Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЖЕСТЬ»

11 апреля 2016 г.
Автор: Александр Подольский

Попрошайки из нас получились аховые. За полчаса пути от «Алтуфьево» до «Менделеевской» в пакет для пожертвований не бросили ни монеты. Девять станций, восемь вагонов, табличка «Помогите на операцию» и аутентично-затрапезный внешний вид — казалось, все сделано по уму. Но, похоже, в этой сфере деньги с потолка не падали. Хотя нас они и не интересовали, целью были настоящие попрошайки-инвалиды, а вернее — их хозяева.

Затея была рискованной, но Женя сама вызвалась сыграть инвалида. Ей надоело торчать дома, монтировать видео и накладывать субтитры, пока я добывал материалы «в поле». Она и раньше спускалась в метро со скрытой камерой, но тогда мы не изучали криминальную сторону подземки, а пытались найти истоки городских легенд и прочего народного творчества. Никаких особых дверей наши журналистские корочки не отворяли, так что с Метро-2 и секретными бункерами не сложилось, хотя знакомый диггер устроил нам небольшую экскурсию по ночным туннелям. Ничего интересного, как выяснилось. Измазались как черти, а ни одной даже самой завалящей крысы-мутанта так и не встретили. Не говоря уже про путевого обходчика или черного машиниста.

— Дальше по серой? Или перейдем? — спросила Женя, когда я выкатил коляску из вагона.

Сальные волосы, бледное лицо без косметики, куртка из восьмидесятых, джинсы в пятнах и тапочки на шерстяных носках вместо башмаков — Женя выглядела кошмарно. Пожалуй, мы даже чуточку переборщили. Я смотрелся не лучше, но, по крайней мере, не прятал руку, демонстрируя людям пустой рукав-культю, и не изображал парализованного ниже пояса.

— Дальше поедем, — шепнул я, осматривая платформу. — Не таскать же эту телегу по переходам, а к твоему чудесному исцелению народ пока не готов.

В потоке пассажиров мелькнул «ветеран». Классика. Безногий мужик в форме шустро передвигался на какой-то подставке с колесиками, работая руками. Ему уступили дорогу, поэтому до вагона он дополз быстро. Но перед дверью вдруг остановился. Повернул голову, уставился на нас и тут же покатил прочь от поезда. Охраны, которая обычно таскается за добытчиками, рядом не было.

— Вы как здесь? Кто такие?

На пальцах сидели татуировки, на форме награды, на лице борода. Натуральный ветеран.

— Беда у нас, — сказал я. — Серьезная. Вышли у народа помощи просить.

— Ну дают, — усмехнулся калека, — опять самодеятельность. Хозяин, сталбыть, не в курсе?

Ему подобные — лишь песчинки в огромном организме метрополитена, марионетки, у которых есть кукловод. За месяц работы здесь я записал десятки часов видео: интервью с подземными аборигенами, разговоры по душам, моменты различных сделок — от продажи наркотиков до оформления регистрации очередному душману, — разоблачения «беременных» попрошаек, бездействие полиции, зачистку молодчиками вестибюля, когда к ряженым нищим стала приставать компания пьяных фанатов. Удалось узнать даже некоторые имена держателей бизнеса. В общем, материала было навалом. За исключением одной темы. Как только речь заходила об инвалидах, все сразу замолкали, какие бы деньги я ни предлагал. Мол, у них свой хозяин. Хозяин туннелей. Будто бы и живут они все в туннелях где-то, наверху не показываются. Короче говоря, отдельная структура в подземельном синдикате. Как музыканты, только те и сами в охотку общаются, нормальные ребята, а эти всегда особняком. Странные, мол, и нечего о них рассказывать.

— Какой еще хозяин? Мы сами по себе.

Ветеран осмотрел коляску, Женю, табличку.

— И что за болезнь такая страшная? Сколько денег надо, чтоб тебя починить?

Женя начала было рассказывать, но ветеран схватил ее за коленку. Она вскрикнула и рефлекторно дернула ногой.

— Ну-ну, — поморщился калека, разворачиваясь. — Валите, пока не поздно!

Он прокричал что-то про хозяина, но слова зажевал гул поезда. Инвалид нырнул в вагон и исчез за волной пассажиров.

— Не нравится мне все это, — сказала Женя.

Первый раз она произнесла ту же самую фразу, увидев новую себя в зеркале. А вдруг кто знакомый узнает?

— Все по плану, не волнуйся.

У меня и впрямь все было под контролем. Во внутреннем кармане хватало денег, чтобы откупиться от кого угодно, а на быстром наборе ждала своего часа пара полезных номеров. Да и занятия боксом даром не прошли, хоть и отъелся я в последнее время, сменив редакционный офис на фриланс и ведение популярного блога о Москве. Главное, что контакт был налажен. Раньше инвалиды — в меру возможностей — от меня бегали, другие о них говорить не хотели, а стоило только покуситься на их хлеб, как сами полезли с допросами. Но это была мелкая рыбешка, хотелось увидеть кого-то поинтереснее. Или разговорить одного из калек. Хозяин туннелей, живут прямо в туннелях, наверху не показываются… Нужно было всю эту чушь расшифровать.

Мы поехали дальше, вниз по Серпуховско-Тимирязевской линии. Народу в вагонах хватало, но обходилось без толкучки. Время было выбрано идеально. На каждой станции я ждал, что нас встретят добрые ребята с головами в виде шаров для боулинга. Внутри бурлило какое-то детсадовское предвкушение, словно мы с Женей секретные агенты в тылу врага, работаем под прикрытием. И миссия наша сколь опасна, столь и интересна. Но Женя, похоже, былого энтузиазма не испытывала. Нервно смотрела по сторонам и каждый раз вздрагивала, когда ее случайно задевали в вагоне.

Срисовали нас на Нагорной. Высокий тип в кожаной кепке и пальто, с засунутым в карман пустым рукавом. Для попрошайки инвалид выглядел слишком прилично, но принадлежности к той же песочнице даже не скрывал. Сперва демонстративно пялился на Женю, затем на Нахимовском проспекте перешел с нами в соседний вагон, а выйдя на Севастопольской, принялся кому-то звонить. Я даже чуточку расстроился, когда до конца серой ветки мы доехали без приключений.

Я катил Женю вдоль платформы «Бульвара Дмитрия Донского», а она подсчитывала прибыль.

— Один билет на метро мы уже отбили, — с усмешкой сказала она. — Как делить богатство будем?

— Добровольно отказываюсь от своей доли, так и запишите в протокол.

— Лучше запишу, что у меня попа затекла.

— Я бы размял твою попу, но за это нас точно загребут.

— Фу, пошляк, — засмеялась Женя, — нас вообще-то две камеры пишут.

С нее слетела тапочка, и я обошел коляску, чтобы водрузить ее обратно. Со стороны это наверняка смотрелось какой-то извращенной сценой из «Золушки». Сказочный принц в лохмотьях припал на одно колено и примеряет парализованной красавице тапку. Та ей подходит, и живут они дальше долго и счастливо. Женя улыбнулась, будто прочитав мысли. Погладила меня по немытой шевелюре.

— Мы выглядим слишком счастливыми для сирых и убогих, — сказала она.

— Без разницы уже. Нас эти заметили.

Я хотел поцеловать Женю, но вдруг увидел его. Великан стоял в тупиковом туннеле, доставая почти до потолка. Черное лицо, безразмерная дубленка на голое тело, повсюду ожоги и паленая шкура. Он прижимал к стене калеку в военной форме, того самого. Сотканный из горелой плоти великан одним движением оторвал попрошайке руку, сгреб его под мышку и шагнул в туннельную тьму. Из черной дыры не донеслось ни звука.

— Гребануться можно…

— Что такое?

Я развернул Женю, но в туннеле уже никого не было.

— Ну и?

Действительно, ну и что?

— Ничего, забудь. Померещилось, — ответил я, прикидывая, засняла ли это камера в куртке. Хотя, даже если засняла, на таком расстоянии качество картинки будет «вырвиглаз».

— Когда у тебя «гребануться можно», значит, дело плохо.

На противоположный путь подали поезд. Народ пошел на абордаж. Я затолкал коляску в вагон и пристроился у закрытых дверей. Изображать попрошаек больше не хотелось. Все мысли были только о машине, а ее, как назло, мы оставили в «Алтуфьево». Час пути.

— Ты скажешь мне, что стряслось?

— Сам не знаю. Ерунда какая-то почудилась.

В вагон что-то ударило, и я заметил огромную обожженную пятерню на стекле соседней двери. Со стороны стены, где быть никого не могло. Помнится, гуляла по Сети байка о призраках, которые пугали пассажиров, стуча в окно. Вроде бы потом пара машинистов призналась в розыгрыше с резиновыми руками на палках, а может, это и не у нас было. В любом случае, на резинку или призрака такая лапища не тянула. Поезд зашипел и двинулся в темноту. Рука исчезла, оставаясь лишь в моем больном воображении.

Мы прошли пару вагонов, подальше от отмеченного, и решили третий раз по тому же маршруту не ехать. Женя ничего не заметила. Пугать ее я не хотел, поэтому просто предложил свернуть наше расследование до лучших времен. Попадется нам кто-то до конечной — хорошо, нет — и черт с этими инвалидами, без них сюжет сделаем.

Ближе к центру людей становилось больше. Вскоре началась давка, на кольцевой вагон забился под завязку. Я все время смотрел в окно за спиной, сверля глазами надпись «Не прислоняться». Так ждал эту проклятую руку, что пропустил самое главное. Когда Женя дернула меня за рукав, я, наконец, увидел наших попутчиков. Все они были калеками. Не полный вагон, конечно, но вокруг нас собрались только инвалиды. Одноглазые, однорукие, на костылях с пустой штаниной, у одного на лице зияла дыра вместо носа.

— Саша, — прошептала Женя, крепче хватая меня за руку.

Они смотрели на нас и скалились. Качали головами, облизывали губы и переговаривались друг с другом.

— Саша… — совсем уж тихо сказала Женя, и я опустил взгляд к ней.

Из-за коляски выполз маленький безухий цыганенок, пряча что-то в карман. Нырнул между ногами мужика в кожанке и слился с людской массой, которая в этом гребаном вагоне переваривала сама себя.

— Саш… я не могу… шевелиться…

Поезд ворвался в туннель, и я перестал ее слышать. Женя уронила голову на грудь. Я наклонился к ней, чувствуя, как чужие пальцы шарят в карманах. Женя была в сознании, по щекам змеились ручейки слез. Приближалась станция. Я продвинул коляску к выходу, и тут состав тряхнуло. На меня повалился одноглазый жирдяй в спортивном костюме не по сезону.

Из глаз посыпались искры, а из легких пополз последний кислород. В нос ударила вонь немытого тела, по сравнению с которой мой собственный запах казался цветочным благоуханием.

— Хозяина нельзя обмануть, — сказал жирдяй.

Коляску с Женей подхватили и вывезли на платформу.

— Стоять! Вы чего творите, уроды!

Я поднялся, но передо мной выросла живая стена. Калеки. На платформе мелькнула коляска с двумя провожатыми. В вагон хлынула людская река, вдавливая меня в стекло, на котором уже красовался отпечаток руки.

— Женя! Помогите! Люди, вы не видите, что ли?!

Ногу кольнуло.

— Я журналист! У меня камера! Все ваши рожи…

Слова больше не вылетали изо рта. Язык не слушался. По телу разливался холод. Цыганенок улыбнулся мне, убрал шприц в карман и спрятался за взрослых. Меня взяли под руки и забрали остатки вещей, включая камеру. Последнее, что я услышал, прежде чем уйти в наркотическую дрему, окрик кого-то из пассажиров:

— Да выкиньте вы отсюда этого бомжару!

…станции плыли сквозь туман, вспышками пробивались сквозь молочную стену, а потом вновь приходила тьма, непроглядная тьма туннелей, ходов черного мира, которые сожрали землю под городом, а скоро сожрут и сам город, фантомы кружились вокруг, фантомы с людскими лицами, людские лица в отражениях ламп, людские голоса в стонах железа, людские…

— Хозяин должен тебя попробовать. Как и любого новичка.

…мрак, первородный пещерный мрак, который пришел к нам из древних времен и обосновался в человеческих городах, в муравейниках электрического света, чтобы враз поглотить все и вся, и в этом мраке дышит он, в этом мраке живет и питается он, этот мрак и есть он…

— Лучше мы, чем хозяин.

…я слышу его шаги, слышу его дыхание, стук сердца, тук-тук, тук-тук, тук-тук, он древнее туннелей, древнее нас, древнее всего этого, он был всегда, и всегда был голоден, потому что голод тоже он…

Боль ослепила, иглами влезла под кожу, но прогнала морок. Я лежал на земле в каком-то темном закутке, из дыры открывался вид на туннель. Оттуда несло могильным холодом, сыростью. А еще была страшная вонь. Будто в нору забралось раненое животное и там сдохло. Похоже, я и был этим животным.

В темноте скрылся калека, держа в руке… другую руку. Я застонал. У правого плеча вились жгуты, а дальше ничего не было. Только забинтованная культя.

— Бл*ди, я всех вас убью… Всех… Где она…

Рядом над инструментами колдовал тот тип в плаще и кепке. Он усмехнулся:

— Все это не имеет никакого значения, молодой человек. Ни вы, ни ваша подруга больше не поднимитесь на поверхность.

Голова кружилась, боль рвала на лоскуты, но я нашел силы на один удар. Ногу мне отрезать не успели, и он вышел что надо. Даром что лежа. Если бы у этого мясника были яйца, по туннелю разнесся бы колокольный звон. Пока он корчился на земле, я кое-как подполз, нащупал в инструментах нож и всадил ублюдку прямо в горло.

— Да пошел ты.

Меня шатало из стороны в сторону, но я шел вперед. Ощущал на себе липкий взгляд из темноты, слушал эхо, которое перемешивало жуткий шепот со звериным рычанием. Я знал, что хозяин видит, как я покидаю тупиковый туннель, как падаю на контактный рельс, но тот оказывается обесточен. Как какой-то выпивоха помогает мне забраться на платформу, и как я сажусь в поезд.

Снова «Алтуфьево», снова вниз по серой ветке. Я выходил на каждой станции, искал ее, пытался привлечь внимание людей, но теперь я стал частью этого мира. Человеком из подземелья. Меня сторонились, игнорировали, отсаживались в вагоне, толкали и шли дальше. Даже полицейские. Ведь я был никто, грязный калека без документов.

А на поверхность меня не пускали они.

Когда станции на серой ветке закончились, я понял, что Женю больше не увижу. Я походил на лабораторную крысу в макете лабиринта. Сотни ложных ходов вокруг, иллюзия выбора. Но, в конце концов, крыса всегда придет туда, куда ей положено прийти. За моей спиной топтались наблюдатели без частей тела. Страшно представить, сколько их в метро. Они подталкивали крысу в правильном направлении, следили за тем, чтобы та играла по правилам, не нарушала границ лабиринта. И я подчинился.

Свод туннеля на «Бульваре Дмитрия Донского» подпирала громадная тень, и я покорно спустился туда. Чернота пришла в движение. Загудел от голосов туннель. Исполинская фигура нависла надо мной чернильным облаком. Хозяин раскрыл объятия, и я задохнулся от его запаха…

Теперь я живу в туннелях. Разумеется, я жив, иначе как бы рассказал эту историю? Вы можете встретить меня на серой ветке с восьми утра до полуночи. Каждый день. Пока от меня еще что-то осталось. Калеки — самые уважаемые люди в метро. Нас никто не трогает, нас боятся все работники подземки — как официальные, так и теневые, — мы можем оставлять себе всю выручку и отправлять гонцов на поверхность. Потому что у нас есть хозяин. Говорят, если слушаться и не пытаться сбежать, хозяин никогда не съест тебя целиком.

Я не слушаюсь, я жажду наказания. Иначе зачем мне вам все это рассказывать, правда? Я устал, сломался. Пропитался туннельной мглой, запахами нашей норы, точно выгребной ямы. Но покончить с собой здесь не может никто.

Женя тоже жива. По крайней мере, они так говорят. Но встретиться нам не суждено. Она много дней провела в яме под рельсами, пока не оглохла, а потом хозяин съел ее язык. Ни услышать меня, ни позвать она не сможет. Лишь увидеть. А от этого никакого толку, ведь хозяин объел мое лицо, забрав и глаза. Теперь мы с Женей словно покалеченные мухи, застрявшие в паутине метрополитена. Можем находиться рядом, можем спать в соседних норах, но никогда друг о друге не узнаем.

Пора заканчивать, за мной уже идут. Дам вам последний совет. Держитесь подальше от калек в метро, не пытайтесь с ними заговорить, не старайтесь помочь. Просто уходите. А особенно опасайтесь четвертованного уродца на инвалидной коляске. Безглазого, безгубого, безносого. Да, этот комок мяса — я. Понятия не имею, что написано на табличке, но прибыль я приношу. Впрочем, речь не обо мне. Сам я передвигаться не могу, и коляску должен кто-то толкать. Не знаю, кого все видят за моей спиной, возможно, он умеет надевать на себя других людей, но… Но я его чувствую. Этот запах горелого мяса и сожженной собачьей шкуры нельзя спутать ни с чем. Поэтому, если увидите меня, — бегите. Бегите, не задумываясь.

Наш хозяин всегда высматривает новичков в толпе. Потому что очень любит есть.
♦ одобрила Инна
5 апреля 2016 г.
Первоисточник: strashilka.com

Автор: Валькирия

На ночном небе из-за перистых облаков выглядывала полная луна, тускло освещая двухполосное шоссе, ведущее в загородный поселок. По дороге с небольшим превышением скорости мчался УАЗик, из колонок автомобиля доносились звуки рок-музыки. За рулем сидел молодой человек двадцати девяти лет, задорно кивая головой в такт. На пассажирском месте в изрядно подвыпившем состоянии дремал его лучший друг Антон. Константин, так звали водителя, был в прекрасном настроении, последнее время его дела шли все лучше и лучше, небольшой интернет-бизнес начал приносить доход, а на горизонте замаячила новая девушка, навевая скорые романтические отношения. Дела Антона тоже шли в гору, он успешно закончил факультет хирургии медицинского университета и уже ассистировал на операциях в городской клинике.

Этот вечер пятницы друзья провели в клубе, обмывая свои успехи. После чего, прихватив пару бутылок водки, направились в небольшой загородный дом, который Константин недавно приобрел.

До поселка оставалось всего несколько километров, камер ДПС на этом участке дороги не было, да и самих работников полосатой палочки никогда здесь не наблюдалось. Костя пребывал буквально в эйфории, когда его идиллию прервала появившаяся в свете фар девушка. Незнакомка внезапно выскочила на дорогу и выставила руки перед автомобилем. Парень резко нажал на тормоз, шины взвизгнули, машину понесло юзом. Все произошло за доли секунды, девушка лишь успела коротко вскрикнуть перед столкновением. Раздался глухой удар, и тело молодой светловолосой красавицы, отлетев на несколько метров, ударилось о дорожное покрытие и прокатилось по нему ещё метра полтора.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Автор: Walder Frey

Производственный процесс — это неисчерпаемый источник страшилок. Есть и у меня пара-тройка.

В начале трудового стажа занесло меня на завод по производству железобетонных изделий. Завод старый, еще пленными немцами построенный, до самой приватизации был на балансе Минобороны, поэтому часто для работы привлекался стройбат, а после перехода в частные руки — почти лишь гастарбайтеры. Естественно, ТБ никакой, оборудование, большей частью, металлолом под списание, как следствие, высокий уровень травматизма — раз в месяц кому-нибудь обязательно «прилетало». К счастью, за 2,5 года, пока я там работал, смертельный случай был лишь раз — да и тот от паленой водки. Мелкие же травмы были делом обыденным.

А старожилы помнили куда более суровые времена. Вот несколько случаев.

После заливки бетона, с помощью крана форма опускается в пропарочную камеру — прямоугольную бетонную яму метров в десять глубиной, куда подается пар. Температура в закрытой камере выше ста градусов. Само собой, это работа крановщика и стропальщика. Стропальщик цепляет форму, кран опускает ее в камеру. Когда камера заполняется, ее закрывают огромной стальной крышкой. Получается эдакая пароварка, где железобетон пропаривается всю ночь. Так выглядит, вкратце, производственный процесс.

В общем, обычные трудовыебудни, процесс идет, конвейер не останавливается ни на минуту. Вот уж и конец рабочего дня близок. Стропальщики с крановщиками закрывают пропарочные камеры. Люди снуют, как муравьи, хлопочут. Крышки камер плотно встают на свое место, в просыпанные песком швеллера, компрессорщик поднимает температуру, подает пар по максимуму. Все торопятся — скорей домой, к ужину и телевизору. Так, в горячке, никто и не хватился одного стропаля. Народу много, как тут за всеми уследишь?

Страшная находка обнаружилась лишь утром, когда открыли камеры, чтобы достать готовую продукцию. Мужик накрепко приварился к стальной лестнице для спуска в камеру. Сидел под самой крышкой, на которой остались следы запеченной крови и содранные ногти. Про внешний вид и говорить нечего — даже черствые работяги изрядно проблевались, а кто-то и в обморок грохнулся. Как такое случилось, никто толком объяснить не смог. Может, обронил чего бедолага, или замешкался внизу — вот и не заметили его, да и закрыли. Ударной пятилетке — ударный труд, как говорится.

Про другой случай, а вернее, даже не случай, а прямо-таки серийное самоубийство, я узнал, когда работал в бетоносмесительном цехе транспортерщиком. Работа, как говорится, не бей лежачего. Дают тебе двухкубовое корыто на колесах с электроприводом, и гоняешь ты на нем целый день от бетономешалки до поста формовки по рельсам, бетон развозишь. Ручку вправо — поехал вперед, ручку влево — назад. В перерывах покуриваешь, смотришь сверху, как мужички лопатами машут, надрываются. Посмеиваешься над ними, что уж там. В общем, нехитрую эту работу освоил быстро, с закрытыми глазами все мог делать. Подъезжаешь, бывало, под бетономешалку, накидают тебе оттуда полное корыто, глянешь через бортик — всё ли ссыпалось? — а рука уж сама ручку дергает. Тронется телега, а тебе по чайнику кожухом резиновым — бац! На кожухе-то бетона налипло немерено. Не смертельно, конечно, но шишки хорошие вскакивали. И без кожуха нельзя — бетон будет расплескиваться, собирать умахаешься.

Ну, в перерыве как-то и пожаловался бетонщику, мол, опять шишку набил. Тот посмеялся, да и рассказал, что когда еще солдатики-стройбатовцы на заводе работали, кожух железный был. А дальше мне понятно уж стало. Освоит солдат немудреную работу, осмелеет, и вся ТБ идет лесом. Заглянет служивый через борт телеги, да и за ручку дернет. Лихо покатится по рельсам телега, да только водила без головы уж правит. А головушка дурная в тележке едет, кожухом оттяпанная, как гильотиной. Ну да план-то горит, премии ждут ударников. Вот и списывают солдатика как боевую потерю. Мол, пал смертью храбрых на трудовых фронтах. Правда, когда уж статистика стала совсем устрашающей, так кожух и заменили на резиновый, что несколько облегчило процесс обучения трудовых кадров.

Ну, рассказывать-то много еще можно. Но вот еще один случай запомнился. Работал мужичок на конвейерной ленте. По ленте подается песок да щебень в бетоносмесительный цех. Конвейерщиков двое обычно — один внизу рулит, второй наверху. Протяженность ленты метров двести, за день не набегаешься, но работяги-то народ сметливый. Придумали систему сигнализации через освещение. Тот, что наверху, значит, выключателем раз-два — мол, пора подавать, включаю транспортер, готовсь! Второй тут же откладывает газетку и включает свой транспортер. Наберется песок и щебень, опять — раз-два, прекращай подачу! Отлично работала система, без сбоев. Смекалист русский народ! Не нарадуются напарники друг на друга.

И вот, сидит как-то транспортерщик внизу, покуривает. Тут сигнал — раз-два-пауза-раз, то есть «включаем транспортер, подаем песок». Всё, как обычно. Пока бункер песка наберется, полчаса пройдет, не меньше. И покурить успеешь, и чайку заварить. Халява просто! Однако минут через пятнадцать замигало освещение часто-часто. Видать, неладное что-то стряслось. Выключил работяга свой транспортер, да и рванул наверх, к напарнику. Бежит вдоль работающего транспортера напарника, видит, лента пустая уж, а всё не останавливается. И освещение мигает.

Пулей влетел транспортерщик в бункерную да и обомлел. Сидит его напарник на стуле сгорбившись, лужа крови вокруг, да руку-то левую к правому плечу прижимает. И хрипит, мол, помоги браток. Руку от плеча отнял, а там — матерь божья! — руки-то правой и нет. То есть, совсем нет, под самый корешок. Кость какая-то торчит, да еще часть легкого наружу, пульсирует, и кровь брызжет. Не сдюжил такого зрелища напарник, побледнел, да и в обморок грянулся. Неясно, как там дальше дело было, да только вытащил новоиспеченный калека напарника обморочного на крышу цеха, поднявшись аж на два пролета вверх, да с крыши уж и проорал, мол, спасите-помогите. В горячке, видать.

К слову, выжил мужик, хоть и руки лишился. Начальнику по ТБ и ОТ, конечно, влетело здорово, хоть и зря. По своей дурости работяга покалечился. Решил он барабан транспортера почистить от песка да грязи. Включил транспортер, сунул лопату и давай по барабану скоблить. Да, видимо, не рассчитал что-то — утянуло лопату под барабан и руку туда же. Вот и явил напарнику ужастик со спецэффектами.

В общем, есть чего порассказать. И с высоты падали, и голову на спор в гидравлический пресс совали, и под плитами погибали. Развлекался трудовой люд, не щадя живота. Не до техники безопасности, когда план горит. А часто и трубы горят, тоже фактор немаловажный.
♦ одобрила Инна
25 марта 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Петр Перминов

Хорошо, что вы меня нашли! Впрочем, я в «Службу спасения» всегда верил… Да нет, нет! Не беспокойтесь! Никакого головокружения. Кровь? Это ерунда! Она давно засохла. Теперь я в полном порядке. Полнейшем, так сказать… Только вот есть жутко хочется. Слона бы проглотил!..

Знаете, а я ведь раньше никогда не летал на конвертоплане! Ну, не доводилось как-то. Сколько нам лететь? Часа полтора? За это время я успею вам всё рассказать. С самого начала.

Я ведь, кажется, говорил, что меня Тимуром зовут? Тимур Иртегов. Гид туристического агентства «Урал-аэрокруиз». Наверное, уже бывшего турагентства, после всего, что случилось-то… Такая катастрофа и перед самым Новым годом!

С чего бы начать?.. Вы ж наверняка знаете, что в нашу фирму пришло письмо от Канадо-российского антропологического общества. Очень уж им захотелось арендовать наш дирижабль для проведения этнографической конференции. Ну, «Урал-аэрокруиз» — компания достаточно известная. Собственно говоря, мы именно тем и зарабатывали, что организовывали воздушные круизы. Обычно мы продаём путёвки разным людям, а весь корабль арендуют редко, потому как удовольствие это дорогое. Уж не знаю, откуда такие средства у научной организации (да и не наше это дело), факт тот, что они забронировали наш цеппелин на четыре дня. И двадцатого декабря, в полдень «Биармия» взмыла в небеса над Пермью и взяла курс на север. Я, как гид, естественно, заранее представился нашим гостям. Всего их было полсотни человек, по двадцать пять от каждой страны. Разумеется, всех я не запомнил, да этого и не требовалось, но с руководителями делегаций познакомился поближе. От наших был Виктор Сергеевич Лапин. Из Пермского национального. Доцент кафедры культурологии, если не ошибаюсь. Типичный такой: лет пятидесяти, невысокий, с большой лысиной и в очках... А у канадцев главным был Лесли Парк. Имя английское, а сам — типичный индеец: высокий, худой, носатый, волосы длинные, седые, собранные в хвост. И глаза индейские — тёмные, почти непроницаемой черноты. Ничего в них не прочтёшь. Кстати, он очень хорошо говорил по-русски. Чисто так, безо всякого акцента. Четверо его ближайших коллег внешне были тоже ему под стать: все, как на подбор, выше среднего роста, подтянутые, и все с явными примесями индейских кровей. Эти пятеро с самого начала держались вместе и несколько обособленно от других, в том числе, и от своих соотечественников. Вообще, знаете, я уже тогда не мог отделаться от ощущения, что передо мной не деятели науки, а сектанты.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
18 марта 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Александр Косачев

Я делаю эти записи в надежде, что они помогут не только пролить свет на произошедшее, но и понять причины моего, без сомнения, чудовищного поступка. Несмотря на то, что сегодняшний рассвет мне не суждено будет встретить, я отдаю (и всегда отдавал) себе полный отчет в собственных действиях. И хоть я отрицаю существование загробной жизни, тем не менее, не хочу прослыть свихнувшимся на почве опытов профессором химии. Также я должен заверить, что вины моей сестры Натальи в случившемся нет. О моих намерениях она не имела ни малейшего понятия.

Все началось в тот день, когда из лаборатории меня срочно вызвали на кафедру — звонила сестра. Я сразу почувствовал в ее необычно подавленном тусклом голосе что-то неладное. Мы не виделись довольно давно, и с момента нашей последней встречи я хранил в сердце образ веселой и жизнерадостной молодой женщины, посему был крайне удивлен тому, как робко она спросила разрешения приехать ко мне в гости со своим сыном. Вместе с изумлением я испытал в некотором роде даже возмущение: о каком разрешении идет речь? Пусть тотчас же садится на поезд и берет с собой и сына, и мужа! Стоило мне упомянуть про последнего, как я услышал нечто похожее на всхлип. Нетрудно было догадаться, что их семья переживает нелегкое время. Меня это смутило, но не испугало, поскольку Вадим (супруг сестры) всегда казался мне мужчиной уравновешенным и положительным. Так или иначе, я уверил Наталью, что с нетерпением ее ожидаю.

Следующим, весьма дождливым вечером мы встретились на вокзале. Я горячо обнял сестру, шутливо пожурил за то, что она меня совсем забыла, и попробовал сделать комплимент по поводу ее внешности, однако она остановила меня грустной улыбкой. Оба мы почувствовали неловкость: я никак не мог связать прекрасную некогда внешность с этой болезненно серой маской, всего за четыре года пришедшей на смену здоровому румяному лицу. Затем я протянул руку ее сыну, Диме, который никак не отреагировал и просто глядел с запрокинутой головой и разинутым ртом на медленно ехавший состав. Здесь необходимо заметить, что Дима родился идиотом, и в разговорах с людьми ему на помощь всегда приходила мать, подсказывая, что нужно сделать в ответ. В этот раз она молчала и вообще всячески старалась не замечать моих попыток общения с мальчиком. Я отнес это на счет плохого настроения и решил до поры до времени не вмешиваться.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
18 марта 2016 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Ечеистов Вадим

Поздняя осень. Сумрачный день, придушенный покрывалом из серой ваты ненастной мглы, зябко потел стылой изморосью и сквозь сон дышал густыми туманами. Юлий любил это время, и особенно такую погоду. Обожал тишину, не испорченную ни птичьим галдежом, ни лягушачьим кваканьем или стрекотаньем кузнечиков. Не шумит листва, не рычат трактора в полях, не перекрикиваются дачники. Эти суетные приметы растворились в прошлом вместе с летним теплом и окончательно забылись, стоило сорваться с ветки последнему листу.

В это время рыба в озёрах и реках совершенно забывала об осторожности. Щуки, судаки, окуни попадали во власть неуёмного голода, неистово стараясь набить брюхо поплотнее накануне зимы. Время жора. Рыба без разбора хватала приманку, прочно цепляясь на острый крючок, чтобы оказаться в садке удачливого рыбака. Если, конечно, знать хорошее место, не утоптанное сапогами нетерпеливых удильщиков. Юлий присмотрел такой уединённый бережок ещё с лета.

Сельские домики скрылись за бугром. До озера оставалось совсем немного, меньше часа пути, когда Юлий заметил нечто странное. Вдали, почти сливаясь очертаниями с туманом, стоял дом. Окружённый деревьями, он привлекал своей неухоженностью. Такие безлюдные жилища непременно должны скрывать в себе какую-то тайну. Здание в два этажа с мансардой и даже с декоративной башенкой над углом крыши. Фасад был укрыт штукатуркой.

Странно, Юлий приезжал на рыбалку летом, но не заметил этот особняк. Хотя, если подумать — ничего удивительного. Летом густая листва кустов и деревьев укрывала дом от чужих глаз. Даже сейчас голые ветки, стволы и стена сухих крапивных стеблей мешала толком рассмотреть удивительное строение. Юлий решил, что непременно должен осмотреть этот странный дом.

Окна были заколочены фанерой, которая от времени почернела, вздулась волдырями и кое-где расслоилась. Оконные проёмы были совершенно пусты, и сквозь них тоскливо выглядывало сумрачное нутро пустого жилища. Листы ржавого железа на крыше зияли дырами, а частью совсем провалились, открыв стропила осеннему небу. С близкого расстояния штукатурка уже не выглядела такой уж белой — она была серой, с пятнами сырости, пучками мха и паутиной глубоких трещин.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
15 марта 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Алексей Провоторов

«Говорят, на Бартоломеевой Жиже, под болотом, лежит кость. Лежит и гудит. Старая кость, живая. Кто её в теле носил, умер давно, а она всё никак. Большая, сказывают, через всё болото наискось.

Кто её услышит, спокойно спать не сможет до конца дней, а прислушаться надумает — с ума сойдёт. Блаженный Бартоломей в тех краях поселился, чтобы смирением и кротостью на позор выставить страхи перед костью, и год там отшельничал.

Когда же на следующую весну, как снег потаял, пошли люди навестить его, так он убил их и сожрал, и когда солдаты пришли и зарубили его, то нашли за жилищем его алтарь, а на алтаре кадавра, что он из костей складывал. Кости были человечьи, но складывал он из них подобие звериное. Кадавр был больно страшен, солдаты порушили его и сожгли, вместе с телом блаженного, а сами бежали оттуда».

«Поверия Подесмы»

* * *

Поздняя осень рухнула на лес, придавила. За ночь последние листья облетели, как хлопья ржавчины. Палая листва подёрнулась инеем, бурьян на полянах тоже. Лес стоял мёртвый и окостеневший, бесцветный, как пеплом присыпанный. Тревожно и мерно свистели птицы, утонувшее в пасмурном небе солнце едва светило сквозь ветви. Оно казалось размытым, бесформенным, словно медленно растворялось в густых холодных тучах, подтекая водянистой розоватой кровью.

Он как раз думал о том, мертва ли эта, в красном, или ещё нет, и подбирал в памяти подходящий заговор, когда услышал далёкий, мычащий стон впереди.

— Ынннаааааа…

Звук разлёгся в холодном воздухе, потерялся меж стволов. Как будто дурной гигант шлялся лесом. По спине пошли мурашки. Неблизко, прикинул Лют, но глазом бы увидел, если б не дым, шиповник и густой тёрн. В этих зарослях Лют исцарапал уже всю куртку — к Бартоломеевой Жиже не вела ни одна дорога.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: proza.ru

Автор: Станислав Бергер

Предупреждение: жесть.

---------------

Мать выпутывается из одеяла, из тряпок собственных снов, как из паутины, ножом распахнутых глаз прорывая реальность. Сегодня все опять повторилось. Эти страшные кошмары целую ночь давили шершавой пятой на грудь, заставляли рвать рот в неистовом вопле, и плеваться, и дергать волосы из твердого темени, и плакать. Плакать мать ненавидела сильней всего, обесчувствленная, она проклинала себя за это.

Он знает цвет её слез, нежно-бензиновый, солёный, и подходит, чтобы увидеть её слабость и стыд.

Она встает, засовывая ноги в равные тапочки, наспех кутается в халат, держа под ним распухшие, синие соски, и талию, с которой уже три месяца не сходит лишай. Наскоро собирает волосы и идет на кухню, в запахе герани и валокордина, она каждый день пишет книгу выживания на холсте ржавых труб, или белых, как реанимация, как снег, который пока ещё не испачкали.

Лучше б лежал снег, лучше б был февраль. В холоде рвота не так воняет, она вспоминает это, склонившись над унитазом.

— Мама... — доносится слабое из коридора.

Она выпрямляет спину.

— Чего тебе?

— Я хочу есть. Найди мне поесть.

Сегодня. Это нужно сделать сегодня. Она не переживет ещё одного сна. Сна, в котором кончается время, и земля трещит от сгоревших костей. Это по его вине приходят сны, он заставляет их слетаться, будто цикад на костер.

— Я принесу.

— Когда?

— Скоро.

Он заставит её делать гадости. Натолкать в задницу ржавых гвоздей и ходить с ними, приседая, как курочка, кудахтать, исторгая их наружу в теплой венозной крови из мелких сосудов, он любит это, как обычные дети любят сладкую вату или мороженное.

— Нужно купаться, — говорит мать, стирая с губ остатки вчерашнего ужина. — Я наберу тебе ванную.

— Я не хочу купаться, я хочу есть!

— Ванная теплая, с душистой пеной. Это особая пена, чудесная, и такая приятная к телу. Словно лежишь в облаках.

Пока из крана бежит струйка воды, мать раздевает его, стараясь не смотреть в глаза. Лучше на пол, где снова сдохли мокрицы, или на окошко, несущее слабенький свет из кухни, на груду нестиранных полотенец, или даже на сарафан, замоченный в тазу ещё с прошлого года. Вода почти испарилась, вещь дурно пахнет, покрытая мыльной пленкой. Теперь некуда его надевать, она решает, что если сегодня все получится, если бог или что-то ещё направит её руку, то сарафан обязательно будет постиран и надет. Вода подходит к краю ванной, мать грезит вечерними бульварами и огнями кафе, где громко говорят и пьют вкусные, пьянящие напитки. Она будет ходить туда, каждый день, выпивая столько, сколько поместиться в желудок. Она превратит свою жизнь в полыхающую гирлянду, сладко посасывая губу, она пробует температуру воды и добавляет туда пены. Перламутровые хлопья расползаются в стороны, ей хочется дышать ими, теплыми, облегающими тело, она и сама примет такую же ванную, как только проклятье закончится.

— Мне это не нравится, — говорит он, погружая маленькое тело в воду.

— Ничего, ты просто помойся, а я пока поищу еды.

Она делает вид, что уходит на кухню. Это так просто — подделать шаги, а самой стать за дверью, и смотреть, как он играется с пеной, намазывая её на лицо и кладя на голову шапочкой. Она снимает халат, полностью голая, стоит и не может привыкнуть к той ясности, к той прекрасной чистоте внутри головы. Эти сны прекратятся, о да, больше никаких кошмаров, никаких страшных имен, никаких ржавых гвоздей.

Табуретка сгодится. Она заворачивает её в халат, и снова крадется к ванной. Как приятно видеть улыбку в отражении разбитого зеркала, это ведь он заставил его разбить, и сосать осколки, пока они нежно резали десны до самой кости. Теперь ты за все ответишь, свинья, и душа твоя сгорит, провалившись через сто адов, и никогда больше не пойдешь в школу, в эту проклятую школу, где легион таких, как ты. Мерзких, уродливых гнид. Да, да, вот он видит мать на пороге, не понимая, зачем она притащила халат. Его глаза и по-детски круглые щеки немного дергаются, он подозревает, но слишком поздно.

Мать бьет его, первым же ударом проломив голову насквозь, пестрая ткань халата уходит в алый, пена становится красной, а мать бьет, неистово занося руки на головой, усиливая этим удар, снова и снова долбит табуреткой, и его мозг закипает в кровавом котле, и вылетает наружу через острые края сломанного черепа, мозг маньяка, мозг маленького сатаны, он ведь знал, что нельзя кормить черных собак, потому что в них Сатана, нельзя приводить их домой и заставлять лизать у неё. За все, урод, ты получаешь сполна, за собак, за гвозди, за битое стекло в молоке.

Закончив убийство, она переворачивает табуретку, садится, и опускает руки в теплую воду. Как хорошо, наконец-то согреется. И уснет, прямо сейчас, ляжет в постель и забудет кошмары. Это все обстоятельства, так бы он жил, или был бы нормальным ребенком. Но нормальных детей не бывает. Мать думает об этом, ложась в постель, голая, с мокрыми до локтя руками, никаких детей, и никакая она больше не мать.

Сны, наконец-то сны, душистые сны проспектов.

И больше никаких кошмаров.
♦ одобрила Инна
29 февраля 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

1.

Умоляю вас, никогда не забывайте закрывать входную дверь в квартиру! Слышите? Никогда! Я знаю, о чём говорю, потому что это именно я тот, кто однажды, отвлёкшись на сигнал телефона, не закрыл входную дверь на замок, а просто захлопнул её. Такое, кажется, простое действие — два раза крутануть барашек влево, а я совершенно выпустил его из внимания. Той же ночью всё и началось.

Я проснулся в полной темноте ночи, смутно осознавая причину пробуждения — вроде бы грохнула входная дверь. Да нет, приснилось, подумал я, не может такого быть, я же всегда запираю дверь на замок. Я уже почти уснул снова, но крохотная назойливая мысль на периферии моего сонного сознания начала пульсировать, разрастаясь, и в итоге выдернула меня из дремотного состояния: «Я забыл крутануть барашек… Я забыл крутануть барашек. Я забыл крутануть барашек!..»

Я тут же встал и пошёл в коридор, к закрытой, в чём я изо всех сил пытался себя убедить, двери, нажал на ручку — и… дверь распахнулась в пустое и тёмное пространство подъезда. Всё-таки забыл. Я живу один, в старом советском доме, в квартире из двух крохотных комнат.

За дверью у меня лестничная площадка, пролёт вниз, пролёт вверх, плетёный коврик перед дверью. За которым я всегда слежу — чтобы лежал ровно и был чистым. И который сейчас валялся примерно в метре от двери, изрядно потоптанный.

Я подвинул босой ногой коврик поближе и подумал уже было о том, что завтра почищу его, как вдруг мой позвоночник холодным шомполом пронзил страх, даже дикий ужас, вызванный случайной мыслью о звуке, из-за которого я проснулся. Грохот входной двери. Кто-то открыл дверь и грохнул ею, закрывая. Может быть, даже кто-то вошёл в квартиру. И стоит где-нибудь у меня за спиной и готовится ударить меня ножом в эту самую спину…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
28 февраля 2016 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Лев Рыжков

1.

Я отчетливо помню вечер, когда ты проявила интерес к моему шкафу.

Прошла неделя после того, как ты решила, что ночевать у меня, в принципе, удобно. И дня три после того, как на полочке моего умывальника появилась твоя зубная щетка, на вешалке — твое полотенце, а над ванной вдруг выстроились неведомые мне притирания и соли для ванн.

Ты решила переселиться ко мне. А я знал, что добром это не кончится. Нет, конечно, какая-то надежда была. Абсолютно неразумная. Как расчеты болельщика сборной России на то, что Канада вдруг пролетит нашим хоккеистам со счетом 0:8.

Надежда умерла, когда ты спросила:

— А что у тебя в шкафу?

Мое небрежное: «Да так, барахло всякое», — тебя, конечно, не удовлетворило. Ответ был столь же бесполезен, как глоток пива-«нулевки» для алкоголика в пикирующей стадии многодневного запоя.

Потом ты задала второй ненужный вопрос:

— И почему он заперт?

У меня была наготове ложь, которая, в теории, была способна остановить твой интерес.

— Это хозяйский шкаф. Хозяев квартиры. И там их какое-то барахло.

— И ты даже не знаешь, что там?

— Не имею никакого желания знать.

У тебя был опыт работы риэлтором. Ты надула губки и понесла стервозную псевдо-лайфхак-ахинею:

— Вот интересные! Да этот шкаф полквартиры занимает…

Ну, на самом деле, даже не восьмую часть.

— А платишь ты, наверное, в полном объеме? Да? Да?

Тебе совсем не шло быть такой. Житейская коммунальная хватка — это очень несексуально.

Ты не успокоишься — это было понятно сразу.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна