы лежать смирнехонько, вторую ночь таскался за тем, кто его застрелил, чуть ли не наступал на пятки…

Сержант уже не боялся. Он попросту был злой, как черт. Раздражало его как раз то, что покойник ничего не предпринимал — не пытался сгрести за горло окостеневшей рукой, не проявлял никакой агрессии, вообще не прикасался. Торчал рядом, таращился неотрывно и тянул свое «хыр-хыр-хыр».

Под утро он опять как-то незаметно пропал.

На третью ночь снова заявился, пристроился к лежащему, еще более обезображенный, еще сильнее воняющий… В эту ночь смертельно уставший сержант смог все же уснуть. Спал урывками, видел короткие, какие-то дерганые сны. Просыпался то и дело, вдыхал трупную вонь, слышал хорканье… Проснулся с рассветом совершенно разбитый.

Поделиться своим несчастьем он ни с кем не решался. Кто бы ему поверил? Никто ведь, кроме него самого, ночного гостя не видел. Деваться было некуда — они так и обитали в том складе. Краем уха сержант слышал, конечно, что подобных гостей испокон веков отгоняли молитвой либо наговорами — но, человек сугубо атеистический, он не знал молитв. И уж тем более наговоров. Вырос он в небольшом уральском городке, в рабочей семье, не имевшей никаких родственников в деревне, а ведь давно известно, что в городах знатоки заговоров, наговоров и прочей чернокнижной премудрости попадаются крайне редко, если они и есть, шифруются надежно. В деревне таких, ходили слухи, вроде бы побольше, даже несмотря на двадцать с лишним лет Советской власти — но не поедешь же в деревню их искать, даже если возникла такая житейская необходимость…

Одним словом, сержант превосходно понимал, что совета, помощи и поддержки ему отыскать негде. Не к политруку же идти, не жаловаться, что убитый им фашистюга вопреки твердым установкам марксистско-ленинского мировоззрения три ночи подряд не дает покоя некрещеному советскому воину, кандидату в члены ВКП(б)… Вряд ли политрук мог бы чем-то помочь.

Хорошо еще, на четвертый день их подняли по тревоге и передислоцировали в другой городок, километрах в десяти западнее. Вот там чертов мадьяр уже не появлялся. Никогда.

Сержант клялся и божился, что все с ним произошло на самом деле. Больше всего, даже спустя многие годы, его бесило то, что он не мог понять: почему вдруг? Ему и до того венгра приходилось убивать врагов, да и после на его счету появилось еще с десяток — но ни один из них, ни до, ни после, не тревожил по ночам.

А вот этот усатый фашистюга, чтоб ему ни дна, ни покрышки, отчего-то повадился беспокоить по ночам, и объяснения этому решительно не имелось. Ни материалистического, ни какого-либо иного. Случилось так однажды, вот и все.
♦ одобрил friday13
18 ноября 2014 г.
С моей подругой Ольгой мы знакомы с первого сознательного ковыряния в песочнице. Двадцать лет мы жили в одном городе, на одной улице, в одном доме, в одном подъезде и на одном этаже. Она в первой квартире, я — в третьей. А до кучи учились в одном классе одной таллиннской школы.

Когда закончили мы школу, Ольга с родителями переехала в другой район. Сначала мы виделись с ней достаточно часто, ну а позже, когда обе уже работали и получали «вышку», времени на такие встречи катастрофически перестало хватать. И всё же, тоскуя жутко, раз в два-три месяца на выходных мы выбирались друг к другу в гости. Иногда договаривались спонтанно в достаточно позднее время — в таком случае оставались в гостях с ночевкой. Чаще Ольга приезжала ко мне, потому как скучала по старым друзьям-подружкам, которые остались по прежнему месту жительства, да и жила я одна, и никто нас в общении не стеснял.

Такая неожиданная встреча случилась у нас и в тот раз, ранней осенью лет семь-восемь назад. Пришла я вечерком домой с работы — звонит Ольга и говорит, что скоро будет у меня. Договорились мы встретиться на остановке часов в десять, и я стала потихоньку собираться. Когда подошло время, вышла я из дому и направилась навстречу подруге, а по дороге случайно встретила нашего общего товарища, и он изъявил желание прогуляться со мной.

Ждали мы долго, я уж и позвонить успела непунктуальной подруге раз сто, но на телефон она почему-то не отвечала. С самого начала мне это очень странным показалось, ведь в жизни Ольга человек очень пунктуальный и точный. В общей сложности прошел час, а она так и не появилась.

