Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЗАБРОШЕННЫЕ МЕСТА»

Жил в Хабаровске Андрей. Он жил в Краснофлотском районе и учился в техническом. Андрей был парнем общительным, любил играть Цоя на гитаре, обожал туризм и вообще вел крайне активный образ жизни. Из-за этого с учебой постоянно были проблемы, однако Андрей выкручивался — как-никак активист, даже в местном студенческом КВНе выступал.

И еще Андрей был «абандонщиком». Просто не мог представить себе жизнь без увлекательных вылазок на заброшенные объекты. Вместе с командой таких же раздолбаев он вдоль и поперек излазил практически все стройки, пустые больницы, фабрики и т. п. Однако, в то время как остальные члены группы обычно выкладывали фото в Интернет, хвалились и создавали видеоотчеты о посещениях, Андрей преспокойно молчал. Вылазки нужны были ему не ради хвастовства или трофеев. Ему просто нравилось с замирающим сердцем исследовать давно брошенные строения.

Потом он перешел на третий курс, завел себе постоянную девушку, отрастил бородку и как-то остепенился. Видимо, свою роль сыграло относительно небольшое количество заброшенных объектов в черте города — почти везде Андрей уже был, да еще и не один раз. Скучно.

В общем, он преспокойно учился, потихоньку зарабатывал пивную зависимость, ходил на тусовки и нормально жил. Даже подумывал о свадьбе.

И вот одним апрельским вечером забегает Андрей к другу. Друг сидит возле компьютера, попивает пивко, слушает музыку. Андрей, не снимая куртки, быстро хватает со стола ручку, листок, подходит к другу и начинает ему объяснять.

Вот, мол, нашел я в Сети очень интересную штуку. Тут в лесопарке за городом есть вход в коллекторы. Какая-то старая ветка, давно уже не функционирует, да и воды там почти что нет. Я, говорит, план не нашел, поэтому сам его сделаю. На месте. Завтра рано утром пойду туда-то и туда-то (начертил примерный план города и поставил крестик на месте коллектора). А тебе говорю, чтобы, если что случится, знал, куда я пошел и где меня искать.

О'кей, говорит друг. В добрый путь. Андрей у него еще чуть-чуть посидел, чаю попил, так и не раздеваясь, и ушел. Торопился очень.

На следующий день Андрей на занятия не явился. Никто особо беспокоиться не стал. Учился он не то чтобы хорошо, прогуливал пары постоянно. Да и все знали, что Андрей может хоть целую неделю на объекте провести.

Еще через день — никаких известий.

Когда пошел третий день, родители Андрея подняли тревогу. Он, бывало, и раньше пропадал на неопределенное время, но хотя бы звонил при этом домой и предупреждал, что все в порядке.

Родители начали обзванивать друзей сына. Тот, который видел Андрея в последний раз, вспомнил про готовившийся поход. Сразу приехал к ним домой, вместе с планом на бумажке, начал успокаивать — Андрюха, мол, мастер, ничего с ним страшного случиться не должно. Экипировка есть, первую помощь оказывать умеет.

Нет, говорит мать, тут что-то не так. Я это чувствую. Вчера уснуть никак не могла, было тревожно на душе. И лицо кололо, непонятно почему. Словно иголочками, никогда так раньше не было.

В итоге обратились они в местное МЧС. Так и так, говорят, сын пропал, пошел примерно в этот район три дня назад. Показали план похода.

Ответственный человек сверил план с картой, долго копался в бумагах, но все-таки нашел точные чертежи коллектора. Ничего себе, говорит. Это же целая сеть туннелей. Уже лет двадцать как не функционирует.

Собрали людей, выехали на дело. С собой взяли трех самых близких знакомых Андрея — тех, кто тоже вылазками занимался, в помощь. Родители в штабе МЧС ждать остались.

Лесопарк. Мирное тихое место. Группа идет по карте, нашла вход. Небольшой поросший травкой холмик, а с другой стороны — ржавый люк, почти незаметный из-за бурьяна. Люк отодвинут наполовину.

Посветили вниз фонариком. Лестница спускается почти на двухметровую глубину.

Аккуратно спустились. Включили фонарики и начали обыскивать помещения.

Следующие два часа ушли на планомерную «зачистку». Весьма пугающее местечко: сырые, все в грибке бетонные стены, непонятные технические надписи, проржавевшие датчики, трубы, воздуховоды, вентиляционные шахты. Крысы под ногами пищат. Ощущения такие, словно ты похоронен — клаустрофобия прямо.

И что интересно, практически в каждом коридоре пометки мелом на стене. Значит, Андрей все-таки составлял свой план, причем хорошо подготовившись и не боясь потеряться.

Один из друзей выдвинул версию, что Андрей давно уже ушел из коллектора, а теперь завалился к какому-нибудь неизвестному им знакомому и бухает. Это было бы в его стиле. Версия была разумной, однако решили уже до конца исследовать подземелья, а потом уже смотреть по обстоятельствам.

В итоге, порядочно поплутав по запутанным коридорам, группа пришла ко входу на нижний уровень коллектора.

МЧСник, у которого был план коллектора, объяснил ситуацию.

До сих пор они обследовали верхние камеры. Там были всевозможные технические помещения, вентиляционные комнаты, сантехнические и т. д. и т. п. Основной же уровень коллектора, по которому, собственно, и текла вода, был в пятнадцати метрах глубже. Раньше этот участок соединялся с основной линией, потом, когда в коллекторе отпала надобность, место соединения забетонировали. В итоге остался эдакий подземный «аппендикс» с одним-единственным входом и выходом. Сливные трубы не в счет, там решетки, да и забиты они давно.

Все столпились над чернеющим зевом шахты. Посветили вниз. Луч света до конца не дошел.

Было решено спускаться. Одного человека оставили наверху, страховать. Первый член команды обвязался страховочным тросом, надежно его закрепил и начал спуск по хрупким железным перекладинам внутри шахты.

Позже он признавался, что это было очень страшно. Затхлый воздух, ощущение того, что стены вокруг физически давят. Плюс в шахте примерно каждые два метра были небольшие выступы — видимо, для измерительных приборов или чего-то еще в таком роде. Это делало и без того неширокую шахту особенно узкой.

Когда он спустился на семь метров, одна из ступенек не выдержала и с ржавым хрустом отвалилась. Парень повис на тросе над бездной, отчаянно переводя дыхание и матерясь про себя. Потом его аккуратно спустили пониже.

Он увидел, что несколько ступенек ниже были выломаны. Таким же образом.

Дальнейший путь он преодолел не сам, потому что чем ниже располагались ступеньки, тем более хрупкими они были. Наконец, коснувшись ногами земли, парень перевел дух и отцепил от себя трос. К нему вниз спустился еще один человек.

Они вместе, озаряя фонариками кромешную темноту, пошли по слегка наклонному влажному полу. Под ногами чавкала жирная грязь. Сильно воняло тухлятиной.

Нижняя секция коллектора напоминала обыкновенный, без ответвлений туннель, который шел вниз под небольшим углом. Заканчивался туннель около двух больших отверстий, забитых мусором и травой — водосточных труб. Свет едва пробивался сквозь мусор.

Там они и нашли Андрея.

Потом удалось примерно восстановить ход событий.

Андрей, прихватив все необходимое, отправился на поиски входа. Нашел он его быстро, спустился на первый уровень, включил фонарик и начал составлять чертеж помещений.

Судя по меловым отметкам, он посетил все комнаты первого уровня. А потом нашел дыру в полу и решил поглядеть: а что же там?

Альпинистского снаряжения у него не было. Он полез внутрь, надеясь только на свои силы. По пути вниз, аккуратно ступая по скользким ступенькам и обдирая руки об острые края, он, очевидно, держал фонарик во рту.

А потом, когда оставалась еще половина пути, то ли уставшие мышцы свело судорогой, то ли фонарик оказался слишком тяжелым... Одним словом, он выскользнул изо рта и полетел вниз. Андрей машинально потянулся за ним — и, благодаря подломившейся ступеньке, полетел вниз в аналогичной манере.

Мерзость падения была не в высоте — из-за общей узкости шахты шанс разбиться был не очень велик, — а в тех самых выступах. Пока парень летел до дна, он раз пять с силой врезался в них спиной. И, видимо, на спину же и упал.

