Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЖИВОТНЫЕ»

11 мая 2017 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Джефф Вандермеер

Он устроил себе дом в глухом лесу неподалеку от деревни Громмин, и все, кому не посчастливилось с ним повстречаться, успевали увидеть перед смертью лишь его суровые глаза и длинную темную морду. Услышать запах мочи, крови, дерьма, пузырьков слюны и недоеденной пищи. Крестьяне называли его Третьим Медведем, потому что уже убили в том году двоих. Но, в конце концов, никто не считал его медведем, пусть имя и успело устояться, но от бесконечных повторений, от страха, от проклятий сократилось до просто «Медведь». Иногда даже говорили «Ведмедь».

Третий Медведь пришел в лес в середине лета, и вскоре почти все, кто пользовался лесной тропой, днем ли, ночью ли, стали пропадать. К тому времени даже большие отряды, проходя через лес, теряли двоих-троих. То всадника разорвали, и его лошадь прискакала с перепачканным кровью седлом. То исчез сапожник — бесследно, если не считать искромсанной, залитой кровью шляпы. Несколько громминцев побогаче наняли солдат в стражу, но когда даже самые крепкие мужчины погибли, тихо и незаметно, отряды ходить перестали.

Старейшина деревни, человек по имени Хорли, собрал крестьян на совет. Лето тогда уже подходило к концу. В молельном доме собрались все пять сотен жителей деревни, от нескольких оставшихся в живых торговцев до беднейшего попрошайки. Было зябко, пахло потом и кровью. Громмин всегда был бедным, и зимы здесь были суровые, но простоял он уже двести лет. Пережил войны королей и баронов, дважды был разрушен до основания, но оба раза его отстраивали заново.

— Я не могу отвезти свой товар на рынок, — сказал один фермер, выйдя из тени. — Моя дочь что, козлов доит?

Хорли засмеялся и сказал:

— Все гораздо хуже. Мы не можем привезти пищу с другой стороны. Не потеряв никого из мужчин.


Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
метки: животные
♦ одобрила Инна
24 марта 2017 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Валерий Лисицкий

Когда серия вопросов о том, куда и зачем мы едем, прозвучала в четвёртый или пятый раз, Денис всё же раскололся. Попросил, не отрывая глаз от посвёркивающей в свете фар дороги, налить ему кофе, сделал глоток и, закрепив стакан-непроливайку в специальном гнезде под приборной панелью, начал свой рассказ.

— Если в двух словах, то Враново — это деревня, где я в детстве проводил каждое лето. Небольшая, домов на тридцать, и сравнительно глухая. Газ там провели лет десять назад только, до этого с баллонами все маялись. А мобильники и сейчас не ловят, ни один оператор. Но не о том речь. Есть во Враново очень интересная легенда, причём даже с привязкой к местности, так сказать. То есть вот тут это происходило, вон там — другое событие.

Для меня картина стала потихоньку складываться. Значит, Денис эту поездку затеял в основном для Юльки, своей новой девушки. Его всегда тянуло на барышень с лёгким фетишем на оккультные темы, и она исключением тоже не была. История наверняка будет о каком-нибудь оборотне или вампире.

— И что за легенда? — поинтересовался я у друга детства, задумавшегося о чём-то своём и, кажется, потерявшего нить повествования.

— Легенда о Марье Враннице, слышали о такой?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
13 февраля 2017 г.
Первоисточник: books.rusf.ru

Автор: Ольга Новикевич

Никогда не замечал, чтобы на этой станции кто-нибудь сходил. Сколько раз, проезжая здесь, я видел абсолютно пустой перрон, аккуратный свежевыкрашенный вокзал, дома, утопающие в зелени, и никакого намека на жителей. И, главное, никто этому не удивлялся. Я тоже. Поезд открывал на пару минут двери, затем, коротко свистнув, трогался. И опять ни одного любопытствующего — почему даже в летний зной никто не удостаивает вниманием этот провинциальный городок?

С самого утра начав делать все наоборот, я и тут, неожиданно для себя, подхватил багаж и выскочил в уже закрывающиеся двери. Мне показалось, или на самом деле в вагоне раздался дружный удивленный возглас.

Маленький чистый городок встречал чрезвычайно приветливо. Словно именно меня ждал в гости и теперь демонстрировал аккуратную зелень вдоль вымытых дождем дорожек, уютные скамейки-диванчики и витрины, выложенные сушеными сахарными дынями, жареными каштанами и всевозможными джемами. Вот уж город-сладкоежка.

Я вошел в первое попавшееся кафе и оказался единственным посетителем. Хозяин (наконец-то первый человек!) радушно улыбнулся и в мгновенье ока заставил мой маленький столик разной снедью. Улыбаясь, довольный произведенным впечатлением, уселся поодаль.

— Вы смеетесь? — спросил я, когда поел и увидел счет на мизерную сумму.

— Ничуть, — хозяин улыбнулся.

Я расплатился. Вроде бы надо уходить, но мной овладела какая-то сытая дремота.

— Ваш город такой милый, провинциальный, — попытался я завязать разговор.

— Ну отчего же? — медленно возразил хозяин кафе. — Не такая уж провинция... У нас нет ни театра, ни библиотеки, даже банального клуба любителей кошек или кактусов там... Но есть зоопарк!

— А гостиница у вас найдется?

Его улыбка сменилась задумчивым взглядом. Он, казалось, рассматривал на мне каждую пору, но с какой целью — я понять не мог.

— К сожалению, гостиницу сейчас ремонтируют.

На улице появились редкие прохожие, — кто с кошкою на руках, кто с белкою, сусликом, иные шествовали с собаками на поводках.

— Но вы можете снять превосходную комнату у директора зоопарка.

— В этом городе есть зоопарк?

Я подумал, что какой-нибудь местный житель завел зверинец и теперь на потеху публике именует себя директором зоопарка.

— К сожалению, есть, — тихо и грустно почему-то сказал хозяин. — Пройдете до конца этой улицы, свернете на следующую и там, около озера, увидите дом директора.

Высокий человек неопределенного возраста косил газон. На нем были мятые парусиновые брюки, широкая рубаха навыпуск. Солнечные очки то и дело съезжали на нос. Он снял их, как только я обратился к нему, и молча, с непонятым мне выражением, посмотрел на меня. Оказалось, что передо мною сам директор.

— Могу я снять у вас комнату на несколько дней?

— Да, конечно, — охотно ответил директор, вытер потные руки о штанины и повел меня к дому. — Наверху три комнаты, здесь — две. Есть еще холл, библиотека и веранда. Пожалуйста, решите, где вам будет уютнее — наверху или внизу.

На мой вопрос о цене директор назвал такую цифру, что даже из самой захудалой каморки меня бы выставили вон, предложи я такую плату.

— За такие деньги портье присматривает за собачкой, пока хозяин ее принимает ванну, — попытался я шуткой вернуть этого человека к реальности, но он, ничего не ответив, вышел в сад с явным намерением продолжать косить.

Выбрав самую маленькую комнату на втором этаже, я открыл окно. Перед домом с обратной стороны расстилался парк. Сквозь густую листву доносились крики животных, и я удивился, почему не услышал их раньше.

— Я так и думал, что вы выберете эту, — приветливо сказал директор, внося в комнату мои чемоданы. Не обращая внимания на неловкость, с которой я попытался перехватить свои вещи, он тут же предложил: — Если вы не устали, могу показать вам своих питомцев.

Директор открыл невысокую калитку, и мы вышли к аллее. Среди деревьев стояли клетки, причем весьма странные. Многие состояли всего из двух стенок.

Горный козел раздумывал — перепрыгнуть ему через невысокую ограду или обойти ее.

Сквозь ячейки кроличьих клеток мог пролезть не только кролик, но и зверь в четыре раза больше этого кроткого животного, и я просто удивлялся — что они забыли на своих обглоданных пятачках, когда совсем рядом росла сочная трава, и нужно было только к ней выйти?

Но апогеем всего был барс, сидящий на деревянном заборе, предназначенном ограничивать сферу деятельности этой дикой кошки. Признаюсь, на всякий случай я перешел на другую сторона аллеи и как можно спокойнее попытался спросить:

— Они все ручные?

В это время внушительных размеров бурый медведь лениво вышел из-за своей перегородки и лапой прихлопнул лягушку, прыгавшую нам навстречу. Довольно урча и не обращая на нас внимания, он размазал ее по пасти, а затем вернулся на место, не произведя никакого впечатления на моего спутника.

Директор не ответил на мой вопрос, будто его не было вовсе.

— Вон к той лисичке я подхожу в первую очередь, — весело сказал он. — Все-таки первый экземпляр.

Он протянул руку к пушистому существу с влажным, черным носиком. Янтарно-желтые глаза недобро блеснули, и лиса мгновенно вцепилась в кисть директора.

— Ну, ну, милая. Пора оставить эти замашки. Старая история, — обернулся он ко мне. — Как дома, так и здесь.

Я подумал о лисе и возразил:

— Но в природе ей же необходима жестокость... Лисы должны, чтобы выжить, ловить зайцев, воровать кур...

— Нет, курятину она не любила. А насчет воровства... Нелогично. Разве она была голодна или не обеспечена?

— Я вас не понимаю.

— Посмотрите, какой отличный кабан! — воскликнул директор и тут же потащил меня к столбикам, наспех переплетенным веревкою. За ними возвышался грязный, резко пахнущий холм величиной в три здоровых свиньи. Холм встрепенулся, захрюкал, обнажая серо-желтые клыки на красных, словно кровавых, деснах. Малюсенькие глазки злобно сверлили нас...

— А это верблюд. Там — обезьяны. Хотите посмотреть на аллигатора? Вы, вообще-то, кого-нибудь из животных любите?

— Я? Не знаю, — в замешательстве отозвался я.

— Глядите, какой отличный бегемот. Глаза настоящие бегемотьи.

— Какими же им еще быть? — удивился я.

— Нет, знаете, могла произойти ошибка. Вы же, наверное, встречали собак с совершенно человечьими глазами?

— Чья ошибка?

Но директор продолжал:

— Много ошибок. Мужчины со слабыми женскими характерами и наоборот...

— Ничего не понимаю, — неприятное раздражение шевельнулось во мне. — Уж не хотите ли вы сказать, что эти звери искусственные...

И тут я осекся. Прямо надо мной висел громаднейший удав. Теперь я понял, что такое быть загипнотизированным кроликом. Я запомнил все, даже сколько чешуек у него между глазами, даже обе дырочки носа, а глаза сравнил с металлическими шариками из детских мини-игр, покрытыми черным лаком, но вот сдвинуться с места — не мог.

— Почему вы остановились? — спросил директор, дотрагиваясь до моего локтя.

— Ааа!.. — завопил я и бросился по боковой тропинке к озеру.

— Осторожно, там утки! — крикнул вслед директор.

