Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЖИВЫЕ МЕРТВЕЦЫ»

8 ноября 2014 г.
Автор: han_solo

День не задался с самого утра.

Телефонный звонок заставил открыть слипшиеся глаза. А я так надеялся сегодня выспаться. Кому ещё там я понадобился? Какого хрена звонить мне в 7 утра?

С трудом заставил себя дотянуться до мобильника, лежащего на старой тумбочке.

Звонил Толик, один из моих снабженцев. Мы давно работаем вместе, поэтому ему я более-менее доверяю. Я беру товар на реализацию у него и ещё у парочки более крупных дилеров, а откуда он попадает к ним, мне нет никакого дела.

Моя задача — продать белую дрянь, взять свой процент и не попасться ментам.

На остальное мне насрать, точно также как насрать и на потребителей моего товара. Они уже не люди даже, почему я должен их жалеть? Сдохнут, и мир станет чище.

— Алло, чё надо, ты знаешь, который час? — выдавил я из себя в трубку.

Этот мой номер знает не каждый, тем более что звонил именно «рабочий» телефон, симку в котором я меняю каждую неделю. Конспирация в нашем деле необходима как воздух.

— Дело есть, — ответил Анатолий, — Надо продать дозу одной девке в студ-городке, ломает её, неделю без геры.

— Ты же знаешь, я работаю только со своей клиентурой,— снова с трудом проговорил я, протирая глаза и вылезая из кровати. Разбудил гад, теперь больше не усну.

— Макс, очень надо, я на эту девку виды имею, она уже плотно подсела и подруг своих скоро подсадит, так что скоро у нас будет ещё несколько источников бабла. С этой сделки возьмёшь себе 50%, раз уж так рано тебя поднял.

В трубке раздался смешок, у Толика явно было хорошее настроение. Чего не скажешь про меня.

— Ладно, хрен с тобой, давай адрес, — сказал я, окончательно проснувшись.

Деньги были нужны, а за 50% можно и рискнуть, тем более клиента подкинул сам поставщик. Вряд ли это подстава, Толик не дурак кидать своих «менеджеров по продажам».

Записав адрес в блокнот, я отправился в ванную, по пути щёлкнув пультом телика. По местному каналу передавали новости, говорили о каком-то взрыве на военном объекте недалеко от города. Да, хреново сегодня не только мне. Опять эти вояки деньги отмывали на продаже боеприпасов чеченам, а потом сами же и подорвали склад, чтобы скрыть недостачу. Да, вот же суки, хотя... Я-то чем лучше, смертью торгую.

С этими мыслями я вышел из ванной, натянул старые джинсы, камуфляжную футболку пустынной расцветки, прицепил к поясу кобуру с верным ПМ, сверху накинул старый китель от английской военной формы, тоже песочного цвета. Люблю песочный цвет, он меня успокаивает.

Может быть, когда-нибудь осуществлю свою давнюю мечту: уеду жить в североафриканскую пустыню, буду ездить на верблюде по барханам и искать древние города, потонувшие в песках... Странная мечта для наркодилера, не правда ли? Но на то она и мечта, чтобы быть странной.

Напялив берцы, я вышел из квартиры, закрыв дверь на оба замка и зажав в косяке обломок спички на уровне щиколотки. Необходимая мера предосторожности. Если я открою дверь, и спичка упадёт на пол, значит, в квартире чисто, а если она уже на полу... Беги без оглядки!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Happy Madness
3 ноября 2014 г.
Первоисточник: seretoor.blogspot.ru

Автор: Chief_56

На часах почти полночь. Полумесяц слабо освещает дорогу, легкий ветер шуршит опавшей листвой. Закуриваю сигарету, чтобы скрасить ожидание.

Ветерок слабый, но пронизывает до костей. Нужно было одеться потеплее, знал ведь, куда еду.

Я занимаюсь разбоем. Приезжаю на ночную трассу, останавливаю машину, включаю «аварийку» и выхожу голосовать. Незадачливым автомобилистам, что решили помочь мне, придется попрощаться с кошельком, а может и с жизнью. Им я рассказываю: «двигатель барахлит, а что именно сломалось, непонятно».

Орудий устрашения у меня масса. Сам я мал ростом и качком не являюсь, поэтому мало кто от меня ожидает чего-то опасного. Вся храбрость сразу пропадает, стоит лишь появиться ножу, бите или монтировке.

За то время, сколько я тут стою, по дороге не проехало ни одной машины. Гиблое место. Только время зря потратил. Ночную тишину изредка нарушают жители придорожного леса. Слышно уханье сов, тревожную трель соловья.

Кусок дороги, что я просматриваю, сворачивает влево, и увидеть приближающееся авто я могу лишь по лучам света, тянущимся по асфальту от фар.

Я, не торопясь, докуриваю сигарету. Тишина нарушается дальним гулом, а по асфальту протягивается желанный свет фар. Поспешно начинаю голосовать. Из-за поворота появляется авто. Машина останавливается рядом со мной. Стекло опускается и из салона на меня смотрит девушка. Зеленоглазая, грудастая брюнетка. Вот только бледная она чего-то.

Спрашивать девушку о проблемах с двигателем странно. Ладно, прикинусь дураком.

— Девушка, доброй ночи. Не поможете с двигателем. Права недавно получил, водить толком не умею. Заглохла машина чего-то.

— И чего поехали без опыта ночью? Давайте посмотрим, — голос приятный, но чувствуются металлические нотки.

Девушка выходит из своего авто — а она вполне себе красотка. Рост примерно метр восемьдесят, черные как смоль волосы спускаются до пояса. Одета в коктейльное платье, на ногах туфли на шпильках. Будто только из клуба едет, только нет поблизости мест для тусовки.

Провожаю ее до своего авто, открываю капот. Она скрупулезно начинает осматривать шланги, провода.

— Вы сядьте за руль. Как скажу — попробуйте завести.

Сажусь в салон и достаю из бардачка любимый нож: длинный, изогнутый, с анатомической рукоятью.

— Заводите, — глухо доносится из-за капота. Поворачиваю ключ в замке зажигания — двигатель запускается. Конечно, ведь поломки и не было.

В голове мелькает мысль: «А ведь ее не только можно ограбить, с ней можно и развлечься. Благо, ее тело позволяет».

Отвожу руку с ножом за спину и выхожу из машины.

— Ух ты, как у вас ловко вышло, — снова включаю дурачка. — Где вы так научились?

Руки немного подрагивают, штаны готовы порваться от желания взять запретный плод.

Подходя к капоту, я ощущаю странный запах. Пахнет чем-то нестерпимо гадким, сладковатым и теплым. Я заглядываю за капот и кричу.

Вместо девушки там стоит то, что от нее когда-то осталось. Редкие волосы спутались в сосульки. Носа нет, как, впрочем, и глаз. Из левой глазницы торчит червь. Полуразложившиеся щеки поджимаются, будто труп пытается улыбнуться. Костлявые руки с обломанными ногтями тянутся ко мне.

* * *

Я бежал. Бежал, оставив все: машину, нож, недавнюю эрекцию. Казалось, что я чувствую приторное дыхание мертвячки, некогда бывшей клубной блядью, что в клубе, наверное, и была убита.

Не помню, сколько времени я бежал, но ясно помню голос гаишников, на пост которых я вышел. Они отпаивали меня чаем, а потом достали что покрепче. Я немного расслабился и рассказал о произошедшем. Как выяснилось, эта девушка — дочь одного бизнесмена, которая была убита во время разбойного нападения. Так же на трассе. Возмездие, стало быть.

Потом гаишники вызвали эвакуатор, чтобы пригнать мою машину. Я категорически отказывался ехать туда. Когда авто эвакуировали к посту ГАИ, я забрался в салон и уснул. Утром я поехал к себе домой.

После этого случая мне потребовалось несколько месяцев психотерапии, чтобы оправится от встречи с мстящей покойницей и поверить, что этого не было. Теперь я не занимаюсь разбоем.
♦ одобрила Инна
1 октября 2014 г.
Автор: Роберт Рик МакКаммон

Она наклонилась к нему, почти касаясь губами его губ, в её глазах читалась мольба.

— Съешь меня, — прошептала она.

