Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЗА ГРАНИЦЕЙ»

4 сентября 2015 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Александр Подольский

У старика Тинджола не было друзей, потому что он недолюбливал живых. Живые шумели, ругались, называли его сумасшедшим, но всё равно привозили своих мертвецов. А уж с ними Тинджол всегда находил общий язык.

У старика Тинджола не было родственников, потому что все давно умерли. Ещё до того, как он познал истинную цель джатора. До того, как природа обратилась против людей. До того, как появился дракон.

У старика Тинджола не было никого, кроме птиц. Все они любили Тинджола, ведь тот долгие годы кормил их мертвецами, тогда как остальные сбрасывали тела в прозрачные воды Брахмапутры на радость речным духам. С древних времён жители окрестных деревень верили, что поселившиеся у погребальных мест птицы — призраки, которые караулят души умерших. Рассказывали, что они чуют смерть и заводят свои песни, когда та рядом. Рассказывали, что они могут ухватить душу, едва та покинет тело. Рассказывали, что они могут унести её прямо в ад.

Хижина Тинджола стояла на безымянном плато вдали от городов. Здесь чахлую растительность трепал холодный ветер, а голубое небо казалось ещё одним притоком Ганга. Здесь границы Тибета сторожили величественные горы, уходящие заснеженными вершинами прямо в облака. Тут костёр из можжевеловых веток разгонял запах тлена, а серый дым путался в тряпицах молельных флажков. На этой высоте некоторым было тяжело дышать, но именно здесь и жил последний рогьяпа.

Тинджол лежал в расщелине у дороги и слушал землю. Раньше он улавливал только обычное ворчание гор, треск колёс или шаги путников. Но теперь всё изменилось. Далеко-далеко, в подземельях большого города что-то проснулось. Пробудилось и двинулось в страну высокогорья. Тинджол слышал, как оно роет ход, как ползёт сквозь камни и песок, как удаляется от пещерной тьмы, что породила чудовище. Это был дракон.

А ещё Тинджол услышал Ринпуна. Вскоре его повозка показалась на холме. Лошадь нервничала, и Ринпун бил её хлыстом.

— Приветствую тебя, брат Тинджол!

— Здравствуй, брат Ринпун.

В повозке лежал труп девушки в белых одеждах. Руки и ноги были перевязаны бечёвкой.

— Какое горе, брат Тинджол! Сердце прекрасной Лхаце не выдержало пропажи второго ребёнка. Что-то страшное происходит у нас, брат Тинджол. Это уже пятый ребёнок за месяц. Горе, страшное горе для всех нас.

Ринпун был суховатым стариком, седые космы и борода которого всегда шевелились на ветру, будто щупальца осьминога. Крохотный разрез глаз его сливался с лицевыми морщинами и превращал старца в слепца. Ринпун стащил тело с повозки и положил на траву. По земле поплыли ширококрылые тени грифов.

— Это мог сделать дракон, брат Ринпун. Я же говорил.

Ринпун усмехнулся.

— Какой дракон? Брат Тинджол, ты совсем обезумел. Ты хоть понимаешь, в каком мире живёшь?

Тинджол знал, что по всей земле изменились растения. Виной тому были страшные войны, что гремели на каждом материке и отравляли царство природы. У растений проснулся разум и они стали защищаться. И поэтому Тинджолу нравилось жить здесь, где мир казался таким же, как и несколько веков назад. Где люди не умели читать и писать, где не знали, как управляться с механизмами, где всё ещё верили в важность ритуала небесного погребения. На высокогорье, где не выжить ни единому деревцу.

— Дракон идёт сюда, — сказал Тинджол. — Я слышу его, я чувствую. И он скоро будет здесь.

Ринпун покачал головой, поглаживая лошадь, которой не было покоя в этом месте.

— Брат Тинджол… Я смотрю на твои мускулистые руки и вижу в них великую силу. Я смотрю в твои глаза и вижу там великую мудрость. Но я смотрю на твою лысую голову, слышу твои слова и больше не вижу монаха. Я вижу сумасшедшего.

— Я говорю правду, — сказал Тинджол. — Дракон идёт сюда. И только я знаю, как его остановить.

Давным-давно, когда стали пропадать первые дети, кто-то обнаружил ходы. Первая пещера вела во вторую, вторая в третью, пещеры превращались в туннели, а туннели спускались всё ниже и ниже. Их стены покрывали невиданные растения, которые шевелились даже в отсутствии ветра. А во тьме этих подземелий передвигалась громадная фигура. Тогда тридцать три мужчины вошли в катакомбы, а вернулся лишь Тинджол. Он замолчал на долгие десять лет и уехал от людей в высокогорный монастырь Тибета. С тех пор под миром росла система туннелей, а жители больших городов слышали по ночам страшный вой. Но дети перестали пропадать, ведь чудовище из тьмы было накормлено. На какое-то время. А Тинджол… Он успел рассказать, что видел настоящего дракона, что дракон дотронулся до него. Дракон из самых тёмных недр земли оставил на Тинджоле отпечаток.

— Слишком много бед, брат Тинджол. А ещё эти дьявольские птицы... У нас были люди из города. Они приезжали на большой машине, похожей на бочонок с бобами. Очень странные люди. У них были какие-то склянки… Они рассказывали о страшной болезни, брали нашу кровь. Проверяли её. Говорили, что растения выбрасывают семена, и те плывут по воздуху. Плывут, а потом опускаются на людей, попадают в нос или уши и пускают корни внутри. Двух наших мужчин забрали в город, потому что в них нашли ростки.

— Прекрати, брат Ринпун. Мне это не интересно. Езжай обратно, а я буду делать свою работу. Иначе твоя лошадь сойдёт с ума.

Ринпун выгрузил свёртки с едой и погнал лошадь назад в деревню. Когда повозка достигла холма, в развалинах монастыря у дороги шевельнулась чёрная точка. Тинджол давно заметил воришку. Тот приходил ночью и брал немного еды, а иногда прятался за камнями и наблюдал за ритуалом. Мальчишка жил среди порушенных стен и разбитых фигурок Будды уже пять дней. Еды Тинджолу хватало, а другой платы за свои услуги он не брал, так что и воровать было нечего. Поэтому к появлению чужака он отнёсся спокойно.

Тинджол отволок тело Лхаце на огороженный камнями луг с пожелтевшей травой и усадил его у столбика с одним флажком. Присел рядом и стал читать мантры из Тибетской книги мёртвых. Раньше этим занимались ламы, но после того, как началась великая война, после того, как природа сошла с ума, джатор оказался в числе табу. Небесное погребение стало историей, как целые страны и культуры. Теперь Тинджол сам отпевал души и сам же разделывал трупы для подаяния птицам.

Оставшиеся приверженцами религии бон верили, что тело должно служить добру и после смерти. Приносить пользу. Загрязнять землю или священные воды гниющей плотью — не богоугодное дело. Эту проблему веками решал джатор.

Спустя час Тинджол услышал шаги за спиной. Чужак больше не таился. Он сел между стариком и мертвецом и, затаив дыхание, наблюдал за обрядом. Тинджол никак не реагировал, прочитывая мантру за мантрой, готовя душу покойной к перерождению, пронося её через сорок девять уровней Бардо. Оставляя смерть позади.

Во время отпевания, которое длилось целые сутки, Тинджол обменивался взглядами с чужаком. Тот был юн и напуган, из его боков выпирали кости, а его одеждами были грязные лохмотья. Он читал по губам и прилежно повторял все мантры. И он выдержал несколько часов молитвы подряд, пока Тинджол жестами не отправил его отдохнуть.

Так у старика Тинджола появился ученик, который откликался на имя Цитан.

Проснулся Тинджол вечером следующего дня. На столбике у тела Лхаце появился второй флажок, а само тело осталось нетронутым. Цитан, вооружившись бамбуковой палкой, не позволял птицам добраться до него раньше времени. Юный помощник с честью выдержал проверку. Две дюжины грифов сидели у пустых столбиков, обратив к обидчику уродливые лысые головы.

— Знаешь ли ты, юный Цитан, что призвание рогьяпа передаётся из поколения в поколение, от отца к сыну? А если бог не наделил рогьяпа сыновьями, то делом должен заняться муж дочери.

Они спрятали труп под корытом и уселись в тени хижины. Солнце почти скатилось к линии горизонта. Грифы оставили надежду поживиться и улетели.

— Да, учитель, — ответил Цитан, уплетая рисовую похлёбку.

Тинджол улыбнулся.

— Пока в Тибете есть хоть один человек, почитающий небесное погребение, должен быть и рогьяпа. Ты мне очень пригодишься.

— Да, учитель. Спасибо.

Юный Цитан рассказал о том, как скитался по пыльным дорогам, воровал еду, пытался выжить. Его родители зацвели, как и многие другие, поэтому люди из большого города сожгли их вместе с отравленными лесами. С тех пор Цитан остался один и держался подальше от городов. Бродил по нагорьям и деревням, сторонился людей. Искал спасения в храмах, но не оставался там надолго, ведь даже обитель бога не могла противостоять растениям.

— Ты что-нибудь знаешь о драконе, юный Цитан? — спросил Тинджол, раскуривая трубку.

— Нет, учитель. Я знаю лишь то, что мир уже не такой, как прежде.

— Всё так. Но дракон — самое страшное порождение нового мира. Хищные растения, о которых рассказывают люди из города, служат дракону. Поверь мне, я знаю, что говорю.

Цитан поморщился.

— Когда я ночевал в развалинах храма, то видел их. Большие кусты. Очень большие. И они приближались. В первую ночь растения едва показывались из-за холма, но когда темнота пришла вновь, они уже росли у дороги. Нам нельзя тут оставаться, учитель.

— Ты неправ, юный Цитан, — сказал Тинджол. — Когда тебя ещё не было на свете, меня коснулся дракон. И теперь я чувствую его приближение. Растения не придут за нами, пока дракон не разрешит. А завтра мы его остановим.

— Учитель, а как выглядит дракон?

— Он соткан из тьмы, а глаза его горят светом тысячи костров. — Тинджол докурил, вытряхнул табак, спрятал трубку в карман жилетки и укрылся льняной накидкой. — И этот жар, это пламя до сих пор живёт во мне.

— Как же мы его остановим?

— Пора спать, Цитан. Завтра будет третий флажок, третий день перерождения души. Завтра мы проведём джатор.

— Хорошо, учитель.

И они отправились спать.

На следующий день растения подошли совсем близко, но Тинджол не переживал. Цитан старался не смотреть в сторону холмов, погрузившись в таинство джатора. Он справлялся очень хорошо для своих лет, и со временем из него мог вырасти прекрасный рогьяпа.

Когда мантры закончились, пришло время самой трудной части. Цитан привязал труп Лхаце к столбику, чтобы птицы не смогли утащить его целиком, и Тинджол принялся за работу. Он делал надрезы по всему телу и вынимал внутренности, а грифы дожидались подаяния в небе, страшными тенями кружа над скалистой землёй. У Цитана тоже был нож, и мальчик так уверенно вспарывал кожу, будто занимался этим с начала времён.

Они сидели и смотрели на птиц, которые поедали мёртвую плоть. Тинджол курил, Цитан не отрывал взгляда от перепачканных клювов. Лхаце становилась ветром, костной пылью, частичкой стаи грифов. Когда птицы обглодали скелет, Тинджол взял топорик и превратил кости в песок. Смешал прах с пшеничной мукой и высыпал птицам. Грифы вернулись и унесли остатки тела Лхаце вслед за её душой. На небо. Джатор был завершён.

— Ты достойно держался, юный Цитан. Но ты должен помочь мне ещё в одном деле.

— Конечно, учитель. Что угодно.

Они отправились к расщелине у горного склона, где хранились завёрнутые в мешковину запасы Тинджола.

— Что это, учитель?

— С помощью этого мы остановим дракона. Нужно всё перенести к молельным флажкам до наступления темноты.

Ноша была тяжёлой. Завёрнутые в мешковину предметы были большими и плохо пахли, но Цитан не жаловался. Растения стали ещё ближе. Насытившиеся грифы убрались прочь. Надвигалась тьма.

Когда всё было готово, Тинджол заговорил:

— Скажи мне, юный Цитан, какова истинная цель джатора?

Ученик задумался и произнёс:

— Очистить человеческую душу, проводить её со всеми почестями. И сделать так, чтобы тело усопшего было полезно и после смерти.

— Я тоже всегда так думал, — сказал Тинджол, доставая из-за пояса бечёвку. — У джатора множество назначений. Но главная его цель очень проста.

— Что же это, учитель?

Тинджол схватил Цитана за руки, закрутил на них причудливый узел и привязал к столбику.

— Истинная цель джатора — кормление. Не пытайся освободиться, юный Цитан. Иначе мне придется сделать с тобой то же, что и с телом Лхаце.

Тинджол достал нож и стал разрезать мешковину. Под ней оказались тела пропавших детей.

— Птицы служат своим чудовищам, а у растений есть своё. Дракон. И его нужно кормить.

Задрожала земля. Тинджол улыбнулся.

— Он насытится сегодня. На какое-то время оставит эти места. Без твоей помощи, юный Цитан, этого бы не произошло.

Цитан сидел на земле в окружении мёртвых тел и дрожал. Гудели скалы, вдалеке кричали птицы. Тинджол разводил костры.

А в земле открывался ход.

Тинджол отошёл в сторону и вдохнул запах дыма. Глаза старика слезились. Он наблюдал.

Из земли лезли корни толщиной с лошадь. Растительные щупальца обвивали тела и уносили их во тьму. Чёрные сплетения неизвестной жизни, точно исполинские змеи, скручивались вокруг Цитана. Когда в уродливом нагромождении корней вспыхнули глаза, когда раздался рёв чудовища, когда Цитан закричал, Тинджол отвернулся к дороге. Растения отступали.

Дракон пришёл. Он получил то, что просил. И до следующего раза у Тинджола оставалось ещё очень много времени.

Лишь бы хватило на его век юных учеников.
♦ одобрила Совесть
3 сентября 2015 г.
Автор: Фредерик Браун

Бросив взгляд на часы, Генри Блоджет схватился за голову. Уже два часа ночи! Он раздраженно захлопнул учебник — все равно ему нипочем не успеть до утра. Чем больше он зубрил геометрию, тем меньше понимал. Математика вообще плохо давалась ему, а уж геометрия! Ее даже зубрить невозможно.

Если он завтра провалится, его вышвырнут из колледжа; у него и без того уже три хвоста за прошлые семестры. Еще один провал — и его отчислят автоматически.

Тогда конец всему: мечтам, карьере. Но сейчас его могло спасти только чудо.

Вдруг он вскинул голову, даже на стуле подпрыгнул. А почему бы не призвать на помощь тайные силы? Генри издавна интересовался магией и даже собрал небольшую библиотечку. В этих книгах простым языком объяснялось, как вызывать демонов и как подчинять их своей воле. До сих пор он не решался попробовать, но сейчас стоило рискнуть. Хуже не будет. Все равно без волшебства геометрию не осилить.

Он подошел к полке, достал самую толковую книгу по черной магии, открыл на нужной странице и повторил простые инструкции.

Генри взялся за дело: сдвинул мебель к стенам, мелом нарисовал посреди пола пентаграмму, ступил в нее и произнес заклинание.

Демон явился. Он был куда страшнее, чем предполагал Генри. Собравшись с духом, Блоджет обратился к сути дела.

— Мне никак не дается геометрия...

— Оно и видно! — прогремел демон; в голосе его слышалось торжество.

Полыхая пламенем, он вышел из мелового шестиугольника, который Генри нарисовал вместо пентаграммы.
♦ одобрил friday13
2 сентября 2015 г.
Автор: Фредерик Браун

Миссис Деккер только что вернулась с Гаити. Отдыхала она в одиночестве — это должно было остудить страсти Деккеров перед серьезным разговором о разводе.

Не тут-то было. Страсти по-прежнему кипели, то есть супруги ненавидели друг друга еще больше, чем прежде.

— Половина, — твердо заявила миссис Деккер. — Ты получишь развод, если я получу половину всех денег и имущества.

— Не смеши, — отмахнулся мистер Деккер.

— Подожди смеяться. Я могла бы получить все — и без малейших затруднений. Не понимаешь? Дело в том, что на Гаити я изучала колдовство «вуду».

— Ерунда! — объявил мистер Деккер.

— Никакая не ерунда. Тебе повезло, что я порядочная женщина; другая уморила бы тебя — и концы в воду. И получила бы все деньги, все имущество и всю недвижимость, причем совершенно безнаказанно — такую смерть ни один доктор не отличит от инфаркта.

— Бред! — отрезал мистер Деккер.

— Ты уверен? Хочешь, докажу? Шпилька и воск у меня под рукой. Дай мне несколько своих волосков или кусочек ногтя; этого должно хватить.

— Дичь! — рявкнул мистер Деккер.

— Тогда чего ты боишься? Я-то знаю, чем дело кончится, но если ты останешься в живых, я дам тебе развод и не возьму ни цента. Ну, а... в другом случае — просто унаследую все.

— Ладно, — согласился мистер Деккер и посмотрел на свои ногти. — Слишком коротко острижены, лучше я дам тебе пару волосков. Готовь свою шпильку.

Он вышел и вскоре вернулся со склянкой из-под аспирина, в которой было несколько коротких волосков. Миссис Деккер к этому времени уже размяла воск. Она замешала в него волоски и слепила корявую куколку.

— Вот увидишь... — промолвила она и вонзила шпильку в грудь куклы.

То, что увидел мистер Деккер, и вправду поразило его, но, скорее, приятно. Конечно, ни в какое колдовство он не верил, но издавна привык обходиться без лишнего риска.

Кроме того, его раздражало, что жена так редко чистит свою щетку для волос.
♦ одобрила Happy Madness
31 августа 2015 г.
Автор: kangrysmen

— Ну и чего ты хмуришься, чем опять недоволен? — через плечо спросил младшего брата Л., сидя на переднем пассажирском кресле автомобиля.

— Да потому что я не хочу ехать на эту дурацкую выставку, ярмарку, или куда мы там едем. Что там делать? Чуть ли не сутки трястись по кочкам на машине. Мы только два часа в пути, а у меня уже все тело ноет, — в ответ жаловался старшему брату К. — Ни поесть нормально, ни отдохнуть. Интернет в этой глуши не ловит.

— Да я смотрю, ты так трудишься, бедняга, отдых тебе жизненно необходим, а то гляди и помрешь от перенапряжения, — закатив глаза, сыронизировал Л.

— Пап, опять он издевается, — как бы между делом заметил К.

— Пап, опять он жалуется, как девчонка, — парировал старший.

— Да, а вы снова меня оба достаете. Надо было оставить вас дома и ехать спокойно, — не отводя взгляд от дороги, невозмутимо ответил отец.

— Ну я-то хоть не ною всю дорогу, — уставился в окно Л.

— А я не ною, я выражаю свое несогласие с этой авантюрой. Ехать бог знает куда — для чего? Чтобы посетить какой-то деревенский праздник резных фигурок из дерева? Идея — класс!

— Начнем с того, что ехать тебя никто не заставлял. Останься ты дома — помогал бы сейчас матери убирать дом и копаться в саду, в ее многочисленных клумбах с цветами. Как тебе перспектива? — спросил отец.

— Еще хуже этой, — нехотя признал К.

— Вот. Так что смирись. А вообще, это хорошо, что интернет не ловит. Это ведь такой непрекращающийся поток информации. Ты только и делаешь, что играешь целыми днями в игры и читаешь по форумам разную дрянь. Тебе надо бы отдохнуть от него. Голову прочистить свежим воздухом, что ли...

— Боюсь, что голову ему уже не удастся прочистить. Слишком поздно, — сострил Л.

— Потому что ты загадил мне весь мозг своими дурацкими шутками, ты просто придорожная лавочка сарказма какая-то, — ответил К.

— Если вы продолжите в таком духе, то загадите весь мозг отцу. А он нам еще пригодится, уж поверьте, — вмешался глава семейства. — Л., посмотри в бардачке, там должен лежать буклет фестиваля.

Старший с минуту рылся в бардачке среди кучи старых кассет, тряпья, документов и наконец отыскал брошюру, хрустящую и пожелтевшую.

— Прочти ее брату, а то он так и не понял, куда мы едем.

Л. развернул сложенную вчетверо бумагу, текст гласил:

«С незапамятных времен в окрестностях города Мениголь совершается ежегодный фестиваль тотемов. Каждый человек с самого своего рождения имеет принадлежность к тому или иному тотемному духу. В ночь фестиваля каждый познает свой тотем — путем слепого жребия, как покажется на первый взгляд. Но будьте уверены, что выбор давно сделан, и ваш талисман ждет вас, дабы вы открыли глаза и узрели его, узнали свое место и самого себя в чертах вашего...»

— Хватит читать эту ерунду, — прервал брата К. — Это же бред какой-то, заманивают туристов в свой город сказками. Да еще и неизвестно, что за город, может, и деревня вовсе — три коровы, два быка.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
24 августа 2015 г.
Автор: Брэм Стокер

Когда подошло время экзамена, Малколм Малколмсон задумал где-нибудь укрыться, чтобы никто не мешал его занятиям. Его пугали увеселения и рассеяние приморских городов, да и сельское уединение внушало ему опасения, ибо он издавна знал его прелесть, и потому юноша решил найти какой-нибудь тихий маленький городок, где ничто не станет его отвлекать. Малколм не посвятил друзей в свои замыслы, полагая, что все они посоветуют ему места, где они не раз бывали и где его примутся осаждать их бесчисленные знакомые. Избегая общества друзей, Малколмсон стремился избавиться от докучного внимания и оттого стал искать укромное место, не прибегая к чьей-либо помощи. Он уложил в чемодан одежду и все необходимые учебники и справочники, а потом взял билет до первой незнакомой станции в расписании местных поездов.

Выйдя спустя три часа на перрон в Бенчёрче, он испытал истинное удовлетворение, так как уничтожил все следы и мог спокойно предаваться ученым занятиям, не опасаясь непрошеного вторжения. Он прямиком направился в единственную гостиницу городка и остановился там на ночь. В Бенчёрче устраивались ярмарки, и потому раз в три недели его переполняла шумная толпа, но в остальное время он был уныл, как пустыня. На следующий день Малколмсон принялся искать пристанище еще более уединенное, чем тихая гостиница «Добрый странник». В городе ему приглянулся лишь один дом, без сомнения воплощавший самые безумные представления о тишине и покое; на самом деле его даже нельзя было назвать тихим — в полной мере описать степень его уединенности мог лишь эпитет «заброшенный». Дом этот был старый, со множеством пристроек, приземистый, в стиле короля Якова, с тяжеловесными фронтонами и необычайно маленькими и узкими оконными проемами, каких обыкновенно не встретишь в домах тех времен, окруженный высокой и толстой кирпичной стеной. При ближайшем рассмотрении он походил более на крепость, чем на обычное жилище. Но все это пришлось Малколмсону весьма по вкусу. «Именно такое место я искал, — думал он, — и если только смогу здесь поселиться, мне выпала неслыханная удача». Он обрадовался еще более, услышав, что сейчас в нем никто не живет.

На почте он узнал имя агента по найму, который чрезвычайно удивился, когда Малколмсон попросил снять для него часть старого здания. Мистер Карнфорд, местный адвокат и агент по продаже и найму недвижимости, был добродушным старым джентльменом и не скрывал своей радости, что наконец нашелся желающий пожить в этом доме.

— Сказать по правде, — заметил он, — я бы только порадовался за его владельцев, если бы его сдали на несколько лет, не взимая решительно никакой платы, хотя бы для того, чтобы местные жители привыкли видеть его обитаемым. Он так долго пустовал, что нынче о нем ходят нелепые и фантастические слухи, развеять которые может лишь появление жильцов, пусть даже, — тут он лукаво покосился на Малколмсона, — ученого вроде вас, которому пока потребно уединение.