У него был поврежден позвоночник, а это очень, очень больно. Ни о каком пути обратно вверх не могло идти и речи. Андрей, скорее всего, просто пополз на свет, пробивавшийся пятнышком в конце туннеля. Он не знал, что этот выход — обманка, и там находятся две забитые трубы, да еще и с решетками.

Корчась от боли, он дотащился до тупика. Потом решил отдохнуть и привалился к стене. Там он и умер.

Но не от травмы. Не от болевого шока — терпеть он умел. И не от голода — прошло ведь всего три дня. Тем более не от жажды — конденсат на стенах, жидкая грязь на полу.

МЧСник, первым увидевший труп, потом долго не мог спокойно спать по ночам. А друг Андрея вспомнил пророческие слова матери накануне поисков.

Все лицо Андрея — включая глаза, нос, губы и уши — было до костей изъедено крысами.
♦ одобрил friday13
2 апреля 2015 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Это был обычный заброшенный завод, промышленный исполин, выброшенный на берег после развала Союза. Не было в нём ничего зловещего, кроме, пожалуй, того факта, что огромное процветающее предприятие в одночасье закончило своё существование. Кажется, раньше там производили какие-то электронные платы для высокоточных приборов, но в подробности никто из нас не хотел вникать. Мы хотели только острых ощущений. Хотя, если уж быть совсем честной, для этого можно было найти десяток на порядок более мрачных и зловещих мест, а не этот завод. Не было за ним ни дурной славы, ни жутковатых историй. На его территории какое-то время даже существовали мелкие разрозненные частные фирмочки: метизники, пилорама, реставрация подушек. Потом постепенно закрылись и они, да и то безо всякой там мистики. А за то время, пока за забором завода ещё точечно теплилась жизнь, его окончательно распотрошили и вынесли оттуда всё, что не было намертво привинчено к полу и имело хоть какую-то ценность, а что нельзя было украсть, продать и приспособить под бытовые нужды, то разгромили. И вот этот унылый оплот разрухи и запустения мы решили исследовать.

Мы — это я и ещё шестеро моих камрадов, которым вообще было без разницы, где лазить, потому что большую часть времени они занимались именно тем, что лазили по всяким сомнительным местам либо бухие вусмерть, либо обкуренные до чертей, либо готовясь к тому, чтобы напиться и накуриться. Такое продуктивное времяпровождение называлось «жить, как настоящий панк» и оправдывалось громкими заявлениями о том, что «всё равно до тридцатника не доживём». Но с ними было весело, что уж… Ну вот мы и полезли на завод.

Он даже не охранялся, просто когда оттуда ушли люди, вход в административное здание заколотили, а все ворота намертво заварили. Во времена своего существования это предприятие было закрытого типа, так что высоту сплошного бетонного забора мог бы преодолеть только олимпийский чемпион по прыжкам с шестом, да и ему стоило бы одеться в какой-нибудь защитный костюм, чтобы колючая проволока, идущая поверху ограждения, не освежевала его в случае неудачного прыжка. Но мы и не собирались лезть через забор: под одними из ворот бродячие собаки подрыли широкий лаз, куда вполне мог бы просочиться худосочный человек. И мы просочились.

Знаете, там ведь действительно не было ничего такого: пустые гулкие цеха с остатками ржавого оборудования, подсобки, заваленные промышленным мусором и обломками рассохшейся мебели, в кабинетах валялись осколки чашек, картонные папки, перфокарты, клочья рассыхающегося поролона, осколки выбитых стёкол. Везде грязь, пыль, облупленные стены, жёлтые потёки на потолках. Печальная картина, не больше. Да и день тогда был солнечный, что тоже не способствовало мистической атмосфере.

В одном из помещений (судя по сохранившейся на стене надписи «Приятного аппетита!», это была столовая) я увидела следы — отпечатки чьих-то грязных ладоней на стенах. И на потолке. Они начинались у самого пола, так, словно человек шёл по коридору на руках, а потом… поднялся по стене вверх, прошёлся по потолку, снова по стене. А потом вышел в окно.

Конечно, я показала это парням. Конечно, они посмеялись. Ведь это было похоже на шутку, даже с претензией на оригинальность, потому что кто же ходит на руках? «Новый супергерой Пианист-Паук спешит спасать мир», — так они сказали. Почему пианист? Ладони, оставившие эти отпечатки, были узкие с длинными пальцами, изящные такие, как у музыканта.

Да, наверное, это могла бы быть шутка. Но я выглянула за окно, и в тот момент мне меньше всего хотелось смеяться, потому что следы уходили вверх по внешней стене. Я показала бы это ребятам, но они уже вышли из столовой, так что мне ничего не осталось, кроме как догонять их. На слово мне не поверили, а возвращаться не стали.

Знаете, в чём была наша ошибка? Не в том, что мы пошли на тот завод. А в том, что собрались там переночевать. Это казалось отличной идеей: тёплая летняя ночь, крыша над головой, нет опасности, что какой-нибудь случайный бомж или наркоман решит перерезать нам горло во сне — не было там ни бомжей, ни нарков, они просто не знали, как пробраться на территорию завода. Мы и сами-то совершенно случайно наткнулись на скрытый в кустах собачий лаз.

Когда стемнело, мы расположились в пустой и более-менее свободной от мусора и хлама комнате: кариматы, спальные мешки, небольшой костёр, сложенный из кусков мебели. И, конечно, выпивка. Много выпивки. Хотя, к чести нашей, ума хватило взять и закуску: варёные яйца, хлеб, помидоры, огурцы. И соль. Полуторакилограммовая пачка соли, которую просто купили вместе с остальными продуктами по пути на завод.

Вообще-то, это было даже весело. Когда тебе 17 лет, ты переехала учиться в другой город и родители не поджидают тебя дома с криками: «Где ты шлялась всю ночь?! Ты что, пьяная?!!», то можно спокойно сидеть всю ночь у костра с развесёлыми друзьями, пить дешёвый портвейн и веселиться. Почему нет? Жизнь прекрасна!

Вот только мне не было весело. Я думала о следах на стене, и чем больше я о них думала, тем меньше мне нравилась вся эта затея с ночёвкой. И ещё я с ужасом видела, что камрады мои медленно, но уверенно движутся из пункта Разудалое Опьянение в пункт Ищ-що Па Од-дной и Спть. Я же была удручающе трезвой, и передо мной маячила перспектива остаться наедине с темнотой, своими страхами и шестью невменяемыми телами, дрыхнущими мертвецким сном.

Постепенно затухал костёр, заканчивался портвейн, парни расползались по спальным мешкам, мне становилось всё больше не по себе. И о том, чтобы заснуть самой, не было речи. Страх — не лучшее снотворное.

И тогда я почему-то вспомнила о соли: вроде бы она защищает от зла. Я точно читала что-то такое и даже смутно припомнила ужастик, где главная героиня насыпала соль на пороге квартиры, чтобы к ней не смогла войти какая-то инфернальная тварь, маскирующаяся под человека. Никакой уверенности в том, что это от чего-то там меня защитит, не было, как и в том, что есть от чего защищать. Я чувствовала себя истеричной паникёршей, которая сама себя накрутила, напридумывала чёрт знает что, ведь на самом деле нет никаких монстров, и тварей, которые прячутся в тёмных углах, тоже не существует.

Я говорила себе, что всё это мракобесие, а сама рассыпала вокруг своего спального мешка соль. Тщательно, очень тщательно, чтобы не было пробелов в белом круге. Нужно было сделать этот круг шире, чтобы мои друзья тоже оказались внутри него, но в тот момент я была не семнадцатилетней девушкой, а перепуганной девочкой, которой хотелось только одного — спрятаться, защитить себя.