Джим сидел, не шевелясь. «Съешь меня». Единственный доступный способ получить удовольствие в Мире Мёртвых. Он тоже жаждал этого.

— Съешь меня, — прошептал он ей в ответ и начал расстёгивать пуговицы на её свитере.

Её обнажённое тело было покрыто трупными пятнами, груди провалились и обвисли. Его кожа была жёлтой и измождённой, а между ног висел серый, более бесполезный кусок плоти. Она наклонилась к нему, он опустился возле неё на колени; она повторяла: «Съешь меня, съешь!», пока он ласкал языком её холодную кожу; затем заработали зубы: он откусил от неё первый кусок. Она вздрогнула и застонала, подняла голову и провела языком по его руке; впившись в его руку зубами, она оторвала от неё кусок плоти, его будто ударило током, и по телу разлилась волна экстаза.

Их тела переплелись и то и дело вздрагивали, зубы работали над руками, ногами, горлом, грудью, лицами друг друга. Всё быстрее и быстрее, под завывания ветра и музыку Бетховена; на ковёр падали куски мяса, они тут же поднимали их и поглощали. Джим чувствовал, как его тело уменьшается, как он превращается из одного существа в два; чувства так переполняли его, что, если бы у него оставались слёзы, он бы заплакал от счастья. Это была любовь, а он был любящим существом, которое отдавало себя без остатка.

Зубы Бренды сомкнулись на шее Джима, разрывая иссохшую кожу. Джим объедал остатки её пальцев, и она прикрыла глаза от наслаждения; внезапно она ощутила нечто новое: чувство покалывания на губах. Из раны на шее Джима посыпались маленькие жёлтые жуки, как золотые монеты из мешочка, и зуд тут же утих. Вскрикнув, Джим зарылся лицом в разорванную брюшную полость Бренды.

Тесно переплетённые тела, куски плоти, постепенно исчезающие в раздувшихся желудках. Бренда откусила, прожевала и проглотила его ухо; повинуясь новому импульсу страсти, Джим впился зубами в её губы, которые по вкусу действительно напоминали слегка перезревший персик, и провёл языком по ряду её зубов. Слившись в страстном поцелуе, они откусывали друг у друга куски языков. Джим отстранился и опустился к её бёдрам. Он продолжал поедать её, а она кричала, схватив его за плечи.

Прогнувшись, Бренда дотянулась до половых органов Джима, похожих на тёмные высохшие фрукты. Широко открыв рот, она высунула язык и обнажила зубы. На её лице уже не было ни щёк, ни подбородка; она подалась вперёд, и Джим вскрикнул так, что его крик заглушил даже вой ветра. Его тело заходилось в конвульсиях.

Они продолжали наслаждаться друг другом, как опытные любовники. От тела Джима мало что осталось, на лице и груди почти не было плоти. Он съел сердце и лёгкие Бренды и обглодал её руки и ноги до костей. Набив желудки до такой степени, что они вот-вот готовы были разорваться, обессиленные Джим и Бренда легли рядом на ковёр, обняв друг друга костлявыми руками, и лежали прямо посреди разбросанных кусков плоти, будто в постели из лепестков роз. Теперь они были единым целым: если это не любовь, то что же тогда?

— Я люблю тебя, — сказал Джим, еле ворочая изуродованным языком. Бренда утвердительно промычала что-то, она больше не могла нормально разговаривать и, прежде чем прижалась к нему, откусила ещё один, последний кусочек от его руки.
♦ одобрила Совесть
31 июля 2014 г.
Автор: Тихонов Владислав

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

Что заставило нас с Максом переться в тот вечер в заброшенную больницу на окраине города, одному черту ведомо. В тот злополучный день Максу удалось стянуть у старой карги, приходящейся ему по недоразумению бабкой, ее заначку. Эта выжившая из ума беззубая верблюдица копила, видите ли, «на гроб». Макс был отличный парень, а так как я — его лучший друг, то своим трофеем он по-братски поделился со мной.

Начали мы с пива. В захарканном, заваленном собачьим и человечьим калом «Парке победителей», сидя на раздолбанной скамейке, мы прихлебывали божественный напиток, разглядывали проходящих мимо бабенок и строили планы на вечер. Погода в тот день была на редкость пакостная. Вовсю светило окаянное солнце, и жара стояла, как в крематории. Все это привело к тому, что нас слегка развезло. Пиво закончилось, и нас потянуло достать чего-нибудь покрепче.

Взяв в магазине «флакон» и какой-то поганой жратвы в консервной банке, мы без долгих раздумий поехали в мою скромную обитель, так как пить водку на улице — дрянное пижонство.

Предаваясь низкому греху пьянства в моей берлоге, мы и не заметили, как время стало клониться к вечеру. Надо было что-то предпринимать для продолжения развлечений. Отдыхающий на моем старом добром диване Макс подал мысль, что неплохо-де было бы поймать каких-нибудь подруг на ночь. На мое замечание, что вместе с подругами можно поймать и еще что-нибудь, он только раздраженно махнул рукой и заявил, что намерен веселиться по полной программе. Видимо, конфискованные у бабки деньги придали ему уверенности в себе, а выпитое как следует тюкнуло в голову, и он возомнил себя прожигающим жизнь веселым миллионером. А вообще, мне на это было наплевать. Я и сам не дурак повеселиться, соблюдая, впрочем, осторожность.

Когда Макс и я, слегка пошатываясь, вышли на улицу, мы оба как раз находились в той кондиции, когда душа требует приключений, любви и подвигов. Заходящее багровое солнце слеповато освещало кривую улочку, усаженную покоцанными, безобразными деревьями. Кроны этих странных деревьев были похожи на головы, которые обкорнал пьяный парикмахер.

Найти «подруг» на сей раз оказалось проще, чем я ожидал. Две какие-то дуры из тех, что обожают шляться по вечерам в поисках приключений на свои безмозглые головенки, привлеченные возможностью халявной выпивки и дешевых ласк, составили нам с Максом компанию. Как их звали, я уже не помню. Одну, кажется, Юля, а другую — то ли Жанна, то ли Оксана.

Старая заброшенная больница располагалась на самой городской окраине, за полуобезлюдевшими, допотопными «пролетарскими» кварталами. Еще с самого детства я слышал об этой больнице столько разных историй, что их хватило бы на средней толщины дрянную книженцию — из тех, которые всякие засранцы любят полистать, дабы пощекотать нервы. То там якобы находили отрезанные человеческие уши, то кишки, то еще какую-нибудь «расчлененку». Теперь, по слухам, заброшенная больница превратилась в убежище «деклассированного элемента» и в место сходок подростковых банд.

Я сейчас уже не помню, кто первый из нас с Максом предложил отправиться в это колоритное местечко. Наши подруги, с которыми мы к тому времени успели распить пару бутылок какой-то дешевой отравы, с идиотским хихиканьем оценили идею прогулки на окраину.

* * *

Старое, местами обрушенное, местами слегка обгорелое здание главного корпуса, окруженное непроходимым полумертвым кустарником, встретило нас равнодушной тишиной. Заваленная грязью, столетней листвой и прочим мусором асфальтовая дорожка вела от ржавых ворот к ободранному высокому крыльцу с выломанными дверями, наполовину рухнувшим козырьком и дурацкими бетонными шарами по краям лестницы. Эти шары почему-то произвели особое впечатление на Макса, и он с радостным ревом кинулся сдвигать их с мест, возмущаясь, что никто ему не помогает. Наконец, девчонкам удалось отвлечь перепачканного Макса от его работы, и мы вошли в больницу.

Больница, как я уже говорил, была очень старая и очень большая. За четырехэтажным главным корпусом располагались другие корпуса и еще какие-то непонятные больничные постройки, утопавшие в зарослях кленов, карагачей и прочей неопрятной городской флоры. Пробраться через эти джунгли, не лишившись части одежды и волос, было просто невозможно.

Выкрикивая пьяные глупости, мы недолго бродили по темным пыльным коридорам. Вскоре мы с удобством расположились в бывшей операционной на третьем этаже. Помню, какое-то дурное предчувствие кольнуло меня тогда в левый бок. Я не обратил на это внимания. Как выяснилось потом, напрасно.