— Утренний чай и вечерний кофе. Если вас не устраивает, можем поменять их местами, — предложил директор, когда я спустился утром на веранду. Головная боль мешала вспомнить — происходило ли все наяву или мне приснился дурной сон, навеянный ночными голосами обитателей зверинца.

— Не стоит из-за меня менять привычки, — вежливо заметил я.

— Скоро принесут газеты, а пока не хотите ли прогуляться по зоопарку?

— Нет!!!

Кажется, я вскрикнул слишком громко. Пуговицы на манжетах моей рубашки мелко задрожали, и мне стало трудно попадать чашкой на блюдце.

Газеты с их привычно избитыми фразами и привычный сорт сигарет на удивление быстро успокоили меня, вернули в нормальное состояние.

— У вас есть жена? — спросил я, намекая на ухоженность дома.

— В принципе есть, — равнодушно ответил директор.

— Она сейчас где-нибудь отдыхает?

— Скорее всего, спит. Она любит днем поспать.

Я улыбнулся, но директор продолжил:

— А ночью тявкает, иногда скулит.

Он говорил это спокойно и внешне ничем не походил на сумасшедшего. Я невольно сжался.

— Видите, какие следы оставляет, — директор показал мне руку со следами вчерашнего лисьего укуса.

— Это... это... ваша жена? — недоуменно спросил я.

— Да, — ответил он. — Мне надоело, что она пыталась строить из себя человека. Боже мой, хоть и не молодым, а каким все же глупым я был. Влюбился без памяти в эту особу — симпатичную, игривую, мягкую. Кто же знал, что у нее такие повадки. Залезть в чужой дом ей было так же необходимо, как для нас с вами высморкаться во время гриппа.

— Как залезть в дом? Воровать? — не понял я.

— Да, самым настоящим образом. Где стянет доверие, где кусочек чести, а чаще всего хваталась за чужое счастье. Ловили, колотили. Клялась покончить, но не тут-то было. Хитрила, изворачивалась, так следы заметала, что только поражаешься. Но не зря сказано: все тайное становится явным. И люди, прознав о любом безымянном безобразии, стали на нее пальцем показывать.

— И вы превратили ее в лису? — осторожно спросил я, словно понял правила и включился в эту странную детскую игру.

— «Превратил» — сильно сказано. Я не умею ничего превращать. И вообще это невозможно. Вы сами прекрасно знаете.

— Да, конечно, — быстро согласился я.

Директор достал новую сигарету, закурил и продолжил:

— Я просто загнал ее в угол и привел все доказательства.

— Доказательства чего? — глупо спросил я.

— Объяснил, что ей нечего делать среди людей и пора возвращаться...

— Я кажется, брежу. Ваши истории так занятны, вот только бы понять их... — пробормотал я.

— Я тоже сначала удивился, — невозмутимо продолжал директор. — Все-таки любил ее. А тут передо мной оказался рыжий комок шерсти, норовящий цапнуть. Очень уж обиделась она за разоблачение.

— И чем все это кончилось?

— А ничем. И не кончалось вовсе. Когда соседи узнали о моей бедной жене, они, с одной стороны, обрадовались — изрядно она успела им насолить, а с другой стороны, задумались. Через неделю привели ко мне нашу местную достопримечательность — парикмахера и спросили — кто это? Я ответил, что не знаю, надо понаблюдать, присмотреться... Но парикмахер не выдержал, так испугался, что добровольно стал крысой... Все думали, что только у меня такая способность — заставлять людей признаваться, кто он есть, но потом в нашем городе вдруг стали появляться собаки странных расцветок, кошки, вытворяющие то, что и не снилось нормальным кошкам. Одна старушка, говорят, предложила мужу стать попугаем. Он стал, но успел до этого доказать, что она из семейства грызунов. Почти в каждой семье появились животные. Правда, такой зоопарк только у меня. Согласитесь, не всякий захочет держать диких зверей, ведь это большая ответственность...

Нервно допивая пятую чашку чая, я осторожно спросил:

— Кого же напоминаю вам я?

— А как вы думаете?.. — сказал он, пристально глядя мне в лицо.
♦ одобрила Инна
3 февраля 2017 г.
Автор: Екатерина Коныгина

У бабы Зины жил кот-некромант. Его привычным развлечением было оживить мышиный трупик и поиграть с ним, как обычно коты играют с пойманными мышами. Когда же несчастная мышь умирала снова, кот прикапывал замученного грызуна в палисаднике — до следующего воскрешения. Каковое, обыкновенно, случалось уже на следующий день.

Кота любили все — за редким исключением — поскольку он отличался добрым характером, был красив и фотогеничен. При этом я полагала, что единственная знаю его тайну. Но однажды выяснилось, что это не так.

Как-то утром я глянула в окно и увидела в палисаднике деда Кислю. Кисля (ударение на последнюю букву) был алкоголиком, достаточно безобидным. Но всё же он принадлежал к тем немногим обитателям нашего дома, которые не любили кота бабы Зины. Кот, не будь дурак, отвечал деду тем же. В результате между котом и алкоголиком шла вялотекущая война — не то, чтобы очень всерьёз, но и полностью шутливым назвать их противостояние было нельзя. Так, однажды алкоголику удалось вылить на кота целое ведро воды. Однако радовался он недолго. Уже на следующий день кот забрался к нему в квартиру через форточку (дед жил на первом этаже), сожрал забытую на плите курицу и распустил на живописные лохмотья все занавески. Ну и так далее, и тому подобное.

И вот теперь дед Кисля ковырялся в палисаднике. Когда я вышла на балкон, он уже выкопал столовой ложкой любимую дохлую мышь кота и рассматривал её, бесстрашно подняв за хвост. А заметив меня, широко улыбнулся, показав редкие зубы, и выдал буквально следующее:

— Вот где он свою забаву ныкает, храмкемштейн вшивый! Щаз мы его озадачим!

Вытащил из кармана другую мышь — опрятную и блестящую, со шкуркой очень яркого кислотно-зелёного цвета — и бросил в ямку, где до того лежала выкопанная. А выкопанную спокойно убрал в карман.

— Пластиковая! — похвастался алкоголик, зарывая ямку. — Скелет из проволоки, шкура сто процентов синтетика! Проследи, как он с ней сладит, хорошо? Потом расскажешь. А мне по делам надо. Да и не подойдёт он, пока я рядом.

Я только неопределённо кивнула, так была удивлена. А дед Кисля, приподняв в знак прощания воображаемую шляпу, удалился сквозь кусты в направлении ближайшего продмага, щупая в кармане свой сомнительный трофей.

Через полчаса в палисадник, как обычно, заявился Зинин кот. Выкопал с привычного места мышь и уставился на неё в совершеннейшем изумлении. Посидев немного в полной неподвижности, кот издал свой характерный короткий мяв — после которого дохлая мышь всегда оживала. Но эта мышь не ожила. Ведь она была искусственной — и проведённый котом ритуал на неё не подействовал.

Кот повторил мяв, но ничего не изменилось. Тогда он обошёл мышь кругом, опять посидел немного и опять мявкнул. И снова пластиковая мышь не проявила признаков жизни.

Кот снова обошёл мышь, снова посидел неподвижно и снова мявкнул — причём я различила в его мяве истерические нотки. Похоже, кот начал нервничать. Но и на этот раз ничего не произошло.

Кот опять обошёл мышь, опять посидел и опять мявкнул — ничего. Пластиковая мышь продолжала неподвижно лежать на земле, посверкивая своим неестественным зелёным мехом. Ну а чего ещё можно было ожидать?

Но кот не бросал попыток. Я уже собралась пойти на кухню, чтобы принести коту в утешение какое-нибудь лакомство, как вдруг после очередного мява мышь зашевелилась! Приподнявшись на проволочных лапках, она сделала несколько неуклюжих шагов, после чего шустро засеменила в направлении подвального окошка, с каждой секундой двигаясь всё уверенней. Кот лишь глазами её проводил, не пробуя поймать. Можно было подумать, что он просто очень устал, если бы не явное торжество, отчётливо написанное на его морде.

А на следующий день деда Кислю увезла скорая психиатрическая помощь. Около четырёх утра он разбудил соседей истошным воплем и продолжал вопить, стучать и греметь ещё целый час, покуда разгневанные жильцы не вломились к нему в квартиру вместе с полицией. Вломившимся открылась следующая картина: дед, крепко сжимая в руке молоток, сидел на тумбочке, водружённой на кухонный стол. Квартира была разгромлена, причём пол, стены, мебель и вообще всё выглядело так, как будто Кисля долго и остервенело лупил по всему этому молотком.

Посмотрев на вломившихся безумным взглядом, дед сказал фразу, окончательно убедившую всех в том, что у него началась белая горячка:

— Удрала, нежить пластиковая! Скелет из проволоки, шкура сто процентов синтетика!

После чего был скручен и передан в руки быстро подъехавшим санитарам.

Вернулся он через две недели — тихий, спокойный, благообразный, в аккуратной и чистой одежде. Сразу же отправился в церковь, откуда вернулся с огромной баклажкой святой воды. Друзья-алкаши, которые через пару дней попытались по старой памяти завалиться к нему «на хату», были Кислей пристыжены и отправлены восвояси. Но вот что они успели заметить в квартире у деда — и о чём потом рассказывали каждому встречному-поперечному — так это почти полное отсутствие всякой мебели, удивительную чистоту и мощные самодельные плинтуса, которые дед приколачивал во время их визита.

Вообще, после того случая дед Кисля сильно изменился. Бросил пить, стал истово религиозен и большую часть времени проводил в церкви — на службах или помогая по хозяйству. При этом он не расставался с баклажкой, наполненной святой водой — а встретив во дворе Зининого кота, начинал громогласно читать «Отче наш» и брызгать на кота из баклажки. Кот же, к вящему Кислиному удовлетворению, вёл себя при этом ровно так, как и полагается всякой нечисти: шипел и убегал. Но трудно было избавиться от впечатления, что кот просто подыгрывает бывшему алкоголику — а дед, всё, в общем, понимая, тем не менее продолжает свои церемонии, блюдя пафосную серьёзность.

Так что всё закончилось хорошо — и даже, можно сказать, вернулось на круги своя в ещё лучшем виде. Лишь одно меня немного беспокоит — то, что в подвале нашего дома продолжает обитать оживлённая котом-некромантом искусственная зелёная мышь. Я-то на втором этаже живу. А вот, например, семья Васильевых, где двое малышей — на первом. И недавно я слышала, как один из них спрашивал у мамы, почему ночью из всех игрушек оживает только одна, самая маленькая.

Вряд ли эта мышь способна причинить вред ребёнку или, тем более, взрослому. Но вот надолго отправить взрослого подлечиться в дурку, как это случилось с Кислей — запросто. Обыкновенная пластиковая мышь — скелет из проволоки, шкура сто процентов синтетика.