А потом я стала ждать. В абсолютной темноте, в тишине огромного пустого здания, в одиночестве, потому что все мои товарищи уже спали беспробудным пьяным сном. Рядом со мной лежал фонарик, но я боялась его включить, чтобы не увидеть в его свете… что-то. Может, этого чего-то и не было. Поначалу. Потому что потом оно пришло, это уж точно. Я сидела в кругу из соли и, прикусив зубами кулак, слушала, как оно забирает моих друзей одного за другим. Без лишнего шума, почти деликатно: тихое жужжание расстёгивающейся «молнии» спального мешка, негромкий полухруст-получавканье (может, с таким звуком ломается позвоночник или разрывается горло?), шорох тела, волочащегося по полу из комнаты и вдоль по коридору. Не знаю, куда оно их утаскивало. В столовую? «Приятного аппетита!», ха.

Шесть раз оно уходило и возвращалось. Я могла бы закричать, но не было смысла — пьяные спят слишком крепко, да и разве не лучше умереть во сне?

Когда пришёл мой черёд, я даже пожалела, что сама не упилась до отключки, потому что тогда мне не пришлось бы ждать, что сейчас, вот сейчас ко мне прикоснутся изящные руки с длинными пальцами, отвратительные руки. Но ничего не происходило, хотя я чувствовала, что оно там, за кругом из белых крупинок ищет меня, чует, хочет добраться. И злится, потому что не может.

Я просидела всю ночь, съежившись в комок и зажмурившись: съежившись, чтобы, не дай бог, не высунуть за пределы защитной границы локоть или палец ноги, а зажмурившись, чтобы не увидеть то, что поджидало меня за этой границей. Я решилась открыть глаза, только когда сквозь веки начал просвечивать красным яркий солнечный свет. Хотя оно ушло раньше, на рассвете, убралось в какую-нибудь тёмную дыру, чтобы выспаться или наесться.

Днём всё опять выглядело совсем не страшно, вот только шесть спальных мешков валялись пустыми. И вокруг соляной полосы на грязном полу виднелись отпечатки узких ладоней, ищущих, шарящих.

Я даже не бежала оттуда, просто ушла. Аккуратно сложила свои вещи в рюкзак и ушла. А ещё забрала полупустой картонный пакет.

Мои соседки по комнате сначала удивлялись, когда я начала рассыпать соль вокруг своей кровати, потом привыкли. Они считали меня странной, но мне было всё равно.

Не знаю, что это была за тварь. Не знаю, почему она поселилась на том заводе.

Я знаю только, что соль отгоняет зло. Я знаю, что узкие руки с длинными цепкими пальцами не коснутся меня в темноте.

По крайней мере, когда я сплю.
♦ одобрил friday13
27 марта 2015 г.
Первоисточник: ffatal.ru

Когда Вера решилась рассказать эту историю, было уже темно. В окно заглядывала круглая, как монета, луна, тени казались чёрными и живыми. Вера, стесняясь, просила включить свет и не прерывать рассказ. В семнадцать у неё появились новые друзья, гитара и посиделки в квартире у чьих-то всегда уехавших по делам родителей.

Голова Веры была лёгкой от сладкого красного вина, а Славновогорск казался далёким и маленьким, как никогда раньше. Вера училась в Москве, и в окружении сотен бетонных стен, железных боков машин, суматошных, всегда спешащих людей всё реже оглядывалась назад на пустой лестничный пролёт за спиной, невзрачного прохожего, скрипуче кашлявшего в кулак, скрюченную тень дерева за окном, на холодный август, что отцвёл долгих пять лет назад.

С Леной они дружили всю жизнь: жили в соседних квартирах, ходили в один детский сад, делили одну парту в школе. Хотели и в институт один поступать, местный, чтобы недалеко от родни было. А Тому к тётке отправили погостить на лето. Тома носила протёртые на коленях джинсы и как-то быстро стала своей. Втроём они разменивали длинные летние дни на смех, брызги мелкой городской речки, подтаявшее на солнце мороженое. А потом Томка узнала про заброшенный детский сад.

Его построили в конце восьмидесятых — большой, красивый, набитый новшествами для развития детей. И сразу же набрали все группы. О нём писали в местной газете, гордо рассказывали соседям, что пристроили туда сына или дочь, а потом бросили, будто сбежали.

Что там случилось, никто толком не знал. В газетах писали про опасную плесень, про взрыв в бойлерной и эпидемию гриппа. А очевидцы предпочитали молчать. Только сторож, в тот страшный день не пришедший на смену, как-то рассказывал собутыльникам, что с детским садом всегда было что-то не так — стены как стены, площадки, качели для детей, но чудилось во всём этом не то, плохое, чуждое. Дети не хотели в нём оставаться, каждое утро с рёвом просил родителей не уходить то один, то другой. Но это везде так, списывали на обычные страхи детей. Потом и воспитателям стало мерещиться: то тень мелькнёт, то прошмыгнёт кто-то за дверью. Люди пугались, но продолжали приходить — одни на работу, другие верили в программы воспитания, не доверяя рассказам детей.

Так прошёл год и немного больше. То, что жило на пустыре, спало в сухой, выпитой сорняками земле, отъелось, распробовав страх, стало всё больше жрать. Дети боялись оставаться одни, родители переставали их приводить. А тому жуткому хотелось ещё.

Сторож тоже не знал, что случилось в тот день, крестился, говорил, что Бог его пожалел, отвёл беду. А кто-то видел на станции молоденькую и совершенно седую воспитательницу, что уезжала из Славновогорска навсегда. Кто-то ещё знал родственников детей, которых после того самого дня можно было отдать только в школу коррекции. Слухи ворочались, ползали по городу жирными дождевыми червями, то уходя под землю, будто бы забываясь, то вылезая опять.

В городе о заброшенном детском садике знали все. Передавали истории друг другу, пугали младших и никогда не ходили на тот пустырь. А Томка как услышала, сразу решила пойти.

В день, когда она потащила подруг в заброшенный детский сад, по небу ходили тяжёлые облака, ветер дул обещанием осени. Вера куталась в лёгкую ветровку и предлагала никуда не идти. Но послушно шла за подругами вдоль скучных серых домов, потом по заросшему выгоревшей травой полю. От города детский сад отделяла чахлая роща, её разбили, как только закрыли сад, то ли чтобы не видеть его, то ли и правда был в планах города такой проект.

Тома уверенно прошла между тонкими, молодыми ещё ясенями, первой увидела калитку. Железные, когда-то выкрашенные голубой краской столбы доедала ржавчина, решётчатая дверь болталась на верхней петле. Лена на пробу дёрнула её, решётка со скрежетом подалась. Неприятный надрывный звук отлетел от калитки внутрь, в заросшую неряшливыми кустами аллею, покатился по растрескавшемуся асфальту, цепляясь за торчащие из него толстые чёрные корни.

В Славновогоске всегда было много птиц: летом не находилось в городе места, где не чирикали бы воробьи, с важностью каркало вороньё, заводил трель соловей. А в детском саду было тихо. Под ногами скрипели мелкие камни, ветки кустов шуршали, цепляя Веру за куртку, холодный ветер шевелил чахлые пожелтевшие листья. Но всё это тонуло в густой тяжёлой тишине.

— Дойдём до спальни, где это случилось, и назад, — сипло произнесла Лена, глядя перед собой. Вера кивнула — то ли самой себе, то ли спине подруги. А Тома решительно зашагала к обшарпанным выцветшим корпусам.

Мелкая голубая плитка растрескалась и отлетела кусками, стены казались обглоданными каким-то чудищем, с оконных рам облезла краска, а на её месте поселилась плесень, куски стёкол торчали острыми неровными зубцами, так что окна походили на чёрные оскаленные пасти. Детский сад выглядел неприятно.

Вход в комнаты четвёртой группы оказался свободен — дверь, видимо, выломали сбежавшиеся на крик люди и бросили так. Из пустого проёма двери тянуло сыростью, у самого пола стелился жидкий белёсый туман.

Тома первой поднялась по трём низким ступенькам, перешагнула порог. Лена пошла за ней. А Вера никак не могла решиться. Всё в ней кричало, что надо бежать, и чем быстрее, тем больше шансов, что детский сад выпустит их. Она моргнула несколько раз, а потом сделала шаг назад. Под ногой Веры хрустнула тонкая ветка, за спиной, на одряхлевшей выцветшей детской площадке, заскрипели качели. Железная рама сидения качнулась вперёд, проворачиваясь на ржавых креплениях, медленно отошла назад. Вера уставилась на мерно раскачивающиеся качели и поняла, что осталась одна. Тома и Лена, живые замечательные девчонки, ушли вперёд, уверенно разгоняя зыбкие страхи. А Вера осталась наедине с мёртвым двором, жуткой площадкой и шорохами. Её одну, маленькую и пугливую, детский сад не отпустит, поймает цепкими крючьями кустов и разорвёт на маленькие-маленькие кусочки, такие, что никто никогда не найдёт.