Уютно расположившись за поломанным операционным столом, на котором, надо надеяться, немало несчастных испустило дух под ножом мясника-хирурга, мы приступили к пиру. Наступившую темноту разгонял свет изготовленных на месте четырех импровизированных факелов. Макс, по обыкновению, вовсю нес какую-то бессвязную ерунду. Помнится, он обещал пристукнуть свою бабку.

* * *

... Совсем не помню, откуда он взялся. Я не видел и не слышал, откуда он пришел. Удивительно только, что его присутствие я принял как что-то само собой разумеющееся. Да, он просто сидел рядом с нами — высокий, худощавый, в медицинском халате, заляпанном буро-зелеными пятнами. Я помню, что мне бросился в глаза длинный изломанный шрам, пересекающий пепельное лицо сверху донизу, от лба до подбородка — через нос. В свете факелов его глаза, как бы затянутые пленкой, временами мерцали, словно елочные лампочки. Он сидел среди нас, ничего не говоря, ничего не делая.

Оглохший и ослепший вконец Макс все что-то спрашивал у него, девицы болтали наперебой. Голова у меня гудела, как трансформаторная будка, перед зрачками плыли клочья какого-то тумана. Вспоминаю, что перед тем как вырубиться, я поймал на себе взгляд затянутых пленкой, по-змеиному немигающих глаз.

Очнулся я от странного, весьма гадкого звука — будто кто-то размеренно и чинно стучал по пустой кастрюле. Кроме меня, в операционной никого не было. Макс, девки и тот таинственный тип, если только он не был плодом пьяного воображения, куда-то исчезли. На память о них остались одни пустые бутылки и догорающие вонючие факелы. Преодолев земное тяготение, я поднялся с ветхого стула и направился к выходу. О том, что произошло дальше, я вспоминаю с таким ужасом, какой мало кому знаком. Я никогда не баловался наркотой, и потому то, что я тогда пережил, нельзя объяснить галлюцинацией. Психика у меня, во всяком случае до того дня, была крепкой. С похмелья я видениями не страдал.

Выйдя с факелом в руке в коридор, я услышал позади себя тяжелые шаги, сопровождавшиеся довольно фальшивым посвистыванием. Я резко обернулся, и едва не ткнул факелом в морду тому самому типу со шрамом. Не успел я рта раскрыть, как тот гнусаво произнес:

— Пойдем, твои друзья ждут тебя, — и весьма крепко схватил меня за локоть. Рука у него была сильная, холодная и какая-то мокрая.

— Ты кто? — хрипло выдавил я.

— Санитар, — прозвучало в ответ.

Идиотизм ответа был очевиден — настолько, что я неожиданно испугался.

— Какой еще санитар?! — спросил я, меж тем соображая, где и что делает Макс.

— Санитар больницы. Я здесь работаю. Помогаю врачам.

Мне все стало тут же ясно. Я всегда говорил, что ночные приключения никому не идут на пользу! Предельно сконцентрировавшись, я резко вырвался из противной лапы и обрушил факел на патлатую башку «санитара». Вмиг она исчезла в роскошном фейерверке искр, и вслед за тем «санитар» с утробным рычанием метнулся на меня. У меня не было желания упражняться в единоборствах с этим психом. Рискуя разбить собственную коробку для мозгов, я бросился вдаль по коридору, перепрыгивая через ломаные кушетки, размахивая факелом и вопя «Макс, Макс!!» Повернув за угол, я неожиданно увидел зеленоватый свет, льющийся из-за большой железной двери.

Бросившись к ней, я распахнул ее и...

Огромная комната была залита болотно-зеленым свечением, исходившим от странного длинного светильника под потолком. На большом мраморном столе лежало то, что осталось от Макса. Весело улыбающаяся знакомая голова находилась не там, где ей бы положено находиться. Она покоилась в эмалевой чашке, стоящей на подставке перед странного вида статуей — я не успел ее толком разглядеть. Вокруг стола с максовыми останками орудовали — о, боже правый!

Я не знаю, смеяться сейчас или плакать, — четыре в прямом смысле слова скелета в изодранных и когда-то белых халатах. Из-под докторских шапочек свисали остатки мерзких, пропитанных гноем волос.

Эти пародии на хирургов срезали с костей моего приятеля его свежее кровоточащее мясо и бросали его прямо на пол. На полу, помимо прочего, валялись, словно забытые игрушки, головы Юли и Жанны-Оксаны.

— Вот ты и у друзей, — мягко и весело произнес подкравшийся сзади Санитар, — сейчас тебе будет хорошо. Верь мне.

* * *

Это последнее, что я запомнил. Очнулся я уже в камере. Как я потом узнал, проезжавший мимо старой больницы милицейский патруль был привлечен лучами зеленого света, вырывавшимися из разбитых окон третьего этажа. Зайдя в больницу, менты обнаружили зрелище, заставившее их как следует проблеваться. Небольшая комнатка была снизу доверху перемазана кровью. По полу были разбросаны жалкие изрезанные человеческие останки, а посреди этого безобразия, счастливо улыбаясь, сидел на четвереньках вымазанный чужими кишками идиот и ржавым скальпелем выковыривал глазные яблоки из отрезанной головы.

Как вы уже поняли, этим идиотом был я.
♦ одобрила Совесть
2 июня 2014 г.
Автор: Тихонов Дмитрий

Проклятый подвал действует мне на нервы. Я бы давно уже плюнул на все и выбрался наружу, но эта тварь наверху никак не уходит. Уж не знаю, чует она меня или еще что, только я постоянно ее слышу. Она там, на улице, бродит среди опрокинутых детских колясок и брошенных машин. Пустые окна наблюдают за ней, мусор молится ей, будто новому богу. Новому венцу мироздания.

Я в подвале, в котором раньше располагался продуктовый магазин. Теперь это моя цитадель, мой бункер. Здесь есть все необходимое для более или менее сносного выживания: ящики консервов и пива, несколько полок с пока еще свежим хлебом, фрукты... даже деньги. Целая касса разноцветных бумажек и разнокалиберных монеток, которыми теперь можно без всякого зазрения совести оклеивать стены. Из оружия в моем распоряжении только два широких ножа и топорик для рубки мяса. Все же лучше, чем ничего. Еще уметь бы ими пользоваться.

Раньше, когда слова имели смысл и миром правила ложь, именуемая человечностью, я не испытывал особой нужды в овладении искусством драки топориком для рубки мяса. Никто не испытывал, поэтому люди и ходили в фитнес-клубы или на курсы вождения и отдавали детей в разные музыкальные, художественные кружки. Поэтому возвращались домой, садились перед телевизором, раскрывали газеты, включали компьютеры, толстели, добрели, вырождались. Никто никогда не понимал, как полезен может быть топорик для рубки мяса. Потом поняли, конечно... но слишком поздно.

Я тренируюсь. Встаю посреди магазинчика в страшную стойку из китайских боевиков и машу вокруг себя топориком, как безумный. Как безумный, именно так. Мне некого стесняться, здесь больше нет людей. Не считая продавщицы, конечно. Я перепрыгнул через нее два дня назад, когда забежал сюда. Она, наверное, до сих пор лежит там на ступеньках перед дверью. Пусть её, никому не мешает.

Короче говоря, очень даже комфортабельный подвальчик я себе подыскал. Здесь даже туалет есть. Но тварь снаружи превращает это гостеприимное убежище в захлопнувшийся капкан, и мне не по себе от такого расклада.

Кстати, о раскладах. Вы знаете, сколько раз можно успеть сыграть в пасьянс «Косынка», прежде чем топорик для рубки мяса разобьет монитор? У меня получилось ровно сто семьдесят два. Когда-то я терпеть не мог компьютерные пасьянсы. Меня от них тошнило практически кровью. Но тогда все было по-другому. Тогда мертвые лежали в земле, а все остальные напропалую мучились вопросом, есть ли жизнь после смерти. Два дня назад этот вопрос из животрепещущих внезапно перешел в бессмысленно-риторические. Вон она, эта самая жизнь после смерти, ковыляет по улицам, хрипя что-то нечленораздельное и мечтая лишь об одном — жрать.