На улице, тем временем, стало смеркаться не на шутку, и мы с Димой уже решили идти в сторону дома, как вдалеке замелькал очередной троллейбус. Ольга приехала на нём и объяснила нам причину своего опоздания следующим образом:

— Доехала я до города, перешла дорогу, чтобы транспорт сменить, ждала-ждала, и тут откуда ни возьмись Витька-Лимон выскакивает (Витя Сташков, которого все отчего-то звали Лимоном — наш одноклассник, мы до девятого класса вместе учились, а потом ни разу не встречались, хотя он жил неподалеку), да так мне на уши присел, что я два троллейбуса пропустила, всё уговаривал меня еще остаться и поболтать. Что с ним стало! О майн готт — страшный, грязный весь, вся остановка на меня смотрела большущими глазами, когда мы беседовали. Я уж думала, что отвяжусь от него, когда транспорт подъедет, так ведь нет, он за мной и в троллейбус полез, сел рядом, на плечо привалился, всю дорогу какую-то ахинею нес. Люди в шоке просто были. Еще и телефончик оставил, попросил, чтоб звякнула ему, когда с одноклассниками встречаться соберемся… Он на предыдущей остановке вышел, сказал, что ему срочно надо уходить, а то б с удовольствием меня до Натуси проводил. Слава тебе, Господи, что отвязался!

Димка с каменным лицом слушал Ольгин рассказ, а когда она закончила говорить, сказал:

— Оль, что за бред? Ты в своем уме? Ну и шутки у тебя — Сташков еще год назад умер!

Надо было видеть лицо Ольги в этот момент:

— Да ты чего, Дима?! Это у тебя с юмором что-то не то. Говорю же, со Сташковым мы вместе ехали из города, только что! Он мне и телефонный номерок записал. Вот, сейчас ему позвоним...

Ольга полезла в сумочку и вытащила свой телефон. Он оказался выключенным, и никакого номера Сташкова в контактах не было.

Позже мы и сами навели справки — Витя Сташков действительно умер год назад. Его родители были алкоголиками, и у парня были серьезные проблемы с печенью. Ну а мы до сего дня не имеем ни малейшего представления о том, что же всё-таки случилось с Ольгой тем вечером. Видела ли она Витю Сташкова наяву, или же просто задремала в ночном троллейбусе?..
♦ одобрил friday13
8 ноября 2014 г.
Автор: han_solo

День не задался с самого утра.

Телефонный звонок заставил открыть слипшиеся глаза. А я так надеялся сегодня выспаться. Кому ещё там я понадобился? Какого хрена звонить мне в 7 утра?

С трудом заставил себя дотянуться до мобильника, лежащего на старой тумбочке.

Звонил Толик, один из моих снабженцев. Мы давно работаем вместе, поэтому ему я более-менее доверяю. Я беру товар на реализацию у него и ещё у парочки более крупных дилеров, а откуда он попадает к ним, мне нет никакого дела.

Моя задача — продать белую дрянь, взять свой процент и не попасться ментам.

На остальное мне насрать, точно также как насрать и на потребителей моего товара. Они уже не люди даже, почему я должен их жалеть? Сдохнут, и мир станет чище.

— Алло, чё надо, ты знаешь, который час? — выдавил я из себя в трубку.

Этот мой номер знает не каждый, тем более что звонил именно «рабочий» телефон, симку в котором я меняю каждую неделю. Конспирация в нашем деле необходима как воздух.

— Дело есть, — ответил Анатолий, — Надо продать дозу одной девке в студ-городке, ломает её, неделю без геры.

— Ты же знаешь, я работаю только со своей клиентурой,— снова с трудом проговорил я, протирая глаза и вылезая из кровати. Разбудил гад, теперь больше не усну.

— Макс, очень надо, я на эту девку виды имею, она уже плотно подсела и подруг своих скоро подсадит, так что скоро у нас будет ещё несколько источников бабла. С этой сделки возьмёшь себе 50%, раз уж так рано тебя поднял.

В трубке раздался смешок, у Толика явно было хорошее настроение. Чего не скажешь про меня.

— Ладно, хрен с тобой, давай адрес, — сказал я, окончательно проснувшись.

Деньги были нужны, а за 50% можно и рискнуть, тем более клиента подкинул сам поставщик. Вряд ли это подстава, Толик не дурак кидать своих «менеджеров по продажам».

