Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЗАБРОШЕННЫЕ МЕСТА»

18 марта 2016 г.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Ечеистов Вадим

Поздняя осень. Сумрачный день, придушенный покрывалом из серой ваты ненастной мглы, зябко потел стылой изморосью и сквозь сон дышал густыми туманами. Юлий любил это время, и особенно такую погоду. Обожал тишину, не испорченную ни птичьим галдежом, ни лягушачьим кваканьем или стрекотаньем кузнечиков. Не шумит листва, не рычат трактора в полях, не перекрикиваются дачники. Эти суетные приметы растворились в прошлом вместе с летним теплом и окончательно забылись, стоило сорваться с ветки последнему листу.

В это время рыба в озёрах и реках совершенно забывала об осторожности. Щуки, судаки, окуни попадали во власть неуёмного голода, неистово стараясь набить брюхо поплотнее накануне зимы. Время жора. Рыба без разбора хватала приманку, прочно цепляясь на острый крючок, чтобы оказаться в садке удачливого рыбака. Если, конечно, знать хорошее место, не утоптанное сапогами нетерпеливых удильщиков. Юлий присмотрел такой уединённый бережок ещё с лета.

Сельские домики скрылись за бугром. До озера оставалось совсем немного, меньше часа пути, когда Юлий заметил нечто странное. Вдали, почти сливаясь очертаниями с туманом, стоял дом. Окружённый деревьями, он привлекал своей неухоженностью. Такие безлюдные жилища непременно должны скрывать в себе какую-то тайну. Здание в два этажа с мансардой и даже с декоративной башенкой над углом крыши. Фасад был укрыт штукатуркой.

Странно, Юлий приезжал на рыбалку летом, но не заметил этот особняк. Хотя, если подумать — ничего удивительного. Летом густая листва кустов и деревьев укрывала дом от чужих глаз. Даже сейчас голые ветки, стволы и стена сухих крапивных стеблей мешала толком рассмотреть удивительное строение. Юлий решил, что непременно должен осмотреть этот странный дом.

Окна были заколочены фанерой, которая от времени почернела, вздулась волдырями и кое-где расслоилась. Оконные проёмы были совершенно пусты, и сквозь них тоскливо выглядывало сумрачное нутро пустого жилища. Листы ржавого железа на крыше зияли дырами, а частью совсем провалились, открыв стропила осеннему небу. С близкого расстояния штукатурка уже не выглядела такой уж белой — она была серой, с пятнами сырости, пучками мха и паутиной глубоких трещин.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
13 марта 2016 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Пётр Перминов

— Ну, готовы увидеть кое-что по-настоящему интересное? — спросил Михаил Алексеевич.

В темноте я не видел его лица, но был уверен, что он лукаво улыбается. Мы находились в подвале больницы, построенной одним из Строгановых для лечения заводских рабочих. Больница появилась незадолго до отмены крепостного права, по назначению не использовалась со времён Октябрьской революции, а ныне и вовсе представляла собой торчащие посреди бурьяна голые стены без окон, дверей и крыши.

Мой спутник указал на что-то лучом фонарика. Я глянул и оцепенел. Буквально замер с вытаращенными глазами и отвисшей челюстью: вдоль стены лежал скелет. Судя по чёрной плесени, покрывавшей его, лежал он здесь уже давно, скорее всего, не один десяток лет. Конечно, зрелище чьих-то бренных останков уже само по себе может вогнать в ступор любого, кроме прожжённых циников, но здесь… Здесь было кое-что другое: скелет принадлежал существу, каких нет и не может быть в природе!

Впрочем, считаю нужным дать небольшие пояснения.

Я приехал в этот старинный прикамский городок, надеясь собрать кое-какой материал для новой книги. Во второй половине 90-ых интерес ко всему таинственному и сверхъестественному был высок как никогда. Интерес этот подогревали и регулярные публикации о Молёбской аномальной зоне, и показ сериала «Секретные материалы» по первому каналу, и масса книг о потустороннем, заполонивших прилавки. Мне хотелось быть в тренде. Моя предыдущая книга «Йети: хозяин лесов», посвящённая поискам «снежного человека» в российской тайге, неплохо продавалась. Но гонорары, какими бы большими они ни были, рано или поздно заканчиваются. Я решил взяться за новый опус, на сей раз посвящённый загадкам горнозаводского Урала. Это направление показалось мне весьма любопытным: соперничающие династии Демидовых и Строгановых, медеплавильные и солеваренные заводы, подземелья, бунты, особая мифология, элементы которой щедро разбросаны по творчеству Бажова… Было и кое-что ещё: байки о гигантском пауке-людоеде, обитавшем в одном из городских подземелий, и слухи о здешнем враче, немце Михаэле Штокмайере, практиковавшем чёрную магию и бесследно пропавшем вскоре после установления советской власти. Истории об огромных пауках отнюдь не типичны для городского фольклора, поэтому я предполагал, что из них можно выжать что-нибудь стоящее. Я изложил свои идеи издательству, и оно отнеслось к ним вполне благосклонно: предложило новый контракт, выплатило аванс и предоставило полную свободу действий.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
13 марта 2016 г.
Первоисточник: inter-kot.blogspot.ru

Автор: Hagalaz

Дворники захлебывались крупными хлопьями снега, машина ревела, прокручивая колесами мокрую белую массу. Андрей попробовал сдать назад, старенький Ниссан дернуло и качнуло, но безуспешно — автомобиль крепко засел в сугробе. Парень поставил передачу на нейтралку и откинулся на сидение. До Оренбурга оставалось километров сто, он проехал большую часть пути и вылетел в кювет, когда машина потеряла сцепление с дорогой.

Андрей натянул шапку, перчатки и вылез наружу. Вокруг стояла недвижимая, прозрачная и ломкая, словно стекло, тишина. Серое небо сыпало снегом, лениво перегоняя однотонные облака. Он оглядел машину и понял, что без чужой помощи покинуть это место не удастся. Ниссан утопал в снегу по самый капот, из сугроба торчали ветви какого-то куста.

Он обернулся, обреченно рассматривая темную колею, что оставил, когда летел с матами вниз, пока машина не застряла намертво. Андрей сел обратно в салон, потирая мгновенно замерзшие руки, и достал мобильный телефон. Часы показывали половину четвертого. Зимой темнеет рано, выбираться нужно было как можно скорее.

Вежливая девушка из телефонной трубки сообщила, что дорогу замело, и эвакуатор доберется только к утру, а может, и еще позже. Все у них, у людей на том конце провода, проводящих время в тепле и уюте, зависело от обстоятельств.

В этот момент он ощутил какую-то смутную тревогу. Андрей был городским жителем, привыкшим к работающему телефону под рукой, и одна только мысль о том, что закончится бензин, и холод каплей за каплей выдавит из него жизнь, словно пасту из тюбика, заставляла его руки дрожать. Он не слышал штормового предупреждения, снегопад начался, когда он уже отъехал от города на приличное расстояние, и за пару часов превратил дорогу в бесконечное снежное месиво.

Андрей набрал номер спасателей, ему хватило бы и обычного внедорожника, чтобы вытащить свою малышку и продолжить путь.

Еще одна вежливая девушка равнодушно сообщила, что они, конечно, попробуют сделать все возможное, но скорее всего придется ждать до утра.

— Сейчас проехать к вам не-воз-мож-но, — произнесла она по слогам, как будто Андрей был семилетним ребенком. — Я советую вам оглядеться, возле трассы располагается много населенных пунктов, может быть, вы рядом с одним из них.

— Спасибо, — упавшим голосом прошептал он и опустил руку с мобильником на колени.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: engelrot.ru

Автор: Василий Чибисов

— Только не подходи к водичке близко, а то унесет.

Сара не заметила, как они дошли до берега. Сам путь через бескрайнее поле помнился весьма смутно. Вроде старушка все нахваливала свой новый посошок и звала какого-то Яшку. Заговоренные от ран ноги не чувствовали ни травы, ни холода, ни влажности, ни усталости.

Река с шумом несла свои воды куда-то на юго-запад. Интересно, откуда она течет? И что это вообще за река такая?

Луна швыряла вдоль маслянистой поверхности радужные камушки. Ветер, играя против течения, пользовался случаем и раскрашивал пенистых барашков во всевозможные цвета. С юга все ощутимее тянуло сладковатым ароматом, переходящим в приторное зловоние. Сара глубоко вдохнула теплый воздух.