Зомби. Зловещее вудуистское таинство, переваренное Голливудом в туповатый, но милый ширпотреб. Вот что поджидало охреневшее от собственной безнаказанности человечество в темной подворотне очередного дня от Рождества Христова. Не вострубили ангелы в медные трубы, не загорелись земля и небо, не прилетел из космоса долгожданный астероид, не вторглась внеземная цивилизация, все выдержал озоновый слой.

На целой планете только один человек был в курсе того, что должно случиться. Маленький сухонький старичок в больших черных очках. Джордж Ромеро. Мало кто воспринимал его всерьез. Помнится, один из моих одноклассников выразился в том смысле, что «Ночь Живых Мертвецов» полный отстой. Ну и где он теперь, этот одноклассник? Скорее всего, лежит на тротуаре с выеденными внутренностями, а в аду сатана остервенело дерет его в задницу, чтобы не оскорблял пророков зря.

Вся грандиозная машина цивилизации, распухшая от самодовольства и выпитой крови, рухнула в одночасье, будто сломанное ветром прогнившее дерево — и я рухнул вместе с ней. Пришел в себя на растерзанной улице, заваленной трупами, автомобилями и рваными пиджаками, бросился наугад сквозь черный маслянистый дым, постоянно рискуя нарваться на неприятности. На автобусной остановке, под пестрым скопищем объявлений, валялся депутат ГосДумы. У него полностью отсутствовала голова, и руки были по локти в крови. Чуть дальше зомби настойчиво пытался пролезть в окошко газетного ларька, внутри которого пронзительно визжала продавщица. Я поднял с земли кирпич и, подбежав, изо всех сил ударил мертвеца по спине. Иссохший хребет смачно хрустнул и сломался. Недоуменно заурчав, оголодавший покойник повернулся ко мне. На лице его, покрытом влажной плесенью и черными рваными язвами, выделялись глаза — водянистые, навыкате, они не содержали ни капли смысла, ни намека на сознание. Это были глаза мертвого животного, даже не человека. Раньше подобный взгляд мне доводилось видеть только у ответственных партийных функционеров во время собраний. Невозможно описать, какой ужас овладел мной, я отпрянул назад, лишь каким-то чудом ускользнув от его прогнивших зубов, и бросился бежать со всей скоростью, на которую были способы мои городские ноги.

Зомби поплелся следом, хрипло рыча и нелепо размахивая в воздухе руками. Вскоре я оставил его далеко позади, но через пару минут бега наткнулся на целую группу подобных созданий. Увидев меня, они радостно взревели и заковыляли наперерез — эдакая толпа параличных клоунов в запачканных грязью и кровью костюмах. Я кинул в них сотовым телефоном и, не сбавляя хода, свернул в соседнюю улицу.

Где-то за домами слышался яростный мат, с другой стороны раздавались выстрелы. Люди отчаянно сопротивлялись своим собственным отцам и дедам, решившим было навести на Земле порядок.

Вскоре я начал выбиваться из сил. Зомби не отставали. Единственное, что мне оставалось делать, чтобы уцелеть — это спрятаться где-то за толстой железной дверью. Вскоре такой шанс мне представился. Я увидел этот самый магазинчик, спустился по ступенькам, перепрыгнул через продавщицу и захлопнул за собой тяжелую металлическую дверь. Она запиралась изнутри на засов.

Так я оказался здесь. Поначалу все шло хорошо, но мне все больше и больше хочется покинуть это место, хотя я и понимаю, чем грозит подобная беспечность. Я не питаю иллюзий относительно моего топорика для рубки мяса и относительно моего будущего — тоже. Даже консервам свойственно заканчиваться.

Два дня наверху раздаются душераздирающие крики, топот и грохот. Два дня наверху идет охота, льется кровь, горят дома. Там люди пожирают людей. И всего одна мысль не дает мне покоя — почему-то кажется, что по большому счету ничего не изменилось...
♦ одобрила Инна
25 мая 2014 г.
Есть у меня подруга — Ксюша. Она мне как сестра, один из самых близких людей в моей жизни. Когда-то очень давно, лет десять назад, с нами приключилась довольно жуткая история, которую мы до сих пор помним так отчётливо, словно это было вчера.

Ксения в то время ухаживала за своей умирающей тёткой. Тётя Рита и в полном здравии-то была не сахар, а когда рассудок стал покидать её, началось что-то страшное. Ей всё было не так и не то. Родная дочь Женя перестала с ней общаться много лет назад, так что ухаживала за Ритой только моя подруга. Я помню, Ксюша со слезами на глазах рассказывала мне, как тяжело ей находиться с тётей Ритой, но она не может её бросить или сдать куда-нибудь, потому как совесть не позволяет (всем же известно, что в специализированных учреждениях в нашей стране за стариками нормально не ухаживают).

Мне было жалко подругу, иногда я заходила к ней, чтобы помочь в уходе за тёткой. Насмотрелась я там всякого.

Тётя Рита кричала благим матом, если ей приносили чуть недосолённый бульон или кидалась всем, что попадёт под руку, когда ей казалось, что кто-то из умерших родственников пришёл за ней и стоит в её комнате. Мне было жутко находиться в квартире тёти Риты. Она проклинала всех знакомых и соседей, чьи имена ещё могла вспомнить. Мы просто приносили ей еду и убирали за ней, стараясь не реагировать на вопли и брань. Ещё у тёти Риты было любимое развлечение: она шарахала изо всех сил по полу и по стенам своей тростью (она всю жизнь хромала, травма детства).

Причём, делала она это не для того, чтобы позвать Ксюшу, а просто так. Нравилось ей. Соседи из-за этого жаловались постоянно, ругали мою подругу, что не может уследить за больной. Но что с ней поделаешь? Если трость убрать далеко и тётя Рита потеряет своё сокровище из виду, то начнётся истерика, от которой содрогнутся жители даже соседних домов. Ещё тётя Рита любила повторять нам, что она нас всех переживёт, что мы сдохнем раньше неё и всё в таком роде. Я понимаю, нельзя обижаться на больного человека, она уже не понимала, что говорит и что делает, но тут стоит отметить, что тётя Рита всю жизнь была очень злой. Она постоянно со всеми скандалила, не уживалась абсолютно ни с кем (как я уже говорила, даже родная дочь не смогла вытерпеть её), проклинала всех направо и налево. Не знаю, может быть у неё было какое-то психическое заболевание? А может, просто характер такой...

Не сбылись предсказания тёти Риты, ей всё-таки не удалось нас пережить. Пришла за ней старушка с косой. Мёртвой Ксюша застала её утром, когда зашла проведать. Начались подготовки к похоронам, всё как положено. Прощаться почти никто не приходил. Оно и понятно: за свою жизнь тётя Рита не нажила ни одного настоящего друга, зато врагов было целое море. Дочь могла прилететь только к похоронам (она жила на Дальнем Востоке).

Одну ночку, перед похоронами, Ксении предстояло провести в компании с умершей. Мне стало жалко подругу, тем более, что она всегда была трусихой, и я предложила остаться с ней. Она с радостью согласилась. Если бы я знала, что нам придётся пережить в эту ночь, я бы ни в коем случае свою кандидатуру не предлагала и Ксюшу бы оттуда забрала!

Всё было как обычно, ничего странного. Конечно, было немного не по себе: в соседней от нас комнате стоял гроб, в котором лежала тётя Рита. Перед сном мы немного поболтали с Ксюшей, пообсуждали всякую ерунду, чтобы отвлечься и решили, что пора бы и спать.

Спокойным сном мы проспали, думаю, всего пару часов, пока в кромешной тьме и тишине я услышала, как Ксюша, кажется, встаёт с дивана.

— Ты куда? — спросила я сонным голосом.

— Пить хочу, в горле пересохло. Приду сейчас, — ответила Ксюшка, надевая тапочки.

То, что произошло потом, больше напоминало дурной сон. Неторопливое шарканье Ксюшиных тапочек по коридору в сторону кухни, затем тишина... а потом я услышала, как моя подруга спотыкаясь и громко топая, бежит обратно. Она пулей запрыгнула на диван и тут же вся завернулась в одеяло. Я не поняла, чего это она?

— Ксюх, ты чего как слон топаешь? — выразила я своё недовольство.

Ксюша никак не могла ответить. Я слышала, как она быстро дышит и кажется, сейчас заплачет. Я отодвинула одеяло от её лица.