Вера всхлипнула и быстро шагнула внутрь. За спиной у неё мерно скрипели качели, а впереди тянулся длинный коридор. Вдоль стен, присыпанные штукатуркой и стёклами, жались низенькие скамейки. Их сделали люди для маленьких и счастливых детей, они должны были верно служить им, пропитываться радостью, любопытством и радужными мечтами. А вместо этого остались в плену у осыпающихся краской стен и тихо печально гнили.

Вера смотрела на них и не могла отвести взгляд. Ей казалось, что люди для этого места такие же вот скамейки — жалкие, слабые, беззащитные. Оно привяжет к себе и будет пить, пока не оставит от настоящих живых людей кучки тлена. И им троим не сбежать.

Опомнилась Вера, когда поняла, что качели уже не скрипят, а тишина так давит на плечи и спину, что хочется закричать. Она уставилась в конец коридора. За ещё одним пустующим проёмом двери стояли Лена и Тома, они смотрели вперёд и не шевелились. Вера быстро пошла к ним.

Сразу за коридором была игровая комната. На полу валялись в спешке забытые игрушки. В углу дотлевал маленький шерстяной свитер. Тома и Лена стояли перед входом в спальню. Вера ничего не видела из-за их спин, только слышала, как глухо капает вода, разбиваясь о пол или лужу. Девчонки таращились вперёд, будто бы завороженные чем-то.

— Что там? — спросила Вера, попробовала подойти. Тома и Лена вздрогнули. Они попятились и, не сговариваясь, оттеснили Веру.

— Неважно, — отрезала Томка. — Пойдём домой!

Лена не говорила ничего, только кивала. Вера заметила, что губы у неё сжаты в тонкую линию, а лицо белое, как у больной. Тома выглядела не многим лучше — кусала нижнюю губу, сглатывала, хмурила лоб.

Вера не стала спрашивать, поверила сразу, что ей лучше не знать. А убраться отсюда ей хотелось ничуть не меньше. Она развернулась, вышла в коридор.

Вера не сразу поняла, что изменилось, прошла по инерции пару шагов, а потом застыла. Рядом с ней остановились девчонки. Все трое, они смотрели на коридор и не могли понять, как так произошло. За большими, тянущимися вдоль стен окнами был день. Пасмурно, но светло. А коридор утопал в тенях. В нём поселился сумрак и всё густел, обращаясь в непроглядную темноту. Из углов ползли густые бесплотные тени. Вот они начали перелезать на окна и забивать их, отрезая день, свободу и шанс убежать. А за спиной, из спальни, особенно громко послышался влажный шлепок. Что-то упало с высоты, ударилось о воду и разметало брызги. Это могла быть крыса, может быть небольшая кошка, больной, случайно залетевший в сад голубь. Оно упало, затихло. А потом снова упало, что-то ещё, такое же и, должно быть, с такой же высоты. Потом ещё раз, и ещё. А потом затихло.

Вера боялась дышать, а тишина вокруг стала полной и страшной. Такой, какая может быть только за миг до того, как что-то случится. Кто-то бросится из темноты, и они не уйдут. Не будет вечера, нового дня, учебного года. И все их планы, надежды, мечты — всё, чем являются они сейчас или когда-либо будут, останется здесь, потонет в ужасе, отдав себя этому страшному и чужому.

— Бежим, — прошептала Лена. И все они сорвались с места.

Тишину взрезал топот их ног, под ногами вдруг оказывались лужи, и брызги звонко разлетались от них. Вера бежала впереди всех. Она боялась, что натолкнётся на какой-то заслон. Что у самого выхода влетит в вязкую черноту и запутается, насмерть завязнет в ней.

Но ничего не случилась, Вера выбежала во двор и рванула к калитке. За ней бежали подруги, аллея не пыталась растянуться в длину. Они неслись по развороченному асфальту, то спотыкались о корни, то царапались об острые ветки кустов. Но детский сад не мог удержать их. Он нехотя выпускал, был недостаточно сильным и сытым, чтобы их удержать.

Вера свернула к калитке, увидела её, ржавую, не способную помешать. И вот сейчас поверила, что они все уйдут. Вернутся в нормальный мир и забудут. И никогда-никогда не будут слушать об этом месте, никогда не вернутся к нему. Вера вся напряглась и побежала ещё быстрее. Они успеют, они уйдут!

Но за спиной вдруг громко вскрикнула Лена, повалилась в бурую пыль и грязь.

— Вставай! — гаркнула на неё Тома, но не остановилась. Вера не могла даже повернуть головы. Она знала, что Лена вскочит и побежит. У Лены по физкультуре была твёрдая пятерка, папа — спортсмен. И Лена тоже хотела жить. Вера бежала вперёд и верила, что всё почти позади.

Они остановились только у первой линии серых пятиэтажных домов. Веру согнуло пополам, дышать было больно, а по лицу катились горячие слёзы. На сухую траву рядом с ней плюхнулась Тома, она тихо скулила и сгребала дрожащими пальцами землю перед собой. А Лены не было. Лена не смогла убежать.

— Её не нашли, — после паузы снова заговорила Вера. Бумажный стаканчик в её руках совсем смялся и больше походил на угловатый неправильный мяч. Вера глубоко, рвано дышала. — В газете писали, что Ленка стала жертвой неизвестного маньяка. А Томка не оправится никогда. Через неделю её забрали родители, отвезли в изолятор для психов и заперли там. А я не видела ничего. Я жива и уехала. Но иногда мне кажется, что детский сад забрал и меня.
♦ одобрил friday13
Вы любите страшные истории? Да? Славно. Я их тоже люблю. Очень занятное чтение.

А знаете, чего мне очень хотелось? Написать страшную историю. Странное желание, знаю. Но ведь хочется, эдаким подспудным чувством. И непонятно. Но хочется. И не просто написать, а пережить. Чтобы потом вспоминать и смаковать это чувство необоримой жути, парализующей волю и заплетающей ноги в узел. И заново дрожать, когда всё позади, и волной нахлынет обычный страх — липкий, вязкий, холодный страх избавления от кошмара. Эко желание, а?

И, черт его побери... Я это искала. Всё начиналось совсем себе невинно. Мелочи, детские шалости. Ещё когда не было Интернета, когда октябрята шугали друг друга страшилками о чёрной руке и о человеке без глаз. Я обожала эти истории... Но мало, МАЛО! И я пряталась в гардеробе, выжидая ту чёрную руку. Открывала ночами свой шкаф — нет ли там Песочника? Лезла под кровать искать барабашку. И... ноль. То есть не совсем ноль, инфаркт техничке я подарила очень даже реальный одним погожим осенним деньком, когда я опять чёрную руку в тёмном гардеробе ловила. Но вот чёрной руки я не нашла. Ни мизинца, ни даже ногтя. А позже и новые страшилки появились. И, да, господа, это я — это я была той странной девушкой, которой все пугались. Я ночами в подвале крыс ловила. Я на старый завод лазила. Я засаду на бомжа со стройки устраивала. Не со зла — просто хотела поглядеть. Хотела увидеть и ужаснуться. Найти что-то, чтобы завязало кишки в узел и взбило мозги в пену нереальностью. Хрен там.

Итак, я не нашла ничего. Ну, почти ничего. Страшного я таки увидела, поучаствовала. От пьяных уродов ночью убегала, с наркоманом подралась, пару раз руки-ноги рассаживала по самое не балуйся, в катакомбы шмякнулась. Вот только непонятного во всём этом ни на грош не было. Не нашла. Обидно. До слёз обидно. Ведь кое-кто из моих знакомых успел уже испугаться. До визга, до истерики, до заикания. А мне уже не оставалось — ни разу. И... тут у меня появился Интернет.

Столько разных историй. Столько чужого ужаса. Как я была тогда рада — было бы чему. Своего аж никак не прибавилось. Да, я пыталась. Я оборачивалась, искала пресловутые «файлы смерти», сидела на тематических форумах. Спору нет — странного в Сети выше крыши. Вполне себе реальные фото, аудио, видео — со странным, мерзким, жутковатым. На любой вкус — от глубокого смысла до откровенной жести. Я это всё видела. И убийства, и расчленёнку, и порнографию всех видов. Не торкнуло. Ни разу не смогла я почувствовать жути нереального. Уж слишком оно всё понятно.

И тут я свихнулась окончательно и бесповоротно. Я начала искать страшные места. Находить их через Интернет, рыться в архивах, да и просто расспрашивать людей. И знаете что? Люди говорят, что они есть. И боятся. И ведь некоторые находят, сами того не желая. Но... увы и ах. Здесь тоже провал. Страх чужой — есть он здесь. А моего нет. Вот и пустилась во все тяжкие.

Нашла ли я?.. Пожалуй, что нашла. Места подходящие облазила — дай боже. Эдакий «индастриал-сюрвайвал туризм». Но это места. А вот самой сути сверхъестественного — увы. Сколько ни лазила, все опасности были вполне себе земного характера. То ВОХРовец особой бдительности собак спустит, то на логово бомжей наткнёшься, то штырящихся наркоманов напугаешь. В милицию загреметь легко тоже. Но тут всё понятно, приземлённо... Осмысленно. И так везде, абсолютно везде. Куда бы я ни пошла, в какую бы глухомань ни забиралась — ноль. Облом полный. Если и происходит что-то жутковатое, виновник как пить дать где-то рядом. Детей немерено, студенты, гопники, культисты... Даже на местечкового маньяка один раз натолкнулась.

Стало ясно, что ищу я где-то совсем не там. Вот только где «там» — я так и не смогла понять. Тогда, в смысле. Помню, как облазила какой-то завод с крыши до подвала, ничего не нашла. Обидно было до слёз — и здесь тоже пусто! И тогда я решила бросать эту бессмыслицу. Попробовала, побегала, не нашла. Бывает. Потопала в село на ночлег. И... Я предполагаю, а жизнь располагает. Дед Аким (квартировала у деда этого, пока лазила по округе) по пьяной лавочке про погост рассказал. Как он ещё «парубком» на спор туда пошёл, да чуть там и не остался. Ну надо ли говорить, что мне сразу на этот погост идти загорелось? Дед-то уже и сам не рад был, что рот открыл, а поздно.

В общем, пошла я. На дворе ночь уже, и тут я иду с лопатой. Да, с лопатой. Дело в том, что пошёл туда дед Аким в юности не просто так, а за «корнем ведьминым». По описанию — мандрагора, хотя откуда мандрагора в Молдавии, не представляю. Как дед рассказал, корни растут на могилах, днём не найти. А если ночью корень потревожить, встанет кто там ни есть в могиле, и... Ну, если догонит, конечно. Сидит корень глубоко, руками не выдернуть, поэтому и нужна лопата.

Надо ли говорить, что закончилось дело ничем? На погосте, оказывается, жил сторож. Или могильщик — чёрт его знает. На вид классический алкоголик сельский. Не сказать, чтобы он мне был сильно рад, но поллитра аргумента убедили его, что я как-нибудь сама разберусь, хотя и бурчал он много и долго о том, что не к добру это. Разбиралась долго, часа три. Облазила всё могилы, ничего не нашла — ни с фонарём, ни в темноте, ни в земле. И снова пусто, как у меня в хлебнице...

Заря. Я курю у входа. Уже даже не обида, а просто разочарование. Нету. Не бывает. Не встречается. Не мне. И тут вылезает этот алкоголик из своей хибары, пялится на лопату всю в земле, на мои берцы, на усталую физиономию. И выдает на-гора: «Что ж ты, всю ночь тут торчала? Как же это так?». Киваю. Не нравится мне его тон. Уж очень недоверчиво звучит. Отворачивается, топает к поленнице. А я поглядываю. Не нравится мне он. Жутковато. Как перед дракой воздух. И тут он, скотина, берётся за топор...

Я ему врезала лопатой. Не раздумывая. Селюк с топором, до людей километр с гаком. И это шипение под нос: «Ведьма!». Правильно сделала, кстати говоря. Била его по голове, по плечам, по спине — пока не лёг и не скукожился. Ух, адреналин. Вот тогда пришёл страх. Не чего-то неизвестного, а вполне конкретной ситуации. Ведь мог бы и он мне топора выдать первым — как-то сомнений не было, на кой ему топор был нужен. Спрашиваю: «На кой чёрт ты это затеял?». Ответа нет, только стонет: «Доберусь до ведьмы!» — опять-таки, сомнений нет. Мужику не до вранья, он действительно так считает. Почему — неясно.

Закуриваю заново, думаю, что же делать. Развернуться и уйти? Чёрт его знает, что у этого гада в сторожке. Вдруг ружьё припрятано? Шмальнёт в спину — мяукнуть не успею. Вязать его? А если он с перепою? Ещё захлебнётся блевотиной. Смотрю на него и вдруг слышу, что он бормочет. Нет, не мат, нет. Мертвецов он зовёт! Вот тогда меня и проняло. И я снова начала его бить. Я била его лопатой, пока он не перестал двигаться. Била куда попаду, лишь бы попасть. Била, пока не он не перестал выть, пока единственным звуком не стало чавканье ударов.

В кои-то веки я нашла неестественное. Только пришло оно не из земли, не от чертей, а от обычного задрипанного алкоголика. Такого омерзения никогда больше не испытывала.

Я его так там и оставила. Не знаю, что с ним случилось. Стало как-то всё равно.

Страшное — оно не снаружи, оно внутри. Бесполезно искать что-то в подвалах, лесах и руинах, если ищешь то, что в голове. И я бросила эту затею. Как ни ищи, как ни копай, но ниточка постоянно тянется к людям. Всегда. Кажется, я выяснила, откуда это всё берётся. Можно начинать следующее хобби. Вот только почему знакомые стали так нервничать при встрече?
♦ одобрил friday13
13 февраля 2015 г.
Помнится, когда мы были классе в десятом, появилась у нас маленькая мания — мы ходили в заброшенный дом неподалеку. Если что, дело было в Ростове, дом тот находился (ибо сейчас его уже снесли) рядом с перекрестком Текучева — Соборного. Думаю, найдутся люди, которые там тоже бывали и что-то видели, не мы же одни такие умные.

Итак, собственно, повадились мы день через день наведываться в тот дом. Один раз случайно зашли, а потом понравилось. Так позвали с собой еще пару человек, в итоге сформировав маленькую компанию — двое парней (иногда трое) и пара девочек. Сначала дальше первого этажа не ходили, боязно было. Потом стали собираться получше, фонарики брали, даже ножи, помню, прихватывали на всякий пожарный.

Так продолжалось где-то пару недель. Мы потихоньку поднимались все выше, а добравшись до крыши, осмелели в край и ходили по открытым настежь квартирам. Помнится, в одной нашли обгоревшую фотографию семьи и поздравление маленькой девочки маме на день рождения на большом листе А4. Не во все квартиры двери открывались. Мы точно не знали, что случилось с тем домом, из-за чего его забросили, но думали, что там был пожар. Это подтвердилось, когда мы поднялись на полностью обгоревший и провонявший гарью и фекалиями 10-й этаж. Осталось, правда, непонятно, почему выселили весь дом, но мы как-то не думали о таких подробностях. Есть и есть, и пес с ним.

В подвале этого дома всегда царила полнейшая темень, что в целом понятно. В нем была пробита одна из стен, открывая проход в следующее подвальное помещение. Как-то раз мы решили вновь обойти этот подвал — перелезли через эту дыру и пошли дальше. Стоит упомянуть, что справа от этой дыры стоял столик, а на нем в тот день было 5-6 бутылок с водой — какие-то пустые, какие-то нет. От этого места до самого дальнего участка подвала была пара помещений, расстояние не такое большое. А значит, будь кто-то позади нас, мы бы легко его услышали, ведь там царила полнейшая тишина.

И вот мы дошли до конца, подивились-поболтали и пошли назад. Ничего позади нас слышно не было. Когда мы проходили мимо этого столика, я обратил внимание на то, что бутылок на нем больше нет. Я сказал об этом остальным, и мы начали глазами их искать. Нашли только лишь пару бутылок, содержимое оных было разлито по полу. Создавалось ощущение, что кто-то раскидал их по комнате, при этом забрав какую-то часть и сделал это СОВЕРШЕННО БЕСШУМНО. Нам ничего не оставалось, как возвращаться назад, так как было пора идти домой. Но этот случай мы запомнили.

Через пару «рейдов» случилось нечто совершенно непонятное. В тот день мы решили пойти на крышу. Подъем занимал не более пары минут, но мы его затягивали, на всякий случай проверяя открытые квартиры, чтобы убедиться, что никакой другой компашки, кроме нас, в доме нет. Квартиры оказались пусты, чему мы были несказанно рады. Итак, с чистой совестью мы пошли наверх. Понаслаждавшись видами с крыши, поболтав и посидев, решили пойти обратно.

Когда мы спустились до второго этажа, кто-то из нас вдруг заметил, что дверь в одну из квартир открыта, хотя мы их за собой всегда закрывали. Из любопытства решили пойти и проверить, что же там такое. Оставили девочек на лестнице и, вооружившись ножами, зашли внутрь. В квартире было пусто, о чем мы незамедлительно сообщили девчатам. Там мы разделились и стали вновь осматривать квартиру в поисках чего-нибудь нового. Ну что ж, нашли мы новое...

Стоит описать планировку квартиры. Когда входишь в нее, взору предстает длинный коридор, упирающийся в зал, из которого ведет еще одна комната направо. Через полметра по коридору с левой стороны находится кухня. Так вот, она была закрыта, хотя мы дверь туда вроде не закрывали — но, будучи заняты проверкой квартиры, мы не обратили на это внимания. Но девочки туда зашли. Они у нас были довольно эмоциональны, впрочем, как и все дамы. И вот мы слышим сзади крик одной из них, а затем и второй. Подорвавшись и побежав в сторону криков, влетаем в кухню и понимаем (частично) причину: вся кухня, стены которой были уложены кафелем, была в отпечатках человеческих ладоней. То есть буквально вся кухня, весь пол и все стены, кроме потолка, были в беспорядочных отпечатках ладоней. На входе в кухню стояла банка с каким-то черным месивом, которым, видимо, и отпечатывали на стене эти следы. Оценив все это дело, мы быстро ретировались.

С учётом того, что на крыше мы были минут пятнадцать, получалось, что за это время кто-то залез в заброшенный дом с этим месивом, наоставлял там отпечатков (зачем???) и ушёл. Думать об этом как-то не хотелось, но все же приходилось. Этот случай сильно озадачил нас, но, сами понимаете, к какому-либо ответу мы прийти не смогли и попросту забыли все это. С нами там приключалось еще что-то, но, к сожалению, я уже забыл практически всё.
♦ одобрил friday13
13 февраля 2015 г.
Автор: Рэй Брэдбери

Город ждал двадцать тысяч лет.

Планета двигалась по своему космическому пути, полевые цветы распускались и облетали, а город ждал. Реки планеты выходили из берегов, мелели и пересыхали, а город ждал. Ветры, некогда молодые и буйные, захирели, остепенились; облака в небесах, исстрадавшиеся, разодранные в клочья, истерзанные, обрели покой и плыли в праздной белизне. А город ждал.

Город ждал всеми своими окнами и чёрными обсидиановыми стенами, и небоскрёбами, и башнями без флагов, и нехожеными, незамусоренными улицами, и незахватанными дверными ручками. Город ждал, а тем временем планета описывала в космосе дугу, следуя своей орбите вокруг сине-белого солнца. И времена года сменяли друг друга, и сменяли друг друга мороз и палящий зной, а потом опять наступали холода и опять зеленели поля и желтели летние лужайки.

Это произошло в летний полдень, в середине двадцатитысячного года — город дождался.

В небе появилась ракета.

Ракета полетела высоко-высоко, развернулась, подлетела ближе и приземлилась на глинистом пустыре в пятидесяти ярдах от обсидиановой стены.

Послышались шаги ног, обутых в ботинки, ступающих по худосочной траве, и голоса людей из ракеты, обращённые к людям снаружи.

— Готовы?

— Всё в порядке, ребята. Будьте начеку! Идём в город. Енсен, вы и Хачисон пойдёте впереди, в охранении. Смотрите в оба.

Город отворил потайные ноздри в своих чёрных стенах и прочную вентиляционную шахту, запрятанную глубоко в теле города. Мощные потоки воздуха хлынули вниз по трубам, сквозь густые фильтры, задерживающие пыль, к тончайшим нежным спиралькам и паутинкам, излучающим серебристое свечение. Снова и снова нагнетается и всасывается воздух, снова и снова вместе с тёплым ветром город вдыхает запахи с пустыря.

«Пахнет огнём, упавшим метеоритом, раскалённым металлом. Из другого мира прибыл космический корабль. Пахнет медью, жжёной пылью, серой и ракетной гарью».

Информация, отпечатанная на перфоленте, пошла, передаваемая жёлтыми зубчатыми колёсиками, от одной машины к другой.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Затикал подобно метроному вычислитель. Пять, шесть, семь, восемь, девять. Девять человек! Застрекотало печатающее устройство и мгновенно отстучало это известие на ленте, которая скользнула вниз и исчезла.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Город ждал, когда же послышатся мягкие шаги их каучуковых подошв.

Великанские ноздри города снова расправились.

Запах масла. Шагавшие люди распространяли по городу слабые запахи. Они попадали в гигантский Нос и там будили воспоминания о молоке, о сыре, о мороженом, о сливочном масле, об испарениях молочной индустрии.

Щёлк-щёлк.

— Ребята, будьте наготове!

— Джонс, не делай глупостей, достань свой пистолет!

— Город мёртвый, чего бояться.

— Как знать.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
9 февраля 2015 г.
Как-то раз, а точнее, пару лет назад, я с отцом и парой друзей поехал к родственникам в район Смоленска. От города — часов пять. Места глухие, городок, точнее поселок, на меня произвел впечатление уровня из «Сталкера» — почти полное отсутствие людей, железобетон, скрещенный с древними советскими сараями, которые будто в насмешку обзывали «избами», небольшой мост через бурную реку, которая, правда, в ста метрах сужалась и превращалась в мутный и очень медленный ручей, забитый ряской, изредка рассекаемой зарослями камышей. Кстати, это единственный раз, когда я видел ряску на реке — думал, такого не бывает, ибо её должно смывать течением. Но там то ли течение было ближе ко дну, то ли еще из-за чего-то, но ряски было полно, такой мертвенно-зеленой, почти бесцветной.

Но я немного отвлекся. Вот городок, уж не помню его названия, был довольно мирным, родственники жили за его пределами, где-то в 500 метрах от «городской» зоны. Там у них свой огород, а в реке прямо под домом можно было даже на щуку ходить. В общем, если не считать серого городка, который так же разваливался, как и завод, около которого тот был построен, место — райский уголок. Тепло, тихо, мухи не кусают, комары особенно не достают. Пока отец там разгребал своё прошлое с братцем, мы с друзьями (назовём их Денис и Сергей) шатались по окрестностям. Решили пойти к местному заводу, а точнее, к его заброшенной пристройке рядом с той самой обросшей ряской рекой. Мы же новенькие там, историй не слышали, почему заброшен — не знаем, про то, что может охраняться, не подумали, знали только, что раньше там что-то с тканью делали.

В общем, всё просто: залезли, начали бродить. Какие-то коридоры, складские помещения. Денис обзавелся нехилым таким ломиком и использовал его как посох, Гендальф недоделанный. Идём, бродим, рассматриваем. Тут я начинаю чувствовать, что что-то тут не то. Пришел к выводу, что это самое «не то» суть есть странные потоки воздуха. В одной половине комнаты был тёплый сквозняк в лицо, а в другой — холодный, бивший сзади по ногам, а в некоторых местах они вообще скрещивались, создавая очень странные ощущения. Я тогда это заметил, но посчитал это всего лишь забавной особенностью окружения.

Что потом? Потом мы, как это глупо ни звучит, разделились. Я еще в школе умел пропадать из виду вроде бы на пустом месте. Тут я, оказавшись один на пустом заводе, немного струхнул, но тихо доносившийся из наушников Оззи и последние закатные лучи солнца, пробивающиеся сквозь грязные окна, успокаивали. Ну один, и что? Как будто в первый раз, ничего, пробьёмся!

В общем, бродил я долго. Чертовски долго, можно сказать, заплутал в трёх соснах. Ну не знаю, как это так. Но заплутал же! А еще мобильник начал странно себя вести: на наушники и встроенные колонки как водой плеснули — они выдавали музыку в сильно искаженном виде. Лишившись последней защиты от реальности, я начал паниковать. Во-первых, мои крики: «Эй, вы где?!» — возвращались эхом, причём таким, что кричать мне быстро расхотелось. «Эй, вы где?!» возвращалось искаженным «ГДЕ ВЫ!», причём скорее утвердительным, нежели вопросительным. Во-вторых, со временем сквозняки стали сильнее, и при ходьбе по строению я начал явственно слышать «третью ногу». Я иду «топ-топ», и за мной, чуть-чуть выбиваясь из такта, слышался еще один «топ». При этом надо сказать, что это было НЕ эхо — эхом в этом чертовом здании отдавался лишь мой голос. А мой ли вообще? Ну вот представьте меня — один уже часа три в заброшенном здании на границе цивилизации, ночь, странные «течения» воздуха, топанье за спиной и лишь стальной прут в руке, убеждающий меня хоть в какой-то безопасности...

Не знаю, сколько я провёл еще там времени, но где-то через час я начал буквально сходить с ума — молотить прутом всё, что попадётся, руку аж до крови смолотил, пока метался. Мне постоянно казалось, что кто-то меня цепляет за ногу, на которую, напомню, дул довольно прохладный ветерок. Кажется, еще через час я обезумел совсем — мне начали слышаться маршевые барабаны, чьи-то вопли, и стертая прутом до крови рука уже не позволяла беситься в боевом безумии, кроша всё вокруг, а невидимые руки уже покоя не давали и не пытались притворяться, что их как бы нет. В общем, очнулся я, лишь когда неведомым образом грохнулся в реку и меня выловили уже изрядно перепуганные друзья с отцом. Мне влетело — отец, видимо, решил, что мы там что-то то ли курнули местного, то ли подвыпили, хоть за мной такого и никогда и не наблюдалось.

Пошел я потом выяснять: а) куда делись друзья; б) что с отделением завода случилось? Вот что я выяснил — друзья никуда не девались. И странных сквозняков не чувствовали, а я, по их мнению, просто «пропал», ибо они обыскали вообще каждый миллиметр здания. Историю завода мне поведал двоюродный брат отца, к которому тот и приехал в Смоленск. Завод был по канатным изделиям, причём старый, чуть ли не с XIX века там стоял, хотя здание, конечно, перестраивали. И работали на нём больные на голову люди, которые в один прекрасный день решили на этих самых канатах и повеситься. Причём не просто так: они устроили забастовку и закрылись на заводе, мол, есть нечего, а когда милиция вскрыла здание, то зрелище было такое, что даже много чего повидавшим милиционерам стало плохо — в центральном зале была огромная виселица из единого куска каната, на которой висели, как мухи на клейкой ленте, работники завода. Как они смогли это сделать на существующем оборудовании такое и более того, повеситься на ней под потолком без всяких опор — неизвестно. После этого люди из городка туда работать идти не желали, а новички быстро спивались. Вот такая история. Если подумать, то даже хорошо, что я не помню, как попал в мутную воду реки.
♦ одобрил friday13
1 февраля 2015 г.
Были, как обычно, на Новом году в поселке с родителями. Мне уже было не так мало лет — взрослые мне и ружье доверяли, и снегоход катать разрешали. И дня за три до Нового года отец с матерью и семьей Куряевых на снегоходах поехали в соседнее поселение за едой и спиртным к столу. Мне же с дедом Эбге Березовым и парнем моего возраста Димоном велели разделывать оленя, чтобы было тонко нарезанное сырое мясо и легкие к новогоднему столу, и еще хорошие мягкие ровные куски на жаркое, а также для текущего ужина жирные кусочки, чтобы что-то вроде гуляша пожарить с картошкой. На улице потеплело, но все равно в доме было уютнее, и мы устроились в помещении для снастей рыбных и охоты. Там быстро затопили печку и зажгли несколько ламп.

Разбирать оленя было не страшно, а даже весело. Дед Эбге показывал, что можно съесть сырым, а у самого руки в кровище по локоть. Копались долго, потом кормили собак. И, слово за слово, Эбге нам рассказал, что с тех пор, как на соседнем зимовье старики Гущины поумирали, а молодые в городе, там схрон с продуктами и рыбой есть, и никто за ними не придет. Идея съездить на снегоходах, порулить и, возможно, пострелять показалась забавной. Поехали на двух Буранах с дедом. Темно, снежок, бураны доделанные, с бамперами и высокими щитами.

Приехали — три-четыре сруба в снегу почти целиком. Откапали вход в самую высокую избу, дед хлебнул водки и нам дал. В избе было гораздо теплее, чем снаружи, хотя никто не живет. Зажгли печь, дед стал шарить по половицам. Оказалось, что где именно схрон, он не помнит или не знал. А может, он и вовсе не в этом доме. Посидели, погрелись, пошли к другому дому, он был ниже, и снега там уже было не по пояс, а выше человеческого роста. Все промокли, но откопали — а там замок навесной. Это странно для тайги, но решили не ломать. Пошли назад, решили что-нибудь интересное забрать, но там была только старая лампа и одеяла, ну совсем вонючие. Дед все время прикладывался к бутылке, и у печи его развезло совсем — завалился набок и захрапел.

Мы с Димоном посовещались и решили: на снегоходе его таким не повезешь, пусть поваляется, придет в себя, разбудим и поедем. Пошли, набрали снега, нашли что-то вроде чая в железной коробочке, заварили — горькое пойло, но выпили. Допили дедову водку, нашли у него сигареты, решили покурить. Собрались наружу, и тут произошло жуткое — в дверь постучали.

Не поскреблись, не ломиться стали, а постучали. Мы схватились за ружья. Будучи наслышанным всяких историй от деда, я перепугался.

Стучали настойчиво, раза три. Димон спросил:

— Кто там? — а у самого лицо пунцовым стало и уши, ружье в руках дрожит.

Ответа нет, а тот, кто был за дверью, запрыгнул на крышу. Я напомню, что снега там много, выше, чем по пояс, а дом не низкий, хоть и в земле стоит, и пол ниже уровня земли — метра три высоты в постройке есть. И этот кто-то стал по крыше ходить (а там тоже снега слой в метр или больше). Не бегать, не прыгать, а бодро так ходить, так что все заскрипело. И продолжалось это долго. Пару раз он спрыгивал вниз и шевелил что-то у стен. Окно у дома — бойница в два бревна, и то было засыпано, он его не нашел, видимо.

Растолкали деда, он долго приходил в себя и нам не поверил. Бодро так открыл дверь и вышел, походил вокруг и говорит, мол, это вы, придурки, меня разыгрываете. Сами вокруг дома снег разрыли, сами на крышу залезли, а теперь меня напугать хотите. А потом он вдруг за домом что-то увидел и как заорет нам: «В дом назад, быстро!». И сидит сам бледный, дышит тяжело. Я думаю — видимо, решил разыграть в ответ, нас наказать за то, что мы якобы его хотели напугать. А у нас уже и дров-то нет. Говорю ему, что нам надо либо домой ехать, либо за дровами выйти, а у него паника. Спрашиваю, что он там увидел, а дед закурил и говорит: «Не знаю. Никогда не видал такого». А чего именно — не говорит.

Вот тут-то мне и стало дурно. Дед 77 лет в тайге живёт. Если уж он не знает...

Стало темно, все сгорело. Открыли дверь, вышли — ночь темная. Бегом, утопая в снегу, направились к снегоходам. Вокруг них посветлее — поляна, снег и много следов. Был бы это зверь, дед бы позарился, а тут он лишь торопит: «Заводите скорее!». Завели, поехали, я еду вторым в одиночку и мне жутко от мысли, что если меня сейчас со спины кто схватит, то ни ружье, ни дед с Димоном не помогут.

Приехали домой, рассказали, над нами все посмеялись, дед нахлюпался в слюни и уснул.

Уже потом, после старого нового года, Энке и Михалыч ездили на то зимовье в поисках старых капканов, и потом меня Энке спрашивает: «А вы, пацаны, пошто в доме шамана тогда все порубали? Дров лень было набрать на улице? В тайге так не принято». Я ему поклялся, что мы оттуда даже вещей не взяли, не говоря уже о том, чтобы порубить кровать, стол и сундуки с лавками, да и топор мы там посеяли. А он не поверил, сказал, что это наверняка мы, дураки, напились и хулиганили.

Что это было и кто там всё порубил, так и не знаю. Зато точно знаю, что ночевать из поселка черт-те куда больше не попрусь в жизни. В поселке все же спокойно, народу много, а вот в тайге всё может плачевно кончиться. Особенно если там встречается такое, что неведомо даже тем, кто эту тайгу с детства знает, как свои пять пальцев.
♦ одобрил friday13
28 января 2015 г.
Когда мне было 12 лет и мы с родителями приехали к деду в поселок, дед несколько раз брал меня в лес. Плыли вниз по реке к месту, где она давала большого крюка и возникали пороги. Раньше река петляла еще сильнее, и от старого русла остались несколько озер — там дед и пожилой хант Игнат ставили капканы и ловили рыбу. Игнат был из древнего рода, представители которого были вождями нашего народа еще до прихода русских. Он повел нас показать заброшенный поселок, где жили ханты еще до его прадеда. Тепло было, все расслабленные, дед с Игнатом трепались о новостях из ТВ (это были 90-е годы со всякими политическими потрясениями).

Поселок не впечатлил: несколько срубов, вросших в землю — скорее землянки, запах грибов и плесени. Это только кажется, что лес пустой — остатки угрских поселков и зимовий в нем встречаются часто, как и могилы, но пока мне не показали на них, я их не видел и не замечал.

Подошли мы к холмику на склоне у реки. Заметно было, что место святое: на ветках висели высохшие обрывки шкур и кишков, а перед нами — три или четыре еле различимые деревянные «песочницы», вросшие в траву и мох. Не знаю, как еще назвать квадраты в земле из бревен. Игнат стал рассказывать, что так хоронили уже при русских. Рассказал про шамана, имя которого нельзя произносить, и что он якобы тут похоронен.

Подошли к домику-землянке — сруб метра два на два, очень старый, бревна рыхлые, сверху дерево выросло, запах влаги и гнили. Игнат сказал, что это был дом шамана. На углах сруба стояли «шалашики» из веток, на которых были кусочки чего-то гниющего и вонючего. Дед спокойно удивился: «О, свежие жертвы. Кто ж это ему тут требы совершает?». Они с Игнатом стали разговаривать на нашем языке, который я толком не знаю, а потом дед начал возмущаться — мол, русские такие-сякие, могилу разорили. И сказал мне, мол, вот русские тут шляются и наших предков тревожат, могилы наши разоряют и природу оскверняют. Я слушал его вполуха: дед и раньше любил такие речи заводить.

В срубе была дыра, оттуда шёл адский запах гнили. Игнат взял фонарик, стал светить и рассуждать про то, что могилу испортили, потому что, если всё правильно, там сухо должно быть и прах должен высыхать, как и все предметы и жертвы. Смотрю — а там внутри пусто и много-много палочек желто-коричневых, белых, серых, как кусочки веток, все похожие. И дед стал рассказывать, что это пальцы — мол, раньше руки врагов в требу приносили и пальцы им отрезали. Я перепугался — там же сотни их, страшно! А дед стал прикалываться — поднял пару, а они гнилые и вонючие, и стал меня ими стращать. Они с Игнатом начали шутить на тему того, что я наполовину русский и можно из моей кожи со спины хороший бубен сделать. Я понимал, что они стебутся, но все равно было жутковато.

И вдруг дед с Игнатом серьезные стали. Разглядывают пальцы, друг другу показывают и бледнеют на ходу. Я таких лиц сроду не видел — стою, волосы на голове шевелятся. Дед, если что, в лесу обычно ружье вскидывал, потому что говорили, что ниже по реке раненый медведь ходит. А тут вдруг два мужика уронили сигареты, ружья за спину, серьезно так в такт кланяются этому срубу и спиной пятятся к берегу. Дед меня схватил и к реке потащил. Меня охватила паника: я-то свято верил, что дед в тайге никого не боится и от всего защитит, а тут такое. А главное, совершенно не понимаю — что случилось-то?

Прыгаем в лодку, Игнат гребет, и они как мантру шепотом что-то говорят оба. Долго шептали, где-то четверть часа. Потом Игнат достал из мешка водку с пробочкой-кепочкой из фольги и сделал несколько глотков, дед тоже вяло хлебнул, а Игнат махом высосал полбутылки после него. Я молчал, пребывая в шоке от увиденного. Лишь когда понял, что плывем уже близко к поселку, спросил деда: «Что это было?». Он не ответил, потом пьяный Игнат шепотом сказал мне, что пальцы были не отрезаны и не отрублены, а откушены, все со следами зубов. Я испугался ещё больше. Хмельной Игнат начал рассказывать про старого башкира Самхе (или Сахме?), который ходил ниже по реке на зверя в год Олимпиады-1980, а от него потом нашли только капканы, сапог и вырванный гортань с языком. Согласно легендам, если шаман хочет говорить с тем духом, с которым человек говорит, то он должен вырезать человеку гортань и язык и съесть их, сварив в котле, а если кто-то выпьет бульон, который остался, то тоже духов услышит. Далее Игнат с дедом начали спорить, мог ли это тогда некий «куюн» сделать, или это шаман человека съел. Я из их объяснений мало что понял, но видел, что они сильно испуганы.

Откуда там были сотни пальцев, кто их откусил и что было дальше, я так и не узнал: дед эту тему табуировал, а Игнат мне больше наедине не попадался толком.
♦ одобрил friday13
27 января 2015 г.
Когда мне было 11 лет, мы с другом решили посетить старую заброшенную водокачку. Находилась она на самой окраине нашего городка, метрах в двадцати за ней начинался лес. Само здание было кирпичное, с полукруглой стеной с одной стороны.

Зайдя внутрь, мы увидели комнату, из которой можно было попасть в две другие. Осмотрев первую и вторую комнаты, мы пошли в последнюю. Она была полукруглой, в стене были узкие, напоминающие бойницы окна, из-за чего там было довольно темно. Мы вышли на небольшую площадку, от которой вниз в воду уходила бетонная лестница с обрывками сгнивших железных перил. Так как лестница на вид выглядела плачевно, а мне хотелось подойти к воде, то я нашел небольшой, но увесистый брусок из дерева. Бруском я проверял прочность каждой ступеньки, ставя его на ступеньку перед тем, как шагнуть на неё. Так я добрался до предпоследней ступеньки, которая была над водой.

Когда я поставил брусок на последнюю ступеньку и начал с силой надавливать на него, из воды резким движением выскочило и обвилось вокруг бруска что-то, похожее на щупальце темного цвета с отростками по всей длине. Оно с такой силой сжало брус, что он треснул, а потом сильным рывком утащило его под воду.

Все это случилось за секунду, если не меньше. На поверхности воды стали появляться пузыри воздуха. Я стоял и смотрел на воду, не в силах заставить двигаться свое тело.

Тут я почувствовал, как меня за шиворот тянет мой друг. Это вывело меня из ступора. Выбежав на улицу, я увидел, как побледневший друг смотрит на мою руку — из неё мелкими каплями текла кровь. Стесанная кожа на ладошке только сейчас начала болеть. Услышав в помещении всплеск воды, мы, не сговариваясь, побежали домой.

Даже сейчас я с содроганием думаю о том, что было бы, если бы вместо бруса была моя нога, или же я, потеряв равновесие, упал в воду и там столкнулся бы с тем существом, что поселилось на дне этих грязных вод.
♦ одобрил friday13