Малколмсон не стал расспрашивать агента о «нелепых и фантастических слухах»; он знал, что, если только захочет, сможет разузнать о них от других. Он внес арендную плату за три месяца, получил расписку и совет нанять старушку, которая согласится у него «прибирать», и ушел восвояси с ключами в кармане. Потом он разыскал хозяйку гостиницы, приветливую и любезную женщину, и осведомился у нее о лавках, где продавались съестные припасы, в которых могла возникнуть нужда. Узнав, где он намерен поселиться, она ошеломленно всплеснула руками.

— Только не в Доме судьи! — воскликнула она, побледнев.

Студент описал ей местоположение дома, прибавив, что не знает его названия. Выслушав его, она ответила:

— Да, точно, тот самый дом… Тот самый… Дом судьи…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
24 августа 2015 г.
Первоисточник: creepypastaru.blogspot.ru

Автор: Майкл Уайтхаус

I

События последних нескольких дней пошатнули мои представления о мире и оставили меня в унынии и смятении. И все же я убежден, что я должен осознать эти события, понять все эти ужасы, чтобы мой разум смог обрести покой — я хочу разобраться в том, что со мной случилось.

Я встретился с Джоном Р. исключительно по воле случая. Дело было весной, когда ранние крокусы смело выдерживали последние усилия зимы. Я делал исследование для статьи, которую я собирался опубликовать в одном не самом уважаемом издании. Именно это исследование и привело меня в небольшую горную деревушку.

Мое положение было не из приятных. В тот же вечер я должен был вернуться в Глазго и начать работу над своей статьей. Остановка в деревушке с одной-единственной улицей и гостиницей, в которой, похоже, не делали ремонт еще со средних веков, не укладывалась в мои представления о комфорте. Особенно, после пары недель постоянных скитаний, бесконечных интервью и нескольких бессонных ночей.

Из-за оседания земли автобус не смог продолжать свой путь и доставить меня до цели. После нескольких телефонных звонков я смог найти себе новое средство передвижения, но стало ясно, что раньше утра я никуда не попаду. На эту ночь моим домом стала гостиница, любовно названная Помещиком Дангорта. Казалось, она вот-вот обрушится на меня всеми своими скрипучими половицами и такими же скрипучими клиентами.

После разговора с владельцем, высоким человеком пятидесяти лет, я получил небольшую комнату на втором этаже, в которой явно давно не спали и не убирались. И все же, местные жители оказались очень милыми, и после простого, но приятного ужина я уселся в баре возле камина и решил убить тоску несколькими пинтами пива и бутылкой вина. Передо мной танцевали языки пламени, и когда алкоголь оказал на меня свое действие, я даже обрадовался, что оказался в этой сельской местности. Деревня могла показаться унылой, но при холодных ветрах и чернеющем небе трактир был не лишен обаяния.

Я не уверен, сколько он там просидел. Я был загипнотизирован теплом камина и несколькими стаканами красного вина, но вскоре стало очевидно, что ко мне присоединился другой постоялец. Он сидел в кресле и, как и я, смотрел на дрожащее пламя.

В нем было что-то странное. Внешне он казался достаточно молодым — ему, наверно, было лет тридцать, но в его фигуре чувствовалась слабость, нетипичная для человека в его возрасте. Его лицо блестело от света камина, и его черты выдавали внутреннее беспокойство. Его взгляд был рассредоточен, а в руках, которые он пытался согреть у горящих углей, было невозможно не заметить легкую дрожь.

— Что-нибудь не так? — услышал я, но не разобрал эти слова, пока их не повторили.

— Извините. Что-нибудь не так? — человек обращался ко мне, и я вздрогнул, осознав, что я смотрел на него несколько минут.

— Нет, вовсе нет, — ответил я. — Мне показалось, что я вас узнал.

Когда он повернулся ко мне, по его лицу было видно, что он не поверил в мою явную ложь, но зла на меня не держал.

— Извините за грубость, — сказал он. — Просто мне надоело, что на меня тут все пялятся. — Заканчивая предложение, он повысил голос и окинул взглядом собравшихся в баре людей. Мне показалось, что им хотелось избежать его взора.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
Автор: Стивен Кинг

Они встретились случайно в баре аэропорта Кеннеди.

— Джимми? Джимми Маккэнн?

Сколько воды утекло после их последней встречи на выставке в Атланте! С тех пор Джимми несколько располнел, но был в отличной форме.

— Дик Моррисон?

— Точно. Здорово выглядишь, — они пожали руки.

— Ты тоже, — сказал Маккэнн, но Моррисон знал, что это неправда. Он слишком много работал, ел и курил.

— Кого-нибудь встречаешь, Джимми?

— Нет. Лечу в Майами на совещание.

— Все еще работаешь в фирме «Крэгер и Бартон»?

— Я теперь у них вице-президент.

— Вот это да! Поздравляю! Когда тебя назначили? — Моррисон попробовал убедить себя, что желудок у него схватило не от зависти.

— В августе. До этого в моей жизни произошли большие изменения. Это может тебя заинтересовать.

— Разумеется, мне очень интересно.

— Я был в поганой форме, — начал Маккэнн. — Неурядицы с женой, отец умер от инфаркта, меня начал мучить жуткий кашель. Как-то в мой кабинет зашел Бобби Крэгер и энергично, как бы по-отцовски, поговорил со мной. Помнишь эти разговоры?

— Еще бы! — Моррисон полтора года проработал у Крэгера и Бартона, а потом перешел в агенство «Мортон». — «Или возьми себя в руки, или пошел вон».

Маккэнн рассмеялся.

— Ты же знаешь. Доктор мне сказал: «У вас язва в начальной стадии, бросайте курить». С тем же успехом он мог сказать мне: «Бросайте дышать!»

Моррисон с отвращением посмотрел на свою сигарету и погасил ее, зная, что тут же закурит новую.

— И ты бросил курить?

— Бросил. Сначала даже не думал, что смогу: курил украдкой при первой возможности. Потом встретил парня, который рассказал мне про корпорацию на Сорок шестой улице. Это настоящие специалисты. Терять мне было нечего — я пошел к ним. С тех пор не курю.

— Они пичкали тебя какими-то препаратами?

— Нет, — Маккэнн достал бумажник и начал в нем рыться. — Вот. Помню, она у меня где-то завалялась.

Он положил на стойку визитную карточку:

------

КОРПОРАЦИЯ «БРОСАЙТЕ КУРИТЬ»
Остановитесь! Ваше здоровье улетучивается с дымом!
237 Ист, Сорок шестая улица
Лечение по предварительной договоренности

------

— Хочешь, оставь себе, — сказал Маккэнн. — Они тебя вылечат. Даю гарантию.

— Как?

— Не имею права говорить — есть такой пункт в контракте, который с ними подписываешь. Во время первой беседы они тебе все расскажут. Девяносто восемь процентов их клиентов бросают курить.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
Первоисточник: mattdymerski.com

Автор: Мэтт Димерски

В погоне есть что-то заманчивое; удовольствие от игры. Выигрываешь ты или нет, ты все играешь, делаешь ходы и ответные маневры, полон энергии и готов действовать. Все время тебя подгоняет ощущение важности происходящего, чего нет в других занятиях. Игра есть игра… Но теперь она окончена, и, признаюсь, этого ощущения мне будет не хватать.

Хотя… Знать ужасную правду, обладать ею, удерживая, как самое ценное сокровище — ощущение, вполне сравнимое с чувством погони.

Я выиграл.

Как только я сумел восстановить душевное равновесие после галлюцинации с пациентами в коридорах, я осознал, что близок к победе. У меня в колоде появились новые карты. Неведомый противник допустил оплошность и позволил мне схватиться за слишком много ниточек клубка.

Во-первых, девушка, которой я помог сбежать — ее нигде не было. Палата была пуста, личное дело пропало. Никто из персонала не помнил ее, и… некоторым из них я поверил. Пожилая санитарка вроде Мэйбл вряд ли может быть замешана в настолько всеобъемлющем и темном заговоре. Все, что ее занимало — новые эпизоды ее любимых сериалов…

Но у меня есть мои собственные записи с упоминанием девушки, в памяти компьютера и в Интернете. Я никому не рассказывал о том, что пишу о пациентах — меня тут же уволили бы по понятным причинам.

У меня есть записи и воспоминания.

Я прекрасно знаю, что память может подводить, но записи — вещественное доказательство. К тому же я проверил присутствие остальных пациентов, одного за другим, в поисках подозрительных несоответствий. Я мог помочь ей сбежать, галлюцинируя, так что одного лишь ее отсутствия было недостаточно… но я видел, как один пациент убил другого.

И убитый на моих глазах пациент также отсутствовал.

Теперь необходимо было поразмыслить об оппоненте.

Вероятное, но не идеальное объяснение: за лабиринтом подставных владельцев, источников финансирования и акционеров стоит некая корпорация, которая планирует каким-то образом воспользоваться пациентами и их различными оттенками безумия, скорее всего для разработки информационного оружия; тщательно сформулированные идеи, которые могут заразить любого, легко распространяемые и разрушительные. Новый вид оружия, меметический вирус, способный навсегда изменить природу военных действий.

В этом случае главврач — их марионетка, и моя паранойя, галлюцинации и противоречия могут быть результатом того, что кто-то подменил мои обезболивающие, чтобы меня легче было объявить сумасшедшим, если мне все же удастся раскрыть правду.

Главный прокол в этой теории — персонал не помнит девушку. Конечно, некоторые могут лгать, Мэйбл могла слишком редко с ней общаться, некоторым было не до того, чтобы запоминать каждого отдельного пациента… Но все сразу? Здесь что-то не сходится.

Я бесцельно бродил по коридорам здания, заполненного звуком стучащего по крыше безликого ливня. Опросив способных отвечать пациентов, я выяснил, что они ее помнят. Только они и я. Это было важно…

Нет, корпорация не подходит.

Раздавшийся гром опробовал на прочность мои и так натянутые до предела нервы. Были и другие варианты.

Я мог и сам быть пациентом, и некоторые зацепки свидетельствовали в пользу этой теории. Клэр спокойно работала в клинике, причем подозреваю, что с попустительства главврача… Но ее безумие было безвредным… По крайней мере для большинства людей. Перебинтованная рука начала жутко чесаться утром — еще один раздражитель, мешающий думать.

Я часто размышлял о природе памяти и безумия. Я никак не мог опровергнуть то, что вполне мог быть таким же работающим пациентом с тщательно вплетенной в сознание иллюзией нормальной жизни за пределами клиники. Солнце казалось давним воспоминанием, а бушующий за стенами шторм делал его недостижимым и в данный момент.

У всех моих воспоминаний не было никаких оснований, никакого доказательства их правдивости, за исключением значимости, которой я сам их и наделял. Я спросил себя, важно ли это… Спросил себя, куда могут привести подобные мысли…

А привести они могут обратно к состояниям рассудка, с которых и началась эта история. Кто-то наподобие Клэр и, возможно, меня, присматривает за остальными пациентами… Это предусматривает отсутствие финансирования настолько критическое, что границы морали и этики давно перестали заботить руководство. Такое положение вещей подразумевает переполняющийся людьми мир, отчаянную борьбу за ресурсы… Темная, тоскливая и болезненная перспектива для всего человечества.

В этой ситуации не было ни победителей, ни проигравших. Люди будут страдать все больше с ростом населения, и спасение придет только в виде глобальной катастрофы или капитального пересмотра моральной основы существования.

Истории пациентов вписывались в эту теорию. Давление и жестокость общества подтолкнули их всех в этом направлении… Возможно, истинным безумцем было само общество, а эти бедняги были всего лишь самыми неудачливыми жертвами этого сумасшествия.

Это казалось более вероятным; но, если я безумен, общество должно быть на грани краха. С другой стороны, если общество само по себе на грани краха, это не значит, что я безумен.

Эти размышления полностью поглотили мое расследование, но история последнего пациента предоставила мне третью альтернативу. Она была полна обмана и контроля над разумом и не на шутку встревожила меня. Меня прервали, когда я записывал ее, но… Чем больше я о ней думал… тем больше все сходилось.

Ливень внезапно усилился, и громкий шум напомнил мне кое о чем…

Я уже читал его историю.