Это был ее ветер. Убаюкивающий вершины алых барханов в самом центре одинокого и пустого мира. И ветер принес с собой откровения.

Рядом что-то хлюпнуло. Из воды вылезла рогатая туша и, трусливо обогнув Сару, пошла на поиски свежей мартовской травы.

Соколова, уже ничему не удивляясь, лениво повернула голову влево. Непослушное зрение по-прежнему различало среди ночного пейзажа размытую фигуру старушки, опирающуюся на искривленный короткий посох. Рядом действительно пасся тощий теленок, время от времени подбегающий к реке и жадно лакающий воду широким, словно надутым, синюшным языком.

— Бывает же такое... — сонно произнесла Сарочка. — А зачем же бычок эту отраву пьет?

— Он только ее и может пить. Привык, поди.

И действительно, животное поглощало загрязненную воду с упорством нефтеперерабатывающего завода.

— А можно его погладить?

— Яшу? Не знаю, он к людям близко не подходит. Но попробуй, ты девочка добрая, тебя скотинка не должна бояться.

«Добрая девочка» с опаской приблизилась к теленку. Подобных животных она видела только на картинках и заранее им не доверяла. Боднут еще!

Но бычок доверчиво уставился на Сару желтоватыми белками глазищ и попытался втянуть в пасть распухший язык. Два расфокусированных отсутствующих взгляда встретились и обменялись обещаниями не причинять друг другу вреда. Животное шагнуло вперед на тощих слабых конечностях и утробно не то завыло, не то зарычало.

— Ой. А шо это он? — замерла Сарочка.

— Не бойся, внученька. Он так здоровается. Признал, поди.

Делать нечего. Обижать добрую старушку сомнениями в ее питомце не хотелось. Вот только как гладят коров? Наверное, почти как собак. Девушка почесала теленку за ухом. Наманикюренные ногти заскребли по черепной кости. Как забавно у коров все устроено. Не одергивать же теперь руку, в самом деле! Сара попыталась погладить спину животного, но и тут ее пальцы наткнулись на звенья оголенного хребта.

Сквозь щели между костями потянуло теплом разлагающихся внутренностей и уже знакомым сладковатым запашком.

— Видишь, как отощал родимый? — причитала тем временем старушка. — Если бы не эта вода, совсем бы уже издох.

— Бедняжка, — Сарочка искренне посочувствовала странному существу, но на всякий случай отошла подальше. — А чем Вы его кормите?

— Деточка, так ведь коров только зимой кормят, а в теплое-то время их пасти надо. Вот и ходим по пастбищу.

— Так это пастбище? — сквозь тяжелеющую дрему удивилась Сара. — Я думала, тут люди живут.

— Ой, внучка, люди где только не живут. Как тараканы, хоспаде прости. Так что ж теперь, скотину взаперти держать? Он же тогда, поди, загнется. А у пастбища этого длинная история.

-------

Когда после гражданской войны стали активно колхозы строить, эта земля стала настоящим спасением для голодающих крестьян. Большевики тогда решительно пресекали попытки массового забоя скота. Мясную породу надо было беречь, лелеять и разводить, а не резать почем зря.

Тем же, кто трудился в пределах нынешней Московской области, было приказано под страхом расстрела увеличить поголовье мясных пород крупнорогатого скота вдвое. Впрочем, двадцатые были тем счастливым периодом в жизни советских граждан, когда основной мотивацией был не страх, а радостное воодушевление и восхищение мудрым и харизматичным Ульяновым.

Холмистую низменность за пару месяцев взрыхлили, засеяли седератами и кормовыми культурами, надежно огородили от лесистой местности. Скот и хозяйственный инвентарь свозили со всей России. Этого добра было в избытке после очередной волны раскулачивания.

Мероприятие удалось на славу. Небольшой коровий рай на отдельно взятом пастбище был построен. Поголовье росло. В совнаркоме были довольны.

Но вот однажды течение стало приносить странные находки. То деревянные костыли, то большие куски марли, то запаянные наглухо склянки с заспиртованными эмбрионами. Пошли слухи, что где-то в Москве отряд НКВД ликвидировал подпольную больницу, в которой делали запрещенные аборты и проводили странные опыты над людьми.

Впрочем, это были всего лишь слухи.

А вот «дары моря» оказались неприятной реальностью. Скотоводческая идиллия оказалась под угрозой срыва. На каждую меру предосторожности чудо-речка отвечала новой уловкой.

Первый по-настоящему инцидент произошел в период летней жары. Лучшая буренка колхоза зашла в воду охладиться. Нет, ее никто не съел, не обидел и не лишил возможности ходить. Вот только вечером доярка обнаружила, что к вымени буренки намертво прилипли бинты. Да не просто прилипли, а намертво въелись в кожу. Попытки оторвать отвратительную материю приносили животному страдания.

Вызвали из Москвы главного ветеринара. Не задавая лишних вопросов, товарищ эскулап бросился на спасение экспериментального ударного колхоза. Но опоздал.

Буренка умерла в страшных мучениях. С виду безобидные грязные тряпки буквально прогрызли себе путь внутрь вымени, свернувшись там тугим клубком. Когда же врач начал вскрытие и извлек гнойный комок, у всех присутствующих вырвался крик ужаса.

Бинты, словно живые, стали расползаться по полу в поисках нового теплого местечка.

Колхозники не растерялись и подобное безобразие пресекли. Матерчатое тряпье, источающее гной, изловили щипцами, облили авиационным керосином и сожгли. Тушу несчастной коровы упаковали в несколько слоев прорезиненной мешковины и увезли в Москву, для доклада лично товарищу Дзержинскому.

Реку же выше по течению перегородили прочной решеткой, около которой дежурили сотрудники ЧК с баграми. Все московские заведения, расположенные недалеко от береговой линии, были подвергнуты тщательной проверке. Что особенно подозрительно, близость именно к этой реке резко повышала вероятность обнаружить в неприметном здании подпольную клинику. В основном это были абортарии, но хватало и фармацевтических «лавочек», и торговцев смертью (эвтаназия была востребована везде и всегда), и специалистов по восстановлению мужской силы.

Поток сомнительных колбочек, бинтов, плаценты, гноя и всего остального прекратился. Колхоз радовал страну и партию своими достижениями. Решетки на всякий случай оставили на месте. Как и бдительных архаровцев.

В одно прекрасное утро вышедшее на водопой стадо наткнулось на изрядно обмелевшую речушку. Через несколько часов в колхоз прибыли водовозки, обеспечившие скотину водой с избытком. Вместе с ними примчался и взмыленный парторг, пользующийся среди колхозников уважением и репутацией своего в доску.

Не подвел крестьян этот товарищ: честно поделился последними новостями из столицы. Оказывается, железный Феликс поддерживал переписку с какими-то влиятельными лицами из Европы. Лица эти поражали западную буржуазию не столько благородным происхождением или финансовыми успехами, сколько познаниями в оккультизме. Сливки загнивающего западного общества были очень падки на подобные фокусы. Чем и пользовались сочувствующие большевикам немецкие (или австро-венгерские, кто их там разберет) самозваные чародеи. Деньги для РСДРП выкачивались из карманов богатых зевак и любителей спиритизма.

Но и после победы революции Феликс продолжал поддерживать связь со своими спонсорами. На всякий случай, которым оказалась неординарная ситуация с «больничной речкой» (так окрестили ее в колхозе). Поговаривают, что ответ из Австрии доставил лично министр иностранных дел молодой республики. Дзержинский же, едва пробежав глазами письмо, раздал несколько важных, практически судьбоносных для страны приказов.

По союзу прокатилась волна странных арестов. Столичные клиники были буквально выпотрошены: чекисты в сопровождении лучших химиков проверили каждую баночку-скляночку, каждый темный угол, каждый лабораторный журнал.

А городскую часть больничной речки отправили под землю, за одну ночь прокопав что-то вроде временной канализации. Впоследствии сооружение довели до ума, заперев поток воды в непроницаемый бетонный короб. Но судьба колхоза уже была предрешена.