Но при этом живая.
метки: животные
♦ одобрила Инна
3 февраля 2017 г.
Было это в Сибири во время войны. И случилось пережить этот ужас нам двоим: мне и подружке Гале. Мне было 5 лет, а Гале на год меньше. Отцы наши воевали на фронте. А матери — в то время ещё молодые женщины — часто собирались вместе (погоревать, порадоваться, помочь друг другу). Жили мы на одной улице. Дети тоже общались между собой.

И вот в один зимний день я пришла к подружке поиграть. А наши мамы пошли к тёте моей (через дом) и закрыли нас снаружи на замок. Остались мы вдвоём. В комнате стоял круглый деревянный стол, тогда он нам казался таким большим. Рядом с ним в кадке рос фикус. У стены стояла железная кровать, накрытая большим ватным одеялом. Так в памяти всё и осталось... Мы с Галей устроили под столом домик и играли там в куклы, которые нам мамы сшили.

И вдруг слышим шаги... медленные, тяжелые шлепки по полу. Мы выскочили из-под стола, взялись за руки и в страхе уставились на дверной проем (откуда доносились звуки). Стоим, а шлепки всё ближе и ближе... И вот из-за печки показалась медвежья морда. Большой, в холке ростом с нас, медведь медленно продвигался к дверному проему. Мы очень близко смогли рассмотреть его: узкая морда с блестящими чёрными глазами, густая коричневая шерсть, он был очень широкий — проходя через дверной проём, он задевал боками косяки — и сопел...

Мы, не сговариваясь, пулей залетели на кровать, накрылись одеялом с головой и замерли. Слышим: шлёп, шлёп, шлёп... Медведь не спеша подошел к кровати и, медленно втягивая воздух, провел своим носом от наших ног до голов... И тишина... Больше ничего не слышно: ни шлепков, ни сопения.

Сколько времени мы так пролежали — не знаю. Но я сказала Гале, что задыхаюсь и не могу больше. Она ответила, что тоже не может больше дышать. И мы потихоньку приподняли одеяло. Осмотрелись. Заглянули под кровать — никого.

Кровать стояла вплотную к окошку. Мы бросились к нему, оборвав шторки и оглядываясь на дверь, начали стучать по раме и орать не своими голосами: «Мама! Мама!» А рамы-то, как на зло, двойные, зима ведь. Стучим, орём — никто не слышит.

На наше счастье по улице проходила женщина, шла она в сторону того дома, где были наши мамы. Она нас увидела. В этот же момент кто-то из наших мам тоже вышел на улицу, и женщина сказала, что в соседнем доме дети сильно стучат в окошко и кричат. В следующую минуту мы увидели, как, накинув фуфайки и подобрав подолы, несутся к нам наши мамы.

Открыли дверь. Мы кинулись навстречу каждая к своей матери, вцепились в подолы и одно только слово орали: «Медведь!!!»

Взрослые обыскали весь дом. И чердак, и подполье, и стайку, и кладовку. Конечно же, никого не нашли. Вот что это было?

Мы с Галей позже сверяли всё, что увидели, — один в один. А спустя время в школе мы писали сочинение на вольную тему. Я написала эту историю... и получила 2. Галя тоже решила написать... Ей поставили 1. В сороковые годы не верили в мистику.
♦ одобрила Инна
23 января 2017 г.
Первоисточник: ficbook.net

— Приезжим здесь не место, — грубо бросаю я, демонстративно опустив задвижку.

— Нам нужна помощь! Вы разве не понимаете?! — снова колотят в стекло. Того и гляди, треснет. — Пожалуйста!

— Собаку спущу, — предупреждаю я. Вот уж глупости — Германа я туда ни за что не выпущу.

Парень еще держится, хотя уже кричит на меня в голос, и чувствуется, что замолчать боится. Девчонка уже просто рыдает, размазывает остатки косметики по серому личику. Бесцветному — через недельку такие же бесцветные плакаты с бессменным «Пропала» и неуместной улыбкой на фотографии будут украшать автобусную станцию.

Помочь им нельзя. Даже думать о том, чтобы кому-то из них помогать — мысль опасная. Вы же, найдя покрытый гнойными язвами труп, не потащите его домой, чтоб обогреть в морозный день у камина? Здесь то же самое — только сделаешь себе больно своей беспомощностью. Или даже «заразишься» — говорят, бывали случаи, когда Он убивал местных.

— Просто позвоните в полицию! Пожалуйста, мэм, умоляю! — лучше бы не слышать.

— Никто здесь из домов в такое время не выходит.

— Так вы все… знали?! — девушка захлебывается, комкает пальцами апельсиново-оранжевую майку, и без того уже рваную. По ткани ползет серая паутинистая прореха, сквозь которую проглядывает ничем больше не прикрытая грудь. — Вы все знали, и никто нас не предупредил! Почему?!

— Никто не предупредил, говорите? — ольховник гнется к земле, как будто придавленный тучами, и швыряет горстями черные оборванные монетки. «Ольховник безнадежно пытается откупиться», думаю вдруг. Нужно, жизненно необходимо прервать разговор прямо сейчас, но что-то не дает. Может быть, мысли о Джинджер, которая так и не вернулась домой с утра, сколько я не искала. Не вовремя же у нее началась течка, боюсь за нее теперь, хотя животных Он и не трогает. — Старик Бретт вас тоже не предупреждал, верно?

— Черт, да мы думали, он просто псих! — выкрикивает парень.

— Я тоже психопатка, — задергиваю занавеску, но даже сквозь выгоревший тюль их хорошо видно.

Девушка сползает на колени прямо на крыльце, царапает доски ногтями. Ногти у нее длинные, обломанные местами. Цветные. Городская распущенная девчонка.

Она воет, когда в лицо ей попадает охапка листьев, и у меня совсем сдают нервы.

— Замолчите! — рявкаю, зло и болезненно. Принц, до того крепко спавший, пулей уносится с подоконника, по пути спугнув сидевшую на пороге Ниагару. — Замолчите и убирайтесь отсюда, не приваживайте Его в мой дом!

— А мы останемся! — вдруг нагло отвечает парень. Наглость у него такая же паническая, загнанная. — Будем сидеть у вас под окнами, и что вы сделаете?! Собаку спустите?! Убьете?! Да нас и так убьют!

Элисса трется о тапки, оставляя лохмотья белой шерсти. Наклоняюсь к ней, чтобы взять на руки — люблю девочку, хоть и линяет она чудовищно. Элисса успокаивающе урчит, и мне становится легче.

— Делайте что хотите, — задвигаю вторую штору.

Попрошу сынка Лумиса привезти мне эту… звукоизоляционную плиту — он частенько ездит за товаром для отцовского магазина. На следующий раз.

Сварю себе чаю с ромашкой, пока не началась гроза. Глядишь, и уйдут, убегут дальше. Все равно осталось немного — завтра уже можно не запирать двери.

Элисса вдруг с шипением выворачивается из рук, и ту секунду, пока я еще вижу ее на ковре, она таращится золотыми елочными шариками глаз мне за спину, взъерошив загривок. Потом она опрометью уносится под столик, а из-за двери, заглушенный ветром, несется крик, безумный, подхваченный запертым в спальне Германом. Он так бьет лапами, прыгая на дверь, что кажется, вот ни вот проломит фанеру.

Господи, только не у моего дома! Нужно было прогнать их, сразу нужно было прогнать!

Чавкающим глухим ударом крик обрывается в хрип, бурление закипающего котла. Нет, ложь, ни на что не похож этот звук — слишком много в нем боли, ужаса и… недоумения, неверия.

Я невольно оборачиваюсь — и вижу прилипшее к стеклу лицо девушки в рамке размазанной крови. Должно быть, ее окатило, когда Он утаскивал парня.

Губы — пепельные, как если бы она долго облизывала карандашный грифель — шевелятся, глаза навыкате смотрят сквозь меня, и кажется, радужки в глазах совсем не осталось.

«Вот только сейчас она Его видела», — понимаю. Наверное, тогда, в тринадцать, когда меня нашли в лесу соседи, у меня были такие же глаза.

Потому что я тоже Его видела.

Я тогда полоскала простыни в заводи. День был жаркий, а вокруг никого не было, и я забросила сарафан на ближайшую иву по соседству с простынями, решив искупаться нагишом.

Вода была теплая, как молоко, и мутная, глаза щипало — я сама подняла ил, топчась по мелководью, и я решила отплыть подальше.

Когда я вынырнула, вытирая лицо, снаружи как будто сильно похолодало. Отчетливо помню, хотя прошло больше полувека, как мой живот покрылся «гусиной кожей». Мне даже подумалось, что успела набежать огромная туча.

А потом я наконец проморгалась и подняла глаза.

Небо было пестрым, как мозаика, и столбы света поднимались над берегом. Там Он и стоял, на границе солнечного пятна, почти слившись с деревом.

Он смотрел на меня. Вы не знаете, что означает «пронизывающий взгляд», даже если используете это выражение. Тот взгляд действительно пронизывал — сквозь мою кожу, расползавшуюся, как восковой налет под пламенем зажигалки, сквозь мясо и кости, сведенные болезненной судорогой. Выжигал до черного, рассыпающегося на ветру угля, и мое сердце не выдержало.

Я падала в воду, и солнечные блики колыхались надо мной в зеленых тенях, и это было бесконечным, потому что, когда я теряла сознание, Он смотрел особенно внимательно. Как камера, делающая сотни кадров в секунду.

«Я утону», — подумала я, захлебываясь, и утонула в черноте.

Когда я открыла глаза, небо было прозрачно-синее, без единой звезды, и в розоватую полоску на западе, а земля пахла илом и рыбой, и сухой травой, и земляникой, и чем-то невыразимо тошнотворным, таким, что меня вырвало, как только я смогла повернуть голову. Кислый запах желудочного сока, разбавленного грязной водой, смешался с запахом ночного леса, и голова закружилась еще сильнее, так, что я думала, что снова потеряю сознание.

Я вытерла лицо своим платьем, которым была укрыта — все равно оно даже не грело — и села, обхватив колени руками и уткнувшись в них лбом.

Было холодно. На листьях уже белели шарики росы, а по голубоватым пальцам ног ползал вялый черный муравей.

До рассвета меня никто не рискнул искать: Он не любит, когда в лес приходят ночью.

Еще с неделю животные при моем приближении сходили с ума. Я могла бы сказать «при виде меня», но думаю, виной был тот запах. Кошки, вздыбив шерсть, пятились и шипели, как Элисса сейчас, а собаки, даже знакомые, выли или, истерически лая, наскакивали — но ни одна не решилась укусить.

Люди — хотя каждый, кого я смогла спросить, уверял, что не ощущает запаха — сторонились меня гораздо дольше. Уже наступила осень, а Энни Прескотт, войдя в класс, поздоровалась со мной напряженным кивком — как собака, которую тянут за ошейник — и прошла за парту в заднем ряду. С Энни мы сидели вместе лет пять, кроме тех дней, когда нас разгоняли за баловство учителя. Но к тому моменту я уже обнаружила, что мать запирает спальню по ночам, и потому не удивлялась. До окончания школы я просидела за первой партой в одиночестве, а на выпускной не пошла. Не хотела, чтобы их праздник стал таким же, словно запаянным в стекло, какими становились все людные места, куда я заходила.

В то время мне еще очень часто снились кошмары. В них я не теряла сознания, а просто падала в воду с открытыми застывшими глазами, и Он вытаскивал меня на берег. Просто вытаскивал на берег, вытряхивал воду из моих легких и укрывал платьем.

Стоило вспомнить о том приезжем, которого нашли недалеко от кладбища — Он вытащил его внутренности через рот, просто выскреб тело изнутри, как мешок муки — чтобы понять, насколько ужасен тот факт, что Он прикасался ко мне.

Он держал меня теми же самыми руками, вынося из воды.

Говорят, старик Бретт свихнулся, увидев, как Он убивает.

Я верю, но… Он ведь постоянно убивает. Иногда мы слышим крики, и часто — стук в двери и мольбы о помощи. Мы все периодически видим трупы, и мы постоянно видим тех, кто скоро станет трупами. Все мы знаем о той девушке, которая умерла в больнице, и все знаем, что доктора Строуд уволили за то, что она отказалась ее оперировать. И уволили только потому, что дело дошло до городской полиции, иначе миссис Строуд продолжала бы вправлять вывихи и ставить уколы своими незапятнанными об Помеченную руками.

А часто Он спасает тонущих детей, а?

Кажется, у меня был куда больший повод рехнуться.

Не думаю, что Он хотел сломать мне жизнь — едва ли Он может мыслить подобными категориями. Тем хуже: добро от Дьявола ужаснее зла. Так или иначе, я предпочла бы в тот раз утонуть.

— Мама, мамочка, открой! — девушка вновь колотит в дверь. Не кулаками, а всем телом, как бьющийся о фонарь мотылек. — Впусти меня, прошу, впусти, мне так страшно!

Тускло-оранжевое пятно в темноте дождя.

Сумасшедшая и раненная. Если сейчас она побежит вверх, к центральной улице, там будут притворяться, что не слышат и не видят ее. Там будут смотреть сквозь нее, как я смотрю сквозь залитое дождем окно.

Есть ли среди них, живущих наверху, кто-то, не научившийся до конца не видеть в Помеченных людей? Или это только мой грех, только моя беда, потому что я стою где-то между? Ходили ведь разговоры, что Он вернется за мной, когда я вырасту. Этого не говорили в глаза, но я знала, и да, я ждала. Но кошмары всегда снились только о прошлом. И Он — не пришел.

Я думаю о том, что не смогу просто глядеть сквозь стекло и решетку — потому что знаю, что сейчас, забирая последнюю жертву, Он обернется и посмотрит на меня.

И да, мне хочется знать, что будет, если я вмешаюсь.

Я кладу руку на задвижку — артритные красные пальцы и темная золотая латунь.

Нет, дверь открывать нельзя. Нельзя — ради Элиссы, Принца и Ниагары, ради спрятавшихся еще раньше Тоби, Бенджамина и Королевы, и Нелли с котятами в коробке, задвинутой под кровать, ради запертого в спальне Германа и даже ради Джинджер, которая обязательно вернется оголодавшая и мокрая, с тонким, в грязных сосульках колоском хвоста.

Это наш общий дом, и я не могу впустить Его.

Я думаю о дробовике на стене. Взять его и выйти через черный ход — я живо представляю, как ливень в секунды, как губку, напитывает халат, а тапки марает жирная черная земля. Как девушка прячется за меня, впиваясь в колени ногтями.

Нет уж. Тогда некому будет выпустить Германа, когда наступит утро. Некому будет накормить и искупать развратницу Джинджер, и никто не расчешет свалявшуюся шерсть Элиссы. Тоби вообще никогда не сможет прожить без человеческой помощи — у него нет передней лапы. Да что и говорить, я не могу оставить кого бы то ни было из них — о них некому позаботиться, а я — позаботиться действительно могу.

Молния голубоватым пунктиром расчеркивает небо, прежде чем с оглушительным треском разорвать его пополам, и я отворачиваюсь, едва различив на краю перемятого, изломанного кустарника черное пятно.

В такую грозу я стараюсь не включать электроприборы, но в чайнике наверняка осталась горячая вода.

Прохожу на кухню, плотно прикрыв за собой дверь, и сквозь шелест ливня крики и стук становятся почти неслышными, а бок у чайника, действительно, еще вполне теплый.

Калека Тоби спит в обнимку с Королевой на моем стуле, но, стоит мне открыть шкафчик, как из пестрого клубка синхронно показываются две головы: точеная сиамская, цвета шоколадного десерта, и помятая белоносая.

— Ожили? — усмехаюсь, вытаскивая прикрытую салфеткой тарелку. — Кажется, не зря, у меня еще остался вчерашний пирог.

Иногда можно и побаловать их человеческой пищей, большого вреда не будет. Отщипываю им корочку — кошки не любители джема.

Ромашка заварилась слабо, но вполне согревает, особенно вместе с пирогом. Кусочек с начинкой, хотя бы небольшой, стоит оставить Герману — вот он как раз обожает сладости.

А очередной захлебывающийся вопль я даже не слышу.

Почти.
♦ одобрила Инна
30 ноября 2016 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Район, где мы охотились, находится на северо-востоке Свердловской области. Конкретизировать не буду, чтобы не ронять тень на руководство муниципалитета. По ходу повествования поймёте почему.

В заброшенном леспромхозе, где мы останавливались, до сих пор проживают три семьи. Одна пара бездетная, у второй — пацан 14 лет, у третьей — двое: сынишка с дочурой, погодки — четвёртый и третий класс. Вот об этих ребятишках и пойдёт речь.

В пору, когда они родились, вокруг леспромхоза ещё теплилась жизнь. В посёлке проживало несколько десятков семей. Была своя маленькая школа с библиотекой. Работал небольшой продуктовый магазинчик. И даже таксофон с городским номером провели лет восемь назад. Правда, в рабочем состоянии пробыл он недолго — где-то через полгода случился обрыв на линии, а ремонтировать уже никто не стал. Но оранжевый полукупол на столбике до сих пор торчит на пустыре как единственное напоминание о цивилизации.

Ибо ныне, кроме этого артефакта, ничего в округе не свидетельствует о том, что на дворе двадцать первый век. Леспромхоз благополучно загнулся года три назад. Жители — кто помер, кто переехал в район к родственникам. Оставшимся горемыкам уезжать было не к кому, а жильё в райцентре взамен брошенного никто не предоставит. Ютиться семьями в задрыпанной общаге при колонии, находящейся в пятнадцати километрах, тоже не хотелось. Вот и остались на старом месте. Мужики служили в колонии, бабы — дома, на хозяйстве и с детьми.

Летом ребятне тут, конечно, раздолье — ягоды, грибы, рыбалка, купание в речке. А с началом учебного года начинались проблемы. Ближайшая школа располагается в ПГТ, километрах в сорока. Чтобы попасть туда, надо было сначала добраться до колонии, там успеть на служебный автобус, который, выгрузив служивых, вёз обратным рейсом немногочисленных школяров в школу. Иногда малышню отправляли на зиму в районный интернат, но они оттуда сбегали. Ни в какую не принимала детская душа, нагулявшаяся за лето на лесных и речных просторах, тюремную обстановку богоугодного заведения.

Мастеровитые папашки ребятни всё-таки нашли выход из положения. Отыскали среди брошенного металлолома леспромхоза старую дизельную мотодрезину. Восстановили и модернизировали её, соорудив платформу и подобие будки на ней. С поворотным сиденьем рулевого и скамейками для пассажиров. Дело в том, что между леспромхозом и колонией пролегала узкоколейная дорога, хоть и не использовавшаяся долгое время, но всё ещё в сносном состоянии. Раньше по ней бегал маленький тепловозик, таскавший брёвна и хлысты на переработку в деревообрабатывающий цех колонии, где трудились зэки. Ну, а как леспромхоз закрыли, то и узкоколейку бросили за ненадобностью. Ветка зарастала порослью молодняка и кустами с травой. К тому же была ещё одна дорога, более короткая. По ней частники срубленный лес вывозили. Но проехать там можно было только летом, да и то в сухую погоду.

В общем, восстановив узкоколейное средство передвижения, мужики заодно очистили и весь пятнадцатикилометровый участок железки от растительных препятствий, кое-где и шпалы пришлось заменить. Потом обкатали узкоколейку на дрезине. Сначала сами, а после и старшего из пацанов, шестиклассника Данилу, обучили управляться с агрегатом. Да и то, наука не шибко мудрёная — кнопка и два рычага с педалькой, обезьяна справится.

Так детишки втроём и ездили с сентября до большого снега, а по весне — с проталин до мая. Выезжали утром в шесть-полседьмого, к восьми уже были в колонии, оставляли свою дрезину в тупике до вечера и пересаживались на служебный автобус, который вёз до школы. Вечером в обратном порядке возвращались домой. Поначалу с малышнёй ездил кто-нибудь из взрослых, но потом успокоились и стали отправлять одних.

Весь прошлый учебный год они откатались без особых приключений. А вот в нынешнем не задалось. Ещё до снега стали часто замечать волчью стаю, которая периодически появлялась то на одном, то на другом участке пути. Близко волки не подходили, но внимательно наблюдали издалека, словно выжидая. И в том году видели серых хищников, но не стаей, а парой или в одиночку. На всякий случай в дрезине всегда находился длинный и острый пожарный багор. Чтобы было чем отпугнуть, если близко вдруг хищник подскочит.

А ещё дети рассказывали, что в туман, в том месте пути, где железнодорожная ветка проходит меж двух высоких бугров, как по дну каньона, иногда видят на вершине одного из холмов мужчину в зимнем форменном бушлате или ватнике и чёрной зэковской шапке-ушанке. Он молча стоит наверху, поворачиваясь за проезжающей мимо дрезиной, а потом машет вослед рукой. Из-за расстояния и туманной дымки лицо мужчины рассмотреть не получается. Поначалу детишки пугались странного мужика, но вскоре попривыкли и сами стали махать ему в ответ, крича приветствия. Но мужик почему-то ни разу ничего не ответил, а только молча стоял с поднятой рукой, словно истукан.

Отцы пацанят сами служили в колонии, но ни о каких беглецах за последние несколько лет не слыхали. А ходящих за территорию рабочих зэков уже со времён кончины леспромхоза не бывало. В общем, решили, что детишкам или померещилось, или от скуки просто нафантазировали. К тому же детвора, выпучив глаза, вещала, что молчаливый мужик этот раза в два выше обычного человека.

И вот в первых числах ноября произошло следующее. Вечером все трое школяров, двое пацанчиков и девчушка, катились после занятий на своей дрезине к дому. Уже минули почти половину пути, как с нарастающим беспокойством заметили, что с одной стороны узкоколейки, у кромки леса, замелькали зловещие волчьи силуэты. А вокруг стемнело, и в сумерках поблёскивавшие глаза хищников невольно вызывали инстинктивный страх.
Причём если прежде волки никогда не преследовали школяров, оставаясь на почтительном расстоянии, то сейчас они устремились вдоль лесной кромки в том же направлении, что и двигающаяся дрезина с ребятами. Лето в этом году выдалось засушливое, кое-где и пожары прошли нешуточные, посему пищи для серых разбойников катастрофически не хватало. Вот они и осмелели, с голодухи.

Данилка нажал педаль до упора, пытаясь оторваться от преследования. Но тяжёлый маломощный агрегат был не рассчитан на состязание в скорости. Максимально мог выжать на прямом ровном участке километров до 30 в час. К тому же на высоких оборотах старый движок начинал тарахтеть с перебоями.

А стая неумолимо приближалась. Часть волков уже выскочила на железнодорожную насыпь — по ней бежать было удобней, чем по лесным сугробам. Мала́я Анечка заплакала от страха. Брат Мишутка держался молодцом и как мог успокаивал сестру:

— Не плачь, Анютка! Видишь, какой большой у нас багор есть?! Даже если волки нагонят, я их насквозь, как копьём, проткну!

И сжимал в детских кулачках красную деревяшку пожарного инструмента.

Волков было до двух десятков. Они обошли мчащуюся, на сколько позволял старенький дизелёк, дрезину с двух сторон и уже догоняли. Пацаны стали громко кричать, пытаясь отпугнуть голодных зверюг, но те только ещё больше входили в охотничий раж и плотнее сжимали своё смертельное кольцо.

Когда ближайшие хищники стали пытаться запрыгнуть на платформу трясущейся на неровных рельсах дрезины, Данил приказал Мишутке занять место за рычагами, а сам, перехватив у испуганного товарища багор, стал отбиваться от наседающих волков.

Тут, на счастье, дорога пошла под уклон, и ребятам удалось немного оторваться. Дрезина спускалась в низину. Как раз туда, где в тумане они видели раньше молчаливого мужика в форменном бушлате.

Да двигатель вдруг зачихал, задёргался, а потом и вовсе заглох. Дрезина по инерции ещё неслась под горку довольно быстро, но уже стала понемногу терять скорость. Попытки Данилки вновь запустить заглохший мотор оказывались безрезультатными. Зверюги стремительно сокращали отрыв. Ребята приготовились к жестокой схватке. Данила бросил бесполезные рычаги, вновь взявшись за багор. Мишутка ухватился за найденную на полу ржавую монтировку, и даже Анечку вооружили какой-то железякой…

Но внезапно мчавшаяся во весь опор стая встала как вкопанная. Волки сбились в кучу, злобно глядя вслед удаляющейся добыче, клацали зубами, но не двигались с места. А затем и вовсе развернулись и, поджав хвосты, кинулись в обратную сторону! Через пару минут, уже откуда-то издалека донёсся их протяжный досадливый вой. Что за чудеса такие?!

Сгрудившись на замедляющей ход дрезине, ребята смотрели вперёд, пытаясь углядеть причину, столь резко остановившую распалённых волков, но ничего не видели кроме кромешной тьмы. И только Анечка вдруг закричала:

— Смотрите, смотрите!!! — указывая рукой куда-то в сторону и назад.

Мальчишки оглянулись, но ничего, кроме заснеженной горы и чёрных макушек елей, не увидели.

— Анька, кто там?!

— Да вы что, не видите? Это тот дяденька стоит! Вон на горке!.. И рукой нам машет!

Тут и пацанам показалось, что они видят знакомый высокий силуэт…

Когда дрезина окончательно встала, школяры соскочили на насыпь и уже пешком пошли домой. Там и идти оставалось всего-то ничего, километров шесть-семь.

Дома их ещё даже не хватились. Только когда дети рассказали о приключившемся с ними на узкоколейке, у родителей немало седых волос поприбавилось.

С того раза, несмотря на «не хочу», всех троих учеников отправили в школу-интернат, до весны, доучиваться.

Случай, конечно, имел резонанс в районе. На место происшествия выезжала полиция, начальники, охотоведы. Последним поручили волков отстрелять.

Родителям сделали втык за ненадлежащее воспитание, пригрозив лишением родительских прав (хотя все непьющие и своих чад, как полагается, любят).

А услышав историю о мужике в ватнике, один из старожилов-сотрудников колонии вспомнил давний случай. Один-в-один похожий на нынешний. Много лет назад, вполне возможно, как раз на этой же дрезине, отправили под вечер зимой за какой-то надобностью в леспромхоз из колонии рабочего-зэка. Тогда некоторых благонадёжных сидельцев ещё переводили на режим с послаблением и иногда даже отпускали за территорию без сопровождения (зимой-то особо не разбежишься). Вот этот мужик на дрезине и покатил в леспромхоз на ночь глядя. Но так и не докатил. Обнаружили на полдороге на следующий день того зэка. Вернее, то, что от него осталось после нападения волчьей стаи. Останки хищные зверюги растащили по всей округе в радиусе километра. Даже и хоронить нечего было…

25.11.2016
♦ одобрила Инна
27 ноября 2016 г.
Первоисточник: reddit.com

Автор: inaaace

Теперь, когда я пишу это, я понимаю, насколько странно, что моей собаке почти 31 год. Но когда живешь рядом с кем-то каждый день жизни, на это как-то не обращаешь внимания.

Я имею в виду, конечно, мне это приходило в голову иногда, типа: «Эй, Снупу же уже 20, 24, 26 лет!», но я никогда не придавал этому особого значения. Правильное питание, ежедневные физические упражнения... Всякое же бывает, правда?

Снуп всегда был со мной, с 1-го дня моей жизни. Я родился 10 августа 1985 года, а мои родители взяли его 9 августа, примерно за 12 часов до моего рождения. Они хотели, чтобы я вырос любящим животных, поэтому с самого начала подарили лучшего друга.

Он был лучшей собакой в мире. Я знаю, что все так говорят о своих домашних животных, но моя собака действительно была такой. Он никогда не покидал меня, и я брал его с собой всюду, куда только мог, я даже привез его в США, когда переехал из Черногории. Некоторые мои бывшие девушки были не в восторге, что я так близок со Снупом, но он же мой приятель с первых дней жизни, поэтому всегда оставался в приоритете.

Снуп не только всегда играл со мной, но и выручал из нескольких странных ситуаций.

Помню, как однажды около 19-20 лет назад, я косил лужайку рядом с домом моих родителей, и ко мне подошел мужчина. Он был одет в черный деловой костюм и красивую шляпу, так что выглядел нормально для меня-11-летнего. Он заговорил со мной о «Звездных войнах», которые я обожал, и сказал, что у него огромная коллекция фигурок героев в фургоне, припаркованном на той же улице. Нормальный человек + игрушки из Звездных войн заставили меня забыть обо всех предупреждениях родителей насчет опасности незнакомцев.

Я уже был в 3 метрах от входа в фургон этого человека, когда он повернулся ко мне, и его лицо стало бледным, как у призрака. Затем он яростно обернулся, забежал в свой фургон, и умчался как угорелый, не сказав ни слова. Секунду я стоял в замешательстве, а когда пожал плечами и повернулся, чтобы вернуться домой, увидел Снупа, стоявшего прямо позади меня. Он не лаял, но, должно быть, напугал хорошего джентльмена, который собирался показать мне свою коллекцию игрушек. Я был зол, что Снуп спугнул мужчину, но пес был моим лучшим другом, поэтому я его тут же простил.

Помню еще странный случай, когда мне было 19 или 20. Я пошел в поход с парой приятелей. Ну, вы знаете: пиво, много мяса на гриле... Конечно, я взял с собой собаку; все его любили, да и он любил гулять в лесу. Вечером, обосновавшись в кемпинге, мои приятели пошли искать дрова, чтобы разжечь костер, а я пошел на прогулку к реке. Снуп спал в моей палатке, так что я не брал его. Он был таким послушным псом, что я никогда его не боялся, что он убежит.

Когда я добрался до реки, было уже довольно темно. Я приблизился к воде, чтобы посмотреть, глубоко ли там, и услышал сзади шаги. Я обернулся и увидел девочку лет 11-12, стоявшую позади меня. Она была как бы не отсюда, одетая в красивое черное платье посреди леса. Я спросил, не потерялась ли она? Девочка ответила, что, по видимому, заблудилась, выйдя из палатки своих родителей. Поэтому я решил помочь ей вернуться, следуя за ней по лесу. Мы шли и шли, и я уже подумывал, не вызвать ли лесников, когда она повернулась ко мне с улыбкой и сказала, что видит впереди шатер родителей.

Мы подошли к большой черной палатке, казавшейся пустой. Тишина показалась мне странной, ведь родители, вроде как, должны были искать дочь… Однако, когда девочка открыла палатку, я увидел мужчину и женщину, сидящих внутри и улыбавшихся нам. Я подумал, что они как-то странно одеты для кемпинга: мужчина был в чем-то вроде черной спортивной куртки, темной водолазке и черных джинсах, а женщина — в длинном черном коктейльном платье. Когда девочка зашла внутрь, мужчина, наконец, весело обратился ко мне и пригласил зайти выпить, раз уж я нашел их дочь, за которую они очень волновались. И хотя я ощущал в происходящем какую-то неестественность, все же решил зайти. Ну не умею я отказывать людям… Как только я шагнул к палатке, позади меня раздалось скуление.

Снуп стоял в 5 метрах, скулил и выглядит очень смущенным, я никогда не видел его таким. Я вышел из палатки и подошел к Снупу. Мужчина из палатки кричал, чтобы я вернулся, но я все-таки выбрал собаку, как и всегда. Когда я опустился на колени рядом со Снупом, то подумал: странно, что из палатки не доносится больше ни звука, да и не выходит никто. Всех этих странностей было чересчур даже для меня, поэтому я просто крикнул, что должен вернуться в свой лагерь, и мы ушли. Снуп начал вилять хвостом, как только мы отошли от палатки, и я был счастлив, что мой лучший друг снова весел.

В другой раз несколько лет назад я катался по городу со Снупом на пассажирском сиденье. Начало смеркаться, так что я развернулся и направился домой. Когда мы оказались возле нашего дома, я заметил автомобиль, припаркованный на обочине, с выключенным светом и дымом из-под капота. Перед ним стояла девушка, осмелюсь сказать, привлекательная, которую я, правда, сперва с трудом заметил, потому что она была в черном, а на улице уже было очень темно.

Я не разбираюсь в машинах, но мне захотелось помочь, и я остановился. Снуп стал очень беспокойным, запрыгал с сиденья на пол и обратно. Я сказал ему посидеть и вышел из машины, оставив его внутри.

Девушка, казалось, была очень рада, что я остановился. Я сказал ей, что я не особо разбираюсь в машинах, но, по крайне мере, могу дать ей аварийный светоотражающий знак, чтобы ее было видно на дороге. Я передал ей знак, она поблагодарила меня, а потом попросила на всякий случай заглянуть под капот. Несмотря на то, что толку от этого я не видел никакого, я, как вы помните, не умею отказывать людям, да и девушка была симпатичная… Когда я приблизился к ее машине, Снуп стал вести себя очень странно: он скребся в окно и скулил. Я сказал девушке, чтобы она подождала следующую попутку, и хотел вернуться к собаке, но она схватила меня за руку и попросила просто взглянуть на ее двигатель. Как всегда, я считал Снупа важнее всех остальных, так что просто улыбнулся и пошел обратно к своей машине. Снуп вскочил с пола так быстро, что я испугался за его суставы — в 24 года они уже были не те, что в молодости.

Когда я обратил внимание обратно на девушку, то был очень удивлен, увидев как она рвет на машине с места, даже не закрыв капот, из-под которого все еще валил дым. Ну, подумал я, наверное, сама все починила. Не особо зацикливаясь на произошедшем, что я сел обратно в машину к виляющему хвостом Снупу.

Со временем я стал подозревать какую-то закономерность во всех этих событиях. И вот теперь, когда я пишу все это, то вспоминаю последнюю странную историю, случившуюся около года назад. Снуп чувствовал себя немного не очень, ему все-таки было уже почти 30, поэтому мы просто гуляли в нашем дворе. Мы живем в тихом пригороде, где ничего не происходит. По улице как раз проезжали дети на велосипедах, и вдруг я услышал громкий треск, за которым последовал плач.

На дороге я увидел плачущего ребенка на велосипеде. Я вышел на улицу, оставив Снупа во дворе. Он скулил, но я хотел быстро проверить, что там с малышом на улице. Я спросил мальчика, все ли в порядке, и он засучил черные штаны и показал мне кровоточащее колено. Его черная рубашка тоже была разорвана в нескольких местах. Он попросил меня довести его до дома, прямо за углом. Конечно же, я согласился, проводил его, и, когда мы дошли, он попросил меня зайти с ним.

Мне не показалась удачной мысль входить в чужой дом, особенно с ребенком, поэтому я поблагодарил его и пошел прочь. Дверь открылась и вышла мама мальчика. Она была одета в черное платье, на лице была очень милая улыбка. Она умоляла меня зайти к ним и выпить свежего лимонада в благодарность за помощь сыну. Я сперва сопротивлялся, но потом уступил, ведь она казалось очень милой. Уже поднявшись на крыльцо, я услышал позади громкий лай. Я обернулся и увидел стоящего на улице Снупа. Странно, он ведь в жизни почти никогда не лаял. Вдвойне странным было то, что мой забор по крайней мере 4 фута высотой, и Снуп не мог через него перепрыгнуть. Потом я заметил, что у него живот расцарапан, видимо от того, что он все-таки смог перепрыгнуть слишком высокий для него забор.

Когда я двинулся к Снупу, нему, мальчик схватил меня за руку. Они с мамой вместе продолжали упрашивать меня зайти и попробовать свежий лимонад. Но я снова предпочел своего старого приятеля чужим, так что извинился, отцепил руку парня, и направился домой. Снуп был очень этому счастлив, хотя ему и было больно.

Снуп умер вчера вечером у меня на коленях, а я нежно почесывая его за правым ухом, как он любил. Я не хотела плакать, пока он не сделал свой последний вздох. Как только пес перестал дышать, я сломался. Я плакал сильнее, чем когда мой дедушка умер, сильнее, чем когда-либо в своей жизни. Я знал, что этот день рано или поздно придет, но все равно не был к этому готов. Снупу почти исполнился 31 год.

Я похоронил его прошлой ночью в своем дворе. Кто-то может счесть это странным, но он был моим лучшим другом, неописуемо большой частью моей жизни, и я просто не мог его отдать на кремацию или еще куда-нибудь.

Прошлой ночью я плохо спал. Я ворочался в течение нескольких часов, а когда часы пробили 4 утра, понял, что сон уже не придет. Все о чем я мог думать, это о моем лучшем друге, лежащем сейчас в холодной земле перед моим домом. Как бы для того, чтобы еще раз убедиться в том, что он не очнулся каким-то чудом, я встал, чтобы посмотреть на его последнее пристанище.

Когда я подошел к окну второго этажа, все мое горе моментально сменилось ужасающей волной страха, поразившей мое тело.

На его могиле, прямо в моем дворе, стояли 12-13 человек. Они все смотрели вверх, прямо на меня. Обычно не ожидаешь увидеть, что кто-то стоит в твоем дворе в середине ночи, особенно не 13 человек, одетых в черное.

И затем еще одно осознание пронзило меня. Я узнал их. Я узнал каждого, клянусь. Малыш на велосипеде и его мама. Девочка из леса с родителями. Девушка, которой я остановился помочь на дороге. Некоторые другие люди из разных ситуаций моего прошлого.

Но был там один, который поразил меня сильнее всего. Это был тот же человек, который пытался заставить меня войти в его фургон почти 20 лет назад. Он не выглядел ни капли старше, чем тогда. Всех остальных я встречал в США. А того человека я видел в детстве, в Черногории, в 5000 миль отсюда. И он стоял в моем дворе, глядя на меня.

Потом он заорал, чтобы я выходил. Остальные начали махать, чтобы я спускался: малыш и его мама улыбались, девушка поправляла волосы и посылала воздушные поцелуи, семья из кемпинга махала… Все они носили одинаковую одежду, ту, в которой я видел их в прошлом.

Я задернул шторы, едва не оборвав их, и набрал 911.

7 минут страшной тишины спустя, появился полицейский автомобиль. Они никого не видели во дворе, но пообещали продолжать поиски по окрестностям. Я посоветовал им проверить дом за углом, они сказали, что посмотрят. С тех пор они не объявлялись.

Сейчас 11 утра. Я вижу множество следов в траве в моем дворе, так что это определенно не вызванные горем галлюцинации.

Ребята, что вы думаете обо всем этом? Я не какой-то псих, я в полной мере осознаю абсурдность всего этого, и у меня нет никаких идей о том, что происходит. Надо позвонить родителям. Если бы только мой друг был со мной…
♦ одобрила Инна
5 сентября 2016 г.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: AcTapuT

Мое детство прошло в плохом районе. Мы с родителями жили на окраине города, в старом трехэтажном доме. Ветхая развалюха с давно неисправным отоплением превращалась зимой в холодильник, а летом — в рассадник мышей и тараканов. От квартир снизу несло сыростью и тухлятиной.

В холодное время мы с братом спали в одежде, тогда это даже казалось чем-то забавным.

Наша семья все эти годы оставалась «белой вороной». У матери нельзя было одолжить сторублевку до получки, отец не стремился к приятельским посиделкам за бутылкой. Они много работали и проблемы рядового соседа-алкоголика были им чужды.

Именно благодаря алкоголю — а точнее, его отсутствию, мы не были похожи на других.

На нашей улице пили все. Бесформенные женщины с грубыми лицами и одутловатые краснокожие мужчины устраивали грязные оргии, а их дети, похожие на крысят, рылись в мусорках, выискивая бутылки.

Эти дети, зачуханные и забитые, стали для нас с братом лучшими друзьями. Сейчас это кажется странным, но тогда мы не замечали различий. Как и все, мы играли в футбол, собирали фишки, строили шалаши. В счастливом детстве мы были истинно равными.

Мы были юными и бессердечными, и не знали жалости. Жертвой наших жестоких шуток чаще всего становился дворовый сумасшедший Александр по кличке Шапочка. Свое прозвище он заслужил тем, что в любое время года носил уродливую ушанку из какого-то светло-рыжего меха. Саша-Шапочка бродил по двору, невпопад смеялся, и, в общем, был безобидным тихим психом, которого и трогать было незачем — но что нам было до этого? Шапочка был легкой жертвой, и мы обливали его водой из бутылок, пытались сбить злосчастную шапку с головы, толкали его в грязь. Он гневно размахивал руками и кидался камнями в ответ, долго и визгливо ругаясь.

Весь район был площадкой для игр. Мы играли с мячом у гаражей, забирались на деревья в соседней рощице, и пропадали до позднего вечера.

Любимым развлечением были прятки. Нужно было не просто умело спрятаться, а суметь обхитрить ведущего, и первым прибежать к загаданному месту — после этого можно было кричать бессмыслицу вроде «Пара-выра, Женя!», и радоваться победе. Конечно, то же самое мог делать и ведущий, если добегал первым — и тогда ты проигрывал и ждал следующего раза.

В одной из таких игр ориентиром служила лавочка напротив дома. Я забежал за угол, и смотрел, как долговязый Андрей расхаживает по двору, не отходя от лавочки далеко. Андрей бегал быстрее меня, но он был нетерпелив, и я решил взять его измором. Направившись в сторону от дома, я спустился вниз по склону, к старому оврагу.

Здесь из земли выходили две бетонные трубы — шириной с человека. Одна из них была закрыта ржавой решеткой, а вторая треснула, открыв отверстие, куда я вполне мог бы пролезть.

Сейчас, вспоминая прошлое, я не могу поверить, каким идиотом я был. Тогда мне было девять. Я мог оступиться и свернуть шею. Если бы что-то случилось, вряд ли меня нашли бы вовремя — трубы находились вне поля зрения прохожих, а сам овраг был слишком скучен для дворовых ребят — вероятно, именно поэтому я туда и полез.

Я спустился и присел на корточки, осматриваясь. Оказалось, что труба, изогнувшись под прямым углом, уходила куда-то вглубь склона, в сторону домов. В паре шагов от меня проход был закрыт решеткой, и как бы ни было любопытно, пройти дальше я не мог. В трубе было неожиданно тепло и пахло чем-то кислым. Где-то в глубине лилась и шумела вода. Сидеть в трубе мне быстро наскучило, и я вылез спустя пять минут, случайно наступив в мелкую лужицу.

Уже стемнело, и ребята разошлись по домам, а я получил нагоняй за то, что пропадаю на улице дотемна.

Тогда я не придал этому значения.

Шли годы, и мне стукнуло двенадцать. Родители развелись, и брат уехал с отцом в другой город. Я пробовал курить и все больше шатался по дворам в одиночестве. Детская дружба с соседскими детьми как-то затихла сама собой. Большинство из них стали напоминать родителей, а пятнадцатилетний верзила Андрей напился, отправился купаться на реку и утонул на мелководье.

Где-то в это же время пропал Саша-Шапочка. Говорили, что его увезла сестра.

Как-то вечером я проходил мимо того самого оврага. Теперь его облюбовали беспризорные псы — стая тощих, вечно голодных дворняг. Обычно они целыми днями жались друг к другу в попытке согреться, их темные тела выделялись на фоне бетонных труб.

В этот раз собак почему-то не было — я решил, что они разбежались в поисках еды. В задумчивости я рассматривал это место, вспоминая, как залезал в одну из труб несколько лет назад.

Откуда-то снизу я услышал едва различимый скулящий звук. Стало интересно. Я подумал что это, должно быть, щенок — тогда я еще любил собак.

Затушив сигарету, я спустился к трубе, собирая на ботинки комья грязи. Я заглянул внутрь и увидел, что на дне, чуть поодаль и вглубь трубы, сидит вроде бы маленький щенок со светлой шкурой. В полумраке его нельзя было рассмотреть внимательно, но по размерам он напоминал крысу или морскую свинку. Время от времени он шевелился, и тихо скулил.

В двенадцать лет мне безумно хотелось иметь собственную собаку. Родители были категорически против, и мне пришла в голову идея — если уж нельзя купить мне щенка, так может, я заберу этого из трубы и возьму себе?

Мои размышления прервал шорох — я повернулся, и остолбенел. Справа от меня стояли три собаки и внимательно глядели на меня. Массивные, с белоснежной шерстью, они совсем не напоминали привычных хилых дворняг, обитающих здесь. Похожие на статуи, псы выглядели одинаково. Раньше я таких не видел.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Собаки не двигались, не рычали и ничем не проявляли агрессии. Мой первый шок начал отступать, и я осторожно сделал шаг назад.

Дальше все происходило словно в какой-то дымке.

Я помню, как псы, ни издав ни звука, одновременно бросились вперед. Я рывком развернулся, и метнулся прочь, вверх по склону. Я видел только дорогу перед собой и не чувствовал ничего, кроме ударов сердца, разрывающего грудную клетку. Эмоции и мысли отключились.

Явственно запомнился момент, когда я немного забуксовал на влажной земле, из-под подошв полетели камешки. Я понял, что не успеваю убежать, и развернулся на месте, готовый встретить собак лицом к лицу.

Но их не было.

Я был ошарашен. Собаки не стали меня преследовать? Отдышавшись, я бродил по улице, успокаиваясь, а потом ушел домой, вскоре забыв о щенке.

С временем я забыл и про этот случай.

Когда мне исполнилось девятнадцать, я устроился на подработку — на месте оврага планировалось построить парковку, и меня взяли помощником, благо к тому возрасту я уже умел обращаться с техникой. Постепенно, начиная с одного края, овраг засыпали строительным мусором, кусками застывшего бетона и щебнем, утрамбовывая верхний слой. Затем на этот мусорный фундамент планировалось положить асфальт. Халтура, конечно, но кого это волновало?

Овраг постепенно заполнялся, и со временем я добрался до того самого места, где когда-то нарвался на собак. Знакомые бетонные колодцы по-прежнему торчали из земли. Я сделал перерыв и закурил. Нахлынули воспоминания, вспомнился случай семилетней давности. Я посмеялся над своей тогдашней наивностью.

Вдруг, как и пять лет назад, из трубы донеслось поскуливание. Меня охватило чувство дежавю. Судя по всему, в трубах по прежнему жили какие-то собаки. Неудивительно — удобное место, скрытое от посторонних глаз.

В любом случае, нужно было их выгнать — в ближайшее время стройка доберется сюда, и все будет засыпано щебнем и каменной крошкой.

Я был одет в рабочий комбинезон и не боялся испачкаться, к тому же, в набор повседневных инструментов входил карманный фонарь. Я решил сначала попробовать выманить собак оттуда.

Не доходя пары шагов до трубы, я отчетливо услышал чей-то голос, и замер, прислушиваясь. Из трубы донеслось тихое «...Слышишь?».

Внутри кто-то был. Я подошел вплотную к трубе и снова услышал «Слышишь?». Минуту спустя тишина сменилась скулящими звуками. Не было никакого сомнения, что голос идет из трубы.

Я посветил внутрь.

Так же, как и пять лет назад, на том же самом месте лежало что-то, покрытое шерстью, предмет, который я когда-то принял за щенка, но это было не живое существо.

Чья-то рука зажимала в руке кусок рыжеватого меха… это шапка? Я мог видеть руку до локтя, остальное фонарик не высвечивал. Снова раздалось поскуливание, и кулак неизвестного сжался, рука пошевелилась, затем вновь опустилась на землю, и прозвучало отчетливое «Слышишь»?

Не могу понять, почему я не испытывал страха в тот момент. Все было словно в легком тумане и казалось каким-то нереальным.

— Эй, кто там? — спросил я, наклонившись пониже, — Ты как туда попал?

Молчание, затем снова «Слышишь?» из глубин.

— Ты сам-то меня слышишь, придурок? Что ты там делаешь? Эй? — крикнул я в трубу. Я решил, что какой-то бомж напился и заночевал в трубе, а теперь словил белочку и не может выбраться.

Конечно, мне следовало сначала позвать кого-нибудь. В конце концов, нужно было вызвать ментов и сбросить всю историю на них. Но в трубе мог быть кто-то из моих соседей, и нужно было узнать, кто именно — тогда проще всего было бы вызвать родственников.

Я аккуратно шагнул в трубу — теперь она казалась совсем узкой и высотой доходила мне до пояса — согнул колени, опускаясь и пачкая комбинезон.

Я увидел, что половина решетки, перегораживающей трубу несколько лет назад, сломана, согнута вбок, открывая проход. В трубе, опустив голову, лежал грязный мужчина в вонючей одежде. Его правая рука была вытянута вперед, сжимая светло-рыжую советскую ушанку. Мужчина пошевелил рукой и заскулил, его кулак сжался, рука дернулась и вновь опустилась.

Я похлопал фонариком ему по руке, и посветил в лицо.

Мужчина приподнялся, поднял голову и посмотрел на меня. Холодок пробежал у меня по спине.

Я узнал Сашу-Шапочку.

Он продолжал смотреть на меня пустым взглядом. Судя по всему, Шапочка не понимал ни кто перед ним, ни где он вообще находится. Он снова произнес «Слышишь?», сдавливая шапку в кулаке. Я не мог представить, как он здесь оказался.

— Саша, ты меня понимаешь? — спросил я, — Помнишь меня? Пошли домой, понимаешь? Давай руку. Домой пошли!

В ответ он только снова заскулил. Я протянул руку и схватил его за куртку, потянув на себя. Вдруг Саша заверещал, дернул головой и резко укусил мою ладонь. Я вскрикнул, и отдернул руку — он прокусил кожу до крови.

— Ты что творишь? — воскликнул я, морщась от боли. Шапочка не ответил. Он все также тупо смотрел на меня, не проявляя эмоций.

— Ну и черт с тобой, псих долбаный, пусть тебя отсюда менты выковыривают — заявил я, и уже собрался вылезать из трубы, как вдруг услышал шорох откуда— то из глубины.

Я посветил фонариком вглубь.

В трубе, за сломанной теперь решеткой, в нескольких метрах от меня корчилась собака. Она выглядела так же, как и те, от которых я когда-то убегал — белая шкура, мощное тело.

Собака смотрела куда-то в пустоту стеклянным взглядом. Ее пасть не открывалась, она не пыталась лаять или рычать. Словно поломанная механическая кукла, пес продолжал извиваться. Единственный звук, который я мог расслышать — шуршание тела по бетонной поверхности.

У собаки не было лап.

Когда фонарик осветил ее морду, собака перестала крутиться, повернулась в мою сторону, и уставилась на меня.

Я застыл, пораженный отвратительным зрелищем.

Сгибаясь, как гусеница, собака начала ползти в мою сторону. Ее тело гнулось и вытягивалось, словно сделанное из резины.

Шапочка застонал и перевернулся на спину. С ужасом я увидел, что у него нет ног ниже колен, штанины болтались свободно.

Собака успела доползти до дыры в решетке и начала проталкивать тело наружу. Ее шкура бугрилась и ходила волнами, под кожей словно что-то шевелилось. Я смотрел в ее серые мертвые глаза.

… Вдруг я услышал голос бригадира, который материл меня где-то наверху.

Наваждение спало.

Я выскочил из колодца, и, спотыкаясь, помчался прочь. Убегая, я еще успел услышать приглушенное «Слышишь?» за спиной. Я не оборачивался.

В этот же день я взял расчет и уехал из города. С меня хватило. Сейчас я живу в подмосковном поселке, у меня хватило сбережений, чтобы купить комнату в коммуналке. Я работаю в автосервисе уже около десяти лет.

Парковка давно построена, и трубы погребены в земле.

Иногда я вспоминаю события прошлого, анализирую, пытаясь понять, что же произошло.

Я был бы рад обманываться, убеждать себя в том, что мне показалось, но мне не дают покоя факты:

Собаки не способны передвигаться, сгибая и расправляя тело на манер гусениц, или червей.

Сам Саша-Шапочка, пропавший много лет назад, внешне не изменился, выглядел так, же как и раньше — не было признаков истощения, одежда была такой же. Как он лишился ног, я не пытался и предполагать.

Я забирался в трубу в полдень, а выбрался уже вечером. Бригадир, благодаря которому я вовремя опомнился, искал меня, думая, что я прогулял смену. То есть, я пробыл в трубе не менее шести часов.

И самое главное — моя ладонь со следами сашиных зубов. Врач проверял, это укус человека. О причине шрамов я солгал.

Так или иначе, я пока что не нахожу ответа. Бывшие коллеги сообщали, что не раз видели странных белых собак вокруг парковки. Они подолгу наблюдают за людьми, но не приближаются. Похожие друг на друга псы никогда не лают, и появляются только ночью.

Они снятся мне постоянно.

Неделю назад по телевизору показали, что на месте того самого оврага планируют построить супермаркет. Это значит, что парковку снесут, а строительный мусор, который мы когда-то укладывали, уберут — им понадобится более надежный фундамент. Значит, они доберутся и до труб.

Может быть, тогда я наберусь смелости, чтобы все рассказать, и полиция сможет достать Шапочку из трубы.

Я уверен, он все еще там.
♦ одобрила Инна
23 августа 2016 г.
Автор: В.В. Пукин

О нескольких необычных случаях, происшедших во время срочной службы, мне поведал коллега по работе, Александр. Службу он проходил в лётных войсках в период 1982-1984 годов. Случаи, по его словам, совершенно реальные. Хотя и очень загадочные. Об одном из них сейчас вам расскажу.

Саню призвали осенью 1982 года. Сразу попал в лётную учебку, дислоцировавшуюся в городке Канске Красноярского края. Учебка была большая, на 9 рот курсантов, не считая остальных служб. Соответственно, и своё хозяйство в части имелось. В его состав входил, в том числе, огромный, как Александру тогда казалось, свинокомплекс. Так что, помимо караулов, нарядов по роте и кухне, иногда приходилось защищать Родину, неся дежурства среди хрюкающих братьев меньших. Чистка загонов и последующая погрузка совковыми лопатами жидкого свинячьего дерьма в высокие бочки особого удовольствия не доставляли, ибо по окончании погрузки сам становился похож на перемазанного с ног до головы поросёнка.

Но в нарядах на свинарнике был большой плюс, ради которого молодые воины с энтузиазмом шли на этот нелёгкий участок работ. Ночью можно было спокойно, вдали от полупьяных дедов и сержантов, выспаться в тёплой (хоть и жутко грязной) обстановке. Ибо в казарме после отбоя старослужащие, якобы ради укрепления дисциплины и закрепления необходимых навыков (а на самом деле, ради собственного развлечения), устраивали «полёты». Ну, то есть «отбой — подъём», которые продолжались иногда далеко за полночь. В то время армейским бестселлером был роман «Черви» о неуставных взаимоотношениях среди американских солдат. Вот по этой книжке, а не по Уставу, деды с сержантами — вчерашними курсантами — и проводили с новобранцами курс молодого бойца.

Так что безмятежный сон в пропитанной дерьмом робе на земляном полу в свинарнике считался просто подарком судьбы.

В одном отделении с Саньком служил его земеля Лёха. Вместе призвались в одной команде, познакомились и крепко сдружились.

Вот с этим Лёхой и произошёл в наряде на свинарнике такой случай. Ночью он в одиночестве остался у чанов с варящимися в них картофельными очистками (на завтрак для поросюшек). Спокойненько подбрасывал уголёк в топки печек, как проинструктировали (сам он попал на это дежурство в первый раз), предвкушая скорый и спокойный отбой, здесь же, на полу, под уютный треск огня, без обуревших в доску «дедов». Помешав хорошенько веслом ещё раз очистки в чанах, положил на кривой земляной пол пару широких досок и завалился спать. Благодать! Тишина, тепло, хоть на улице минус тридцать с ветром, а главное, никаких тебе «полётов». В сон провалился моментально.

Проснулся от того, что защекотало шею. Приоткрыл глаза и прямо нос в нос увидел огромную звериную морду с двумя жёлтыми кривыми и длиннющими передними резцами! Тут же подскочил, как ужаленный, отпрянув от чудища на пару метров.
Зверюгой была чудовищных размеров крыса, величиной с хорошую болонку. Она нисколько не устрашилась Лёхиного кульбита, а так и осталась сидеть на своём месте, привстав на задние лапы, отчего казалась ещё больше. При этом, с интересом, но, как почудилось курсанту, зловеще, сверлила его своими блестящими чёрными глазками. Цвет шерсти страшной крысины был необычный, жёлто-седой. Скорее всего, из-за солидного возраста. Но больше всего парня шокировали передние резцы зверюги, длиной с его мизинец, не меньше. Они торчали наружу, не помещаясь в крысиной пасти.

Рефлекторно Лёха нащупал рядом с собой обломок кирпича и хотел уже запустить его во врага, но животное перевело взгляд на кирпич, потом снова вперилось в Лёхины глаза, да так, что у того мурашки побежали по всему телу. Было ясно, что крыса наперёд читает все его мысли, и если он всё же решится на необдуманный поступок, то пощады пусть не ждёт. Словно загипнотизированный, парень сидел на полу и наблюдал, как седое чудовище, наконец-то насмотревшись на него, не спеша опустилось на передние лапы и пошагало в угол, волоча по полу голый кожаный хвост. В самом углу она приостановилась и оглянулась. Из темноты на Лёху блеснули чёрные глаза, а затем крыса исчезла в дырке.

Больше в эту ночь солдатик не сомкнул глаз. Хоть и соорудил себе из кирпичей и досок неустойчивый помост, чтобы лежать не на самом полу.

Утром рассказал о ночной визитёрше штатной обслуге свинарника из гражданских, когда те пришли на работу. Рабочие подтвердили, что да, ходят слухи о том, что водится тут крысиная королева. Причём уже очень давно. Первые случаи встречи с ней происходили лет двадцать, а то и тридцать назад. Хотя, скорее всего, это разные особи попадались. Потому что обычные крысы и до трёх лет не доживают.

А это чудо природы редко кому на глаза показывалось, только единицы о ней говорили. И вообще, многие считали её существование местной легендой. А тут нате! Действительно обитает!

Косвенным подтверждением того, что курсант не обманывает, были постоянные случаи гибели молочных поросят. Их, полуобглоданных, а иногда и просто задушенных, в больших количествах находили и внутри, и в окрестностях свинарника. Грешили, в основном, на бродячих собак, но характер ран на тушках иногда наводил на смутные сомнения.

Во второй раз Лёха попал в свинарник где-то через месяц. В гуще нелёгких курсантских будней он уже успел подзабыть свой испуг, да и вообще, решил думать, что ему всё привиделось. К тому же никто из других сослуживцев, дежуривших после на свинарнике, не упоминал ни о какой огромной крысе. Мелкие, обычного размера, конечно, сновали повсюду, но той, седой и страшной, никто не видел.

Только, снова оказавшись в одиночестве у котлов с картофельным варевом ночью, Лёха почувствовал себя очень некомфортно. Он прямо физически ощущал присутствие зверюги и пронизывающий взгляд её чёрных блестящих глазёнок откуда-то из тьмы. Непрестанно озираясь и не выпуская, на всякий случай, из рук лопату для угля, парень провёл полночи. Но всё было спокойно. Наконец, тепло и сон всё же сморили его. Устроившись, так же, как в прошлый раз, на невысоком помосте из кирпичей и досок, уснул.

Сколько проспал, Лёха не знал, часов у него не было. От чего проснулся, сам не понял. Но всем нутром почувствовал, что будет, когда откроет глаза. Чуть-чуть размежив веки, сквозь ресницы прямо перед своим лицом увидел седую зубастую морду, шевелящую колючими усами! Тварь, стоя на задних лапах на земляном полу, передними цеплялась ему за плечо робы и обнюхивала лицо.

В ужасе отшатнувшись от огромных жёлтых зубов, курсант свалился с обрушившейся импровизированной кровати и покатился прочь. А крыса невозмутимо осталась на месте, лишь развернувшись в его сторону. Лёха забился в угол, выставив перед собой лопату. В эту ночь чудище сидело гораздо дольше, не спуская с парня сверлящих чёрных глаз. А может, ему минуты показались вечностью. Потом, как и в прошлый раз, неспешно удалилось в свой угол, оглянувшись напоследок.

До окончания учебки Лёха всеми правдами и неправдами старался не попадать больше в наряды на свинарник. Но под самый конец полугодового обучения всё же не смог отмазаться и снова угодил в такое страшное для него место. Хотел даже сбежать с дежурства, пусть на губу бы загремел.. Но всё же в последний момент передумал. Что он, не мужик, что ли?! Из-за какой-то крысы! Так и остался в ночь один у горящих печек.

На этот раз без сна и с лопатой в руках Лёха продержался почти до утра. Но молодой уставший организм взял своё, и парень закемарил. Проснулся от того, что стало трудно дышать. Открыл глаза и, как в кошмарном сне, снова встретился взглядом с жуткой крысой! Она уже примостилась на солдатской груди и скалила свои чудовищные резцы!
Вскрикнув, парень вскочил на ноги, сбросив с себя омерзительное существо. Крыса в полёте щёлкнула зубами, но Лёху не достала, а неуклюже, с хрюканьем, шлёпнулась на пол и зло зашипела. В горячке курсант уже размахнулся на зверюгу лопатой, чтобы пришибить тварь раз и навсегда, но объявший под её взглядом ужас сковал движения, сделал ватными ноги, и он по стеночке сполз на пол, потеряв сознание.

Когда очнулся, зловещей крысы рядом не было.

А через пару недель завершивших необходимую подготовку курсантов по разнарядке отправили во все концы Советского Союза в лётные полки. Лёхе и ещё нескольким бойцам достался Владивосток. Он даже рад был — как можно дальше от этого места со страшной неотвязной крысой!

Саня получил звание младшего сержанта и остался в учебке, для натаскивания очередной партии новобранцев. Но с Лёхой обменялись контактами и пообещали переписываться и перезваниваться. Солдатская дружба ведь самая крепкая.

С нового места известие от Лёхи пришло недели через две. Там он попал в боевую часть, где старослужащих было больше, чем молодых. Так что доставалось ему по полной программе. Но не это было самое худшее. В первом же письме друг написал, что снова увидел седую крысу! Ту самую! Он до мельчайших подробностей уже помнил её страшную морду, обознаться никак не мог!

На этот раз, правда, на грудь она не залезла, а появилась во время ночного караула, когда он нёс службу на отдалённом посту по периметру аэродрома. Как написал Лёха, он стоял на вышке и сверху увидел, как через колючку по траве перелезает некрупное животное. Сначала подумал — толстая собачонка или барсук… Но, приглядевшись, онемел. Это была она — седая крыса со свинарника из учебки! Не торопясь, подошла к деревянной лестнице, ведущей на вышку, где застыл в ужасе часовой, поставила передние лапы на нижнюю ступеньку и вперилась своим гипнотизирующим взглядом в лёхины глаза. Она явно его узнала!

Про заряженный автомат парень и не вспомнил, да и за бессмысленную стрельбу по животным по головке не погладят. Так и простояли до прихода смены караула, уставившись друг на друга.

После первого письма от Лёхи пришло ещё два-три. И в каждом он упоминал о новых встречах с неугомонным существом. Причём с каждым разом она подбиралась всё ближе…

А через несколько дней после получения последнего лёхиного письма Саню неожиданно срочно вызвали в штаб. Там его на проводе ждал звонок из Новосибирска. Звонила лёхина мать. Рыдая, она сообщила, что её Лёшеньку сегодня схоронили. Как объяснило командование части, где он служил, солдат сам наложил на себя руки, повесившись на собственном брючном ремне в казарменной сушилке. А звонит она потому, что Лёшенька в последнем письме просил сообщить Сане, если с ним что случится. Это «если что случится» тогда очень встревожило мать, и она уже собралась в дорогу к сыну, но вот не успела…

Спустя неделю после этого трагического звонка Сане пришло последнее письмо от друга Лёшки. Там он в полном отчаянии писал, что эта крыса его доконала, и он, наверное, сходит с ума. Но если с ним что-нибудь плохое случится, просил никому про эту тварь не рассказывать. Всё равно никто не поверит…

06.08.2016
♦ одобрила Инна