Записав адрес в блокнот, я отправился в ванную, по пути щёлкнув пультом телика. По местному каналу передавали новости, говорили о каком-то взрыве на военном объекте недалеко от города. Да, хреново сегодня не только мне. Опять эти вояки деньги отмывали на продаже боеприпасов чеченам, а потом сами же и подорвали склад, чтобы скрыть недостачу. Да, вот же суки, хотя... Я-то чем лучше, смертью торгую.

С этими мыслями я вышел из ванной, натянул старые джинсы, камуфляжную футболку пустынной расцветки, прицепил к поясу кобуру с верным ПМ, сверху накинул старый китель от английской военной формы, тоже песочного цвета. Люблю песочный цвет, он меня успокаивает.

Может быть, когда-нибудь осуществлю свою давнюю мечту: уеду жить в североафриканскую пустыню, буду ездить на верблюде по барханам и искать древние города, потонувшие в песках... Странная мечта для наркодилера, не правда ли? Но на то она и мечта, чтобы быть странной.

Напялив берцы, я вышел из квартиры, закрыв дверь на оба замка и зажав в косяке обломок спички на уровне щиколотки. Необходимая мера предосторожности. Если я открою дверь, и спичка упадёт на пол, значит, в квартире чисто, а если она уже на полу... Беги без оглядки!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Happy Madness
3 ноября 2014 г.
Первоисточник: seretoor.blogspot.ru

Автор: Chief_56

На часах почти полночь. Полумесяц слабо освещает дорогу, легкий ветер шуршит опавшей листвой. Закуриваю сигарету, чтобы скрасить ожидание.

Ветерок слабый, но пронизывает до костей. Нужно было одеться потеплее, знал ведь, куда еду.

Я занимаюсь разбоем. Приезжаю на ночную трассу, останавливаю машину, включаю «аварийку» и выхожу голосовать. Незадачливым автомобилистам, что решили помочь мне, придется попрощаться с кошельком, а может и с жизнью. Им я рассказываю: «двигатель барахлит, а что именно сломалось, непонятно».

Орудий устрашения у меня масса. Сам я мал ростом и качком не являюсь, поэтому мало кто от меня ожидает чего-то опасного. Вся храбрость сразу пропадает, стоит лишь появиться ножу, бите или монтировке.

За то время, сколько я тут стою, по дороге не проехало ни одной машины. Гиблое место. Только время зря потратил. Ночную тишину изредка нарушают жители придорожного леса. Слышно уханье сов, тревожную трель соловья.

Кусок дороги, что я просматриваю, сворачивает влево, и увидеть приближающееся авто я могу лишь по лучам света, тянущимся по асфальту от фар.

Я, не торопясь, докуриваю сигарету. Тишина нарушается дальним гулом, а по асфальту протягивается желанный свет фар. Поспешно начинаю голосовать. Из-за поворота появляется авто. Машина останавливается рядом со мной. Стекло опускается и из салона на меня смотрит девушка. Зеленоглазая, грудастая брюнетка. Вот только бледная она чего-то.

Спрашивать девушку о проблемах с двигателем странно. Ладно, прикинусь дураком.

— Девушка, доброй ночи. Не поможете с двигателем. Права недавно получил, водить толком не умею. Заглохла машина чего-то.

— И чего поехали без опыта ночью? Давайте посмотрим, — голос приятный, но чувствуются металлические нотки.

Девушка выходит из своего авто — а она вполне себе красотка. Рост примерно метр восемьдесят, черные как смоль волосы спускаются до пояса. Одета в коктейльное платье, на ногах туфли на шпильках. Будто только из клуба едет, только нет поблизости мест для тусовки.

Провожаю ее до своего авто, открываю капот. Она скрупулезно начинает осматривать шланги, провода.

— Вы сядьте за руль. Как скажу — попробуйте завести.

Сажусь в салон и достаю из бардачка любимый нож: длинный, изогнутый, с анатомической рукоятью.

— Заводите, — глухо доносится из-за капота. Поворачиваю ключ в замке зажигания — двигатель запускается. Конечно, ведь поломки и не было.

В голове мелькает мысль: «А ведь ее не только можно ограбить, с ней можно и развлечься. Благо, ее тело позволяет».

Отвожу руку с ножом за спину и выхожу из машины.

— Ух ты, как у вас ловко вышло, — снова включаю дурачка. — Где вы так научились?

Руки немного подрагивают, штаны готовы порваться от желания взять запретный плод.