Речка обмелела, ее течение замедлилось. Фактически, у колхоза появился свой средних размеров пруд. И не успели крестьяне подумать о разведении там какой-нибудь рыбы, как рыба появилась сама. Да не какая-нибудь, а упитанная, крупная, почти бескостная. И главное, не поймешь, что за вид такой. Вроде и на сома похожа, а вроде и не сом. На коров вот только бросалась и утащить в пруд норовила, когда те в воду заходили. Впрочем, это только облегчало задачу по ловле слишком самоуверенной рыбы. Коровам же спокойно разрешали пить из пруда, рассудив так: раз рыба тут живет и плодится, то и скотине ничего не будет.

Логика в этом решении была, но вот только у речки нашлось, что возразить.

Переход на рыбную диету был как нельзя кстати. Приказ партии не резать скот выполнялся без труда. Мясо чудо-сомов было сочным, питательным и на вкус больше напоминало слега недожаренную курятину. Однако через какое-то время колхозники стали жаловаться на боли в животе. Вскоре боли переросли в колики. После первых смертей из столицы прибыла очередная комиссия быстрого реагирования. У всех колхозников диагностировали острую глистную инвазию. Но — вот незадача! — ни вскрытие, ни анализ кала не выявили собственно глистов. Грешили, разумеется, на рыбу. Уж больно неизвестный родственник сома был гастрономически идеален. Несколько экземпляров увезли «на опознание», а ловлю и употребление в пищу строго запретили.

Не помогло.

Ясность внес его величество случай. У одной доярки скрутило живот аккурат после хорошего удоя. Ведро своей добычи нерадивая колхозница оставила в углу коровника, а сама убежала в ближайшие кусты. Там она и осталась лежать, пока ее не нашли, уже окоченевшую, с обильным внутренним кровотечением.

Через пару дней в углу коровника местный алкоголик Борька обнаружил злосчастное ведро. Только вместо молока там была студенистая полупрозрачная жидкость. Решив, что пропадать добру никак нельзя (а может, по другим алкогольным соображениям), мужик поволок ведро к выходу, намереваясь вылить студень под ближайшую яблоню. Не дошел. Уснул в обнимку с ведром на пороге коровника. Практически мордой в салат. Точнее, в холодец — настолько плотным был студень.

Через пару часов Борьку обнаружил председатель Михаил Григорьевич, делавший экскурсию для внезапно нагрянувших чекистов. Не было предела наглости и цинизму, с которыми пьяница разрушал только что созданный председателем образ идеального коммунистического уклада. Возмущенный Григорыч (носивший кличку Горыныч) в сердцах пнул тунеядца и потенциального врага народа.

Пинок перевернул не только тело, но и представления председателя о дармоедах. Обычно дармоеды — это те, кого ты кормишь даром. А вот если самого дармоеда начинает кто-то даром есть? Как это называется? Председатель не знал. Но полупрозрачных червей, пожирающих лицо Борьки, запомнил на всю жизнь. И бурлящий в ведре студень — клубок жирненьких существ — тоже. Правда, жить Горынычу оставалось недолго. Как и всему колхозу.

Железный Феликс лично руководил зачисткой экспериментального пастбища. Река была молочно-белой от хлорки. Людей убивали следом за коровами и бросали в один скотомогильник. Дома сжигали дотла. Даже землю несколько раз перекапывали, чтобы как следует пропитать ядохимикатами.

Все воинствующие атеисты из правительства дружно перекрестились: в колхозе выращивали мясную породу скота. Молоко оттуда никто не планировал вывозить. Страшно представить, что случилось бы, начни колхоз снабжать Союз молочной продукцией. Впрочем, и до мяса дело тоже дойти не успело. Скот-то надо было сначала как следует увеличить в числе и только потом уже резать.

Но, отразив одну опасность, товарищи народные комиссары столкнулись с другой. На страну надвигался голод.

-------

— Вот так, внученька. А потом тут дачи построили для работников политбюро. Они-то знали про мертвое пастбище и строго следили за порядком. Я их не виню. Хотя скотину жалко. Одного вот Яшку спасти удалось. Он тогда беду почуял, сиганул в больничную речку и поплыл. Уж его сомики-то потрепали, родимого. Да бог миловал, не дал помереть скотине.

— А он точно живой? — выдавила из себя Сара. С историей она не дружила, но смутно подозревала: телята из Советского Союза вряд ли будут пастись рядом с особняками российских чиновников и финансистов.

— Жив-жив! Живее всех живых, прости госпади! — заохала бабушка. — Его эта речка поддерживает. Идем, покажу.

Сара, еле волоча ноги, прошла еще пару метров.

— Видишь, внученька, из воды хребты торчат?

Соколова пригляделась к длинной костяной дуге, высовывающейся из воды как дорога из тоннеля под Ла-Маншем.

— Но это она над водой только хребет-хребтом, а под водой коровка как хомяк в спирту. Не разлагается.

Девушка прищурилась. Сквозь маслянистую, темную, но все же полупрозрачную гладь воды проступали очертания коровьей туши.

— Видишь? Как живая, хоть и лежит там уже сто лет! Сливають поди сюда дрянь всякую. Вот и получаются мощи такие нетленные. А без водицы — пыль да прах.

— А как же червяки? — поежилась Сара. — Они же из воды в коров попали, правильно?

— Правильно, внучка. Да только в этом мире как. Ты ешь, тебя едят. Рыбка-то не просто так в речке разжирела. Сомики наши этих червей за милую душу трескали — и не болели!

— Но коровы...

— Коровы им были так... навроде гостиницы привокзальной. Хотя господь их знает, может и коров бы съели. Да только Яше все нипочем. Его сомики охраняют.

— Как охраняют?! — Соколова неожиданно поняла, что все происходящее безумно настолько, что просто не может быть ее собственной фантазией. До такого бреда не опустилось бы даже ее больное сознание.

— Яша когда от чекистов в речку кинулся, те только рукой махнули. Мол, съедят его сомики поди. Так поди ж ты! Не съели, поди! — от волнения старушка повторяла свое любимое слово-паразит все чаще. — Парочка даже в нем поселилась.

Сарочка обратила внимание, что раздутые бока теленка как-то неравномерно и судорожно пульсируют. Словно внутри у него большой аквариум с гибкими стенками, обжитый не в меру активными рыбами.

Девушка отошла подальше от существа, которое так некстати прониклось к ней особым доверием и теперь лезло, шутя, бодаться.

— Я ведь из этих хребтов раньше себе посошки делала, да только ломались они быстро. А уж на середину реки за ними лезть, хлопот не оберешься. Лучше всего человечий хребет для посошка-то поди пользовать. Особливо детский.

Соколова старалась не слушать. И не смотреть на теленка, пытающегося черными тряпичными губами беззубого рта подцепить хотя бы одну травинку.

— Поди ж ты, чего делается? Ой, чего делается?! — вскрикнула бабулька так, что Сара едва не прыгнула щучкой в реку. — Да куда ж это годится? Неужто зря железный Феликс решетку-то поставил и Больничную речку под землю наполовину загнал?!

Девушка посмотрела налево, куда указывал посошок. По воде, величественно и безмолвно, плыл плот. Щурясь от теплого сладкого смрада, Сара не сразу поняла, что вместо бревен или, скажем, пустых бочек, неведомый умелец использовал человеческие тела. Почти нетронутые ни временем, ни жарой, ни водой, трупы следовали за течением, не разрывая роковых уз и не вмешиваясь в ток судьбы, что лишила их спокойного посмертия.

За одним плотом тут же следовал другой такой же. И еще один. Как в сказке, числом три. Но нет. Немного погодя, из-за далекого поворота показалась еще парочка таких же связок. Почти таких же. Что-то позволяло отличать первую партию сплавляемых человеческих бревен от второй. Сара пока не понимала, что именно. Оставалось только наблюдать и считать ворон. В смысле, мертвецов. Каждый корабль этой кошмарной флотилии состоял как минимум из пятнадцати тел, связанных вроде бы медной проволокой.

Но одна лишь проволока не могла бы удержать тела вместе. Парой гигантских гребней по обе стороны плот обхватывали гротескные ребра. Слишком широкие и массивные, чтобы быть человеческими. Тем не менее, неведомая сила, словно издеваясь и проверяя природу на прочность, нашпиговала чей-то позвоночник кальцием и другими питательными веществами. Гусей откармливают насильно, чтобы их печень раздулась, покрылась пленкой опухоли и превратилась в изысканный паштет. Грудной отдел позвоночника, будь он объектом фермерского хозяйства, откармливали бы точно так же. Чтобы он разросся, пустил несколько дополнительных костяных побегов и смог охватить два ряда мертвых тел не менее мертвой хваткой и пуститься в вольное плавание.

Отстающая парочка плотов тоже имела в основе конструкции раскормленные ребра. Однако эти двое, похоже, не успели к распределению качественных стройматериалов. Их каркасы в нескольких местах были сломаны, испещрены трещинами. Один даже лишился где-то половины костей.

— Ой, что делается… — повторяла старушка, глядя на проплывающие мимо плоты.

— А что делается-то? — Соколова уже решила для себя, что вокруг просто разворачивается не то сон, не то очередные кофейные грезы.

— Опять река нам подарки присылает! Да какие!

— А давайте на них прыгнем и посмотрим, куда они доплывут!.. — Сара не на шутку разошлась.

— Что ты, внученька?! — всплеснула руками старушка. — Ясное дело куда. К могильникам. И там их ждет лихо. Ты вот возьми лучше труп-траву. А то неспокойно мне за тебя.

— Что взять?! — у Сары почти получилось сфокусировать взгляд на пучке сушеного укропа, который ее собеседница вытащила из кармана передника.

— Труп-трава. Я ее здесь уж сто лет собираю. Сколько кровушки тут было пролито. И вся кровушка в травушку-то поди впиталась. Да только куда я этот веник теперь дену? Не в могилу же с собой? А ты девочка хорошая, добрая. Вот мне посошок какой подарила! Поэтому возьми-возьми. Поможет.

— От кого? — Соколова приняла «букет» и теперь держала этот луговой сбор повыше, защищая от гастрономических амбиций теленка.

— Да что от лиха, которое на могильники вернулось. Что от того, кто с рассветом приходит. От всех. Нет у тебя здесь друзей.

— А Вы мне разве не поможете?

— А что я? Я тебе долг платежом украсила. Так теперь держись от моего пастбища подальше. Кабы не посошок…

— Съели бы меня?

— Я? Ой, насмешила, внучка, — закряхтела старушка. — Неужто на бабу-Ягу похожа? Нет. Но потроха бы твои свеженькие в Яшу-то бы заправила. А то у него нутро поди опять прогнило.

От внезапного осознания подобной перспективы Сара плюхнулась на мягкое место, переводя взгляд с плотов на бабку, с бабки на теленка. Зрение стало стремительно возвращать себе утраченную резкость. Налетевший восточный ветер сорвал завесу морока. К сожалению, забыв унести с собой и приближающиеся к девушке фигуры старушки и ее питомца… Соколова зажмурилась, чтобы не видеть этого насилия над законами природы. Холод продирал до костей. Запах уже не казался таким приятным и сладким. Мозг наконец-то разобрался, что до сих пор Сарочка с удовольствием дышала не свежескошенной травой, а миазмами от разлагающихся штабелей скотины, когда-то пущенной в расход.

Совсем рядом замычал теленок...

— Ну! Пошла отсюда, старая! — раздался откуда-то знакомый бесплотный голос. — Марш в поликлинику, очередь на эвтаназию занимать!

Мир померк.
♦ одобрила Инна
15 февраля 2016 г.
Автор: Октавия Могольон

Раньше я никогда не задумывалась о том, верю ли я в сверхъестественные силы. Моих друзей и близких встречи с неведомым миновали, да и сама я ни с чем подобным в жизни не сталкивалась. Но история, однажды рассказанная мне дядей, заставила меня усомниться в том, что в мире не осталось непостижимых тайн и мистических секретов, что преемственность поколений сберегла и бережно передала современному человеку все бесценные знания, что были накоплены нашими далёкими предками. Ни единого повода усомниться в словах такого честного человека, каким является мой дядя, у меня нет, а посему передаю слово ему:

«То были лихие девяностые. В 1993 году я окончил институт истории и археологии УрО РАН в Екатеринбурге и остался работать на кафедре. Платили сущие копейки, но частые командировки к местам раскопок компенсировали, во всяком случае, в моральном отношении, наше материальное неблагополучие. В те годы всякий молодой археолог грезил о славе Шлимана и Картера, мечтая приложить руку к какой-нибудь сенсационной находке, а потому любая археологическая экспедиция, будь то поездка на Северный Урал к мансийским могильникам или вояж в Туву на раскопки тюркских курганов, доставляла нам массу положительных эмоций. А копошась в землице и орудуя киркой, знаешь ли, вмиг забываешь о любых невзгодах и неурядицах.

В 1996 году я и трое моих молодых коллег — Артур, Егор и Алёна — блистательно защитили кандидатские диссертации. Преподавательский коллектив в один голос прочил нам светлое научное будущее, и, дабы сохранить столь ценные научно-педагогические кадры в лоне института, ректорат решился на беспрецедентный шаг: оплатил всей нашей дружной компании, а заодно и нашему научному руководителю (он у нас был один на всех), профессору Анатолию Викторовичу Степанову, поездку в Мексику. На раскопки. Думаю, говорить о том, что значила для 24-летнего парня поездка за рубеж в российских реалиях 1996 года, нет нужды. Я был вне себя от счастья. Как, собственно, и все остальные.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

— А куда подевались все жители? — спросил изумлённый Егор.

Они сидели на крыше пятиэтажного здания, такого же заброшенного, как и остальные дома в районе. Егор Казотов и два его новых приятеля.

— Пропали без вести, — ответил Генка Поленов, не по годам крупный паренёк. Настолько крупный, что «Поленом» одноклассники называли его только за глаза. — Исчезли в один прекрасный день, бросив свои вещи.

— Не может быть, — Егор недоверчиво огляделся.

Внизу, нагретая летним солнцем, жужжащая насекомыми, лежала улица города-призрака. Полуразрушенные дома вывалили на тротуар свои внутренности, словно самураи, совершившие харакири. Упавшие стены открыли пустые ячейки квартир. Из трещин в асфальте росли молодые деревья, разросшиеся кусты подступали к тёмным подъездам. Повсюду высились груды мусора, и одинокий облезлый пёс бежал вдоль обочины, отмахиваясь хвостом от мух. Небо над руинами уже окрасилось в багрянец, стало таким же рыжим, как рукотворные горы вдали.

— Да кого ты слушаешь? — фыркнул Саня Ревякин, самый авторитетный из ребят. Он уже закончил седьмой класс, и Егору было лестно, что старший Ревякин позвал его с собой исследовать окраины города. — Никто никуда не исчезал. Это посёлок Южный, здесь раньше жили работники рудника и их семьи. Батя мой отсюда, рассказывал, здесь и садик был, и кинотеатр, и даже стадион для собственной футбольной команды.

Саня свесил ноги с крыши и смачно, по-взрослому, плюнул вниз.

— Под землёй залежи руды обнаружили, лет десять назад. Решили расширять карьер. Посёлок попал в санитарную зону. Шахтёров расселили по новостройкам, а Южный до сих пор не снесли.

— Ясно, — сказал Егор, и добавил, на всякий случай: — Я так сразу и подумал.

— Было бы чем думать, — осклабился Поленов, пиная покорёженную антенну. — А люди здесь правда исчезали. Только позже. И до сих пор исчезают.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
Я назвал ее, кажется, Олесей Свиридовой. Каждый раз, придумывая имя для человека, совершившего что-то мерзкое, испытываю какой-то иррациональный стыд перед людьми, носящими это имя. Вдруг им будет неприятно, что детоубийцу зовут так же? И рад бы брать что-то редкое, но редактор не пропустит — «Мы не желтая газета!» — его гордость этим фактом можно оценить в полной мере, только если знать, с какой похабщины он начинал свою редакторскую карьеру. Впрочем, я и сам понимаю, что статью о Фекле Тритатуевой всерьез не воспримут. Какая, казалось бы, разница, если после имени стоит «(имя изменено)»? Но поди ж ты. Приходится игнорировать свой мелкий заскок, мысленно извиняясь перед всеми Олесями.

Итак, шесть лет назад Олеся Свиридова (имя изменено) убила своего полуторагодовалого сына. Бросила его в бетонный колодец заброшенной стройки на окраине города, за полулегальным рынком, из десяти продавцов на котором один понимал по-русски. Рынок был последней остановкой 43 маршрута. Олеся плакала всю дорогу и прижимала сына к груди, укачивала его — это хорошо запомнила кондукторша, в силу глубины своих впечатлений от недавнего развода наделившая в своем воображении несчастную пассажирку мужем-козлом и свекровью-сукой. На конечной Олесю дважды просили покинуть автобус, она же только кусала губы и смотрела в окно. Водитель закрыл двери, желая напугать упрямую пассажирку заточением в раскаленном автобусе, открыл снова и пошел в салон — наводить порядок собственноручно, но был остановлен кондукторшей.

Та, по ее словам, решила проявить заботу о «брошенной женщине» и напоить ее чаем (7 рублей, в пластиковом стаканчике, 2 рубля — сахар, рубль — лимон). Когда уже несла стаканчик к автобусу (нелегкое дело, особенно если щедрая туркменка, разливающая в ларьке чай, налила до краев), увидела, что пассажирка с ребенком на руках спускается по ступенькам. Не отвечая на оклики, Олеся убрела в сторону пустыря, оставив кондукторшу с обжигающим стаканчиком и неудовлетворенным чувством милосердия, что вдвойне обидно. Неудивительно, что та смогла рассказать мне все это в таких мелких деталях.

Главное: Олеся плакала и не спешила к своей цели.

Однако пересекла пустырь и вышла к заброшенной стройке, не плутая, словно знала дорогу.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
11 января 2016 г.
Как-то промозглым ноябрьским вечером забросила меня работа в областной городок N. Добираться пришлось на поезде. Сел вечером, в N поезд приходил утром. На командировочные взял купе. В вагоне кроме меня и сонной проводницы ехало еще человека три-четыре. Все тихо сидели по своим местам. Было прохладно, видимо, решили сильно не топить, раз уж пассажиров практически нет, так что, скинув куртку, шерстяной свитер с высоким горлом я решил оставить. Состав дернулся и, набирая скорость, оставил позади освещенный шумный остров города. Поезд со всех сторон обступила безмолвная ночь.

Изредка в монотонный стук колес по стыкам да шум движения прокрадывались шуршание открывающейся двери и хлопок замка двери тамбура. Тусклая лампочка в купе лишь очерчивала полки и столик, на большее сил у нее явно не хватало. Читать было невозможно. В черноту окна с изредка мелькавшими огоньками далеких, редких в этой стороне домиков, смотреть было скучно. Спать тоже вроде бы не хотелось. Откинувшись на спинку, я прикрыл глаза и прислушался к стуку, постепенно сливающемуся и трансформирующемуся в некую мелодию. Мелодию железной дороги. И, по всей видимости, задремал. Очнулся я от резкого свистка поезда и вклинившегося в музыку колес шума встречного состава. Словно кадры диафильма, пролетели за окном яркие пятна окон встречного пассажирского поезда. Лишь когда вновь вернулись тьма ночи и монотонный стук колес, я увидел Его. Он сидел напротив, потонув во мраке тени от верхней полки. Руки его покоились раскрытыми ладонями на коленях. Лица было не рассмотреть, но внимательный взгляд ощущался буквально физически. Где-то с полминуты мы сидели молча, глядя друг другу в глаза.

— Извините, вы, кажется, дремали, не хотел вас будить, — прервал молчание ночной пассажир.

— Ничего страшного, — я взглянул на часы, пытаясь определить, сколько спал, но не мог определиться, когда заснул. После некоторых усилий и расчетов получилось что-то около часа, — вы давно здесь?

— Нет, четверть часа, не больше.

— Олег.

— Виктор Петрович. Можно просто Виктор.

Я собрался было пожать руку попутчику, но тот продолжал сидеть, сложа руки на коленях, лишь слегка кивнул головой. Чтобы как-то скрыть неловкость, я спросил:

— В N едете?

— Нет, в Мясницкий бор. Это гораздо ближе.

— Не слышал.

— Маленькая деревенька. Несколько домов.

— Вы там живете?

Мне показалось, что улыбка промелькнула по лицу Виктора.

— Нет, скорее, в командировке.

— И что же можно делать в маленькой деревеньке в командировке?

— Общаться с людьми.

Вот, снова улыбнулся, прежде чем ответить. Обычно так улыбаются, когда одаривают не всей правдой.

— Вы этнограф?

— Что-то вроде.

Клещами тянуть ответы из попутчика я не собирался, видимо, ему не хотелось общения, и я не стал расспрашивать его далее.

Несколько минут прошло в молчании. Я смотрел в окно и размышлял: ложиться ли спать или продолжать сидеть дальше.

— Я собираю и исследую загадочные и паранормальные явления.

Надо же, Виктор Петрович решил посвятить меня в свои дела.

— Интересное занятие. Это хобби или профессия?

— Modus vivendi.

— Образ жизни.

— Знаете латынь?

— Да так, несколько крылатых выражений. В школе выучил, чтобы на девчонок впечатление производить.

— И как, удачно?

— Вы первый, кто оценил.

На этот раз улыбка вышла доброжелательной. Странно, тень не позволяла разглядеть черты лица попутчика, лишь отдельно появлялись то внимательный взгляд, то улыбка.

— Так что загадочного произошло в… Мясном, кажется… бору?

— Мясницком.

— Прошу прощения, Мясницком бору. Вероятно, кого-то порубили?

— Да, во время войны. Не одна тысяча солдат сгинула в болотах в районе бора. Бои были столь ожесточенные, что убитых было некогда, да и не кому убирать, так и лежали по окрестностям. Позже, когда бои сместились на запад, местные жители, вернувшиеся в село, похоронили павших. Но с тех пор то в лесу слышатся голоса мужские, и махоркой пахнет, то в избу солдатик постучит, попросит воды напиться или хлеба краюху. А то и вообще кто-нибудь целую сцену боя в каком-нибудь овраге увидит. Мало кто в таком месте жить хочет, вот народ и поразбежался, лишь несколько старух да стариков доживают.

Мороз по коже прям пробежал. Нет, меня историями не запугаешь, но в полумраке купе, где от кромешной тьмы ночи отделяет стекло, и спасает лишь одна тусклая лампочка, образы неупокоенных солдат слишком четко и реально промелькнули в моем сознании.

— А вы не боитесь призраков?

И вновь из тени всплыла улыбка.

— Как в анекдоте — «а чего нас бояться?». Нет, это не страшно. Подчас живые страшнее и опасней бывают.

— Согласен.

Минуту мы сидели молча. Попутчик продолжал меня рассматривать, а я, глядя в окно, переваривал услышанное.

— А вы во многих аномальных зонах были?

— Всю Свердловскую область объездил. Она богата на аномальные места. Вот, например, в районе птицефабрики, на окраине Екатеринбурга, есть недостроенная четырёхэтажная больница, имеющая славу нехорошего, проклятого места. Там, на головы любопытствующих, ни с того, ни с сего, падают кирпичи, проваливается под ногами пол, а бетонные лестницы грозят обрушиться в любой момент. Кругом всё сыпется, стены разрушаются, в полу зияют дыры... Здание овеяно современными легендами. Стройке не более 15 лет. Её забросили в связи с загадочной смертью директора. Но ещё в процессе строительства там постоянно гибли люди... По слухам, возведение больницы начали на месте старого кладбища. И за прошедшие годы внутри мрачного помещения распрощались с жизнью несколько детей и подростков. Помимо всего прочего в ней видели материализовавшихся привидений, непонятные голубоватые вспышки света в оконных проёмах, а также новые кирпичные кладки и свежие подмазки цементом, хотя возобновлять строительство никто даже не думает. Чертовщина, одним словом.

— И что, там действительно что-то есть?

— Да, место мрачное. Сначала накатывает тоска, а после часа нахождения в здании депрессия накрывает. Постоянно кажется, что кто-то наблюдает за тобой, какие-то шорохи, вздохи. И это днем. Ночью никто не рискует туда соваться.

— А еще где были?

— На телевышке был. Все в том же Екатеринбурге. Здание недостроенной телевышки. Оно возвышается над городом около цирка. Нехорошее место. Пока вход в нее не заварили, служила местом сборищ сатанистов. Всякие экстремалы, любители посмотреть на город с высоты птичьего полета, часто срывались с высоты и разбивались насмерть. Ощущения там схожи с таковыми в недостроенной больнице.

— А вот всякие нехорошие дома, я слышал, попы освящают, и приведения или что там нехорошее есть, исчезает.

— Бывало и такое. Только нехорошее место — это не грязная комната, где полы помыл, пыль вытер, и ничего нет, все чисто. Здесь святой водой да молитвами мало что сделаешь. Вот вы сами верующий? Смотрю, креста не носите.

— Сложно сказать. В Бога верю, правда в церковь не хожу. А крест — это атрибутика, наличие его или отсутствие не увеличивает и не умаляет веру человека.

В подкрепление слов я похлопал себя по груди… Минуточку, а как он узнал?

— А с чего вы взяли, что я крестик не ношу?

— По тому, как вы спросили про освящение. Легкое пренебрежение в слове «поп» навело меня на это, в противном случае использовали бы слово «священник» или «батюшка».

— А вы сами верите в Бога?

Теперь я попытался теперь подловить его на ответе.

— Как сказал Юнг: «Мне не надо верить — я знаю, что он есть».

— А в чем разница?

— Вера, так или иначе, подразумевает наличие в дальнейшем доказательств, а знание — это аксиома.

— А какое самое жуткое место вы посещали? — попытался я перевести наш разговор с зыбкой почвы теософского диспута.

Попутчик молчал, мой вопрос явно пробудил в нем какие-то неприятные воспоминания. Ладони нервно прошлись по коленям вверх-вниз. На мгновение тело соседа подалось вперед, и лицо скользнуло навстречу из тени. Мне показалось, что страх промелькнул в его глазах. Но лицо тут же скрылось в тени. Улыбки не было, лишь один внимательный взгляд немигающих глаз.

— Это поселок Растесс. Нежилой ныне поселок золотодобытчиков, находящийся примерно в 25-30 километрах к западу от Кытлыма, это все в той же Свердловской области. Раньше через него проходил известный Бабиновский тракт. Там то и дело видят в небе таинственные свечения. О нечистой силе и злых духах и вовсе ходит множество историй. Туристы и охотники обходят эти места стороной. В наши дни в посёлке нет ни души. Все его жители словно куда-то исчезли, оставив в домах все вещи. А на кладбище зияют разрытые могилы. Можно было бы на фольклор списать, но я это видел собственными глазами. Бабиновский тракт давно утратил своё былое значение, и дорога на Растесс совсем теряется в лесных просторах. Добирался туда с проводником из местных, и то пару раз чуть не заблудились. Вышли рано утром, дошли к вечеру. Дело летом было, так что было еще светло. Место жуткое. Обошли поселок. Всю дорогу чувство было, что люди все здесь, только каждый прячется от нас, притаился поблизости и наблюдает. И главное — птиц нет… Тишина мертвая стоит. Уже темнеть начало, а мы-то сначала планировали заночевать возле поселка. Но как сумерки опускаться стали, страх погнал нас прочь. Ну мы и днем-то плутали, а ночью… В общем, заблудились и обратно к поселку вышли. Тогда небо было чистое, и луна, почти полная, хорошо светила. Вроде все вокруг тихо, стоим на окраине поселка: и уйти неизвестно куда страшно, и в поселок идти жутко, и на месте стоять невозможно. Смотрим, в поселке все вроде по-старому, а с другой стороны — что-то не так. Вроде, как обычный жилой поселок. А мы возле кладбища поселкового вышли, я глянул и чувствую, волосы на голове зашевелились, — могилы целые стоят. Кресты ровные, не как днем перекошенные, а кое-где и цветы на холмиках лежат. Я проводника ткнул локтем, показываю на кладбище, а он увидел и давай креститься, и молитву шептать быстро-быстро начал. Я боковым зрением какое-то движение заметил, повернулся к поселку и… ужас сковал меня, ноги сразу стали ватные, хочу бежать, а не могу. Молча, неторопливо к нам приближались люди — женщины, мужчины, старики, дети. И все это в гробовой тишине. Десятки глаз, не мигая, смотрели на нас! И никто ни слова не говорил. Провожатый дернул меня за рукав и бросился бежать по заросшему тракту. Его рывок вывел меня из оцепенения, и я бросился вслед за ним. Бежали мы долго, вскоре я потерял его из виду. Задыхаясь, весь исцарапанный, мокрый я вылетел на какую-то дорогу. Лишь там я в бессилии упал на землю и лежал, наверное, полчаса, хватая ртом воздух… А провожатого я так больше и не видел.

Попутчик замолчал. На последних словах истории голос его дрожал, видимо, он вновь переживал весь тот ужас. Я тоже был под впечатлением рассказа. Хотелось что-то сказать, чтобы разрядить обстановку и переменить тему, но в голову ничего не приходило. Я прижался спиной к стенке вагона и стал смотреть в окно. Где-то там, в черноте ночи, пролетал жуткий поселок с его безмолвными ночными жителями. Музыка колес действовала успокаивающе. Тьма. Вылетающие из нее на мгновение столбы. Пролетающие вдали редкие огоньки. И стук, мерный успокаивающий стук. Стук… стук… тук… ук…

Видимо я опять задремал. Очнулся я от резкого свистка поезда и вклинившегося в музыку колес шума встречного состава. Словно кадры диафильма, пролетели за окном яркие пятна окон встречного пассажирского поезда. Я вспомнил о попутчике, так бесцеремонно брошенном мной наедине с его жуткой историей, и посмотрел на сиденье напротив. Оно было пусто. В купе, кроме меня, никого не было. Я потянулся, поднялся и вышел в коридор. Вагон спал. Послышался какой-то шорох в начале вагона, и из своего купе показалась заспанная проводница.

— Скажите, а давно была станция «Мясницкий бор»?

— А я почем знаю?

— Как, там же остановка должна была быть.

— Ага, лет пять назад.

— В смысле?

— Лет пять, как уже там не останавливаемся.

— Почему?

— Потому, как там никто лет пять уже никто не живет.

Налив себе в стакан кипятка из бака, проводница нырнула обратно в свое купе, давая знать, что разговор закончен.

— Погодите, а как же мой попутчик?

— Какой попутчик? — сонное, а теперь еще и сердитое лицо высунулось из купе.

— Ну, который подсел на станции, а недавно вышел.

Голова скрылась.

— Какой попутчик? Мы еще нигде не останавливались. Так что никто не заходил и не выходил. Шел бы ты спать.

Дверь с жужжанием закрылась.

А я стоял в узком коридорчике вагона в совершенной растерянности. И как-то совершенно не хотелось возвращаться в пустое и полутемное купе. Дрожь прошла по всему телу от жуткой мысли о природе моего собеседника.

Попутчика, сошедшего в Мясницком бору.
♦ одобрила Инна
Мне было лет 12. Шли восьмидесятые. Отдыхала я летом у бабушкиной сестры на РТС (ремонтно-тракторная станция), что-то вроде села, но присутствовала и пара пятиэтажек. За этим селом было старое, не христианское (какое — не знаю, и бабушка не знала, оно было еще задолго до РТС) заброшенное кладбище.

Там вместо памятников и крестов на некоторых могилах было что-то в виде домиков, а на других — плиты. Домики разваливались, плиты проваливались, все заросло травой и кустами. В общем, ходить туда было опасно. Его обнесли забором из колючей проволоки, и этот забор зарос ежевикой. На кладбище попасть было сложно, но возможно, если очень хотелось, выискивая промежутки между кустами и раздвигая осторожно колючие ветки и проволоку. А хотелось сильно, запретный плод сладок, да и интересно, таинственно, ощущение приключения.

Детей на РТС было мало, так как закрыли школу. В основном, дошколята и приезжие на лето к бабушкам из города или соседних (где были школы) сел. Я познакомилась со сверстницей — девочкой Ларисой. Имя настоящее, может, прочтет? — такое не забудешь… Она тоже приехала к бабушке и тоже жаждала приключений.

Мы иногда ходили тайно на это кладбище, преодолевали ограждение и бродили, осторожно ступая между плитами и «домиками», замирая от страха и фантазируя. Но этого показалось мало, мы привыкли, уже не так сильно ощущался адреналин. Захотелось острых ощущений.

И мне пришла в голову дикая мысль: пойти на это кладбище в полночь, посмотреть на приведений. Лариса согласилась, хотя было видно, что она испугалась. Решили — сделали.

Бабушка уснула, я тихонько вышла из дома, Ларисе тоже удалось улизнуть. Было очень темно, так как фонарика не было, мы взяли свечки. Со свечками было неудобно — мы с большим трудом пролезли сквозь изгородь. Потушили свечки, так как от них было мало толку, и медленно пошли по протоптанной в высокой траве нами же днем тропке. Мы вглядывались в темноту, дрожали от страха, искали приведений. Решили далеко не ходить, чуть-чуть и домой. Было реально страшно, даже жутко.

Я шла впереди, из последних сил сдерживая волны ужаса, которые накатывали все больше. Вдруг моя нога провалилась в пустоту, и в этой пустоте меня за щиколотку хватили чьи-то ледяные пальцы. Ощущение было таким реальным, а ужас таким безмерным, что даже сейчас я помню все, как будто это было только что.

Дальше разум выключился. Пришла в себя я, стоящей в доме, подпирающей входную дверь. А в дверь кто-то колотится, воет и пытается открыть. Тут меня отодвигает бабушка и открывает дверь. Я с воплем убегаю в комнату и прячусь на кровати в подушках. Потом выглядываю: в комнату входит бабушка и еще кто-то страшный и жутко воющий, я в ужасе опять зарываюсь в подушки.

Голос бабушки заставил меня опять выглянуть. И тут я увидела, что с бабушкой рядом стоит Лариса. И не мудрено, что я ее испугалась. Ее длинные волосы выбились из хвоста и стояли просто дыбом, лицо было в крови, потеках от слез, одежда вся просто свисала лохмотьями. Она вся была в грязи, и в прямом смысле слова выла. А бабушка пыталась до нас докричаться и все повторяла: «Что случилось?!»

Не буду описывать подробности приведения нас в чувство. Дальше ситуация со слов Ларисы, когда она пришла в себя и смогла все рассказать.

Подружка шла за мной, умирала тихонько от страха, смотрела мне в спину, боясь посмотреть в сторону и увидеть приведение.

И вдруг жуткий пронзительный крик рядом, она, оглушенная, отлетает в траву (это я ее оттолкнула) и с ужасом видит, что я убегаю с дикой скоростью. Буквально исчезаю в темноте. Она понимает, что где-то опасность, но где — не знает, понимает, что осталась одна. И дикий ужас накрывает ее. Не в силах от страха встать, она на четвереньках, завывая от ужаса, разбивая руки, ноги о камни, падая, добирается до ограждения. Здесь она понимает, что в ловушке, но ощущает неизвестного преследователя, от кого-то ж я ломанула! И в ужасе просто продирается сквозь ежевику и проволоку. Не чувствуя боли. Разорвав одежду и исцарапавшись так, что в некоторых местах пришлось накладывать швы.

Потом бег через заброшенный школьный сад, с его корягами и ветками. Наш дом крайний, поэтому Лариса, без сил от ужаса и чувства, что ее догоняют, стала рваться к нам. А я в это время держала дверь.

Можно сказать, что тут мистического? Дети сами себя напугали и ощущение ледяной руки — плод воображения. Но… на мне не было ни царапинки, ни дырочки на одежде.

Как я преодолела забор из старых колючих кустов и проволоки выше человеческого роста? Лариса не видела, а я не помню. Такое впечатление, что просто перелетела. Для меня осталось до сих пор загадкой.

И еще, может, это не связано с этой историей, а просто совпадение, но иногда мне кажется, что я все-таки кого-то или что-то принесла с кладбища.

Больше я у двоюродной бабушки никогда не была, потому что через некоторое время бабушка сошла с ума. У нее началась мания преследования, голоса. Врачи
диагностировали шизофрению — в таком-то возрасте! Ее положили в больницу, где она и умерла.

Ларису я тоже больше никогда не видела и не знаю, как то приключение на ней отразилось. Нас бабушки сразу после этого отослали по домам.
♦ одобрила Инна
22 ноября 2015 г.
Автор: Arxangel-jul

Я много и часто путешествую. Родом я из Минска. Как известно, являемся мы географическим центром Европы, о чем наш президент с завидной частотой напоминает с экранов гражданам. Которые, в свою очередь, успешно пользуются удобным расположением и частенько ездят в соседнюю Прибалтику, Польшу, Чехию, Германию, и более дальние Францию и Италию посещают регулярно. Не то, чтоб сильно буржуйски жил бульбаш, но некоторые туры «дикарем» выходят бюджетнее золотокошельковых сочинских ночей.

Сама я часто езжу по Европе на автомобиле, выезжаю из Минска и держу путь до итальянских берегов. Так и посмотреть заграницу получается, и покупки совершить, и в финале на морях-курортах отдохнуть. Красота, одним словом. Так собираемся мы компанией небольшой, машины 3-4, и катим весело-задорно.

Так было и в тот август 2013. Три машины, семь человек. Обычно мы всегда вместе, но в этот раз в Австрии от нас отделилась машина трех наших друзей. Лера и Антон, супругам 28 лет и 32 года соответственно, и 19-летний брат Леры, Вадим, поехавший с нами впервые. Они решили заехать в какой-то захудалый городок, якобы славящийся своей гастрономией. Так и произошел раскол.

Соль в том, что мы ездим разными маршрутами (ибо опостылеть может и манящая диковинными видами заграница, коли на оную взирать однобоко и многократно), но вот отклониться на 250 км вглубь австрийской глухомани ради сомнительно отличной традиционной кухни мы сочли придурью, чай, не мишленовские звезды там блистают. Вот и вышло, что в районе немецкого Аугсбурга мы решили, не отклоняясь от заранее обмозгованного маршрута, двигаться в Швейцарию, а ребята поехали в Австрию.

Глупой нам показалась эта идея еще и потому, обратный путь пролегал через эту самую Австрию и Чехию. Вполне можно было заехать на обратном пути, но охота, как говорится, пуще неволи.

Условились держать связь по мобильному и встретиться на Комо, где мы должны были пробыть три дня.

Все пошло не так вечером, когда на мои сообщения в Viber перестала отвечать Лера, а потом сообщения перестали до нее доходить. Телефон Антона тоже был глух. Номера Вадика у меня не было, потому что мы не были близко знакомы, но во втором автомобиле, где ехали друзья моего мужа, Олег и Илья, у кого-то из парней был его номер, я точно помнила, как он оставлял его намедни для связи. Муж позвонил им и, пояснив ситуацию, попросил связаться с Вадимом. Когда стало ясно, что все три телефона недоступны, мы поняли — случилась беда.

Остановились и решили ехать в Австрию. Переночевали в Фельдкирхе, ранним утром двинулись в путь и через 2 часа уже были в искомом населенном пункте, на деле оказавшемся маленькой альпийской деревней. Но никто не видел никаких белорусских туристов.

Мы поехали в ближайший городок дорогой, по которой должны были ехать ребята. Там их следов тоже не обнаружили. В полиции нас выслушали, и, несмотря на путаность рассказа, не отказались помочь. Последнее местонахождение, которое отбила геопозиция, было в 50 км от какого-либо населенного пункта или хутора. В гористой местности.

Сутки спустя на отшибе, в долине, где нет и намека на дорогу, обнаружили машину с белорусскими номерами, машину, принадлежащую Антону. А еще через 2 часа в здании полуразрушенного заброшенного дома нашли молодого человека, это был Вадим.

Рассказал он нам следующее. Передаю его историю своими словами:

Сперва все было хорошо. Мы ехали по навигатору, дорога была совсем свободна, путь не составлял труда. Первая трудность, с которой столкнулись — навигатор завел нас не в тот населенный пункт, через который мы должны были ехать. Погуглили карту, оказалось, навигатор обманул, и мы отклонились на добрых 50 км, свернув не в том месте, но можно вернуться, если проехать по небольшой дороге через долину. Относительно простой путь, без поворотов и съездов. Поехали.

Дорога была гравийной и явно заброшенной, что не удивило нас — местность малозаселенная. Странность заключалась в том, что, по нашим подсчетам, путь до оживленной дороги должен был занять около часа. Но когда часы показали 9:30 вечера, а шоссе видно не было, мы насторожились: мы добрых полтора часа едем, а пейзаж все тот же. Ни строений, ни селений — ничего, только узкая гравийка и редкие деревья. Мы снова открыли карту, но тут нас ждал очередной неприятный сюрприз. Ни интернета, ни связи не было. Навигатор наш с самого момента поворота на проселочную дорогу перестал грузить карту и, казалось, завис окончательно. Тут нас охватило сильное беспокойство, сумерки легли уже плотно на землю, а мы торчим невесть где.

Мы проехали еще километра три и заметили слева от гравийки очертания домов, не очень далеко, но съезда на селение мы не заметили. Было решено пойти туда и спросить дорогу, ибо гаджеты наши были бесполезны, а мы совершенно дезориентированы. Закрыли машину и пошли в сторону жилья. Пока дошли, уже совсем стемнело, но дома не были освещены, жидкое какое-то свечение струилось из редких окон. Подойдя к крайнему дому, мы заметили стоящую на улице женщину, она просто стояла, полубоком к нам. Лера, говорящая по-немецки хорошо, поздоровалась и начала было объяснять, что мы туристы и заблудились, но женщина резко отвернулась и пошла в сторону дома.

Мы, пожав плечами, подошли к дверям рядом стоящего дома, только дверь нам никто не открыл, она сама отворилась от толчка. Нашим глазам открылась небольшая комната, там не горело электричество, зато горела свеча, странным было и то, что выглядел дом необычайно старомодно. Мы зашли внутрь.

Небольшая комнатка-прихожая переходила в кухню. Ни плиты, ни шкафов, печка и деревянный разделочный стол с самодельными деревянными открытыми полками. Я не знаю, что думали Лера и Антон, но я так растерялся, что мой мозг отказывался выдавать какую-либо адекватную информацию. Как это в цивилизованной Австрии в 21 веке — свечи и печи? Окликая хозяев и озираясь, мы услышали какие-то звуки, будто разговор, и тихонько двинулись в единственную дверь.

В соседней комнате оказался стол, за которым сидели люди, семья из пяти человек. Они говорили о чем-то. Одеты были старомодно, меблировка комнаты была такой же убогой, как и в кухне, горели две свечи, и никакого намека на предметы прогресса — ни телевизора, ни радио. Казалось, что перед нами какая-то историческая сцена. Люди не прореагировали на нашу речь, они будто не видели нас, но тут Антон подошел к мужчине, по-видимому, хозяину дома, потрепал его за плечо и хотел что-то сказать, как вдруг мужчина резко поднял голову и все остальные как по команде уставились на Антона. Только вот лица их несколько изменились, глаза их будто потеряли цвет и стали белыми, а кожа приобрела такой странный синевато-бурый цвет, такой цвет приобретают некрозные ткани. В долю секунды только что вполне нормальные люди превратились во что-то не вполне реальное. Мы оцепенели, Антон так и застыл, глядя в стекло глаз этого странного человека. Тем временем эта странная семья резко поднялась и, уставившись на нас, медленно двинулась в нашу сторону. Мы, с трудом преодолев сковавший наш ужас, ринулись, не помня себя, прочь из этого страшного дома.

Я миновал дверь, она была в паре шагов от меня и, оказавшись в кухне, услышал за спиной страшный хлопок дверью. Свеча тут же погасла, погрузив кухню во тьму. Я обернулся и попытался открыть дверь, она не поддавалась, я стремглав бросился на улицу, с намерением позвать помощь, но тут я замер каменным истуканом. Ни одного дома я вокруг не увидел. Я вообще ничего не увидел вокруг. На месте полутора десятков зданий был луг, и дул августовский ветер. Ни зданий, ни оград, ничего. Ошарашенный и полуобезумевший, я бросился обратно в дом. Сперва я думал, что мои ноги откажутся нести меня в этот страшный дом, но эта неведомая пустота, немыслимая и непостижимая, оказалась страшнее даже той дьявольской семьи. Там были Антон и Лера, и я должен был их выпустить.

Ворвавшись в знакомую уже темную кухню, я стал что есть сил колотить в дверь, я звал сестру и Антона, я в кровь сбивал руки и плечи, пытаясь высадить дверь, но она не поддавалась. Наиболее ужасным было то, что с момента, как захлопнулась межкомнатная дверь, я не услышал ни одного звука, ни криков, ни стука в дверь, ни звуков потасовки или борьбы. Это космическая тишина пугала больше самого оглушающего, рвущего душу вопля. Поняв, что с дверью мне не справиться, я решил выбить окно и попасть туда, а точнее, вытащить ребят через него.

Спотыкаясь, я обогнул дом и подбежал к окну, только вот ни стекла, ни чего бы то его заменяющего не было. Проем окна зиял черной глазницей. Тусклого свечения больше не было, только темнота. Я подтянулся и не без труда пролез внутрь. Тут мой разум помутился окончательно. Больше не было ни стола, ни двери, в которую еще мгновение назад я ломился, сбивая руки в кровь. Я на подкашивающихся ватных ногах подошел к уже ничем не закрытому дверному проему и увидел лунный свет, ровно струившийся на луг, хорошо освещая ландшафт. Я снова метнулся в комнату, продолжая звать Антона и Леру. В висках стучало, меня била дрожь. Над моей головой низко и ярко светили звезды, я мог их видеть, потому что крыши не было, она провалилась практически полностью. Я совершенно не понимал, что происходит, мой мозг просто отказывался верить в реальность происходящего.

Как маленький ребенок, я бегал и звал, пока не сорвал голос. Потом я заплакал, я сидел, забившись в угол, и плакал. Потом отключился, а очнулся, когда меня привели в чувство сотрудники полиции.

Что произошло с Лерой и Антоном, мы так никогда и не узнали. Полицейские тоже ничего не нашли. Ни тел, ни следов еще двоих людей. Только вот никакой деревни в том месте нет и не было, и никакой дороги гравийной тоже.

Ехали ребята по лугу. А дом, точнее, развалины дома, были в двух километрах от машины. Разглядеть их с того места, где остановился автомобиль, особенно учитывая вечернее время, никак не вышло бы.

Мы решили поехать в ту деревню, в которой ребята поняли, что их подвел навигатор, и нашли тот злополучный съезд. Там местные сторожилы нам рассказали такую историю:

Никаких поселений в тех краях сейчас нет, это правда. Но деревня там была. Почти два века назад была. Жили там обособленно. Люди странные и скрытные, всего 17 дворов. Все они язычниками были или что-то в этом роде, поэтому мало с ними кто дружбу водил. Да и какая дружба, если они никого к себе не пускали. Никогда свататься ни в одно близлежащее селение не приходили, не имея никакого деления на родственников, браки между братом и сестрой заключали. Много о них слухов ходило, про богомерзкие ритуалы, про жертвенных животных, которых они крали в окрестных деревнях, и о человеческих жертвоприношениях, были случаи исчезновения людей. Было или не было, теперь уж не узнаешь. Только однажды пропала деревня. Местный житель заметил пропажу двух овец и заподозрил в хищении язычников, такое иногда случалось и раньше. Поэтому, собрав несколько мужчин и вооружившись, пошли разбираться с ворами. Приходят — а деревни нет. Ни домов, ни людей. Даже следа нет. Будто и не было там ничего. Можно было подумать, что пришли не туда, да только один дом стоял на своем месте.

Они внутрь зашли, а там никого. Стол накрыт, еда в тарелках, а никого нет. Все от подвала до чердака обыскали — пусто. Вернулись, посовещались и решили никогда больше в те места не ходить, сочтя произошедшее проклятием. Весть разошлась. Приезжала и полиция, и много людей из города, но так никакого объяснения и не нашли. С тех пор и стоит там заброшенный дом.

Полиция потрясла и Вадима, и нас заодно, но граждане мы иностранные, были ли люди — тоже не понятно. Сославшись, что супруги, вероятно, поехали дальше «своим ходом», нас отправили на все четыре стороны. Дело оказалось никому не нужными и в Минске. Тел нет — дел нет. Закрыли поиск, решив, что австрийские коллеги правы, и семейная пара решила остаться в Австрии и не возвращаться.

Я видела тот дом. И я знаю своих друзей, они никуда не могли «уйти своим ходом», ночью, в чистом австрийской лугу. У Антона был свой бизнес, не большой, но доходный, им незачем было оставаться в Австрии. Я видела Вадика. Он не врал. Из 19-летнего здорового парня он превратился в затравыша, запуганного и сломленного человека, который практически не спит и плотно сидит на антидепрессантах.

Я не знаю, как такое может быть, и что это вообще было. Но тот необъяснимый липкий страх, который я чувствовала на месте, где стоит тот дом, я ощущаю и сейчас, спустя уже два года.
♦ одобрила Инна