— Ты чего? — спросила я.

— Там тётя Рита! Говори тише! — шёпотом ответила мне Ксюша.

У меня по спине побежали мурашки. Может, она так решила пошутить? Только какие шутки, когда в соседней комнате лежит покойник? Это уж совсем неуместно.

— Ксюш, тебе показалось, наверное, — с надеждой в голосе предположила я.

Но сразу после моих слов я услышала, как по кухне кто-то ходит.

— Нет! Там она! Я подошла к кухне и вижу, она там из угла в угол ходит... дышит ещё так тяжело! Страшно до смерти! Что делать теперь? — прошептала мне Ксюша.

— Сейчас я встану и включу свет, — решительно сказала я.

— Нет! Сейчас шуметь только будешь! Вдруг она решит сюда зайти! Нет уж, не уходи! Не оставляй меня одну! — со слезами на глазах сказала Ксюша.

Мне стало плохо от её слов. Если бы не шум в кухне, я бы, может, подумала, что Ксюша просто перенервничала и всё это ей показалось.

Потом послышалось кряхтение... так кряхтела тётя Рита, когда была чем-то недовольна, но сил кричать у неё не было. Я просто онемела от страха. Ксюша сидела рядом, завёрнутая в одеяло, и тихонько плакала. Потом мы прислушались и услышали, как кто-то вышел из кухни и направился в комнату, в которой стоял гроб. Затем тишина. Тихо было минут десять. За это время мы потихоньку стали приходить в себя и думать, как нам быть дальше, но вдруг мы услышали грохот! Она била своей тростью по полу и по стенам (трость как раз стояла рядом с гробом). С каждым ударом звук становился всё громче, а моё сердце было готово разорваться от ужаса. К звукам ударов присоединились какие-то несвязные, хриплые причитания. Кажется, это был голос тёти Риты, только какой-то слегка искажённый, как сквозь помехи. Всё это происходило в обстановке полной темноты и разрывавшейся страшными звуками тишины. Мы были словно в вакууме. Минута казалась вечностью.

И я, и Ксюшка сидели ватные от страха и даже не могли закричать. В несвязной речи, что мы слышали из соседней комнаты, можно было уловить лишь несколько более-менее понятных слов: «Не уйду», «Всех переживу» и нецензурщину. Затем снова затишье. Только теперь мы уже не ждали, что на этом всё кончится, а предчувствовали, что сейчас будет продолжение. И не ошиблись. Мы услышали, как она, не торопясь, идёт к нашей комнате. Тут-то действительно такой ужас одолел нас, что волосы на голове зашевелились! Ксюшка буквально вцепилась в меня от страха и что-то попискивала. Она словно искала во мне защиту. А какая от меня защита, когда мне самой страшно до безумия?

Она всё приближалась к нашей комнате. Шаги становились всё громче. Её тяжёлое дыхание и кряхтение теперь были слышны совсем отчётливо. Я знала, что она вот-вот войдёт в нашу комнату, что она уже рядом и мы через считанные секунды увидим её. Я поняла, что не переживу, если увижу это. Я закрыла глаза и стала читать про себя «Отче наш». Я не знала точных слов молитвы, говорила от себя. В тот момент больше ничего не оставалось. В комнату собиралась нагрянуть покойная тётя Рита, а мы были беззащитны против неё. И вот, когда её кряхтение было уже совсем рядом, я всё-таки открыла глаза и увидела в коридоре тёмный силуэт.

Это была её сгорбленная фигура, чёрная, как сама ночь. Она стояла у самого порога спальни, сжимая в руке свою трость, которой только что барабанила по комнате, в которой умерла. Это кряхтение, эти бессвязные фразы... я почувствовала, что вот-вот потеряю сознание от увиденного. Тётя Рита шагнула через порог и тут же исчезла. Вместе с ней исчезли все страшные звуки, которые её сопровождали. Квартира погрузилась в прежнюю тишину.

Не знаю, сколько мы ещё так просидели с Ксюшей в темноте. Мне казалось, что прошло больше часа. Я ещё долго вглядывалась в черноту коридора, пытаясь разглядеть там что-то, чего там быть не должно. Но всё было тихо, и в какой-то момент я всё-таки набралась храбрости и включила свет. Кроме нас двоих, больше никого в комнате не было. Мы включили свет во всех комнатах в квартире. Всё было на своих местах, следов чьего-то присутствия не было. Трость всё так же стояла рядом с гробом, словно никто её брал.

Разумеется, больше мы не уснули. До утра просидели с включённым светом в спальне, где совсем недавно к нам порывалась зайти тётя Рита. Ксюша долго плакала. Такого ужаса мы в жизни не переживали. У меня так быстро стучало сердце, что казалось, оно вот-вот разорвётся.

Пережили мы ту ночь, потом пережили похороны, на которые пришли всего пару человек, и постарались побыстрее забыть кошмар, который с нами случился.

Что-то спасло нас тогда, и мы были этому безумно рады. С тех пор прошло уже много лет. Наша с Ксюшей жизнь очень изменилась после пережитого ужаса. Многое мы переосмыслили. Теперь по жизни мы стараемся быть добрее, терпимее к людям. Мы уже видели, к чему приводит человеческая злость.
♦ одобрила Совесть
17 мая 2014 г.
Октябрьская пурга застала двух геологов врасплох в самом центре Адирондака. Их звали Чарльз Кэрни и Стивен Истлоу. Они давно работали вместе и были близкими друзьями. Борясь со стихией, они упорно пробивали себе путь среди сугробов, и Истлоу, более сильный физически и бодрый духом, помогал своему напарнику, который совсем выбился из сил и был на грани отчаяния. Еще немного, и ранние октябрьские сумерки скрыли бы последнюю надежду, как вдруг Истлоу радостно вскрикнул. На фоне темнеющих вихрей снега он разглядел тонкий провод, покрытый слоями налипшего снега.

— Провод! Телеграфная линия!

— Да, но куда она идет? — закашлялся Кэрни. — И как далеко? Лучше зарыться и поспать.

— И не вздумай, — скомандовал Истлоу. — Это наверняка линия, которую геологическая служба проложила прошлой весной между своей зимовкой и железнодорожной станцией в Норт-Крике. Нам надо продержаться еще немного. Пошли!

Истлоу был добрым другом и сделал все, что было в его силах, чтобы помочь Кэрни. Примерно через полчаса они добрались до небольшого домика. Им здорово повезло, они нашли не только запас дров, но обнаружили на полке несколько сухих початков кукурузы. В ветвях поваленного дерева скулил застигнутый бурей дикобраз. Истлоу пристрелил его из револьвера. Угроза голода отступила, но Кэрни был явно болен и метался в лихорадке. Докрасна растопив печурку, Истлоу уложил его в постель, надеясь на то, что к утру тому станет легче.

Телеграф был их единственной надеждой. Кэрни знал, как работать с аппаратом. Ослабевший после бессонной ночи, он добрался до стола и включил тумблер.

* * *

Оператор в Норт-Крике поначалу подумал, что двинулся рассудком, когда впервые получил сигнал из Лоунли-Хилли. Текст был сбивчивый, но все-таки он понял, что на вершине горы в беду попали два человека, один из которых с воспалением легких. Да поможет им Господь Бог! Люди им помочь не могли. Пока не могли. Пурга становилась все сильнее. Еще через двадцать четыре часа новое сообщение пробило себе путь — на сей раз оно скорее напоминало бред. Избушку осаждало ужасного вида зверье, над ней кружили ангелы с белыми крыльями и демоны со сверкающими, горящими глазами. Вскоре текст морзянки стал полностью бессмысленным.

* * *

Истлоу оттащил своего обессилевшего друга назад в постель. На следующее утро в редкие минуты просветления Кэрни снова и снова тащился к столу, садился за ключ и нетвердой рукой выбивал свои точки-тире. Но до Норт-Крика его сигналы уже не доходили. Ветер и снегопад оборвали тонкий провод надежды.

Ближе к вечеру Истлоу уложил своего бредившего товарища в постель, вышел наружу, чтобы собрать дров для печки. Вернувшись, он застал Кэрни сидящим перед передатчиком. Выглядел он вполне спокойно.