Подходя к капоту, я ощущаю странный запах. Пахнет чем-то нестерпимо гадким, сладковатым и теплым. Я заглядываю за капот и кричу.

Вместо девушки там стоит то, что от нее когда-то осталось. Редкие волосы спутались в сосульки. Носа нет, как, впрочем, и глаз. Из левой глазницы торчит червь. Полуразложившиеся щеки поджимаются, будто труп пытается улыбнуться. Костлявые руки с обломанными ногтями тянутся ко мне.

* * *

Я бежал. Бежал, оставив все: машину, нож, недавнюю эрекцию. Казалось, что я чувствую приторное дыхание мертвячки, некогда бывшей клубной блядью, что в клубе, наверное, и была убита.

Не помню, сколько времени я бежал, но ясно помню голос гаишников, на пост которых я вышел. Они отпаивали меня чаем, а потом достали что покрепче. Я немного расслабился и рассказал о произошедшем. Как выяснилось, эта девушка — дочь одного бизнесмена, которая была убита во время разбойного нападения. Так же на трассе. Возмездие, стало быть.

Потом гаишники вызвали эвакуатор, чтобы пригнать мою машину. Я категорически отказывался ехать туда. Когда авто эвакуировали к посту ГАИ, я забрался в салон и уснул. Утром я поехал к себе домой.

После этого случая мне потребовалось несколько месяцев психотерапии, чтобы оправится от встречи с мстящей покойницей и поверить, что этого не было. Теперь я не занимаюсь разбоем.
♦ одобрила Инна
1 октября 2014 г.
Автор: Роберт Рик МакКаммон

Она наклонилась к нему, почти касаясь губами его губ, в её глазах читалась мольба.

— Съешь меня, — прошептала она.

Джим сидел, не шевелясь. «Съешь меня». Единственный доступный способ получить удовольствие в Мире Мёртвых. Он тоже жаждал этого.

— Съешь меня, — прошептал он ей в ответ и начал расстёгивать пуговицы на её свитере.

Её обнажённое тело было покрыто трупными пятнами, груди провалились и обвисли. Его кожа была жёлтой и измождённой, а между ног висел серый, более бесполезный кусок плоти. Она наклонилась к нему, он опустился возле неё на колени; она повторяла: «Съешь меня, съешь!», пока он ласкал языком её холодную кожу; затем заработали зубы: он откусил от неё первый кусок. Она вздрогнула и застонала, подняла голову и провела языком по его руке; впившись в его руку зубами, она оторвала от неё кусок плоти, его будто ударило током, и по телу разлилась волна экстаза.

Их тела переплелись и то и дело вздрагивали, зубы работали над руками, ногами, горлом, грудью, лицами друг друга. Всё быстрее и быстрее, под завывания ветра и музыку Бетховена; на ковёр падали куски мяса, они тут же поднимали их и поглощали. Джим чувствовал, как его тело уменьшается, как он превращается из одного существа в два; чувства так переполняли его, что, если бы у него оставались слёзы, он бы заплакал от счастья. Это была любовь, а он был любящим существом, которое отдавало себя без остатка.

Зубы Бренды сомкнулись на шее Джима, разрывая иссохшую кожу. Джим объедал остатки её пальцев, и она прикрыла глаза от наслаждения; внезапно она ощутила нечто новое: чувство покалывания на губах. Из раны на шее Джима посыпались маленькие жёлтые жуки, как золотые монеты из мешочка, и зуд тут же утих. Вскрикнув, Джим зарылся лицом в разорванную брюшную полость Бренды.

Тесно переплетённые тела, куски плоти, постепенно исчезающие в раздувшихся желудках. Бренда откусила, прожевала и проглотила его ухо; повинуясь новому импульсу страсти, Джим впился зубами в её губы, которые по вкусу действительно напоминали слегка перезревший персик, и провёл языком по ряду её зубов. Слившись в страстном поцелуе, они откусывали друг у друга куски языков. Джим отстранился и опустился к её бёдрам. Он продолжал поедать её, а она кричала, схватив его за плечи.

Прогнувшись, Бренда дотянулась до половых органов Джима, похожих на тёмные высохшие фрукты. Широко открыв рот, она высунула язык и обнажила зубы. На её лице уже не было ни щёк, ни подбородка; она подалась вперёд, и Джим вскрикнул так, что его крик заглушил даже вой ветра. Его тело заходилось в конвульсиях.