Я видел ее в интернете [отсылка к раннему произведению автора «Психоз» — прим. переводчика].

В архиве не было его личного дела… Кто-то прочел его, выложил историю в сеть и уничтожил? Или это его собственные записи, его хроника сумасшествия? Подобные тонкости уже, скорее всего, затеряны во времени, так что пытаться их выяснить — дело пропащее. Общая картина была гораздо важнее.

Допустим… реальность представляет собой нечто большее, чем мы привыкли думать. Допустим, что костяной монстр действительно существовал и, если верить пациенту, боролся с чем-то худшим, чем даже он сам.

Может ли быть так, что мой оппонент и был той силой, которой он противостоял? Если так, то как сюда вписываюсь я, клиника и остальные пациенты? Никаких признаков влияния извне я не замечал…

Помню, как застыл, придя к умозаключению. Стоя в коридоре напротив окна, в тени повисших на окне капель дождя, отчетливо осознавая, что наткнулся на первую йоту правды.

Зацепки были обманом! Он старательно сводил меня с верного пути.

Неспособный четко сформировать масштабную идею, медленно рождающуюся в моей голове, я поспешил к палате слепой девушки. Она сменила угол, но писать не перестала. Стоило мне войти, как зуд в руке стал невыносимым, и вернулась головная боль.

— Почему ты не хочешь со мной поговорить? — спросил я. — Я подозревал, что причиной может быть то, что я так же безумен, как и остальные, просто не осознаю этого… Но теперь мне кажется, что ты знаешь, что здесь происходит, и это — мера предосторожности, защита.

Гуляющая по бумаге ручка остановилась, балансируя на листе:

— Как ты сумел задать этот вопрос?

— Что? Мне что, нельзя задавать вопросы?

— Такие — нельзя…

Я опустился перед ней на одно колено:

— Почему?

Она таращилась на меня своими слепыми глазами.

Мои собственные глаза широко раскрылись:

— Ты говоришь только с теми, кто…

Я начал лихорадочно ощупывать свои виски. Водя пальцами вокруг головы, я искал какие-либо отклонения… Результат привел меня в замешательство. Мои ощущения были… двойственными. Мозг будто воспринимал два конфликтующих сигнала.

Виски были гладкими. Мягкая, нормальная кожа.

В области висков были странные малозаметные неравномерные линии, похожие на вздувшиеся вены, но больше…

— Что за чертовщина? — выдохнул я, дернувшись от особенно мучительного приступа головной боли. — Они есть, и их нет…

— Мне жаль… — шепотом произнесла она.

— Что это? Какого черта? — сумел выдавить я, корча гримасы в борьбе с все растущей болью в голове, от которой я был готов потерять сознание. Трудно было дышать, все становилось размытым, перед глазами замелькали огоньки. — Сколько людей… у скольких есть такие же?

Словно в ответ на мои болезненные стоны, ее губа дрогнула:

— … у всех… кроме пациентов…

Неимоверными усилиями сопротивляясь боли, я вывалился из палаты и побежал в операционную. С силой распахнув дверь, я направился к шкафчику с инструментами.

Стоя перед зеркалом, я силился разглядеть их в своем расплывающемся отражении… Я видел их! Небольшие, но легко различимые выступы, протянувшиеся вдоль висков от глаз к затылку, как будто шрам от неудачной лоботомии…

Я вскрыл виски скальпелем. Пошла кровь, но мне было все равно; я осторожно взялся за один из них пинцетом.

Перед глазами плясали огни.

Я не сдавался и потянул… Боль была настолько сильной, что я не смог сдержать крика… медленно, болезненно медленно, я вытянул длинное, жилистое волокно. Я знал, что держал пинцетом свисающий из окровавленного виска ключ к разгадке. Или, по меньшей мере, его часть. Я поверил в невозможное… и оказался прав.

Отрезав чужеродную ткань как можно ближе к коже, я почувствовал облегчение — головная боль тут же ослабла. Немного еще осталось, в области глаз и на затылке… Но начало было положено. Держа ее перед собой, я пытался понять, на что смотрю.

Было похоже на нервную ткань — жилистая, переплетенная, состоящая из множества меньших волокон… Именно об этом говорила слепая девушка, когда только попала сюда. Сказала, что не станет разговаривать ни с кем, у кого на висках нервное волокно…

… но это было несколько лет назад…

Я вырезал волокно с другой стороны головы. Она все еще побаливала, но я чувствовал облегчение и радость от того, что не ошибся.

Это все? Я свободен? Откуда взялось это волокно? Инфекция, какой-то паразит? Сами по себе они никак не могли бы держать меня под контролем… ткани было просто слишком мало, чтобы взаимодействовать с мозгом на таком уровне… Вообще, они больше были похожи на ткань зрительного нерва. Сенсорная ткань, предназначенная для… создания ложных ощущений?

Здесь была своя больная логика. Связи с глазами и ушами… с мозгом тоже, скорее всего, прямо через зрительный нерв… Ткани могли все это время искажать восприятие, возможно, даже стирать память и подсовывать сфабрикованные воспоминания. Как она сказала? Я не мог задать такой вопрос? Насколько глубоко проникает их влияние?

И почему теперь я мог видеть их, даже избавиться от них?

Скажу честно, мне хотелось упасть на колени и расплакаться от осознания заново обретенной свободы, радости от того, что я оказался прав. Оказалось, я так долго, возможно, годы, жил под чьим-то абсолютным контролем. Я бы так и сделал, если бы мне в голову не пришла мысль, что ткани — всего лишь инструмент в чьих-то руках, они откуда-то получали сигналы.

Мой противник…

Смыв с себя кровь, я прошелся по клинике, тайком разглядывая персонал. Мэйбл улыбнулась мне и сразу же отвернулась — на ее висках были явно заметны выступы.

Она была заражена. Я продолжал идти, продолжал смотреть — все, кого я встречал, были заражены.

Я вернулся в операционную, где мог чувствовать себя в безопасности, и головная боль начала возвращаться. В зеркале я с ужасом увидел, как у меня на висках поднимается кожа. Нервные ткани начали отрастать обратно.

Я отчетливо помню, как засмеялся, громко, с отчаянием. Это было слишком. Эта зараза регенерировала — даже если ее вырезать, что здесь вообще можно сделать?

Включилось мое медицинское образование, и я перестал смеяться.

Я продезинфицировал руки и надел перчатки, готовясь к тому, что вполне могло оказаться тем самым шагом в абсолютное безумие, границей, которую я обещал самому себе не пересекать. Да уж, как я был глуп… Я приготовил несколько зеркал.

Придется обойтись без анестезии.

Тяжело дыша, чувствуя прилив адреналина, я закрепил веки одним из инструментов так, чтобы они оставались открытыми, и приготовился к тому, что меня ждет…

Вытащить глаз оказалось легче, чем я ожидал.

Всего на пару сантиметров, так, чтобы натянулся зрительный нерв… напрягаясь от невиданной боли, я поднял скальпель и принялся осторожно отрезать чужеродную нервную ткань.

Пять вдохов… десять… двадцать… Я не спеша отделял их у самого основания. Все животные инстинкты кричали внутри меня… Я достал собственный глаз из головы, видел связки кровеносных сосудов и нервов в отражении… Я боролся с паникой, как мог.

Я вытащил оставшиеся ткани через глазницу — так было легче их достать… и, к моему удивлению, все было готово. Я осторожно взялся за глаз и вставил его обратно.

Чтобы успокоиться, проверить глаз и побороть приступ паники, у меня ушло пять минут… после чего я взялся за другой.

Когда я закончил, головная боль пропала. Ткань не регенерировала. Я вырезал ее полностью.

Я час лежал в операционной, наслаждаясь свободой, размышляя, дыша, успокаиваясь…

Откуда они взялись? Они явно являются чьим-то инструментом. Кто за этим стоит? Что за этим стоит? Рабам костяного монстра иллюзии не создавали помех — они не знали, какую цель преследуют, лишь следовали приказам под страхом смерти…

У пациентов не было тканей… Почему? Внезапно я осознал: по той же причине, по которой общество избавилось от них, засадив в клинику: карантин. Пациенты были опасны, а их безумие — еще опаснее.

Возможно, во всех моих теориях было здравое зерно: мир мрачен, общество на грани краха, из-за перенаселения появляются все более опасные и заразные виды сумасшествия…

И та сила, которая для каких-то неизвестных целей заразила всех нервными тканями, искажающими восприятие… следующий шаг очевиден. На ее месте я бы не хотел, чтобы мои создания были соединены с мозгом безумца, полным опасных и заразных идей. Не хотел бы, чтобы эти идеи транслировались по сети рабов, подключенных друг к другу волокном… эти идеи могут заразить остальных, разрушить их сознание, и они перестанут быть полезными… и, возможно, освободятся.

Я сходил с ума. Я четко осознал это в тот момент. Обезболивающие, усталость, помешательство… Я позволил расстройствам других пациентов окутать меня, начал воспринимать их истории всерьез, и стал… свободен. Поэтому я мог видеть ткани, поэтому они сжимали мне череп, боролись со мной на каждом шагу.

Парадокс… доктор стал пациентом; сходя с ума, уходя от реальности…

Но мои записи были в Интернете. Его история, история пациента, который выколол самому себе глаза — она тоже была там. Как мог Оппонент позволить этому случиться и распространиться? Не из-за этого ли остальные пациенты содержались здесь, вне его контроля, но под надзором его рабов? Была ли идея сама по себе неприемлемой для его сети манипуляций? Он не мог распознавать идеи, не мог даже принять их во внимание, иначе он понял бы их суть… и сам оказался бы ими заражен.

Лежа в операционной, я смеялся каждый раз, когда размышления приводили меня к следующему шагу логической цепочки.

От идеи не защититься.

Когда я вышел в коридор, я чувствовал себя обновленным. Я был свободен, и Оппонент ничего не мог с этим поделать. Он больше не мог воспринимать меня, не мог принять факт моего существования, ведь иначе меня придется впустить к себе в голову, а это значит — понять и… заразиться. Мне пришла мысль: ткани, скорее всего, отпали бы сами собой, если бы я еще дальше погрузился в безумие… Эта идея мне показалась по-особенному смешной.

— Ты что с собой сделал?! — закричал главврач, увидев меня в другом конце коридора. Он начал звать на помощь санитаров, но раскат грома перекрыл его выкрики.

Я сорвался с места.

Замок на двери запасного выхода починили — черт! Своими ключами я открывал все палаты по пути, выпуская пациентов, чтобы отвлечь тех, кто сидел у меня на хвосте. Где-то неподалеку были слышны крики санитаров, которые пытались разобраться в происходящем. У меня появилась идея, когда я проходил мимо помещения обслуживания. Это было легче, чем я ожидал. Я дернул переключатели, и во всей клинике пропал свет.

Когда я вышел обратно в коридор, ощущая странный комфорт в смеси темноты и красного света аварийных ламп. Слышно было только стучащий по крыше дождь и раскаты грома.

Странно… То же самое было, когда я галлюцинировал… Или это было на самом деле… Прошлой ночью… Нет, тогда не было дождя…

Я захватил ноутбук из ординаторской, положил его в сумку и повесил ее на плечо. Халат оставил там. Распихал по карманам как можно больше еды из автомата, пообещав позже оплатить ее стоимость и разбитое стекло.

Подвижную темноту наполняли крики и приглушенное ворчание. Я слышал работников клиники, которые пытались найти друг друга. Слышал бормотание пациентов… и крики боли.

Улыбаясь, я крался сквозь темноту. Мой обманный маневр сработал на «отлично».

Когда я добрался до главной двери, за стенами прогремел гром. Здесь никого не было, санитары пытались совладать с пациентами — я был свободен.

— Стой! — прокричал он, как только я положил руку дверь. Было слышно, как с другой стороны о нее разбиваются капли дождя. — Не делай этого!

Мой наставник.

— Я пытался уследить за тобой, — объяснил он обеспокоенным тоном. — Тот пациент, в самой дальней палате — его содержат именно там не просто так. Тому, что его контакты с персоналом сведены до минимума, есть объяснение. Помнишь, что я говорил?