— Стив, — ровным голосом произнес он. — Стив, я, кажется, умираю. Но прошу тебя, Стив, — молил он, блестя горячечными глазами, — не хорони меня до тех пор, пока не убедишься, что я действительно умер. Это может быть просто кома. — Он судорожно сглотнул. — Пожалуйста, Стив, не хорони меня живьем… — голос Кэрни упал до шепота.

Пытаясь унять дрожь отчаяния, Истлоу поклялся товарищу, что не сделает этого.

События последующих дней очень точно описаны в дневнике Истлоу. В тот вечер он занимался приготовлением последних кусков мяса, оставшихся от туши дикобраза, когда его больной друг поднялся, добрался до своего места за столом и там умер. Проверив его дыхание и пульс, Истлоу убедился в том, что Кэрни мертв.

Наступившее трупное окоченение послужило для убитого горем геолога сигналом к тому, что пора заниматься похоронами. Найдя большой сугроб, он проделал в нем кочергой широкое отверстие, уложил тело, прочитал молитву и засыпал его снегом. Ночь для Истлоу прошла в кошмарных сновидениях, проснулся он в холодном поту.

Утром, когда он встал с постели, чтобы подбросить в печурку дров, Чарльз Кэрни сидел за столом — беззвучный, неподвижный, смотревший прямо перед собой…

В течение всего дня, пока охваченный ужасом и еще не веря в возможность случившегося, Истлоу бродил среди сугробов в поисках какой-нибудь пищи, труп продолжал оставаться на том же самом месте. Ближе к вечеру, собравшись с духом перед необходимостью сделать то, что от него требовала реальность, он вернул тело Чарльза Кэрни в его импровизированную могилу. В вещевом мешке он нашел фляжку, наполовину заполненную бренди, выпил все содержимое и лег спать.

Ему пришлось проявить изрядную силу воли, чтобы заставить себя поутру подняться с постели. Дрожа всем телом, он вынужден был постоять минуту, прежде чем решился наконец открыть дверь в большую комнату.

Как и прежде, Чарльз Кэрни сидел за столом.

«Самое главное для меня, — писал в своем дневнике Истлоу, — постараться как можно дольше не сойти с ума. Теперь я знаю, что делать, если он придет снова».

И опять он целый день бродил по лесу, в отчаянии разговаривая сам с собой. Возможно, это были галлюцинации, но рассудок он определенно не потерял. Может, все это лишь кошмар наяву? Он вернулся к избушке и резко распахнул дверь.

Чарльз Кэрни сидел за столом.

В тот вечер, после третьего захоронения, Истлоу боялся ложиться спать. Он сел за стол прямо напротив пустого стула, отчаянно борясь со сном. Наконец усталость доконала его — он задремал…

Серый рассвет разбудил Истлоу. Напротив него, подернутый дымкой слабого света, сидел Чарльз Кэрни. Взор его был устремлен в никуда.

«Да поможет мне Бог» — написал Истлоу в дневнике. Это была его последняя запись.

* * *

Группа спасателей, в которую входили два лесника, врач и оператор телеграфа в Норт-Крике, устало приближалась к одинокому домику на вершине горы. Издалека казалось, что там уже давно никто не живет, по крайней мере над трубой не вился дымок. От двери протоптанная дорожка вела к сугробу, с одной стороны которого была проделана странного вида выемка. Доктор распахнул дверь — его встретили холод и тишина. За столом сидели два мертвеца.

Оба были застрелены в голову. Голова Истлоу покоилась на столе в луже свернувшейся крови. На полу, рядом с его свисающей правой рукой, лежал револьвер. Кэрни сидел вертикально на стуле — глаза открыты, выражение лица спокойное.

— Убийство и самоубийство, — воскликнул телеграфист. — Черти!

Доктор между тем осматривал тела.

— Это не убийство, — сказал он и прикоснулся ко лбу Кэрни. — Нет крови. Когда его застрелили, он был уже мертв. Более того, думаю, его предварительно заморозили.

Пятеро спасателей посмотрели друг на друга, словно были свидетелями небывалой мистификации. Один из лесников взял в руки дневник Истлоу и протянул его доктору. Тот задумчиво посмотрел на него, затем вышел из домика и стал рассматривать следы на снегу. Вернувшись, он закурил трубку, снова задумался и наконец сказал:

— Друзья, во имя семей погибших я призываю вас хранить молчание относительно того, что вы увидели. Я здесь выступаю дознавателем. Мое официальное заключение звучит так: смерть Чарльза Кэрни и Стивена Истлоу наступила в результате переохлаждения, голода и пережитых лишений. Вы меня поняли?

Один за другим все кивнули. Тогда телеграфист проговорил тихим и спотыкающимся от смущения голосом:

— Я легче засну, если… если узнаю… что здесь произошло.

— Я тоже, — сказал доктор. — Нам остается лишь гадать. Думаю, что под воздействием шока от смерти Кэрни и ужаса от наступившего одиночества Истлоу стал вести себя как лунатик. Если выяснится, что в детстве он ходил во сне, это многое прояснит. На основании того, что я прочитал, могу предположить следующее. Ночью, все еще будучи во сне, Истлоу выкопал похороненного друга и снова усадил на стул, на котором в последний раз видел его живым. Зачем? Кто знает? Возможно, от страшного отчаяния, от одиночества, а может, из подсознательного стремления сдержать данное им Кэрни слово. По крайней мере, этим можно объяснить его выстрел. Как бы то ни было, подобную эксгумацию он производил неоднократно. Днем какие-то смутные инстинкты наверняка сдерживали Истлоу, особенно после второго перезахоронения, но ночью он не мог совладать с собой. Он засыпал, и демон сомнамбулизма вновь брал контроль над его действиями. В последний же раз он просто не выдержал такого напряжения.
♦ одобрила Совесть
4 мая 2014 г.
Не так давно в одном из подмосковных частных домов случилось ЧП. Строение сгорело дотла, оставив после себя лишь кучу пепла и запах гари. Все произошло так быстро, что приехавшей пожарной бригаде оставалось лишь затушить догорающее деревянное ограждение, на которое перекинулось пламя. Несколько дней пытались установить причину пожара, а после было вынесено официальное заявление, что дом сгорел в результате неаккуратного обращение с газовой плитой.

Среди трудно различимых остатков, напоминающих однородную черную массу, был обнаружен блокнот в толстой кожаной обложке. По невероятной случайности огонь не задел желтые листы бумаги, а лишь обуглил выпирающие края. Содержимое блокнота спустя пару дней было опубликовано на одном из малоизвестных новостных сайтов. Тот, кто поместил запись, представился как один из членов пожарной бригады, но имени своего не назвал. Провисев всего несколько часов, запись была удалена. А, спустя еще какое-то время, сам сайт перестал работать и не работает посей день.

* * *

30 МАРТА 2014

Всю ночь я слушаю, как из спальни родителей доносился мамин кашель. Папа несколько раз выходил на кухню, за водой. Но маме не становится лучше. Сейчас все затихло и я, наконец, могу поспать. Завтра тяжелый учебный день, нужно высыпаться.

31 МАРТА 2014

Сегодня приходил доктор. Долго находился в маминой комнате, а после о чем-то громко ругался с папой. Папа велел мне сидеть у себя и не выходить. Когда все стихло, папа зашел в мою комнату и сказал, что доктор ушел. Он обнял меня и весь вечер мы сидели вместе, смотрели мультики. Он сказал, что мама скоро поправится.

1 АПРЕЛЯ 2014

Папа разбудил за несколько минут до будильника. Вел себя странно. Сказал, что я могу не ходить в школу сегодня. Папа сказал, что мама заболела и что ее лучше не тревожить. Мы позавтракали, а после он разрешил поиграть мне в компьютер. Сам отправился в спальню к маме.

Доносилась какая-то возня, но я старалась не обращать на это внимание. Вечером мы с папой ходили гулять. Он был очень молчаливый. Постоянно вздрагивал при громких звуках. Когда я пыталась спросить, как дела у мамы, он сразу переводил тему. Когда я спросила последний раз — накричал на меня.