Они продолжали наслаждаться друг другом, как опытные любовники. От тела Джима мало что осталось, на лице и груди почти не было плоти. Он съел сердце и лёгкие Бренды и обглодал её руки и ноги до костей. Набив желудки до такой степени, что они вот-вот готовы были разорваться, обессиленные Джим и Бренда легли рядом на ковёр, обняв друг друга костлявыми руками, и лежали прямо посреди разбросанных кусков плоти, будто в постели из лепестков роз. Теперь они были единым целым: если это не любовь, то что же тогда?

— Я люблю тебя, — сказал Джим, еле ворочая изуродованным языком. Бренда утвердительно промычала что-то, она больше не могла нормально разговаривать и, прежде чем прижалась к нему, откусила ещё один, последний кусочек от его руки.
♦ одобрила Совесть
31 июля 2014 г.
Автор: Тихонов Владислав

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

Что заставило нас с Максом переться в тот вечер в заброшенную больницу на окраине города, одному черту ведомо. В тот злополучный день Максу удалось стянуть у старой карги, приходящейся ему по недоразумению бабкой, ее заначку. Эта выжившая из ума беззубая верблюдица копила, видите ли, «на гроб». Макс был отличный парень, а так как я — его лучший друг, то своим трофеем он по-братски поделился со мной.

Начали мы с пива. В захарканном, заваленном собачьим и человечьим калом «Парке победителей», сидя на раздолбанной скамейке, мы прихлебывали божественный напиток, разглядывали проходящих мимо бабенок и строили планы на вечер. Погода в тот день была на редкость пакостная. Вовсю светило окаянное солнце, и жара стояла, как в крематории. Все это привело к тому, что нас слегка развезло. Пиво закончилось, и нас потянуло достать чего-нибудь покрепче.

Взяв в магазине «флакон» и какой-то поганой жратвы в консервной банке, мы без долгих раздумий поехали в мою скромную обитель, так как пить водку на улице — дрянное пижонство.

Предаваясь низкому греху пьянства в моей берлоге, мы и не заметили, как время стало клониться к вечеру. Надо было что-то предпринимать для продолжения развлечений. Отдыхающий на моем старом добром диване Макс подал мысль, что неплохо-де было бы поймать каких-нибудь подруг на ночь. На мое замечание, что вместе с подругами можно поймать и еще что-нибудь, он только раздраженно махнул рукой и заявил, что намерен веселиться по полной программе. Видимо, конфискованные у бабки деньги придали ему уверенности в себе, а выпитое как следует тюкнуло в голову, и он возомнил себя прожигающим жизнь веселым миллионером. А вообще, мне на это было наплевать. Я и сам не дурак повеселиться, соблюдая, впрочем, осторожность.

Когда Макс и я, слегка пошатываясь, вышли на улицу, мы оба как раз находились в той кондиции, когда душа требует приключений, любви и подвигов. Заходящее багровое солнце слеповато освещало кривую улочку, усаженную покоцанными, безобразными деревьями. Кроны этих странных деревьев были похожи на головы, которые обкорнал пьяный парикмахер.

Найти «подруг» на сей раз оказалось проще, чем я ожидал. Две какие-то дуры из тех, что обожают шляться по вечерам в поисках приключений на свои безмозглые головенки, привлеченные возможностью халявной выпивки и дешевых ласк, составили нам с Максом компанию. Как их звали, я уже не помню. Одну, кажется, Юля, а другую — то ли Жанна, то ли Оксана.

Старая заброшенная больница располагалась на самой городской окраине, за полуобезлюдевшими, допотопными «пролетарскими» кварталами. Еще с самого детства я слышал об этой больнице столько разных историй, что их хватило бы на средней толщины дрянную книженцию — из тех, которые всякие засранцы любят полистать, дабы пощекотать нервы. То там якобы находили отрезанные человеческие уши, то кишки, то еще какую-нибудь «расчлененку». Теперь, по слухам, заброшенная больница превратилась в убежище «деклассированного элемента» и в место сходок подростковых банд.

Я сейчас уже не помню, кто первый из нас с Максом предложил отправиться в это колоритное местечко. Наши подруги, с которыми мы к тому времени успели распить пару бутылок какой-то дешевой отравы, с идиотским хихиканьем оценили идею прогулки на окраину.

* * *

Старое, местами обрушенное, местами слегка обгорелое здание главного корпуса, окруженное непроходимым полумертвым кустарником, встретило нас равнодушной тишиной. Заваленная грязью, столетней листвой и прочим мусором асфальтовая дорожка вела от ржавых ворот к ободранному высокому крыльцу с выломанными дверями, наполовину рухнувшим козырьком и дурацкими бетонными шарами по краям лестницы. Эти шары почему-то произвели особое впечатление на Макса, и он с радостным ревом кинулся сдвигать их с мест, возмущаясь, что никто ему не помогает. Наконец, девчонкам удалось отвлечь перепачканного Макса от его работы, и мы вошли в больницу.

Больница, как я уже говорил, была очень старая и очень большая. За четырехэтажным главным корпусом располагались другие корпуса и еще какие-то непонятные больничные постройки, утопавшие в зарослях кленов, карагачей и прочей неопрятной городской флоры. Пробраться через эти джунгли, не лишившись части одежды и волос, было просто невозможно.

Выкрикивая пьяные глупости, мы недолго бродили по темным пыльным коридорам. Вскоре мы с удобством расположились в бывшей операционной на третьем этаже. Помню, какое-то дурное предчувствие кольнуло меня тогда в левый бок. Я не обратил на это внимания. Как выяснилось потом, напрасно.

Уютно расположившись за поломанным операционным столом, на котором, надо надеяться, немало несчастных испустило дух под ножом мясника-хирурга, мы приступили к пиру. Наступившую темноту разгонял свет изготовленных на месте четырех импровизированных факелов. Макс, по обыкновению, вовсю нес какую-то бессвязную ерунду. Помнится, он обещал пристукнуть свою бабку.

* * *

... Совсем не помню, откуда он взялся. Я не видел и не слышал, откуда он пришел. Удивительно только, что его присутствие я принял как что-то само собой разумеющееся. Да, он просто сидел рядом с нами — высокий, худощавый, в медицинском халате, заляпанном буро-зелеными пятнами. Я помню, что мне бросился в глаза длинный изломанный шрам, пересекающий пепельное лицо сверху донизу, от лба до подбородка — через нос. В свете факелов его глаза, как бы затянутые пленкой, временами мерцали, словно елочные лампочки. Он сидел среди нас, ничего не говоря, ничего не делая.

Оглохший и ослепший вконец Макс все что-то спрашивал у него, девицы болтали наперебой. Голова у меня гудела, как трансформаторная будка, перед зрачками плыли клочья какого-то тумана. Вспоминаю, что перед тем как вырубиться, я поймал на себе взгляд затянутых пленкой, по-змеиному немигающих глаз.

Очнулся я от странного, весьма гадкого звука — будто кто-то размеренно и чинно стучал по пустой кастрюле. Кроме меня, в операционной никого не было. Макс, девки и тот таинственный тип, если только он не был плодом пьяного воображения, куда-то исчезли. На память о них остались одни пустые бутылки и догорающие вонючие факелы. Преодолев земное тяготение, я поднялся с ветхого стула и направился к выходу. О том, что произошло дальше, я вспоминаю с таким ужасом, какой мало кому знаком. Я никогда не баловался наркотой, и потому то, что я тогда пережил, нельзя объяснить галлюцинацией. Психика у меня, во всяком случае до того дня, была крепкой. С похмелья я видениями не страдал.

Выйдя с факелом в руке в коридор, я услышал позади себя тяжелые шаги, сопровождавшиеся довольно фальшивым посвистыванием. Я резко обернулся, и едва не ткнул факелом в морду тому самому типу со шрамом. Не успел я рта раскрыть, как тот гнусаво произнес:

— Пойдем, твои друзья ждут тебя, — и весьма крепко схватил меня за локоть. Рука у него была сильная, холодная и какая-то мокрая.

— Ты кто? — хрипло выдавил я.

— Санитар, — прозвучало в ответ.

Идиотизм ответа был очевиден — настолько, что я неожиданно испугался.

— Какой еще санитар?! — спросил я, меж тем соображая, где и что делает Макс.

— Санитар больницы. Я здесь работаю. Помогаю врачам.

Мне все стало тут же ясно. Я всегда говорил, что ночные приключения никому не идут на пользу! Предельно сконцентрировавшись, я резко вырвался из противной лапы и обрушил факел на патлатую башку «санитара». Вмиг она исчезла в роскошном фейерверке искр, и вслед за тем «санитар» с утробным рычанием метнулся на меня. У меня не было желания упражняться в единоборствах с этим психом. Рискуя разбить собственную коробку для мозгов, я бросился вдаль по коридору, перепрыгивая через ломаные кушетки, размахивая факелом и вопя «Макс, Макс!!» Повернув за угол, я неожиданно увидел зеленоватый свет, льющийся из-за большой железной двери.

Бросившись к ней, я распахнул ее и...

Огромная комната была залита болотно-зеленым свечением, исходившим от странного длинного светильника под потолком. На большом мраморном столе лежало то, что осталось от Макса. Весело улыбающаяся знакомая голова находилась не там, где ей бы положено находиться. Она покоилась в эмалевой чашке, стоящей на подставке перед странного вида статуей — я не успел ее толком разглядеть. Вокруг стола с максовыми останками орудовали — о, боже правый!

Я не знаю, смеяться сейчас или плакать, — четыре в прямом смысле слова скелета в изодранных и когда-то белых халатах. Из-под докторских шапочек свисали остатки мерзких, пропитанных гноем волос.

Эти пародии на хирургов срезали с костей моего приятеля его свежее кровоточащее мясо и бросали его прямо на пол. На полу, помимо прочего, валялись, словно забытые игрушки, головы Юли и Жанны-Оксаны.

— Вот ты и у друзей, — мягко и весело произнес подкравшийся сзади Санитар, — сейчас тебе будет хорошо. Верь мне.

* * *

Это последнее, что я запомнил. Очнулся я уже в камере. Как я потом узнал, проезжавший мимо старой больницы милицейский патруль был привлечен лучами зеленого света, вырывавшимися из разбитых окон третьего этажа. Зайдя в больницу, менты обнаружили зрелище, заставившее их как следует проблеваться. Небольшая комнатка была снизу доверху перемазана кровью. По полу были разбросаны жалкие изрезанные человеческие останки, а посреди этого безобразия, счастливо улыбаясь, сидел на четвереньках вымазанный чужими кишками идиот и ржавым скальпелем выковыривал глазные яблоки из отрезанной головы.

Как вы уже поняли, этим идиотом был я.
♦ одобрила Совесть
2 июня 2014 г.
Автор: Тихонов Дмитрий

Проклятый подвал действует мне на нервы. Я бы давно уже плюнул на все и выбрался наружу, но эта тварь наверху никак не уходит. Уж не знаю, чует она меня или еще что, только я постоянно ее слышу. Она там, на улице, бродит среди опрокинутых детских колясок и брошенных машин. Пустые окна наблюдают за ней, мусор молится ей, будто новому богу. Новому венцу мироздания.

Я в подвале, в котором раньше располагался продуктовый магазин. Теперь это моя цитадель, мой бункер. Здесь есть все необходимое для более или менее сносного выживания: ящики консервов и пива, несколько полок с пока еще свежим хлебом, фрукты... даже деньги. Целая касса разноцветных бумажек и разнокалиберных монеток, которыми теперь можно без всякого зазрения совести оклеивать стены. Из оружия в моем распоряжении только два широких ножа и топорик для рубки мяса. Все же лучше, чем ничего. Еще уметь бы ими пользоваться.

Раньше, когда слова имели смысл и миром правила ложь, именуемая человечностью, я не испытывал особой нужды в овладении искусством драки топориком для рубки мяса. Никто не испытывал, поэтому люди и ходили в фитнес-клубы или на курсы вождения и отдавали детей в разные музыкальные, художественные кружки. Поэтому возвращались домой, садились перед телевизором, раскрывали газеты, включали компьютеры, толстели, добрели, вырождались. Никто никогда не понимал, как полезен может быть топорик для рубки мяса. Потом поняли, конечно... но слишком поздно.

Я тренируюсь. Встаю посреди магазинчика в страшную стойку из китайских боевиков и машу вокруг себя топориком, как безумный. Как безумный, именно так. Мне некого стесняться, здесь больше нет людей. Не считая продавщицы, конечно. Я перепрыгнул через нее два дня назад, когда забежал сюда. Она, наверное, до сих пор лежит там на ступеньках перед дверью. Пусть её, никому не мешает.

Короче говоря, очень даже комфортабельный подвальчик я себе подыскал. Здесь даже туалет есть. Но тварь снаружи превращает это гостеприимное убежище в захлопнувшийся капкан, и мне не по себе от такого расклада.

Кстати, о раскладах. Вы знаете, сколько раз можно успеть сыграть в пасьянс «Косынка», прежде чем топорик для рубки мяса разобьет монитор? У меня получилось ровно сто семьдесят два. Когда-то я терпеть не мог компьютерные пасьянсы. Меня от них тошнило практически кровью. Но тогда все было по-другому. Тогда мертвые лежали в земле, а все остальные напропалую мучились вопросом, есть ли жизнь после смерти. Два дня назад этот вопрос из животрепещущих внезапно перешел в бессмысленно-риторические. Вон она, эта самая жизнь после смерти, ковыляет по улицам, хрипя что-то нечленораздельное и мечтая лишь об одном — жрать.

Зомби. Зловещее вудуистское таинство, переваренное Голливудом в туповатый, но милый ширпотреб. Вот что поджидало охреневшее от собственной безнаказанности человечество в темной подворотне очередного дня от Рождества Христова. Не вострубили ангелы в медные трубы, не загорелись земля и небо, не прилетел из космоса долгожданный астероид, не вторглась внеземная цивилизация, все выдержал озоновый слой.

На целой планете только один человек был в курсе того, что должно случиться. Маленький сухонький старичок в больших черных очках. Джордж Ромеро. Мало кто воспринимал его всерьез. Помнится, один из моих одноклассников выразился в том смысле, что «Ночь Живых Мертвецов» полный отстой. Ну и где он теперь, этот одноклассник? Скорее всего, лежит на тротуаре с выеденными внутренностями, а в аду сатана остервенело дерет его в задницу, чтобы не оскорблял пророков зря.

Вся грандиозная машина цивилизации, распухшая от самодовольства и выпитой крови, рухнула в одночасье, будто сломанное ветром прогнившее дерево — и я рухнул вместе с ней. Пришел в себя на растерзанной улице, заваленной трупами, автомобилями и рваными пиджаками, бросился наугад сквозь черный маслянистый дым, постоянно рискуя нарваться на неприятности. На автобусной остановке, под пестрым скопищем объявлений, валялся депутат ГосДумы. У него полностью отсутствовала голова, и руки были по локти в крови. Чуть дальше зомби настойчиво пытался пролезть в окошко газетного ларька, внутри которого пронзительно визжала продавщица. Я поднял с земли кирпич и, подбежав, изо всех сил ударил мертвеца по спине. Иссохший хребет смачно хрустнул и сломался. Недоуменно заурчав, оголодавший покойник повернулся ко мне. На лице его, покрытом влажной плесенью и черными рваными язвами, выделялись глаза — водянистые, навыкате, они не содержали ни капли смысла, ни намека на сознание. Это были глаза мертвого животного, даже не человека. Раньше подобный взгляд мне доводилось видеть только у ответственных партийных функционеров во время собраний. Невозможно описать, какой ужас овладел мной, я отпрянул назад, лишь каким-то чудом ускользнув от его прогнивших зубов, и бросился бежать со всей скоростью, на которую были способы мои городские ноги.

Зомби поплелся следом, хрипло рыча и нелепо размахивая в воздухе руками. Вскоре я оставил его далеко позади, но через пару минут бега наткнулся на целую группу подобных созданий. Увидев меня, они радостно взревели и заковыляли наперерез — эдакая толпа параличных клоунов в запачканных грязью и кровью костюмах. Я кинул в них сотовым телефоном и, не сбавляя хода, свернул в соседнюю улицу.

Где-то за домами слышался яростный мат, с другой стороны раздавались выстрелы. Люди отчаянно сопротивлялись своим собственным отцам и дедам, решившим было навести на Земле порядок.

Вскоре я начал выбиваться из сил. Зомби не отставали. Единственное, что мне оставалось делать, чтобы уцелеть — это спрятаться где-то за толстой железной дверью. Вскоре такой шанс мне представился. Я увидел этот самый магазинчик, спустился по ступенькам, перепрыгнул через продавщицу и захлопнул за собой тяжелую металлическую дверь. Она запиралась изнутри на засов.

Так я оказался здесь. Поначалу все шло хорошо, но мне все больше и больше хочется покинуть это место, хотя я и понимаю, чем грозит подобная беспечность. Я не питаю иллюзий относительно моего топорика для рубки мяса и относительно моего будущего — тоже. Даже консервам свойственно заканчиваться.

Два дня наверху раздаются душераздирающие крики, топот и грохот. Два дня наверху идет охота, льется кровь, горят дома. Там люди пожирают людей. И всего одна мысль не дает мне покоя — почему-то кажется, что по большому счету ничего не изменилось...
♦ одобрила Инна