Глядя на него, я был готов в любой момент рвануться наружу, но не двигался с места. Я хотел его выслушать.

— Ты заразился его психозом! — прокричал он, пытаясь достучаться до меня сквозь дождь, гром и крики пациентов в коридорах позади. — Я знаю, ты считаешь, что безумие — это выбор. Останься, выбери нормальную жизнь работника клиники, выбери реальность!

Я отвернулся, собираясь уйти.

— Что ждет тебя за этой дверью? — спросил он. — Что ты собираешься делать? Бежать, прятаться, причинять остальным людям боль по известным только тебе причинам?

Он был прав… абсолютно прав. Я остановился. Неужели я ушел от реальности так далеко? Что, если я приму его предложение? Манипулировала мной некая сущность или нет, я могу жить… вполне неплохо, не так ли?

Я стоял на границе. Я буквально ощущал это. Выйдя за дверь, я фактически буду безумен, по крайней мере, по отношению к тому, что считалось в этом обществе нормальным… Если останусь, смогу влиться в строй, вернуться к работу, меня примут, я буду нормальным…

Это было слишком разумно. Ни одной прорехи. Так не бывает.

— Это ты! — осознал я, почти выкрикнув ему свое обвинение.

Он покачал головой в смятении, освещенный алым светом… Я не ожидал, что Оппонент выдаст себя только потому, что я понял, что он говорит устами моего наставника… Нет, его реакция была идеальной копией, обманчиво реальной.

Под аккомпанемент раската грома я открыл дверь и побежал, что есть сил.

Уверен, жизнь осложнится. Теперь я нахожусь за пределами сконструированной обществом реальности… Но он больше не может воспринимать меня, не может думать обо мне, иначе он рискует заразиться. Я могу свободно передвигаться, почти незаметно для него. Думаю, мне придется сменить имя, найти работу, создать видимость нормальности, надеть маску. Он не может не игнорировать меня, но с людьми так не получится.

Он не может остановить идеи, которые я выпущу в мир, как вирус. Нас всех обманывают, каждого по отдельности и всех сразу. Я увидел, что на самом деле представляет собой мир, как только закончился дождь. Я увидел, что с нами произошло.

Я стоял на холме за городом, когда облака отступили, и меня наконец-то окутали долгожданные лучи солнца. Я видел силуэты, которые выступали сквозь завесу дождя, но полная картина была скрыта…

Я смотрел на город.

Наросты висели высоко между домами, уличными фонарями, деревьями. Толстое, жилистое волокно — нервная ткань. Заражение было повсюду, обернутое вокруг внешних атрибутов цивилизации, как лозы ядовитого плюща. Я внезапно осознал — зараза, несомненно, распространилась по всему миру…

Нервы, нейроны, мозги, связаны друг с другом, обманутые; сеть, напоминающая сам интернет… эта сущность могла изначально быть идеей сама по себе, мем, или мутация, а затем — распространилась повсюду… и теперь она доросла до паразита, живущего за счет всего мира. Я помнил, как она влияла на меня, и понимал, чего она хочет.

Больше.

Больше людей, больше мозгов, больше напряжения, больше потребления. Она просто обожает кофеин. Ей нравятся любые стимуляторы, но кофеин — больше всего. Она хочет, чтобы вы больше пили, ели, потребляли и размножались, пока она ведет человечество к одной ей известной цели… А нагнетаемое напряжение, обострение нужд каждого человека до предела, разрушает сознания сотен людей.

Будь то желание выглядеть красиво, отчаяние бедняка и его страх лишиться дома, финансовое рабство путем немыслимых долгов, потребность в близости, или, в моем случае — элементарное желание верить в то, что страдание не является фундаментальной основой бытия… Что бы ни давило на вас, какова бы ни была ваша слабость, она использует ее, чтобы довести вас до предела воли и рассудка. Она — общество, она — это мы, и все мы — пушечное мясо.

Но сегодня родилось Сопротивление. Я пишу это, сидя в кофейне, улыбаясь прохожим. Сейчас я загружу это через wi-fi. Оппонент не может меня воспринимать, а все вокруг поглощены своей собственной борьбой с растущим невероятным давлением со стороны общества. Они так устали, что не замечают меня — сумасшедшего, по отношению к реальности, принимаемой остальными, который сидит всего в нескольких шагах. Как только закончу писать, я исчезну, не оставив и следа.

Но не волнуйтесь. Я решил посвятить этому жизнь. Взял с собой инструменты. Свой верный скальпель. Я найду вас и освобожу вас всех — одну пару глаз за другой.
♦ одобрила wolff
Первоисточник: mattdymerski.com

Автор: Мэтт Димерски

Какова природа безумия? В последнее время мне приходится все дальше углубляться в суть этого вопроса. Стоя в коридоре, я думаю о солнце: я не видел его слишком долго. Все это время я только просматривал документы и финансовые отчеты в поисках зацепок. Никак не удается расплести клубок подставных фирм и юридических фикций. Невозможно понять, откуда клиника получает финансирование, но в наше время это не редкость.

Если выйти на улицу, позволить лучам солнца окутать себя, может, без куртки, чтобы ощутить морозящий зимний воздух, как я могу быть уверен в том, что выходил на самом деле, когда вернусь в клинику? У всех нас есть только одно доказательство того, что все, что с нами происходило — не выдумка. Наши воспоминания…

Чему можно доверять, если воспоминания лгут? Любопытно: тот факт, что в основах картины о мире любого человека лежат нестабильные порождения разума, после начала расследования обрел для меня окрас фундаментальной истины.

Ведь именно это и произошло с пациентами. Их проблемы не лежат на поверхности, с их телами все в порядке, они живут и мыслят… но их реальность стала темной и полной боли из-за принятых ими же решений.

Кроме одного из них… его история не вписывается.

Исполнив все свои обязанности в клинике, я направился прямиком к нему.

Отработанным, спокойным, но непреклонным голосом я произнес:

— Ты рассказал не все.

Он вздохнул и посмотрел на меня, ничего не отвечая. Отчаяние в его глазах было невыносимым.

— Я прочел записанный с твоих слов отчет из личного дела, — продолжил я, стараясь придать своему голосу оттенок настойчивости и сострадания. — Ты что-то утаил.

Он слегка нахмурился:

— Как вы догадались?

Истории всех остальных пациентов имели что-то общее. Его история отличалась.

— Неважно. Я здесь, мне не плевать, и мне кажется, за тобой, твоей историей и многими другими стоит нечто, что направило вас всех сюда. Ты должен рассказать мне правду.

Его лицо сморщилось, и он расплакался. По его щекам лились слезы.

— Вы мне верите? Боже, пожалуйста, скажите, что верите мне…

Я прекрасно помнил предупреждения наставника и главврача об историях пациентов… Но я должен был знать.

— Да, я верю тебе.

Он начал успокаиваться и облегченно свернулся на койке:

— Я расскажу, все расскажу…

------

Я солгал. Что, я просто шел по улице, какой-то бомж пролил на меня кровь, и из ниоткуда появляется этот костяной монстр? Глупости.

Я сам нашел его.

Жизнь была не сахар. Я был никем. Все меня игнорировали. Просто какой-то парень, без образования, ничем не известный, ни семьи, ни связей. Меня будто весь мир покинул. Меня боялись, не хотели брать на работу из-за преступного прошлого… Люди на другую сторону улицы переходили, когда меня видели…

Были и наркотики, тогда еще ничего слишком опасного. Единственным местом, где мне были рады, был криминальный мир города; там я и проводил все свое время. Наркотики… Жестокость… Даже оргии, все, что угодно, правда, не советовал бы их посещать, уж поверьте мне.

Эти люди… От них разило отчаянием. Оно витало в воздухе, все это видели. Казалось, что многим из них просто плевать на все…

Там я и узнал о его существовании. Ходили слухи о наркоманах, которым не нужно работать, которым не нужно было поддерживать видимость нормальной жизни. За ними кто-то стоял. Везучие сукины дети.

В жизни каждого безнадежного изгоя вроде меня наступает момент, когда заканчиваются деньги и воля, и от старой жизни не остается и следа. Я дошел до такого и решил отыскать его, причем не ради наркоты. Я почти слез к тому времени. Нет, мне нужна была власть.

Никто не смел мне и слова сказать. Все знали: встанешь у меня на пути — сдохнешь. Всего пара капель специальной крови на ногтях или зубах, и мой босс тебя распотрошит. Ему самому нравилось разрезать людей на кусочки. Он относился к нам, как к питомцам. Денег зарабатывали тоже немало. Конечно, каждый раз корчиться от боли, чтобы его увидеть — не самая приятная перспектива, но ничего не поделаешь, приходилось терпеть.

Потом… Все стало гораздо серьезнее, я перестал быть питомцем и превратился в раба. Иногда его приказы были… Боже, до сих снятся кошмары… Тогда я не до конца понимал сути происходящего.

Никто из нас не представлял, во что мы на самом деле ввязались; нам просто некуда больше было податься. После того, как полицейский фотограф снимает тебя в анфас и профиль, ты оказываешься на улице без будущего… Он это знал и воспользовался нашим положением. Под его контролем было достаточно людей, чтобы создать целую сеть агентов, армию. Втайне поддерживая связь друг с другом, мы сумели выяснить, что то, что с нами происходит — не просто пытка за наши грехи, а часть чего-то большего, какого-то плана… Оказалось, он боролся с чем-то, с чем-то еще хуже, чем он сам. Оказалось, что мы — герои, хоть наши методы и были жестокими, но тем не менее… Можете себе представить? Просто нам самим не повезло, ведь мы были отбросами общества, пушечным мясом для него…

Знаете, почему я здесь? Почему так подавлен? Подумайте: если бы я на самом деле боялся, что могу умереть в любой момент, я бы жил на полную катушку. Не сидел бы здесь, в палате, в одиночестве… Наоборот. Хозяин мертв, понимаете? Он уже не вернется. Этот идиот его убил!

Я иногда и сам подумывал это сделать, представлял, как раздавливаю его в куче обработанных кровью костей, чтобы он не мог выбраться, чтобы его разорвано в месте с костями… У дураков мысли сходятся, не так ли? Но когда я понял, ради чего мы делаем то, что делаем, я был только рад…

------

— Ради чего? — спросил я. — Против чего вы боролись? Что на самом деле происходит?

— Так вы не?.. — он замер, в страхе уставившись на меня. Его взгляд выражал растерянность и опасение, и он медленно отвернулся от меня. — Извини, я и так слишком много сказал.

Мои попытки расшевелить его не увенчались успехом: он просто сидел, глядя на стену, будто в трансе.

Меня злило то, что мне не удалось выведать ничего стоящего… Но потом, поразмыслив, я решил, что это только к лучшему. Я чуть не поверил этой сверхъестественной чуши. Нельзя так рисковать с собственным разумом.

Нет, костяных монстров не существует… Но наркотическая зависимость вполне реальна. Преступления, криминал — только это реально, это ядро, суть всего, что я о нем выяснил. Намеки на что-то большее, отчаяние…

… и решения, которые привели его к безумию.

Теперь его история подходит под шаблон.

Стоя в коридоре, я только и мог, что опереться о стену и смотреть вперед невидящим взглядом. За каждой дверью был пациент, который по собственной воле окунулся в пучину безумия. Их разум поработили их желания и нужды, которым они слепо следовали… до самого конца. Пока не знаю, как его история вписывается в общую картину, но дело явно сдвинулось с мертвой точки.

Вообще-то… У меня появилась идея. Я прошел в конец коридора, по дороге кивнув Мэйбл, которая, к счастью, совершенно не пострадала после вчерашних событий. Я остановился перед одной из дверей. Сюда я еще не пробовал заходить.

Я стоял, наблюдая за ней через окошко. Склонность к насилию у нее отсутствовала, и ей позволили иметь в палате ручку и бумагу, и она постоянно что-то писала. Она сидела в углу, склонившись над листом. В ее личном деле не было отчета о событиях, приведших ее сюда, никаких показаний.

Я постучал в дверь ради приличия.

— Входите, — отозвалась она.

Она не перестала писать, когда я вошел.

— Привет, — начал я. — Я…

— Ты знаешь, что нужно делать, — сказала она, не отрываясь от листа.

Я замешкался.

— Хорошо, но можешь… отложить ручку?

— Не волнуйся, я никогда никому не причиняла вреда, и начинать не собираюсь.

Поверив ее словам, но не оставив своих опасений, я опустился перед ней на колено. Она начала ощупывать мою голову в области висков и затылка.

— Извини, — закончив, сказала она с ноткой разочарования. — Не могу с тобой говорить.

— Уверена? Я просто хочу помочь. Мне кажется, с клиникой что-то неладно.

Она не ответила, только отвернулась и продолжила писать.

— Можно хотя бы посмотреть, что ты там пишешь?

Она молчала.

Подняв несколько листов, я принялся их рассматривать. Странно… Тексты было трудно разобрать. Не то чтобы это был бред сумасшедшей, просто… как будто поток сознания со странными ошибками.

Я помахал рукой у нее перед лицом. Она никак не отреагировала. У меня челюсть упала на пол от удивления:

— Ты что… слепа?

Она не ответила, лишь резко вдохнула через нос.

— Ладно, можешь не отвечать, — сказал я. — Скажи хотя бы, зачем ты вообще пишешь, если даже не можешь читать? Для чего?

— Тренировка, — одним словом ответила она.

Просто, но так глубоко… Я оставил ее, размышляя о том, как она могла оказаться здесь. Она умеет писать и тренируется, а значит, она не родилась слепой… Что бы это могло значить? Какой путь она прошла, чтобы из нормальной девушки превратиться в тихую, слепую пациентку нашей клиники, которая отказывается говорить со всеми, кто не проходит ее необъяснимый ритуал?

Обычная жизнь может так кардинально измениться, слететь с рельс… Тогда я особенно остро осознал несправедливость этого. Все эти люди — когда-то нормальные, но оказавшиеся здесь из-за собственных решений.

В клинике был еще один слепой пациент без отчета и показаний. Когда-то они были, но его личное дело то ли потеряли, то ли оно было уничтожено… Я направился к самому дальнему крылу здания. Его содержали в самой отдаленной палате.

Дойдя до двери, я остановился, разглядывая его. Он выколол себе глаза ручкой много лет назад. Он сидел в дальнем левом углу палаты с закрытыми глазами, но, судя по положению его тела, он не спал. Не могу даже представить, насколько ему должно быть скучно: он не терпел никакую электронику, впадал в истерику вблизи любых устройств. Телевизор, или хотя бы радио, могли бы скрасить его одиночество и темноту… Честно, даже не могу представить, каково ему — целыми днями сидеть запертым в собственной голове, наедине со своими мыслями.

Я заметил, что у него из-под ноги торчит что-то белое.

Я побежал обратно, подгоняемый интуитивной догадкой.

— Мэйбл!

Она остановилась и повернулась.

— Спасибо, что спасли меня вчера, — сказала она. — Муж, старый дурак, без меня пропал бы.

Она улыбнулась.

«Конечно, никаких проблем», — собирался ответить я, но смутился, вспомнив, что вчера говорила Клэр те же слова. От этих воспоминаний меня передернуло.

— Эмм, не за что. Мэйбл, ты… ты не знаешь, передают ли санитарки записки от одного пациента к другому? Не слышала ничего об этом?

— Как ваша рука? — неожиданно занервничав, спросила она.

Я опустил взгляд на перебинтованную рану.

— Нормально. Так что с перепиской между больными?

Выражение ее лица приобрело оттенок расстройства.

— Им вроде бы нравится писать друг другу. Просто он все время сидит там… совсем один. Мне стало его жалко. Не думала, что это кому-то может навредить.

— Все хорошо, — успокоил я ее. — Я не собираюсь никому об этом докладывать. Но, может, ты знаешь, что именно они пишут друг другу?

Она рассказала суть того, что сумела уяснить, читая их письма для проверки.

— Я же не буду передавать угрозы и оскорбления, — заявила она. Выслушав ее, я поспешил обратно в дальнее крыло.

— Я тебя слышу, — услышал я голос пациента, как только подошел к двери.

Нахмурившись, я смотрел, как он немного сдвинулся, чтобы прикрыть лежащие под ним записки. Я дал ему время, чтобы он подумал, будто я ничего не знаю, и вошел внутрь. В тот момент я задумался: как он вообще их читает? Наверное, чувствует пальцами гравировку на бумаге, оставленную давлением ручки. Любопытно… Я стоял в двери, давая ему время привыкнуть к моему присутствию.

Он повернул голову так, будто хотел посмотреть на меня, хоть и был слеп.

— Ты не такой, как остальные.

— Что это значит?

Он нахмурился, потом расслабился и слабо улыбнулся:

— Ходишь по-другому.

Он был прав. В последнее время я приобрел быструю, энергичную походку, всегда шел с целью. Остальные члены персонала не спеша прогуливались по коридорам, ведь для них это была просто работа. Для меня это стало чем-то большим.

— Не хочешь рассказать, как оказался здесь? — спросил я и сел рядом с ним, скрестив ноги по-турецки.

Его улыбка превратилась в насмешливую гримасу:

— Зачем? Бесполезно…

— Все равно. Я хочу знать.

— Мобильный есть? — спросил он.

Я помотал головой, но осознал, что он этого не видит.

— Нет. Сигнал может создавать помехи в работе оборудования.

— Пейджер?

Я опустил взгляд на пояс.

— Нет, — солгал я.

— Ладненько, ладненько… — пробормотал он себе под нос. — Голова побаливает небось, дружок?

Я моргнул. Действительно, в последнее время я страдал от сильных головных болей. Мало сна, и в ординаторской, где я жил, пока проводил свое… расследование… были не лучшие условия для здорового отдыха, так что вину за свои страдания я возлагал на перенапряжение и усталость и справлялся с ними с помощью все большего количества обезболивающих.

— Нет, все в порядке, — снова солгал я.

— А… — разочарованно протянул он. Наверное, параноидным шизофреникам, каковым он и являлся, нравилось угадывать мелкие детали из жизни незнакомцев; для них это было доказательством того, что они обладают неким тайным, недоступным остальным знанием. Соответственно, ошибаться им было не по нраву.

— Ладно, — сказал он спустя несколько секунд. — Больше мне заняться нечем. Если расскажу, оставишь меня в покое?

— Да.

— Хорошо… Но это тебе не понравится.

— Не проблема. Меня давно преследует ощущение того, что происходит что-то странное, и мне уже ничего не нравится.

Его это заинтриговало:

— Интересно…

Это было в воскресенье, это я помню отчетливо. Я…

Я не успел закончить описание сегодняшних событий. Меня прервали.

Я сидел в ординаторской и записывал историю, рассказанную мне пациентом, когда волна тьмы поглотила меня: погасли все источники света, кроме моего ноутбука, работающего от батареи. Я проверил городской телефон в комнате — нет гудка. Прекратился непрерывный до этого шум вентиляционных устройств, повисла мертвенная тишина. На цыпочках, стараясь не издавать ни звука, я прошел к двери и выглянул в коридор.

На потолке горели красные лампы аварийного освещения, расположенные на большом расстоянии друг от друга так, что свет еле пробивался сквозь поглотившую все вокруг темноту. На другом конце коридора, в кроваво-красном освещении я увидел то, от чего у меня застыла кровь в жилах — дверь палаты открылась, медленно, будто открывающий никак не мог поверить в то, что она не заперта.

Я тоже не мог поверить своим глазам. Я лично беседовал только с самыми спокойными пациентами. Многие из них были очень опасны.

Сражаясь с очередным приступом мигрени, я усиленно моргал, пытаясь рассмотреть, кто именно вышел из палаты. Его силуэт то освещался красным, то превращался в едва различимую тень, пока он шел по коридору, осматривая все вокруг. Свет на меня не попадал, и меня он видеть не мог… Я знал его. Он не был опасен.

Но тут рядом с ним открылась дверь еще одной палаты… И еще одной…

Я осознал, что отключение электричества не было случайностью — кто-то сделал это намеренно, а потом открыл двери всех палат.

Один за другим они выползали, каждый из них — небольшая арена для борьбы алого цвета и темноты. Каждый из них добавлял свой особый оттенок безумия уже сходящему с ума коридору. Я слышал бормотание, крики, поиски оружия, поиски… персонала!

Я подумал о том, чтобы закрыть дверь в ординаторскую и спрятаться — но потом решил, что это будет первым местом, в котором они будут искать своих мучителей.

Мне нельзя было здесь оставаться.

Сердце колотилось от страха и адреналина. Я снял свой белый халат и выскользнул в темноту между двумя аварийными лампами. Видно ли мой силуэт на фоне красного света? Я видел, как они медленно ходят рядом со мной, как любопытные животные. Толпа медленно растекалась по периметру коридора. Я прижался к стене. Несколько пациентов прошли мимо меня, бормоча что-то неразборчивое и дергаясь.

Тут меня ослепил особенно острый приступ головной боли, и я чуть не застонал, но сумел зажать самому себе рот и заставить себя не издать ни звука. Вид перемежающихся друг с другом ярко-красного света и темноты посылал волны боли сквозь глаза и прямо в голову…

Я был всего в десяти метрах от своей цели. Я намеревался сбежать через запасной выход. Больше я ничего не мог сделать, только вызвать помощь.

Дверь была заперта. Она что, должна быть заперта? Черт… черт… боль и колотящееся сердце уже затрудняли дыхание.

Свободного места для передвижения у меня было очень мало. Пациенты были всего в нескольких шагах от меня. Один из них остановился под лампой, освещенный красным светом… кто-то ударил его ножом, из-под ключицы начала хлестать кровь. Он закричал, и я буквально почувствовал, как внимание всех вокруг обратилось к этому месту.

Я услышал звук падающего на пол тела, сопровождаемый непрерывными криками, и к моей ноге по полу скользнуло что-то мягкое и мокрое. Огромный пациент, держащий в руках нож и с ног до головы покрытый кровью, посмотрел в мою сторону, разглядывая темноту.

Не раздумывая, я протиснулся в ближайшую палату и закрыл за собой дверь.

— Пожалуйста, не убивайте меня! — прошептала сжавшаяся в углу девушка.

— Не волнуйся, — прошептал я в ответ, чувствуя облегчение. — Я здесь работаю.

— О Боже, о Боже, что происходит? — взмолилась она.

Проходящих под дверью лучей красного света аварийных ламп хватало только на то, чтобы разглядеть ее очертания. Она выглядела истощенной, тощей и нездоровой. Я тут же узнал ее.

— Подожди здесь, — сказал я. У меня появилась идея.

Я высунулся в коридор, чтобы осмотреться. Подгоняемый адреналином, я рванулся на другую сторону. Схватив тележку с едой из другой палаты, я побежал обратно. Я услышал полный злобы крик, но не знаю, видел ли меня кто-нибудь.

— Съешь, — сказал я, протягивая ей кусок желе.

Она отошла от меня на шаг:

— Нет!

— Просто попробуй, — умоляюще прошептал я. — Поверь мне, иначе нам не выбраться.

Дрожа, она взяла желе в руку. Секунду спустя она с отвращением уронила его на пол. В выбивающемся из-под двери свете аварийных ламп был виден торчащий из него кусок сырого мяса.

— Еще, — сказал я.

Она поднесла ко рту огрызок яблока и уронила его, всхлипывая. Я поднял его и поднес к свету. В центре яблока было что-то, похожее на кусок сухожилия.

— Еще, — приказал я.

Заливаясь слезами, она попыталась укусить остатки бутерброда и так же уронила их на пол.

Я поднял его и отвернул хлеб, заглядывая внутрь:

— Есть!

Я взял находку в руки, очистил ее от посторонних тканей и разломал пополам.

Девушка засмеялась, всхлипывая от слез.

В руке у меня были две кости, каждая — размером с палец, с острыми зазубринами, гладкая от покрывающих их остатков хряща.

Чтобы не потеряться в темноте, она взяла меня под руку, и мы медленно вышли в коридор под аккомпанемент доносящихся из-за углов криков ликования и боли.

— Давай же, давай, — шептал я, запихивая кости в замок. Я знал, насколько бедна клиника и как из-за недостатка финансирования приходилось экономить на всем. Я рассчитывал на то, что замок был куском… Да! Он открылся.

Сзади на меня кто-то налетел. Девушка закричала и выбежала наружу, пока я боролся с человеком, который с диким взглядом пытался проткнуть меня ножом. Мы покатились по полу, сплетенные друг с другом. Я думал, что мне конец, пока меня не осветил красный свет, и пациент не увидел мой собственный взгляд сумасшедшего — результат головных болей и отсутствия сна.

— А, — выдохнул он, облегченно улыбаясь. — Думал, ты — один из них. Давай, пора выбираться отсюда, брат.

В замешательстве я повернулся к двери… И прямо перед моим носом ее закрыли.

... — Ты что делаешь? — спросил главврач.

Ошеломленный, я посмотрел вокруг. Все было чисто, спокойно, горели лампы дневного света. За стойкой справочного центра сидела Мэйбл, перебирая документы. Всего несколько секунд назад здесь было пусто, все было освещено красным, коридор был полон бормочущих, источающих опасность фигур, бесцельно бродящих туда-сюда…

— Проверяю кое-что, — быстро нашелся я. — Ээм… слепая девушка, та, которая постоянно пишет, написала о попытке побега. Я проверял, насколько это вероятно. Оказалось, дверь действительно можно взломать без проблем. Хорошо, что вовремя заметил, правда?

Он долго смотрел на меня тяжелым взглядом, по которому ничего нельзя было понять.

— Неплохо, но выглядишь ты, как дурачок, — он посмотрел на дверь запасного выхода. — Я сообщу обслуживающему персоналу, что замок нужно поменять. Молодец… Сходи отдохни, выглядишь просто ужасно.

Я кивнул и продолжил улыбаться, глядя, как он уходит по своим делам. Смотрел, как он подошел к Мэйбл, поговорил с ней и пропал из виду, зайдя за угол. Странно, но я все еще слышал отдаленные крики, которые медленно пропадали, будто прерывались один за другим, будто иллюзия отпускала мой разум постепенно…

Что, мать его, только что произошло?

Галлюцинации от недосыпа и истощения? Или кто-то подменил мои болеутоляющие?

Я медленно побрел в сторону ординаторской. Зайдя внутрь, я увидел свой халат, лежащий на полу, и ноутбук, все еще включенный. Я что, схожу с ума? Нельзя не отметить, что мой случай вполне соответствует шаблону, которому следовали остальные пациенты… Не настолько далек от реальности, как они, но близок к их состоянию. Я отличался от них только тем, что у меня были реальные доказательства, я знал стадии шаблона. Происходило что-то ужасное… Или остальные проходили через то же, что и я?

Пятая запись — моя собственная история. Как иронично.

Тем не менее, у меня есть преимущество. Я знаю о том, что происходит, знаю, через что прошли пациенты, как именно дошли до нынешнего состояния. Когда придет время, когда мне останется всего шаг до полного безумия, который все они совершили… Я остановлюсь. В этом я могу самому себе поклясться. Нельзя сойти с ума и сохранить объективный взгляд на происходящее, для этого нужно оставаться за пределами картины; нельзя переставать себе об этом напоминать. Безумие никак не совместимо с объективностью.

Но прекратить расследование я не могу. Не сейчас. Последняя история, меня прервали, именно когда я ее записывал… Даже не успел полностью ее обдумать… Она меня тревожит. Она связана с остальными. Нужно обо всем поразмыслить. Мне кажется, я вот-вот распутаю эту тайну, сумею понять, что происходит… не знаю, правда, в моих ли это интересах…

Я все-таки решил отдохнуть, проветриться. Прогуливаясь по коридорам клиники, пытаясь вспомнить детали моего, как оказалось, вымышленного приключения, я неожиданно осознал две вещи.

Головная боль пропала… как и истощенная девушка.
♦ одобрила wolff
Первоисточник: mattdymerski.com

Автор: Мэтт Димерски

После сегодняшних событий я начал сомневаться в том, стоит ли продолжать эти детективные игры.

Я решил, что вместо чтения личных дел стоит попробовать взаимодействие с пациентами напрямую. Если замешан главврач, а значит — и кто-то еще из персонала, ничего действительно стоящего из существующих личных дел я не извлеку. Единственный способ докопаться до чего-то стоящего — общение с больными, в делах которых отсутствуют отчеты о событиях, из-за которых они оказались здесь. К сожалению, подобные пациенты были самыми запущенными случаями, возможно, мне не удастся из них ничего вытянуть… Но если у меня получится, я буду на шаг впереди тех, кто пытается мне помешать.

Начну с самого душераздирающего случая во всей клинике. Уже несколько месяцев попытки наладить с ним контакт не дают никаких результатов. Не могу даже представить, каково ему… Но недавно я заметил, что ответственная за него санитарка сумела найти с ним общий язык; мне даже показалось, что они о чем-то разговаривали.

— О, здравствуйте. Давно собиралась сказать вам спасибо от всех санитаров за то, что прикрыли моего коллегу, того, который работает с почтой, когда он болел, — сказала она, мило улыбаясь.

Никак не ожидая такого теплого приветствия, я только сумел слабо выдавить:

— Конечно, никаких проблем.

Я всегда немного смущался рядом с ней. Не хочу упоминать здесь реальные имена, поэтому назову ее… Клэр. Ничего удивительного, что она сумела разговорить этого пациента — она одна из самых красивых санитарок во всей клинике.

— Послушай, не пойми меня неправильно, но мне нужно у тебя кое-что попросить…

Вначале она отнеслась к моей идее скептически, но в конце концов согласилась, с условием, что я буду осторожен.

— Он согласен, — сказала она, выйдя из палаты.

Она и старшая санитарка, Мэйбл, подготовили палату и аппаратуру, необходимую для записи нашего разговора. Я решил, что им на всякий случай лучше присутствовать. Не то чтобы пациент был опасен, совсем наоборот: из-за состояния, в котором он находился, ему в любой момент могла понадобиться медицинская помощь, и один я мог не справиться.

Клэр принесла всем кофе. Протянув мне пластиковый стаканчик, она сказала:

— Остальным докторам как будто плевать на пациентов, а вы здесь пытаетесь помочь… Вы такой добрый…

Я не смог сдержать смущенную улыбку. Уверен, что еще и покраснел.

— Спасибо!

Как только она отвернулась, я попытался взять лицо под контроль, но удалось только скорчить гримасу. Черт, я будто школьник на первом свидании.

Поднеся стаканчик с кофе ко рту, я остановился, глядя на водовороты пены. После прочтения отчета предыдущего пациента кофе вызывало неприятные ассоциации. Растеряв всякое желание его пить, я поставил стаканчик на стол и отодвинул его подальше.

Отгоняя мысли о судьбе бедной девушки, я постарался сосредоточиться на деле.

Пациент неподвижно лежал на койке, не подавая никаких признаков того, что знает, что в палате есть кто-то еще.

— Если готовы, можете начинать… — неуверенно сказал я.

Мэйбл включила диктофон.

— Можешь начинать, дорогой, — сказала ему Клэр.

Он немедленно заговорил. Я был поражен — никакого намека на ранее диагностированную кататонию. Он говорил четко, с постановкой, с примесью мрачной насмешки в голосе, как будто он находил ситуацию смешной, но не собирался выдавать, почему…

------

Хотите узнать, что со мной произошло? Уверены? Я оказался здесь по причинам, не чуждым никому из нас.

Ладно, но помните — вы сами просили…

Как и в большинстве историй, в моей фигурирует девушка.

О, она была так красива. Прекрасна, я бы сказал. Я часто наблюдал за ней издалека. Она даже не знала о моем существовании, а если бы и знала, вряд ли я мог на что-то рассчитывать.

Не то, чтобы у меня были проблемы с девушками… [смех]… Опыт отношений у меня имеется. Просто меня будто тянет к тем, кого я сам не интересую. Мне почти тридцать, старая квартирка переставала казаться домом, все будто окрасилось в мрачные тона… И тут в жизни появился свет — она.

Не хочу, чтобы вы думали, что я сходил по ней с ума, любовь с первого взгляда… Ничего такого. Она просто нравилась мне, просто была красивой. Даже не пытался с ней познакомиться, думал, что шансов нет.

Но я рад, что все произошло именно так.

Вечером я сидел в баре, в который часто наведывался. Все столики были заняты. Тут зашла она с двумя подругами, и они всей компанией сразу подсели ко мне. Представляясь каждой из них по очереди, я чувствовал себя, как олень в свете фар чуть не сбившей его машины.

— Я видела тебя раньше. Всегда смотришь на меня, как маньяк, — сказала она, смеясь. — Или ты просто милый стесняшка?

Она заговорила со мной!

— Милый стесняшка! — с настойчивостью в голосе ответил я. — Хотите выпить? За мой счет.

Конечно же, они согласились.

Одна из ее подруг пыталась со мной флиртовать, но я хотел только ее. Позже они собирались идти на вечеринку и пригласили меня. Я согласился, взволнованно перебирая в голове возможности.

На вечеринке я умудрился вежливо избавиться от приставучей подруги и отправился искать ее. Она разговаривала с каким-то парнем. Неважно — просто какой-то мудак, я знал, что даже если она решит уехать с ним, в итоге я выиграю. Пытаясь ввязаться в их разговор, понял, что в этом уголке я был лишним.

— Принеси мне чего-нибудь выпить, — неловко смеясь, попросила она.

— Конечно, сейчас, — немедленно согласился я.

Лавируя сквозь толпу, я добрался до кега, наполнил стакан и быстро вернулся к ней.

— Спасибо, — улыбаясь, поблагодарила она.

Потом я был… не в своей тарелке. Поиски взаимности оказались напрасными и неоправданными, и я не знал, куда себя девать…

… пока не обнаружил ее одиноко сидящей на диване, когда все уже начали расходиться. Я выслушал ее жалобы на парней-козлов, мудаков, которые хотели от нее только одного. Парень, с которым она разговаривала, бросил ее одну и укатил с какой-то мымрой. Я кивал, втайне ликуя от того, что оказался прав насчет него… И вот она сидела передо мной и открывала мне душу…

Следующую ее фразу я буду помнить всю жизнь.

— Ты такой хороший. Не хочешь… сходить куда-нибудь завтра?

Все, что я мог выдавить из себя, это «да».

На следующий день мы встретились в торговом центре. Мы ходили по магазинам одежды; она примеряла все подряд и показывалась мне. Я даже согласился купить ей пару вещей, шутливо добавляя «да, дорогая»… Она улыбалась и не пыталась возражать.

Я был на седьмом небе от счастья.

После этого мы почти каждый день проводили вместе. Признаюсь, иногда казалось, что я не выдержу. Я так хотел ее, но она не подавала никаких признаков того, что чувства взаимны… новые парни появлялись и пропадали, некоторые — благодаря мне.

Ладно, большинство из них уходили благодаря мне.

Никаких угрызений совести я не чувствую. Я сражался за ее сердце, а на войне все средства хороши.

О, нет, вы меня неправильно поняли. Никакой уголовщины. Просто едкое замечание время от времени, ложь о ней за ее спиной, ложь о нем — за его.

Пока моя жизнь сокращалась до клетки боли и негатива, постоянной войны за то, чтобы не выпускать ее из своих рук, она сама начала сворачивать с проторенного пути. Начала употреблять наркотики, как бы я не пытался ее отговорить. «Я твой лучший друг, я волнуюсь за тебя, не делай этого». Казалось, будто мои слова только подталкивали ее употреблять еще больше.

По крайней мере, от всего тяжелого она держалась подальше. Только то, что не повлияет на ее внешность или социальный статус.

В конце концов, я решил, что больше не выдержу. Я пришел к ней домой и признался в бесконечной любви, вылил все, что кипело во мне.

— Я сделаю для тебя все, что ты захочешь, — сказал я, чувствуя, как с плеч слезает гора.

Ей это явно не понравилось. Она даже разозлилась… Но спустя пару минут вернулась в комнату и спросила:

— Все, что угодно?

Она сказала, что мне нужно лишь доказать, что я готов на все ради нее, и, возможно, она полюбит меня.

Я пообещал, что сделаю все, о чем бы она ни попросила.

Следующие несколько месяцев я исполнял ее прихоти, покупал ей все, о чем она просила. Нашел вторую работу, чтобы давать ей больше денег. Она постоянно обещала, что ответит мне взаимностью. Тем временем она куда-то поступила, вроде как в аспирантуру, на вопросы о ней она всегда отвечала уклончиво. Я давал ей столько денег на учебу, сколько мог себе позволить.

Ее эмоциональное состояние ухудшалось, с каждым днем она была все мрачнее и вспыльчивее. Часто была под чем-нибудь, когда я к ней заходил, и когда я пытался что-то сказать, как-то возразить, она… била меня. Ладно, думал я, я же мужик, не сломаюсь, все нормально.

Однажды, после того, как я сообщил ей, что я на мели и не могу себе позволить выплатить очередную огромную сумму за обучение, она… ударила меня ножом.

После этого мы на время разошлись. Мой мир как будто рухнул. В приступе гнева она кричала, что почти полюбила меня. Мы были так близки…

Я вернулся к ней с букетом роз и чеком. Чтобы оплатить для нее учебу, мне пришлось взять огромный кредит.

Она приняла меня с распростертыми объятьями, и даже поцеловала меня в губы, чего никогда до этого не делала.

— Все, что угодно, — приказала она. — Все, что угодно!

Я был согласен. Я был готов сделать все, что она хотела. Без нее я был никем. Я мог быть счастлив только с ней.

Ее злоба и насилие надо мной не прекратились… Мне даже начало казаться, что ей это нравится. Где-то раздобыла скальпель, часто резала меня. Плечо, ногу, всего чуть-чуть… Но с каждым разом все больше. Если я отказывался или кричал от боли, она угрожала бросить меня. Я позволял ей… И в конце концов, мне самому начало нравиться. После каждого раза мы становились немного ближе. Однажды мы даже долго целовались, пока у меня из руки ручьем текла кровь.

Мы были так близки… Она сказала, что у нее есть идея, кое-что, что она уже давно хотела попробовать…

Я знаю, вам кажется, что это ненормально, но я хотел этого. Оно того стоило. Что бы вы сделали ради любви? Все наконец-то начало сдвигаться с места.

Я позволил ей это сделать, и мы… мы наконец-то занялись любовью.

Все обрело смысл. Печаль, боль, ложь и борьба с ее парнями… Все вело к этому. Я даже неплохо приспособился жить без кисти левой руки. Государство не бросает инвалидов.

Конечно, после этого все пошло наперекосяк. Из-за руки мне пришлось уйти с одной из работ. Она ненадолго бросила меня, крича, что до конца аспирантуры осталось совсем немного. Я клялся, что люблю ее, что сделаю все, что угодно. Она сказала, что требует доказательств.

На этот раз она полностью отрезала левую руку, ампутировала у плеча.

Этого хватило, чтобы спать с ней целый месяц. Лучший месяц всей жизни, скажу я вам.

Потом, знаете, как бывает… в отношениях бывают свои трудности… я решил, что слишком много вложил, и не могу уйти. Я слишком боялся потерять ее, особенно после того, как буквально отдал за нее руку и ногу.

[Смешок]

Нет, правда, мысль о том, что она может уйти, приводила меня в ужас. Она говорила, что такого инвалида, как я, никто, кроме нее, не полюбит. Я знал, что она права.

В итоге мне пришлось расстаться со всеми оставшимися конечностями. Наша связь стала неразрывной. Я знал, что она меня не бросит, что будет заботиться обо мне из-за моего немаленького пособия по инвалидности.

Но когда она зашивала дыры, которые остались от моих глаз, я не смог сдержать крик. Соседи услышали и вызвали полицию. Сволочи… Я был самым счастливым человеком на свете, она любит меня, а они пытались отобрать ее у меня!

------

Я смотрел на него, не веря тому, что только что услышал. Даже не представлял, как он дошел до такого — слепой, без рук и ног, только туловище, голова и рот; теперь, когда знаю, не могу поверить, что такое возможно. Это… это безумие. Я практически видел его, чувствовал его прикосновение. Не просто болезнь или дисбаланс веществ в организме, а доведенная до предела человеческая сущность, нужды, желания, страсти…

— Стоп, — сказал я, чувствуя, как колотится в груди сердце. — Ты никогда об этом не рассказывал. Как ее зовут?

Его отсутствующее лицо расплылось в улыбке.

Я наклонился ближе.

— Перестань прикрывать ее! Она покинула тебя, ее нужно изолировать и лечить! Она опасна! Какой смысл в том, чтобы ее защищать?

Он засмеялся, остро, с ироние:

— Она не покинула меня…

Я повернулся, намереваясь попросить совета у Мэйбл. Она лежала без сознания, на ее рубашке были остатки кофе.

Тело среагировало, прежде чем я осознал, что нахожусь в опасности.

Я услышал высокий крик. Одним движением я повернулся и подался назад, увернувшись от зажимов для электрошока, с которыми на меня сзади напала Клэр. Они остановились буквально в сантиметрах от меня. По ним пробежала искра.

Она снова попыталась напасть, я толкнул в нее тележку для еды и сумел выбить из ее рук зажимы. Они упали на землю, и она снова атаковала.

Я еле уклонился от чего-то, блестящего серебром, но не сумел устоять на ногах. Я попытался отползти, но Клэр снова налетела на меня, и в мою левую руку воткнулся скальпель.

— Твою мать! — воскликнул я, чувствуя прилив ярости и адреналина.

Я толкнул ее со звериной силой, ударив ее спиной о стену. Я замахнулся для удара, но остановился, увидев, как она без сознания рухнула на пол.

Я связал ее, перебинтовал руку — к счастью, из-за своей остроты скальпель прошел сквозь нее без серьезных последствий. Проверив Мэйбл, я убедился, что она в порядке, всего лишь без сознания из-за снотворного, которое Клэр, видимо, подсыпала нам обоим в кофе.

Палата напоминала поле битвы: следы крови, разбросанные медицинские инструменты…

Пациент плакал и кричал, зовя Клэр.

Признаюсь, самообладание я сохранить не сумел. Я трясся, из моих глаз пролилось несколько слез. Я был в полном смятении… Не знал, что делать дальше. Меня только что пытались убить… боюсь даже представить, что бы она сделала с Мэйбл, если бы я выпил этот проклятый кофе…

Подумать только… Я выжил только благодаря истории предыдущей пациентки…

Последовавшие за этим события сливаются в одно неясное пятно.

В конце концов, я оказался в кабинете главврача, полный праведного гнева.

— Я хочу знать, что здесь происходит, — потребовал я. — Как мы могли такое допустить? Как Клэр могла так долго работать у нас прямо под носом? Даже я…

— Что? — спросил он, немного повернув голову. — Даже ты… что?

— Я звоню в полицию, — ответил я.

Уголки его рта поднялись в легкой насмешливой ухмылке. Он махнул рукой в сторону телефона:

— Давай, звони.

Я потянулся к трубке.

— Ты не позвонишь в полицию, — продолжил он. — Знаешь, почему?

Он замолчал, видимо, ожидая ответа.

— Почему? — спросил я.

Он немедленно продолжил говорить, почти прервав меня, хотя я и сказал всего одно слово.

— Потому что ты сам ведешь себя не менее странно, чем пациенты. Не спишь ночами, читаешь личные дела, убежден в существовании заговора, принимаешь истории пациентов на веру без доказательств.

Меня начало слегка мутить.

— Ты отличаешься от них, — мягким голосом продолжил он, — только именем. Одно слово — сумасшествие — и никто не воспримет тебя всерьез, что бы ты не делал. Ты не сможешь выбраться отсюда.

Его слова почти повлияли на меня — почти.

— Это просто смешно. Я не позволю просто так надеть на себя смирительную рубашку. Мне поверят, я выберусь.

Он повернулся в кресле и некоторое время сидел с застывшим взглядом, размышляя.

— Возможно. Ты умен, этого не отнять. Но давай посмотрим с другой стороны — ты звонишь в полицию, они закрывают клинику, мы все остаемся без работы, а ты навсегда лишаешься всякой возможности работать в этой области.

Я ударил здоровой рукой по столу:

— Мне все равно!

Он вздохнул, но продолжил улыбаться:

— Ладно, верю. Ты — человек принципа. И умен. Я не буду тебе больше угрожать; напротив, у меня есть предложение: если клинику закроют, ты потеряешь доступ к личным делам пациентов и к ним самим. Ты никогда не сможешь раскрыть этот твой… заговор.

Я убрал левую руку с телефона, глубоко вдохнув от бессильной ярости.

Его улыбка стала шире:

— Хороший мальчик.

Я искренне его ненавидел, но он был прав. Я не собирался бросать этих людей на произвол судьбы.

Спустя несколько часов я стоял у одиночной палаты, в которую поместили Клэр, глядя в окошко на двери. Сотрудник клиники в смирительной рубашке… в это все еще трудно было поверить. Она стенала в палате, умоляя выпустить ее, обещала, что полюбит меня… Она заметила мой интерес, знала, что я был к ней неравнодушен.

— Безумие — необычный феномен, — сказал стоящий рядом со мной старший врач, мой непосредственный начальник, которого я считал своим наставником. В возрасте, но моложе главврача, он давно стал для меня человеком, на которого я всегда мог положиться.

— Что здесь происходит? — спросил я, чувствуя, как подступает отчаяние. — Вы что-нибудь видели, замечали, что-то подозреваете?

Он продолжал смотреть на окошко двери.

— Ты мне всегда нравился. Я тебе кое-что посоветую, надеюсь, ты воспримешь это всерьез, — он повернулся ко мне. — В мире уже почти восемь миллиардов человек. Даже по примерным подсчетам количество тех, кто не может жить в обществе, количество… больных… не может не расти. Они каждый день изобретают все новые способы лишиться рассудка, отдаляясь все дальше и дальше от того, что обществом считается нормальным поведением…

Он отошел от палаты, и я последовал за ним.

— Ресурсы, тем временем, не бесконечные, — продолжил он. — Общество готово отдавать все меньше и меньше на расходы на содержание больных. Количество больных растет, а денег все меньше… Думаю, ты улавливаешь суть.

Мои глаза сузились. Я не был уверен, что понимаю, к чему он ведет, но не перебивал.

— Если бы я был во главе… хм, скажем так. Некоторые пациенты опасны или не могут функционировать самостоятельно. Некоторые… опять же, беря за основу только результаты статистических подсчетов хаотического распределения… безумие некоторых пациентов тщательно сбалансировано и стабильно, по крайней мере, настолько, сколько требуется для того, чтобы они были безвредны… или даже полезны. Так вот, если бы я был во главе, и мне необходимо было решить эту проблему, я поставил бы этих пациентов во главе остальных.

Меня все больше охватывал дискомфорт — я редко слышал от него что-либо настолько мрачное и расплывчатое.

— Что вы имеете в виду? Вы думаете, главврач знал о Клэр?

Он поднял руку:

— Я ничего подобного не говорил.

Он быстро ушел, оставив меня в одиночестве. Пройдя несколько шагов, он остановился, и, не поворачиваясь, произнес:

— Вполне возможно, и, напомню, всего лишь возможно… что безумие некоторых пациентов может случайным образом приобрести особую форму, которая, в свою очередь, может быть…

— Заразной? — спросил я. Я подумал о вирусах, которые из-за, казалось бы, случайных по своей природе факторов обрели идеальные механизмы распространения и убийства своего носителя.

— Просто догадка, — сказал он. — Одна из возможностей. Больше пациентов, меньше ресурсов на их содержание, проблемы только умножаются… Просто будь осторожнее с историями пациентов. От идеи не защититься.

Я смотрел, как он уходит. Я не нашел ответов, только больше вопросов… Но теперь я абсолютно уверен, что заговор реален. Как гниющий и полный неизвестных болезней труп, клиника была… Чем? Карантином? Или… инкубатором?

В любом случае, пора было подумать, хочу ли я продолжать свое расследование…
♦ одобрила wolff