2 АПРЕЛЯ 2014

Утром я проснулась оттого, что папа стоит напротив моей кровати и пристально смотрит на меня. Я очень испугалась. Он начал расспрашивать, не заходила ли я в мамину комнату. Долго задавал один и тот же вопрос. Убедившись, что меня там не было — накормил завтраком и отправил в школу. Я заметила белое пятнышко на его виске. Как будто он седеет. Папа ведет себя очень странно. Мне страшно.

Вернувшись из школы и пообедав, я отправилась учить уроки. Папа оставил записку, что он ушел в магазин. Проходя мимо двери их спальни, в щели внизу я увидела двигающуюся тень. Это мама ходит по комнате. Наверно ей уже становится лучше, но я пока не заходила к ней. Папа сказал, что не нужно её тревожить. Позже он вернулся. Вечером мы поужинали, а после снова вместе смотрели мультики. Он уже не такой задумчивый. Только руки трясутся.

3 АПРЕЛЯ 2014

Меня разбудил какой-то крик. Я даже не поняла, кто кричал, так как он оборвался, стоило мне принять сидячее положение. За окном еще темно, не знаю, сколько сейчас времени. Встала с кровати, хотела выйти посмотреть, но не успела дойти до двери, как вошел папа. Бледный и с безумным взглядом. Держал одну руку за спиной, как будто что-то прятал. Я начинаю его бояться. Велел мне ложиться спать дальше и ушел. Я так и не уснула.

Когда рассвело и будильник, наконец, зазвенел, встала и пошла умываться. Папы дома не было. Проходя мимо их спальни, снова увидела тень снизу. Почему мама не лежит, раз она больна? Из комнаты доносится какое-то металлическое лязганье и щелчки. Захотела заглянуть. Уже взялась за ручку двери и собралась открыть, как раздался хлопок из прихожей. Это папа вернулся из магазина. У него что-то с рукой, она перевязана бинтом. Папа сказал, что упал. У него очень уставший вид, как будто он не спит ночами. Я его не узнаю.

Позавтракала, отправилась в школу.

Возвращаясь домой, я видела, как папа заносит что-то в дом. Что-то завернутое в черный пакет. Увидев меня, он поспешил вовнутрь. Дома странно пахнет. Запах как будто железа. Папа слоняется по дому и что-то шепчет себе под нос. На меня никак не реагирует. Даже когда я заплакала, просто прошел мимо. Сегодня мы без ужина. Я выучила уроки, легла спать. Когда же мама поправится?

4 АПРЕЛЯ 2014

Папа разбудил. За окном темно. Впервые вижу, как он плачет. Он велел пойти умыться и принять душ. По возвращению на моей кровати меня ждало платье, которое я надеваю по праздникам. На мои вопросы папа ответил, что я, наконец, могу увидеть мамочку. Мама проголодалась и я могу покормить ее. Я обрадовалась. Взяла свой блокнот, что бы показать мамочке свои записи.

Когда я оделась, папа подошел, взял меня за руку и повел в их комнату. По дороге я вспомнила, что в холодильнике лежит мороженое и решила, что надо угостить мамочку. Хотела сходить на кухню, но папа не разжал руки. Теперь уже, крепко держа, он тащил меня. Мне стало очень страшно. Я заплакала, но ему было все равно.

Подойдя к двери, он опустился на одно колено передо мной. Он сказал: «Солнышко. Будь ласкова с мамочкой, она все еще больна. Но сейчас ты покормишь ее и ей обязательно станет лучше». Он открыл дверь, с силой толкнул меня в комнату и закрыл дверь за моей спиной.

Я упала и, поднявшись, сразу же повернулась лицом к двери, крикнув папе, что он забыл дать мне еду. Но в ответ звучал лишь папин плач, напоминающий какой-то вой.

Здесь так неприятно пахнет. «Мамочка?» — спросила я. Где-то в другом конце комнаты, за кроватью, послышались звуки движения, сопровождавшиеся металлическим лязганьем, которое я слышала раньше. «Мама?» — повторила я. Тишина.

Зажимая одной рукой нос, я сделала шаг вдоль стены и, нащупав рукой выключатель, щелкнула им. Свет зажегся всего на секунду. Этого хватило, чтобы я, наконец, увидела свою маму.

Она стояла в нескольких метрах от меня и тянула ко мне испачканные кровью руки. Ее шея была застегнута в собачий ошейник, который острыми шипами впивался ей в шею. От ошейника к стене тянулась толстая металлическая цепь, не дававшая ей дотянуться до меня. Теперь понятно, что за звук я слышала из этой комнаты.

Ее глаза... это не были глаза моей мамочки. Красные, налитые кровью, бешеные, наполненные ненавистью и злобой. Рот так же был перепачкан кровью. Когда она разомкнула губы, я увидела длинные, острые, тонкие, местами отсутствующие зубы. Ими она издавала громкие щелчки, смотря прямо на меня. Я, наконец, поняла. Мамочкина еда — стоит прямо перед ней. Нарядная, в платье.

От страха я попятилась и опустила глаза. На полу валялись обглоданные останки какой-то собаки и доктора, что приходил к нам несколько дней назад. Рядом лежали клещи и вырванные острые зубы. Думаю, папочка таким образом пытался вылечить маму. Думаю, у него ничего не получилось. Мама очень голодна.

Как я и сказала, прошла всего пара секунд, как мама махнула рукой и задела люстру. Вместе со звоном стекла комната вновь погрузилась в темноту. В темноту, из которой часто-часто звучали щелканья зубами.

Я упала на колени и попыталась выползти отсюда. Осколки впивались и резали мои колени, но я не чувствовала боли. Дверь была заперта. Папа запер меня здесь. Я поползла в сторону, пока не уткнулась в шкаф. В их комнате стоял огромный деревянный гардероб. Открыв его, я заползла вовнутрь и закрыла за собой дверь. Спустя какое-то время щелчки прекратились.

4 АПРЕЛЯ 2014 (НЕСКОЛЬКИМИ ЧАСАМИ ПОЗДНЕЕ)

Я сижу в шкафу. Слушаю тяжелое мамино дыхание. Звон цепи. Я знаю, она пытается освободиться. На улице уже светло. Через щель открывается небольшой обзор на дверь в комнату. С негромким скрипом она открылась, и в комнату вошел папа. С его появлением снова раздались щелчки. Мамочка очень голодна.

Папа пытается говорить с ней. Он спрашивает, почему она не поправляется, почему она все еще голодна? Он же скормил ей их дочь. Он же скормил меня! Мама ничего не отвечает, только щелкает зубами и издает хриплые звуки, напоминающие рычание собаки.

Я чувствую запах газа. Папа просит у нее прощения и говорит, что это единственный выход. Я поняла, что он хочет сделать.

В этот момент раздался какой-то шум. Папа упал на спину, и мамочка набросилась на него. Значит, ей все-таки удалось освободиться. Она начинает обгладывать его лицо и тело. С легкостью рвет плоть и отделяет кости друг от друга. Я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не закричать. Я знаю, что будет со мной, если я закричу. Внезапно мама вздрогнула и замерла. Она подняла голову и огляделась вокруг. Я думаю, случилось нечто ужасное. Мама вспомнила, что где-то в доме должна быть я. Не поднимаясь на ноги, на руках и ногах, она рывком выбежала из комнаты.

А я сижу в этом гардеробе и пишу. Хорошо, что мой блокнотик со мной. Я слышу, как мама бегает по дому и щелкает зубами. Она ищет, не зная где я, но зная, что я где-то рядом. Может быть, она чует меня?

Запах газа стал совсем резким. Рядом с изуродованным папиным телом лежит его зажигалка, которую он так и не успел зажечь. Думаю, у меня получится.

* * *

На этом запись заканчивается.

Под обломками было найдено два тела. Тела принадлежат мужчине и девочке. Тело женщины найдено не было.
♦ одобрила Совесть
Автор: Кристина Ахматова

Эта история является продолжением ранее опубликованной на сайте истории «Я иду искать».

------

Пронзительно завыл ветер, силясь ворваться в полуразбитые окна и старые шторы актового зала зловеще взметнулись к потолку, слизывая истрепанными концами остатки потолочной побелки.

— Я-я-я-я иду-у-у-у иска-а-а-ать.

Сдавленный детский шепот пронесся по темному зданию, отражаясь от бетонных стен, проникая в самые дальние уголки проклятого детского сада, впиваясь в головы прячущихся сотнями морозных иголок.

Боюсь пошевелиться, боюсь выдать себя. Боюсь дышать и умоляю свое сердце биться не так громко. Щели в коробке позволяют рассмотреть небольшую часть зала, пол усеян осколками, щепками от детских стульчиков, тряпками, водочными бутылками и шприцами. Вдалеке изваянием стоит большая деревянная корова на колесиках — любимая игрушка моего детства.

И снова этот шепот. Он зовет меня по имени. Облупленная рыжая корова вдруг отделяется от стены и скрипя ржавыми колесами неторопливо катится между рядов. Меня выманивают, Василиса все помнит.

Шаги. Кто-то совсем рядом быстрым шагом направляется к небольшой сцене, из коробки мне видны только туго зашнурованные берцы. Костик ...

Тяжело дыша Сомов вскакивает на помост:

— Я больше не буду от тебя прятаться! — в пьяном голосе слышна истерика.

— Я не буду с тобой играть! Слышишь, ты, зассыха! Проклятое чучело, ты мне надоела, выйди, покажись, расскажи мне, тварь, за что ты убила моего отца! — продолжал орать сквозь рыдания мой бедный сумасшедший друг.

Невероятно долго тянутся минуты, ожидать страшной смерти своего товарища по несчастью было невыносимо.

— Дурак! — скидывая с себя коробку, я мчусь к совершенно обезумевшему парню.

Костик дает последнее в своей жизни представление. Размахивая руками, он яростно обивается от кого-то невидимого, сыпя проклятьями и поднимая тучу пыли. Старые доски не выдерживают, и новая жертва Василисы проваливается вниз, издав жуткий предсмертный хрип.

— Мне понравился утренник! — хихикает девичий голос у самого уха.

Я бегу, бегу, как никогда в жизни, перепрыгивая через поваленные панцирные кровати, груды хлама и ... труп Гриши. Страх парализует и отключает волю, но надо, надо бежать, может я урву хотя бы несколько драгоценных секунд и судьба предоставит мне шанс найти другое укромное место.

Покосившееся зеркало на стене взрывается миллионами мелчайших осколков, позади слышен грохот взлетающих к потолку металлических кроватей. Она уже близко.

Вот и дверь моей группы. Возле неё, неестественно выпрямившись стоит смертельно бледный Саша. Не отводя взгляд от маленькой дверцы с красными вишенками, он тянет руку куда-то за спину, а через пару секунд он уже разряжает свой табельный пистолет в шкафчик Василисы. Медленно, словно во сне, приоткрывается изрешеченая дверь и на пол вываливается окровавленое тело Люды.

— Я... думал... там... Василиса, — шепчет Саша обескровленными губами и зачем-то баюкает в руках свой ИЖ-71.

Неуверенными рывками он подносит пистолет ко рту и нажимает курок. То, что вышло из затылка украсило новыми красками ветхий стенд с рисунками «Наши мамы».

Апплодисменты крохотных ладошек.

Бежать я уже не могу. Обреченность навалилась на меня, не давая сдвинуться с места. Тихо поскуливая, я сползаю по стене и закрываю голову руками. Но ничего не происходит.

Кровавая лужа уже подернулась льдом, на пистолете блестит свежий иней. Видимо, я долго просидела здесь в беспамятстве.

Мне всё безралично. Еле поднимая ноги, я бесцельно бреду по детскому саду. На кухне еще чудом уцелел металл, не растасканый местной алкашней по приемным пунктам. На раздаточном столе стоит огромная кастрюля , но её содержимое не соответствует надписи «компот» на вытертом алюминевом боку. Из посудины на меня смотрит голова Алёны. Её волосы примерзли к издырявленному днищу, а посиневший язык как-будто пытается облизать ледяную стенку.

Спиной вперед я пячусь к выходу из кухни, не сводя глаз с нового блюда в рационе Василисы. Очевидно, что я осталась одна, а Василиса не хочет просто так расставаться с последней игрушкой. Она будет сводить меня с ума, заставит увидеть всех моих изуродованных друзей, а после будет изводить ожиданием смерти. Остались ли патроны в Сашином пистолете? Если мне посчастливится, я не доставлю злобному призраку удовольствие от своего помешательства.

Вновь поднимаясь по лестнице, я уже не чувствую ни холода, ни усталости. Лишь горячее желание умереть быстро и безболезненно занимает все мои мысли.

Вот и тела Саши и Люды, но почему-то уже полуразложившиеся, а пистолет в руке Лымбина покрыт слоем ржавчины. Кто-то берет меня за руку и я слышу укоризненный голос Валентины Сергеевны:

— Опаздывать нехорошо, Светочка.

Воспитательца заводит меня в группу. Ко мне обращены четырнадцать бледных лиц и на них написано нетерпение. Похлопывая ладонью по единственному свободному стульчику, приглашает присоединиться к остальным воспитанникам улыбающаяся Василиса.

Мы снова в сборе. И теперь вновь будем играть вместе. Навсегда.
♦ одобрила Совесть
18 апреля 2014 г.
Автор: Ечеистов Вадим

Первое осеннее утро радовало бодрящей прохладой. Влажный ветерок трепал бантики дочери-первоклашки, и по-собачьи навязчиво лизал свежевыбритые щёки Андрея. Утренний холодок был как нельзя кстати после бессонной ночи. Супруга так и не смогла отпроситься с работы, вот и пришлось примерному папаше после ночной смены вести любимое чадо на первую школьную линейку.

Как запрограммированный, Андрей спускал затвор цифровой «мыльницы», выцеливая мило кривляющуюся дочурку. Торжественные речи учителей нагоняли сильнейшую дрёму. Немного взбодрить Андрея смогли лишь рослые старшеклассницы, как сачком ловившие лёгкие мотыльки мужских взглядов своими на удивление зрелыми формами. Но и эта гремучая смесь соблазна и невинности не стала неодолимой преградой для усталости, вязким клеем смыкавшей разбухшие веки Андрея.

Из этого полусна его вырвал лишь хлопок по плечу и развязный выкрик в самое ухо:

― Не спи, сосед. А я тебе с той стороны площадки руками махал — не видал, что ли? Ну, ты даёшь!

― А, Сеня, привет. С днём Знаний тебя. Своего сорванца провожал? ― Андрей узнал Семёна, крикливого мужика, живущего этажом выше. Он любил при встрече хлопать всех по плечу, и раздражать несмешными остротами.

― Точно. И тебя с праздничком. Ты куда сейчас? Могу подбросить до метро.

― Не-е, я домой. Я только..., ― что «только», Андрей пояснить не успел, так как между ним и соседом пробежал помятый мужик с охапкой разноцветных тряпок. При этом он довольно грубо толкнул собеседников, расчищая себе путь. Андрей обернулся вслед наглецу, подождал секунду, надеясь, что тот соизволит извиниться, но, так и не дождавшись, крикнул:

― Эй, уважаемый, нехорошо так толкаться.

Семён поддержал соседа, оглушительно рявкнув:

― Да уж, хоть бы извинился. И машину переставь — весь проход закрыл.

Андрей только после этих слов заметил, что напротив школьных ворот стоит фургончик цвета кофе с молоком, на борту которого разноцветные буквы выплясывали вокруг телефонного номера: «Детские праздники. Клоун-фокусник». Машина и впрямь стояла довольно неудачно — если с коляской или большой сумкой, то обойти её было бы очень сложно.

Но владелец фургона лишь бросил на ходу:

― Прошу прощения. Переставлю позже — я должен к выступлению готовиться, ― и скрылся за дверью школы.

― Тьфу, клоун, ― раздражённо буркнул Андрей, боком огибая расписной фургон. Сосед звучно выдохнул:

― Х-хамло! Таких учить надо. Есть тут у меня одна вещица. Пошли, ― и он за рукав потянул Андрея в сторону своей машины, тоже, кстати, припаркованной не самым идеальным образом. Пиликнув сигнализацией, сосед принялся с энтузиазмом рыться в багажнике своего «пассата». Андрей не смог удержаться от усмешки, заметив, как сильно сосед напоминает в этот момент бездомного пса, отчаянно пытающегося отрыть кость, которую сам же и закопал неделю назад — видел такую картинку в одном комичном ролике из Интернета.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть