Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЗА ГРАНИЦЕЙ»

Первоисточник: mattdymerski.com

Автор: Мэтт Димерски

Какова природа безумия? В последнее время мне приходится все дальше углубляться в суть этого вопроса. Стоя в коридоре, я думаю о солнце: я не видел его слишком долго. Все это время я только просматривал документы и финансовые отчеты в поисках зацепок. Никак не удается расплести клубок подставных фирм и юридических фикций. Невозможно понять, откуда клиника получает финансирование, но в наше время это не редкость.

Если выйти на улицу, позволить лучам солнца окутать себя, может, без куртки, чтобы ощутить морозящий зимний воздух, как я могу быть уверен в том, что выходил на самом деле, когда вернусь в клинику? У всех нас есть только одно доказательство того, что все, что с нами происходило — не выдумка. Наши воспоминания…

Чему можно доверять, если воспоминания лгут? Любопытно: тот факт, что в основах картины о мире любого человека лежат нестабильные порождения разума, после начала расследования обрел для меня окрас фундаментальной истины.

Ведь именно это и произошло с пациентами. Их проблемы не лежат на поверхности, с их телами все в порядке, они живут и мыслят… но их реальность стала темной и полной боли из-за принятых ими же решений.

Кроме одного из них… его история не вписывается.

Исполнив все свои обязанности в клинике, я направился прямиком к нему.

Отработанным, спокойным, но непреклонным голосом я произнес:

— Ты рассказал не все.

Он вздохнул и посмотрел на меня, ничего не отвечая. Отчаяние в его глазах было невыносимым.

— Я прочел записанный с твоих слов отчет из личного дела, — продолжил я, стараясь придать своему голосу оттенок настойчивости и сострадания. — Ты что-то утаил.

Он слегка нахмурился:

— Как вы догадались?

Истории всех остальных пациентов имели что-то общее. Его история отличалась.

— Неважно. Я здесь, мне не плевать, и мне кажется, за тобой, твоей историей и многими другими стоит нечто, что направило вас всех сюда. Ты должен рассказать мне правду.

Его лицо сморщилось, и он расплакался. По его щекам лились слезы.

— Вы мне верите? Боже, пожалуйста, скажите, что верите мне…

Я прекрасно помнил предупреждения наставника и главврача об историях пациентов… Но я должен был знать.

— Да, я верю тебе.

Он начал успокаиваться и облегченно свернулся на койке:

— Я расскажу, все расскажу…

------

Я солгал. Что, я просто шел по улице, какой-то бомж пролил на меня кровь, и из ниоткуда появляется этот костяной монстр? Глупости.

Я сам нашел его.

Жизнь была не сахар. Я был никем. Все меня игнорировали. Просто какой-то парень, без образования, ничем не известный, ни семьи, ни связей. Меня будто весь мир покинул. Меня боялись, не хотели брать на работу из-за преступного прошлого… Люди на другую сторону улицы переходили, когда меня видели…

Были и наркотики, тогда еще ничего слишком опасного. Единственным местом, где мне были рады, был криминальный мир города; там я и проводил все свое время. Наркотики… Жестокость… Даже оргии, все, что угодно, правда, не советовал бы их посещать, уж поверьте мне.

Эти люди… От них разило отчаянием. Оно витало в воздухе, все это видели. Казалось, что многим из них просто плевать на все…

Там я и узнал о его существовании. Ходили слухи о наркоманах, которым не нужно работать, которым не нужно было поддерживать видимость нормальной жизни. За ними кто-то стоял. Везучие сукины дети.

В жизни каждого безнадежного изгоя вроде меня наступает момент, когда заканчиваются деньги и воля, и от старой жизни не остается и следа. Я дошел до такого и решил отыскать его, причем не ради наркоты. Я почти слез к тому времени. Нет, мне нужна была власть.

Никто не смел мне и слова сказать. Все знали: встанешь у меня на пути — сдохнешь. Всего пара капель специальной крови на ногтях или зубах, и мой босс тебя распотрошит. Ему самому нравилось разрезать людей на кусочки. Он относился к нам, как к питомцам. Денег зарабатывали тоже немало. Конечно, каждый раз корчиться от боли, чтобы его увидеть — не самая приятная перспектива, но ничего не поделаешь, приходилось терпеть.

Потом… Все стало гораздо серьезнее, я перестал быть питомцем и превратился в раба. Иногда его приказы были… Боже, до сих снятся кошмары… Тогда я не до конца понимал сути происходящего.

Никто из нас не представлял, во что мы на самом деле ввязались; нам просто некуда больше было податься. После того, как полицейский фотограф снимает тебя в анфас и профиль, ты оказываешься на улице без будущего… Он это знал и воспользовался нашим положением. Под его контролем было достаточно людей, чтобы создать целую сеть агентов, армию. Втайне поддерживая связь друг с другом, мы сумели выяснить, что то, что с нами происходит — не просто пытка за наши грехи, а часть чего-то большего, какого-то плана… Оказалось, он боролся с чем-то, с чем-то еще хуже, чем он сам. Оказалось, что мы — герои, хоть наши методы и были жестокими, но тем не менее… Можете себе представить? Просто нам самим не повезло, ведь мы были отбросами общества, пушечным мясом для него…

Знаете, почему я здесь? Почему так подавлен? Подумайте: если бы я на самом деле боялся, что могу умереть в любой момент, я бы жил на полную катушку. Не сидел бы здесь, в палате, в одиночестве… Наоборот. Хозяин мертв, понимаете? Он уже не вернется. Этот идиот его убил!

Я иногда и сам подумывал это сделать, представлял, как раздавливаю его в куче обработанных кровью костей, чтобы он не мог выбраться, чтобы его разорвано в месте с костями… У дураков мысли сходятся, не так ли? Но когда я понял, ради чего мы делаем то, что делаем, я был только рад…

------

— Ради чего? — спросил я. — Против чего вы боролись? Что на самом деле происходит?

— Так вы не?.. — он замер, в страхе уставившись на меня. Его взгляд выражал растерянность и опасение, и он медленно отвернулся от меня. — Извини, я и так слишком много сказал.

Мои попытки расшевелить его не увенчались успехом: он просто сидел, глядя на стену, будто в трансе.

Меня злило то, что мне не удалось выведать ничего стоящего… Но потом, поразмыслив, я решил, что это только к лучшему. Я чуть не поверил этой сверхъестественной чуши. Нельзя так рисковать с собственным разумом.

Нет, костяных монстров не существует… Но наркотическая зависимость вполне реальна. Преступления, криминал — только это реально, это ядро, суть всего, что я о нем выяснил. Намеки на что-то большее, отчаяние…

… и решения, которые привели его к безумию.

Теперь его история подходит под шаблон.

Стоя в коридоре, я только и мог, что опереться о стену и смотреть вперед невидящим взглядом. За каждой дверью был пациент, который по собственной воле окунулся в пучину безумия. Их разум поработили их желания и нужды, которым они слепо следовали… до самого конца. Пока не знаю, как его история вписывается в общую картину, но дело явно сдвинулось с мертвой точки.

Вообще-то… У меня появилась идея. Я прошел в конец коридора, по дороге кивнув Мэйбл, которая, к счастью, совершенно не пострадала после вчерашних событий. Я остановился перед одной из дверей. Сюда я еще не пробовал заходить.

Я стоял, наблюдая за ней через окошко. Склонность к насилию у нее отсутствовала, и ей позволили иметь в палате ручку и бумагу, и она постоянно что-то писала. Она сидела в углу, склонившись над листом. В ее личном деле не было отчета о событиях, приведших ее сюда, никаких показаний.

Я постучал в дверь ради приличия.

— Входите, — отозвалась она.

Она не перестала писать, когда я вошел.

— Привет, — начал я. — Я…

— Ты знаешь, что нужно делать, — сказала она, не отрываясь от листа.

Я замешкался.

— Хорошо, но можешь… отложить ручку?

— Не волнуйся, я никогда никому не причиняла вреда, и начинать не собираюсь.

Поверив ее словам, но не оставив своих опасений, я опустился перед ней на колено. Она начала ощупывать мою голову в области висков и затылка.

— Извини, — закончив, сказала она с ноткой разочарования. — Не могу с тобой говорить.

— Уверена? Я просто хочу помочь. Мне кажется, с клиникой что-то неладно.

Она не ответила, только отвернулась и продолжила писать.

— Можно хотя бы посмотреть, что ты там пишешь?

Она молчала.

Подняв несколько листов, я принялся их рассматривать. Странно… Тексты было трудно разобрать. Не то чтобы это был бред сумасшедшей, просто… как будто поток сознания со странными ошибками.

Я помахал рукой у нее перед лицом. Она никак не отреагировала. У меня челюсть упала на пол от удивления:

— Ты что… слепа?

Она не ответила, лишь резко вдохнула через нос.

— Ладно, можешь не отвечать, — сказал я. — Скажи хотя бы, зачем ты вообще пишешь, если даже не можешь читать? Для чего?

— Тренировка, — одним словом ответила она.

Просто, но так глубоко… Я оставил ее, размышляя о том, как она могла оказаться здесь. Она умеет писать и тренируется, а значит, она не родилась слепой… Что бы это могло значить? Какой путь она прошла, чтобы из нормальной девушки превратиться в тихую, слепую пациентку нашей клиники, которая отказывается говорить со всеми, кто не проходит ее необъяснимый ритуал?

Обычная жизнь может так кардинально измениться, слететь с рельс… Тогда я особенно остро осознал несправедливость этого. Все эти люди — когда-то нормальные, но оказавшиеся здесь из-за собственных решений.

В клинике был еще один слепой пациент без отчета и показаний. Когда-то они были, но его личное дело то ли потеряли, то ли оно было уничтожено… Я направился к самому дальнему крылу здания. Его содержали в самой отдаленной палате.

Дойдя до двери, я остановился, разглядывая его. Он выколол себе глаза ручкой много лет назад. Он сидел в дальнем левом углу палаты с закрытыми глазами, но, судя по положению его тела, он не спал. Не могу даже представить, насколько ему должно быть скучно: он не терпел никакую электронику, впадал в истерику вблизи любых устройств. Телевизор, или хотя бы радио, могли бы скрасить его одиночество и темноту… Честно, даже не могу представить, каково ему — целыми днями сидеть запертым в собственной голове, наедине со своими мыслями.

Я заметил, что у него из-под ноги торчит что-то белое.

Я побежал обратно, подгоняемый интуитивной догадкой.

— Мэйбл!

Она остановилась и повернулась.

— Спасибо, что спасли меня вчера, — сказала она. — Муж, старый дурак, без меня пропал бы.

Она улыбнулась.

«Конечно, никаких проблем», — собирался ответить я, но смутился, вспомнив, что вчера говорила Клэр те же слова. От этих воспоминаний меня передернуло.

— Эмм, не за что. Мэйбл, ты… ты не знаешь, передают ли санитарки записки от одного пациента к другому? Не слышала ничего об этом?

— Как ваша рука? — неожиданно занервничав, спросила она.

Я опустил взгляд на перебинтованную рану.

— Нормально. Так что с перепиской между больными?

Выражение ее лица приобрело оттенок расстройства.

— Им вроде бы нравится писать друг другу. Просто он все время сидит там… совсем один. Мне стало его жалко. Не думала, что это кому-то может навредить.

— Все хорошо, — успокоил я ее. — Я не собираюсь никому об этом докладывать. Но, может, ты знаешь, что именно они пишут друг другу?

Она рассказала суть того, что сумела уяснить, читая их письма для проверки.

— Я же не буду передавать угрозы и оскорбления, — заявила она. Выслушав ее, я поспешил обратно в дальнее крыло.

— Я тебя слышу, — услышал я голос пациента, как только подошел к двери.

Нахмурившись, я смотрел, как он немного сдвинулся, чтобы прикрыть лежащие под ним записки. Я дал ему время, чтобы он подумал, будто я ничего не знаю, и вошел внутрь. В тот момент я задумался: как он вообще их читает? Наверное, чувствует пальцами гравировку на бумаге, оставленную давлением ручки. Любопытно… Я стоял в двери, давая ему время привыкнуть к моему присутствию.

Он повернул голову так, будто хотел посмотреть на меня, хоть и был слеп.

— Ты не такой, как остальные.

— Что это значит?

Он нахмурился, потом расслабился и слабо улыбнулся:

— Ходишь по-другому.

Он был прав. В последнее время я приобрел быструю, энергичную походку, всегда шел с целью. Остальные члены персонала не спеша прогуливались по коридорам, ведь для них это была просто работа. Для меня это стало чем-то большим.

— Не хочешь рассказать, как оказался здесь? — спросил я и сел рядом с ним, скрестив ноги по-турецки.

Его улыбка превратилась в насмешливую гримасу:

— Зачем? Бесполезно…

— Все равно. Я хочу знать.

— Мобильный есть? — спросил он.

Я помотал головой, но осознал, что он этого не видит.

— Нет. Сигнал может создавать помехи в работе оборудования.

— Пейджер?

Я опустил взгляд на пояс.

— Нет, — солгал я.

— Ладненько, ладненько… — пробормотал он себе под нос. — Голова побаливает небось, дружок?

Я моргнул. Действительно, в последнее время я страдал от сильных головных болей. Мало сна, и в ординаторской, где я жил, пока проводил свое… расследование… были не лучшие условия для здорового отдыха, так что вину за свои страдания я возлагал на перенапряжение и усталость и справлялся с ними с помощью все большего количества обезболивающих.

— Нет, все в порядке, — снова солгал я.

— А… — разочарованно протянул он. Наверное, параноидным шизофреникам, каковым он и являлся, нравилось угадывать мелкие детали из жизни незнакомцев; для них это было доказательством того, что они обладают неким тайным, недоступным остальным знанием. Соответственно, ошибаться им было не по нраву.

— Ладно, — сказал он спустя несколько секунд. — Больше мне заняться нечем. Если расскажу, оставишь меня в покое?

— Да.

— Хорошо… Но это тебе не понравится.

— Не проблема. Меня давно преследует ощущение того, что происходит что-то странное, и мне уже ничего не нравится.

Его это заинтриговало:

— Интересно…

Это было в воскресенье, это я помню отчетливо. Я…

Я не успел закончить описание сегодняшних событий. Меня прервали.

Я сидел в ординаторской и записывал историю, рассказанную мне пациентом, когда волна тьмы поглотила меня: погасли все источники света, кроме моего ноутбука, работающего от батареи. Я проверил городской телефон в комнате — нет гудка. Прекратился непрерывный до этого шум вентиляционных устройств, повисла мертвенная тишина. На цыпочках, стараясь не издавать ни звука, я прошел к двери и выглянул в коридор.

На потолке горели красные лампы аварийного освещения, расположенные на большом расстоянии друг от друга так, что свет еле пробивался сквозь поглотившую все вокруг темноту. На другом конце коридора, в кроваво-красном освещении я увидел то, от чего у меня застыла кровь в жилах — дверь палаты открылась, медленно, будто открывающий никак не мог поверить в то, что она не заперта.

Я тоже не мог поверить своим глазам. Я лично беседовал только с самыми спокойными пациентами. Многие из них были очень опасны.

Сражаясь с очередным приступом мигрени, я усиленно моргал, пытаясь рассмотреть, кто именно вышел из палаты. Его силуэт то освещался красным, то превращался в едва различимую тень, пока он шел по коридору, осматривая все вокруг. Свет на меня не попадал, и меня он видеть не мог… Я знал его. Он не был опасен.

Но тут рядом с ним открылась дверь еще одной палаты… И еще одной…

Я осознал, что отключение электричества не было случайностью — кто-то сделал это намеренно, а потом открыл двери всех палат.

Один за другим они выползали, каждый из них — небольшая арена для борьбы алого цвета и темноты. Каждый из них добавлял свой особый оттенок безумия уже сходящему с ума коридору. Я слышал бормотание, крики, поиски оружия, поиски… персонала!

Я подумал о том, чтобы закрыть дверь в ординаторскую и спрятаться — но потом решил, что это будет первым местом, в котором они будут искать своих мучителей.

Мне нельзя было здесь оставаться.

Сердце колотилось от страха и адреналина. Я снял свой белый халат и выскользнул в темноту между двумя аварийными лампами. Видно ли мой силуэт на фоне красного света? Я видел, как они медленно ходят рядом со мной, как любопытные животные. Толпа медленно растекалась по периметру коридора. Я прижался к стене. Несколько пациентов прошли мимо меня, бормоча что-то неразборчивое и дергаясь.

Тут меня ослепил особенно острый приступ головной боли, и я чуть не застонал, но сумел зажать самому себе рот и заставить себя не издать ни звука. Вид перемежающихся друг с другом ярко-красного света и темноты посылал волны боли сквозь глаза и прямо в голову…

Я был всего в десяти метрах от своей цели. Я намеревался сбежать через запасной выход. Больше я ничего не мог сделать, только вызвать помощь.

Дверь была заперта. Она что, должна быть заперта? Черт… черт… боль и колотящееся сердце уже затрудняли дыхание.

Свободного места для передвижения у меня было очень мало. Пациенты были всего в нескольких шагах от меня. Один из них остановился под лампой, освещенный красным светом… кто-то ударил его ножом, из-под ключицы начала хлестать кровь. Он закричал, и я буквально почувствовал, как внимание всех вокруг обратилось к этому месту.

Я услышал звук падающего на пол тела, сопровождаемый непрерывными криками, и к моей ноге по полу скользнуло что-то мягкое и мокрое. Огромный пациент, держащий в руках нож и с ног до головы покрытый кровью, посмотрел в мою сторону, разглядывая темноту.

Не раздумывая, я протиснулся в ближайшую палату и закрыл за собой дверь.

— Пожалуйста, не убивайте меня! — прошептала сжавшаяся в углу девушка.

— Не волнуйся, — прошептал я в ответ, чувствуя облегчение. — Я здесь работаю.

— О Боже, о Боже, что происходит? — взмолилась она.

Проходящих под дверью лучей красного света аварийных ламп хватало только на то, чтобы разглядеть ее очертания. Она выглядела истощенной, тощей и нездоровой. Я тут же узнал ее.

— Подожди здесь, — сказал я. У меня появилась идея.

Я высунулся в коридор, чтобы осмотреться. Подгоняемый адреналином, я рванулся на другую сторону. Схватив тележку с едой из другой палаты, я побежал обратно. Я услышал полный злобы крик, но не знаю, видел ли меня кто-нибудь.

— Съешь, — сказал я, протягивая ей кусок желе.

Она отошла от меня на шаг:

— Нет!

— Просто попробуй, — умоляюще прошептал я. — Поверь мне, иначе нам не выбраться.

Дрожа, она взяла желе в руку. Секунду спустя она с отвращением уронила его на пол. В выбивающемся из-под двери свете аварийных ламп был виден торчащий из него кусок сырого мяса.

— Еще, — сказал я.

Она поднесла ко рту огрызок яблока и уронила его, всхлипывая. Я поднял его и поднес к свету. В центре яблока было что-то, похожее на кусок сухожилия.

— Еще, — приказал я.

Заливаясь слезами, она попыталась укусить остатки бутерброда и так же уронила их на пол.

Я поднял его и отвернул хлеб, заглядывая внутрь:

— Есть!

Я взял находку в руки, очистил ее от посторонних тканей и разломал пополам.

Девушка засмеялась, всхлипывая от слез.

В руке у меня были две кости, каждая — размером с палец, с острыми зазубринами, гладкая от покрывающих их остатков хряща.

Чтобы не потеряться в темноте, она взяла меня под руку, и мы медленно вышли в коридор под аккомпанемент доносящихся из-за углов криков ликования и боли.

— Давай же, давай, — шептал я, запихивая кости в замок. Я знал, насколько бедна клиника и как из-за недостатка финансирования приходилось экономить на всем. Я рассчитывал на то, что замок был куском… Да! Он открылся.

Сзади на меня кто-то налетел. Девушка закричала и выбежала наружу, пока я боролся с человеком, который с диким взглядом пытался проткнуть меня ножом. Мы покатились по полу, сплетенные друг с другом. Я думал, что мне конец, пока меня не осветил красный свет, и пациент не увидел мой собственный взгляд сумасшедшего — результат головных болей и отсутствия сна.

— А, — выдохнул он, облегченно улыбаясь. — Думал, ты — один из них. Давай, пора выбираться отсюда, брат.

В замешательстве я повернулся к двери… И прямо перед моим носом ее закрыли.

... — Ты что делаешь? — спросил главврач.

Ошеломленный, я посмотрел вокруг. Все было чисто, спокойно, горели лампы дневного света. За стойкой справочного центра сидела Мэйбл, перебирая документы. Всего несколько секунд назад здесь было пусто, все было освещено красным, коридор был полон бормочущих, источающих опасность фигур, бесцельно бродящих туда-сюда…

— Проверяю кое-что, — быстро нашелся я. — Ээм… слепая девушка, та, которая постоянно пишет, написала о попытке побега. Я проверял, насколько это вероятно. Оказалось, дверь действительно можно взломать без проблем. Хорошо, что вовремя заметил, правда?

Он долго смотрел на меня тяжелым взглядом, по которому ничего нельзя было понять.

— Неплохо, но выглядишь ты, как дурачок, — он посмотрел на дверь запасного выхода. — Я сообщу обслуживающему персоналу, что замок нужно поменять. Молодец… Сходи отдохни, выглядишь просто ужасно.

Я кивнул и продолжил улыбаться, глядя, как он уходит по своим делам. Смотрел, как он подошел к Мэйбл, поговорил с ней и пропал из виду, зайдя за угол. Странно, но я все еще слышал отдаленные крики, которые медленно пропадали, будто прерывались один за другим, будто иллюзия отпускала мой разум постепенно…

Что, мать его, только что произошло?

Галлюцинации от недосыпа и истощения? Или кто-то подменил мои болеутоляющие?

Я медленно побрел в сторону ординаторской. Зайдя внутрь, я увидел свой халат, лежащий на полу, и ноутбук, все еще включенный. Я что, схожу с ума? Нельзя не отметить, что мой случай вполне соответствует шаблону, которому следовали остальные пациенты… Не настолько далек от реальности, как они, но близок к их состоянию. Я отличался от них только тем, что у меня были реальные доказательства, я знал стадии шаблона. Происходило что-то ужасное… Или остальные проходили через то же, что и я?

Пятая запись — моя собственная история. Как иронично.

Тем не менее, у меня есть преимущество. Я знаю о том, что происходит, знаю, через что прошли пациенты, как именно дошли до нынешнего состояния. Когда придет время, когда мне останется всего шаг до полного безумия, который все они совершили… Я остановлюсь. В этом я могу самому себе поклясться. Нельзя сойти с ума и сохранить объективный взгляд на происходящее, для этого нужно оставаться за пределами картины; нельзя переставать себе об этом напоминать. Безумие никак не совместимо с объективностью.

Но прекратить расследование я не могу. Не сейчас. Последняя история, меня прервали, именно когда я ее записывал… Даже не успел полностью ее обдумать… Она меня тревожит. Она связана с остальными. Нужно обо всем поразмыслить. Мне кажется, я вот-вот распутаю эту тайну, сумею понять, что происходит… не знаю, правда, в моих ли это интересах…

Я все-таки решил отдохнуть, проветриться. Прогуливаясь по коридорам клиники, пытаясь вспомнить детали моего, как оказалось, вымышленного приключения, я неожиданно осознал две вещи.

Головная боль пропала… как и истощенная девушка.
♦ одобрила wolff
Первоисточник: mattdymerski.com

Автор: Мэтт Димерски

После сегодняшних событий я начал сомневаться в том, стоит ли продолжать эти детективные игры.

Я решил, что вместо чтения личных дел стоит попробовать взаимодействие с пациентами напрямую. Если замешан главврач, а значит — и кто-то еще из персонала, ничего действительно стоящего из существующих личных дел я не извлеку. Единственный способ докопаться до чего-то стоящего — общение с больными, в делах которых отсутствуют отчеты о событиях, из-за которых они оказались здесь. К сожалению, подобные пациенты были самыми запущенными случаями, возможно, мне не удастся из них ничего вытянуть… Но если у меня получится, я буду на шаг впереди тех, кто пытается мне помешать.

Начну с самого душераздирающего случая во всей клинике. Уже несколько месяцев попытки наладить с ним контакт не дают никаких результатов. Не могу даже представить, каково ему… Но недавно я заметил, что ответственная за него санитарка сумела найти с ним общий язык; мне даже показалось, что они о чем-то разговаривали.

— О, здравствуйте. Давно собиралась сказать вам спасибо от всех санитаров за то, что прикрыли моего коллегу, того, который работает с почтой, когда он болел, — сказала она, мило улыбаясь.

Никак не ожидая такого теплого приветствия, я только сумел слабо выдавить:

— Конечно, никаких проблем.

Я всегда немного смущался рядом с ней. Не хочу упоминать здесь реальные имена, поэтому назову ее… Клэр. Ничего удивительного, что она сумела разговорить этого пациента — она одна из самых красивых санитарок во всей клинике.

— Послушай, не пойми меня неправильно, но мне нужно у тебя кое-что попросить…

Вначале она отнеслась к моей идее скептически, но в конце концов согласилась, с условием, что я буду осторожен.

— Он согласен, — сказала она, выйдя из палаты.

Она и старшая санитарка, Мэйбл, подготовили палату и аппаратуру, необходимую для записи нашего разговора. Я решил, что им на всякий случай лучше присутствовать. Не то чтобы пациент был опасен, совсем наоборот: из-за состояния, в котором он находился, ему в любой момент могла понадобиться медицинская помощь, и один я мог не справиться.

Клэр принесла всем кофе. Протянув мне пластиковый стаканчик, она сказала:

— Остальным докторам как будто плевать на пациентов, а вы здесь пытаетесь помочь… Вы такой добрый…

Я не смог сдержать смущенную улыбку. Уверен, что еще и покраснел.

— Спасибо!

Как только она отвернулась, я попытался взять лицо под контроль, но удалось только скорчить гримасу. Черт, я будто школьник на первом свидании.

Поднеся стаканчик с кофе ко рту, я остановился, глядя на водовороты пены. После прочтения отчета предыдущего пациента кофе вызывало неприятные ассоциации. Растеряв всякое желание его пить, я поставил стаканчик на стол и отодвинул его подальше.

Отгоняя мысли о судьбе бедной девушки, я постарался сосредоточиться на деле.

Пациент неподвижно лежал на койке, не подавая никаких признаков того, что знает, что в палате есть кто-то еще.

— Если готовы, можете начинать… — неуверенно сказал я.

Мэйбл включила диктофон.

— Можешь начинать, дорогой, — сказала ему Клэр.

Он немедленно заговорил. Я был поражен — никакого намека на ранее диагностированную кататонию. Он говорил четко, с постановкой, с примесью мрачной насмешки в голосе, как будто он находил ситуацию смешной, но не собирался выдавать, почему…

------

Хотите узнать, что со мной произошло? Уверены? Я оказался здесь по причинам, не чуждым никому из нас.

Ладно, но помните — вы сами просили…

Как и в большинстве историй, в моей фигурирует девушка.

О, она была так красива. Прекрасна, я бы сказал. Я часто наблюдал за ней издалека. Она даже не знала о моем существовании, а если бы и знала, вряд ли я мог на что-то рассчитывать.

Не то, чтобы у меня были проблемы с девушками… [смех]… Опыт отношений у меня имеется. Просто меня будто тянет к тем, кого я сам не интересую. Мне почти тридцать, старая квартирка переставала казаться домом, все будто окрасилось в мрачные тона… И тут в жизни появился свет — она.

Не хочу, чтобы вы думали, что я сходил по ней с ума, любовь с первого взгляда… Ничего такого. Она просто нравилась мне, просто была красивой. Даже не пытался с ней познакомиться, думал, что шансов нет.

Но я рад, что все произошло именно так.

Вечером я сидел в баре, в который часто наведывался. Все столики были заняты. Тут зашла она с двумя подругами, и они всей компанией сразу подсели ко мне. Представляясь каждой из них по очереди, я чувствовал себя, как олень в свете фар чуть не сбившей его машины.

— Я видела тебя раньше. Всегда смотришь на меня, как маньяк, — сказала она, смеясь. — Или ты просто милый стесняшка?

Она заговорила со мной!

— Милый стесняшка! — с настойчивостью в голосе ответил я. — Хотите выпить? За мой счет.

Конечно же, они согласились.

Одна из ее подруг пыталась со мной флиртовать, но я хотел только ее. Позже они собирались идти на вечеринку и пригласили меня. Я согласился, взволнованно перебирая в голове возможности.

На вечеринке я умудрился вежливо избавиться от приставучей подруги и отправился искать ее. Она разговаривала с каким-то парнем. Неважно — просто какой-то мудак, я знал, что даже если она решит уехать с ним, в итоге я выиграю. Пытаясь ввязаться в их разговор, понял, что в этом уголке я был лишним.

— Принеси мне чего-нибудь выпить, — неловко смеясь, попросила она.

— Конечно, сейчас, — немедленно согласился я.

Лавируя сквозь толпу, я добрался до кега, наполнил стакан и быстро вернулся к ней.

— Спасибо, — улыбаясь, поблагодарила она.

Потом я был… не в своей тарелке. Поиски взаимности оказались напрасными и неоправданными, и я не знал, куда себя девать…

… пока не обнаружил ее одиноко сидящей на диване, когда все уже начали расходиться. Я выслушал ее жалобы на парней-козлов, мудаков, которые хотели от нее только одного. Парень, с которым она разговаривала, бросил ее одну и укатил с какой-то мымрой. Я кивал, втайне ликуя от того, что оказался прав насчет него… И вот она сидела передо мной и открывала мне душу…

Следующую ее фразу я буду помнить всю жизнь.

— Ты такой хороший. Не хочешь… сходить куда-нибудь завтра?

Все, что я мог выдавить из себя, это «да».

На следующий день мы встретились в торговом центре. Мы ходили по магазинам одежды; она примеряла все подряд и показывалась мне. Я даже согласился купить ей пару вещей, шутливо добавляя «да, дорогая»… Она улыбалась и не пыталась возражать.

Я был на седьмом небе от счастья.

После этого мы почти каждый день проводили вместе. Признаюсь, иногда казалось, что я не выдержу. Я так хотел ее, но она не подавала никаких признаков того, что чувства взаимны… новые парни появлялись и пропадали, некоторые — благодаря мне.

Ладно, большинство из них уходили благодаря мне.

Никаких угрызений совести я не чувствую. Я сражался за ее сердце, а на войне все средства хороши.

О, нет, вы меня неправильно поняли. Никакой уголовщины. Просто едкое замечание время от времени, ложь о ней за ее спиной, ложь о нем — за его.

Пока моя жизнь сокращалась до клетки боли и негатива, постоянной войны за то, чтобы не выпускать ее из своих рук, она сама начала сворачивать с проторенного пути. Начала употреблять наркотики, как бы я не пытался ее отговорить. «Я твой лучший друг, я волнуюсь за тебя, не делай этого». Казалось, будто мои слова только подталкивали ее употреблять еще больше.

По крайней мере, от всего тяжелого она держалась подальше. Только то, что не повлияет на ее внешность или социальный статус.

В конце концов, я решил, что больше не выдержу. Я пришел к ней домой и признался в бесконечной любви, вылил все, что кипело во мне.

— Я сделаю для тебя все, что ты захочешь, — сказал я, чувствуя, как с плеч слезает гора.

Ей это явно не понравилось. Она даже разозлилась… Но спустя пару минут вернулась в комнату и спросила:

— Все, что угодно?

Она сказала, что мне нужно лишь доказать, что я готов на все ради нее, и, возможно, она полюбит меня.

Я пообещал, что сделаю все, о чем бы она ни попросила.

Следующие несколько месяцев я исполнял ее прихоти, покупал ей все, о чем она просила. Нашел вторую работу, чтобы давать ей больше денег. Она постоянно обещала, что ответит мне взаимностью. Тем временем она куда-то поступила, вроде как в аспирантуру, на вопросы о ней она всегда отвечала уклончиво. Я давал ей столько денег на учебу, сколько мог себе позволить.

Ее эмоциональное состояние ухудшалось, с каждым днем она была все мрачнее и вспыльчивее. Часто была под чем-нибудь, когда я к ней заходил, и когда я пытался что-то сказать, как-то возразить, она… била меня. Ладно, думал я, я же мужик, не сломаюсь, все нормально.

Однажды, после того, как я сообщил ей, что я на мели и не могу себе позволить выплатить очередную огромную сумму за обучение, она… ударила меня ножом.

После этого мы на время разошлись. Мой мир как будто рухнул. В приступе гнева она кричала, что почти полюбила меня. Мы были так близки…

Я вернулся к ней с букетом роз и чеком. Чтобы оплатить для нее учебу, мне пришлось взять огромный кредит.

Она приняла меня с распростертыми объятьями, и даже поцеловала меня в губы, чего никогда до этого не делала.

— Все, что угодно, — приказала она. — Все, что угодно!

Я был согласен. Я был готов сделать все, что она хотела. Без нее я был никем. Я мог быть счастлив только с ней.

Ее злоба и насилие надо мной не прекратились… Мне даже начало казаться, что ей это нравится. Где-то раздобыла скальпель, часто резала меня. Плечо, ногу, всего чуть-чуть… Но с каждым разом все больше. Если я отказывался или кричал от боли, она угрожала бросить меня. Я позволял ей… И в конце концов, мне самому начало нравиться. После каждого раза мы становились немного ближе. Однажды мы даже долго целовались, пока у меня из руки ручьем текла кровь.

Мы были так близки… Она сказала, что у нее есть идея, кое-что, что она уже давно хотела попробовать…

Я знаю, вам кажется, что это ненормально, но я хотел этого. Оно того стоило. Что бы вы сделали ради любви? Все наконец-то начало сдвигаться с места.

Я позволил ей это сделать, и мы… мы наконец-то занялись любовью.

Все обрело смысл. Печаль, боль, ложь и борьба с ее парнями… Все вело к этому. Я даже неплохо приспособился жить без кисти левой руки. Государство не бросает инвалидов.

Конечно, после этого все пошло наперекосяк. Из-за руки мне пришлось уйти с одной из работ. Она ненадолго бросила меня, крича, что до конца аспирантуры осталось совсем немного. Я клялся, что люблю ее, что сделаю все, что угодно. Она сказала, что требует доказательств.

На этот раз она полностью отрезала левую руку, ампутировала у плеча.

Этого хватило, чтобы спать с ней целый месяц. Лучший месяц всей жизни, скажу я вам.

Потом, знаете, как бывает… в отношениях бывают свои трудности… я решил, что слишком много вложил, и не могу уйти. Я слишком боялся потерять ее, особенно после того, как буквально отдал за нее руку и ногу.

[Смешок]

Нет, правда, мысль о том, что она может уйти, приводила меня в ужас. Она говорила, что такого инвалида, как я, никто, кроме нее, не полюбит. Я знал, что она права.

В итоге мне пришлось расстаться со всеми оставшимися конечностями. Наша связь стала неразрывной. Я знал, что она меня не бросит, что будет заботиться обо мне из-за моего немаленького пособия по инвалидности.

Но когда она зашивала дыры, которые остались от моих глаз, я не смог сдержать крик. Соседи услышали и вызвали полицию. Сволочи… Я был самым счастливым человеком на свете, она любит меня, а они пытались отобрать ее у меня!

------

Я смотрел на него, не веря тому, что только что услышал. Даже не представлял, как он дошел до такого — слепой, без рук и ног, только туловище, голова и рот; теперь, когда знаю, не могу поверить, что такое возможно. Это… это безумие. Я практически видел его, чувствовал его прикосновение. Не просто болезнь или дисбаланс веществ в организме, а доведенная до предела человеческая сущность, нужды, желания, страсти…

— Стоп, — сказал я, чувствуя, как колотится в груди сердце. — Ты никогда об этом не рассказывал. Как ее зовут?

Его отсутствующее лицо расплылось в улыбке.

Я наклонился ближе.

— Перестань прикрывать ее! Она покинула тебя, ее нужно изолировать и лечить! Она опасна! Какой смысл в том, чтобы ее защищать?

Он засмеялся, остро, с ироние:

— Она не покинула меня…

Я повернулся, намереваясь попросить совета у Мэйбл. Она лежала без сознания, на ее рубашке были остатки кофе.

Тело среагировало, прежде чем я осознал, что нахожусь в опасности.

Я услышал высокий крик. Одним движением я повернулся и подался назад, увернувшись от зажимов для электрошока, с которыми на меня сзади напала Клэр. Они остановились буквально в сантиметрах от меня. По ним пробежала искра.

Она снова попыталась напасть, я толкнул в нее тележку для еды и сумел выбить из ее рук зажимы. Они упали на землю, и она снова атаковала.

Я еле уклонился от чего-то, блестящего серебром, но не сумел устоять на ногах. Я попытался отползти, но Клэр снова налетела на меня, и в мою левую руку воткнулся скальпель.

— Твою мать! — воскликнул я, чувствуя прилив ярости и адреналина.

Я толкнул ее со звериной силой, ударив ее спиной о стену. Я замахнулся для удара, но остановился, увидев, как она без сознания рухнула на пол.

Я связал ее, перебинтовал руку — к счастью, из-за своей остроты скальпель прошел сквозь нее без серьезных последствий. Проверив Мэйбл, я убедился, что она в порядке, всего лишь без сознания из-за снотворного, которое Клэр, видимо, подсыпала нам обоим в кофе.

Палата напоминала поле битвы: следы крови, разбросанные медицинские инструменты…

Пациент плакал и кричал, зовя Клэр.

Признаюсь, самообладание я сохранить не сумел. Я трясся, из моих глаз пролилось несколько слез. Я был в полном смятении… Не знал, что делать дальше. Меня только что пытались убить… боюсь даже представить, что бы она сделала с Мэйбл, если бы я выпил этот проклятый кофе…

Подумать только… Я выжил только благодаря истории предыдущей пациентки…

Последовавшие за этим события сливаются в одно неясное пятно.

В конце концов, я оказался в кабинете главврача, полный праведного гнева.

— Я хочу знать, что здесь происходит, — потребовал я. — Как мы могли такое допустить? Как Клэр могла так долго работать у нас прямо под носом? Даже я…

— Что? — спросил он, немного повернув голову. — Даже ты… что?

— Я звоню в полицию, — ответил я.

Уголки его рта поднялись в легкой насмешливой ухмылке. Он махнул рукой в сторону телефона:

— Давай, звони.

Я потянулся к трубке.

— Ты не позвонишь в полицию, — продолжил он. — Знаешь, почему?

Он замолчал, видимо, ожидая ответа.

— Почему? — спросил я.

Он немедленно продолжил говорить, почти прервав меня, хотя я и сказал всего одно слово.

— Потому что ты сам ведешь себя не менее странно, чем пациенты. Не спишь ночами, читаешь личные дела, убежден в существовании заговора, принимаешь истории пациентов на веру без доказательств.

Меня начало слегка мутить.

— Ты отличаешься от них, — мягким голосом продолжил он, — только именем. Одно слово — сумасшествие — и никто не воспримет тебя всерьез, что бы ты не делал. Ты не сможешь выбраться отсюда.

Его слова почти повлияли на меня — почти.

— Это просто смешно. Я не позволю просто так надеть на себя смирительную рубашку. Мне поверят, я выберусь.

Он повернулся в кресле и некоторое время сидел с застывшим взглядом, размышляя.

— Возможно. Ты умен, этого не отнять. Но давай посмотрим с другой стороны — ты звонишь в полицию, они закрывают клинику, мы все остаемся без работы, а ты навсегда лишаешься всякой возможности работать в этой области.

Я ударил здоровой рукой по столу:

— Мне все равно!

Он вздохнул, но продолжил улыбаться:

— Ладно, верю. Ты — человек принципа. И умен. Я не буду тебе больше угрожать; напротив, у меня есть предложение: если клинику закроют, ты потеряешь доступ к личным делам пациентов и к ним самим. Ты никогда не сможешь раскрыть этот твой… заговор.

Я убрал левую руку с телефона, глубоко вдохнув от бессильной ярости.

Его улыбка стала шире:

— Хороший мальчик.

Я искренне его ненавидел, но он был прав. Я не собирался бросать этих людей на произвол судьбы.

Спустя несколько часов я стоял у одиночной палаты, в которую поместили Клэр, глядя в окошко на двери. Сотрудник клиники в смирительной рубашке… в это все еще трудно было поверить. Она стенала в палате, умоляя выпустить ее, обещала, что полюбит меня… Она заметила мой интерес, знала, что я был к ней неравнодушен.

— Безумие — необычный феномен, — сказал стоящий рядом со мной старший врач, мой непосредственный начальник, которого я считал своим наставником. В возрасте, но моложе главврача, он давно стал для меня человеком, на которого я всегда мог положиться.

— Что здесь происходит? — спросил я, чувствуя, как подступает отчаяние. — Вы что-нибудь видели, замечали, что-то подозреваете?

Он продолжал смотреть на окошко двери.

— Ты мне всегда нравился. Я тебе кое-что посоветую, надеюсь, ты воспримешь это всерьез, — он повернулся ко мне. — В мире уже почти восемь миллиардов человек. Даже по примерным подсчетам количество тех, кто не может жить в обществе, количество… больных… не может не расти. Они каждый день изобретают все новые способы лишиться рассудка, отдаляясь все дальше и дальше от того, что обществом считается нормальным поведением…

Он отошел от палаты, и я последовал за ним.

— Ресурсы, тем временем, не бесконечные, — продолжил он. — Общество готово отдавать все меньше и меньше на расходы на содержание больных. Количество больных растет, а денег все меньше… Думаю, ты улавливаешь суть.

Мои глаза сузились. Я не был уверен, что понимаю, к чему он ведет, но не перебивал.

— Если бы я был во главе… хм, скажем так. Некоторые пациенты опасны или не могут функционировать самостоятельно. Некоторые… опять же, беря за основу только результаты статистических подсчетов хаотического распределения… безумие некоторых пациентов тщательно сбалансировано и стабильно, по крайней мере, настолько, сколько требуется для того, чтобы они были безвредны… или даже полезны. Так вот, если бы я был во главе, и мне необходимо было решить эту проблему, я поставил бы этих пациентов во главе остальных.

Меня все больше охватывал дискомфорт — я редко слышал от него что-либо настолько мрачное и расплывчатое.

— Что вы имеете в виду? Вы думаете, главврач знал о Клэр?

Он поднял руку:

— Я ничего подобного не говорил.

Он быстро ушел, оставив меня в одиночестве. Пройдя несколько шагов, он остановился, и, не поворачиваясь, произнес:

— Вполне возможно, и, напомню, всего лишь возможно… что безумие некоторых пациентов может случайным образом приобрести особую форму, которая, в свою очередь, может быть…

— Заразной? — спросил я. Я подумал о вирусах, которые из-за, казалось бы, случайных по своей природе факторов обрели идеальные механизмы распространения и убийства своего носителя.

— Просто догадка, — сказал он. — Одна из возможностей. Больше пациентов, меньше ресурсов на их содержание, проблемы только умножаются… Просто будь осторожнее с историями пациентов. От идеи не защититься.

Я смотрел, как он уходит. Я не нашел ответов, только больше вопросов… Но теперь я абсолютно уверен, что заговор реален. Как гниющий и полный неизвестных болезней труп, клиника была… Чем? Карантином? Или… инкубатором?

В любом случае, пора было подумать, хочу ли я продолжать свое расследование…
♦ одобрила wolff
Первоисточник: mattdymerski.com

Автор: Мэтт Димерски

После прочтения личных дел нескольких пациентов меня начинает охватывать смутное беспокойство; странное ощущение того, что все, что с ними произошло, следует какому-то общему шаблону, все взаимосвязано, неизвестно только, как именно. Особенно странными выглядят заявления предыдущего пациента об электрошоковой терапии. Здесь подобного не практикуют.

В принципе, в его случае подобный метод лечения вполне оправдан — шоковая терапия может быть прописана пациентам с острой депрессией, не поддающейся другим способам терапии… Но, как бы то ни было, здесь подобного не практикуют…

Прошлым вечером я опять перечитывал личные дела пациентов, и мне в глаза бросился очередной отчет. Мне кажется, он подпадает под шаблон, но все еще не могу определить его суть…

------

Что это за звук? Можно мне?

Кофе.

Да ладно вам, это же просто кофе.

Да дайте мне его!

Ладно, я все расскажу, если дадите кофе. Обещаете? Хорошо.

С чего мне начать?

Ладно… Все началось в колледже.

Да, в колледже. Что, думаешь, такие, как я, в колледжах не учатся, [вырезано]? Из-за учебы я здесь и оказалась.

Я из бедной семьи. Неожиданно, да, [вырезано]? Мы не нелегалы, просто приехали сюда недавно, не успели разбогатеть. Я единственная из всей семьи сумела поступить в неплохой колледж. Старшая сестра в школе ворон считала, а я пахала как лошадь. Тогда мне казалось, что нужно только поступить, а там уж будет полегче.

Когда поступила, поняла, насколько ошибалась.

Все вокруг вели себя, как дети. Сплошные вечеринки, никакой учебы, на домашние задания просто плевали. Некоторые вообще на парах не появлялись. Спортсменам даже экзамены сдавать не нужно было. Я их не понимала. Они что, не знали, сколько стоит обучение? Никогда их не пойму.

Три месяца спустя мне позвонили родители. До этого я нагружалась до предела, брала как можно больше курсов, потому что денег семьи и стипендий, которые я выиграла в школе, хватало только на 3 года обучения, так что всего за три года мне нужно было закончить колледж.

Родители сообщили, что заболела бабушка. Деньги, отложенные на обучение, придется потратить на ее лечение. Я согласилась, сказала, что хочу, чтобы она выздоровела, что очень ее люблю.

Первые пару дней после звонка я отгоняла от себя мысли от том, что, возможно, с высшим образованием покончено. Я решила, что и сама справлюсь с оплатой. Может, найду еще фонды, выиграю еще стипендий. Думала, что прорвусь. Может, возьму кредит. Мысли о долгах пугали меня — я бы всю жизнь горбатилась, выплачивая их. Родители постоянно твердили: «Не за тем сюда приехали, что снова жить в бедности».

Примерно за месяц до конца семестра мне на электронную почту пришло сообщение от фонда, выдающего стипендии. В нем было написано, что я — выдающийся студент, один из тех, кто может стать стипендиатом их фонда, что меня зачислили в кандидаты на ее получение. Как я обрадовалась! Это было решением всех проблем! Все, что нужно было сделать — написать эссе на свободную тему.

Единственная проблема заключалась в том, что сдать его нужно было буквально на следующий день. Не беда. Хоть у меня и намечался важный тест и 4 пары с горой домашней работы, я думала, что справлюсь. Это было критически важно.

Кофе помогло мне продержаться до пяти утра… Весь следующий день чувствовала себя ужасно, уставшая и нервная, тест сдала хуже, чем надеялась. Не важно. Я смогла. Все получилось.

Вечером мне пришел ответ. Эссе им понравилось! Я была на седьмом небе… пока не прочитала, что эссе было всего лишь проходным этапом, и следующим заданием был углубленный анализ какой-либо отрасли промышленности или сферы услуг, минимум — 30 страниц! Срок — всего пару дней! Остальные участники что, знали о задании заранее, и у них были месяцы на подготовку?

Я решила, что раз уж мне, возможно, придется иметь с ней дело, буду описывать сферу выдачи кредитов студентам для оплаты обучения. Выбор оказался не очень разумным — я поняла, как мне будет хреново, если не получу эту стипендию. Сотни тысяч долларов в течение 3-4 лет… Никаких прав, невозможно объявить о банкротстве, как в нормальных кредитах, никакой защиты потребителей… Хуже, чем нелегальные ростовщики, и, поверьте, я знала, что бывает с теми, кто не выплачивает им долги вовремя — в моем районе постоянно кто-то «случайно падал с лестницы».

Я налегла на кофе. Сосед в общежитии дал мне какие-то таблетки, но я не решалась их принимать и просто носила их с собой в рюкзаке. Следующие несколько дней я спала не больше трех часов за ночь, с переменным успехом балансируя между парами, домашними заданиями, тестами и огромным анализом. Я знала, что оценки пошли на спад, но всего пару дней не повлияют на общий результат. Стипендия была важнее всего…

Нажав на кнопку «Отправить», я почувствовала, что выдохлась. Я была истощена, никакого сна и литры кофе явно не пошли мне на пользу…

Проснувшись, я обнаружила очередное письмо от организации. Меня поздравили с успешным завершением очередного этапа конкурса и сообщили, что осталось всего пять кандидатов. Стоп, они что, проверили тридцать страниц за ночь? Или все остальные просто не успели сдать работы вовремя? Да, скорее всего, они получили всего пять завершенных работ, остальные кандидаты просто сдались…

Следующий этап — диссертация на уровне дипломной работы. Срок — две недели.

Весь день я провела в прострации. Я даже не могла представить, что нужно делать, чтобы написать диссертацию, с чего начать, как можно успеть всего за две недели… К тому же приближались экзамены. Все, что я могла сделать — это броситься на кровать, расплакаться и смириться с поражением, но тут я вспомнила, что у меня есть подруга, которая как раз писала свою дипломную работу…

Она согласилась встретиться со мной и помогла расписать и распределить все, что мне нужно сделать. Сама она уже почти год работала над своей диссертацией… К конкурсу она отнеслась недоверчиво, но сказала, что лучше попробовать: «Если сумеешь ее получить — не придется брать кредиты, как мне. Свои долги я всю оставшуюся жизнь буду выплачивать».

Услышав ее слова, я еле устояла на ногах. Значит, если я не напишу дипломную работу за две недели, то погрязну в долгах?

Таблетки в рюкзаке уже не казались таким уж плохим выбором.

В принципе, они сильно облегчили задачу.

Я ходила на пары, готовилась к экзаменам и работала над диссертацией, и все успевала.

Кроме как поспать.

Из-за кофе и таблеток я чувствовала себя просто ужасно, но спать не хотелось. Все, что мне было нужно — это работать двадцать четыре часа в сутки. Я должна была получить стипендию. Другого было просто не дано.

Мне даже начало казаться, что я все успею… Но на полпути тело начало сдавать. До этого я полторы недели спала по три часа в день, последние шесть дней — не спала вообще… Оставалась всего неделя.

Я пошла к соседу, чтобы попросить еще таблеток… Он был болен, выглядел странно, говорить с ним было как-то противно. Его вид просто вызывал… отвращение… Сопли, слюни, глаза на выкате… Я просто взяла таблетки и убралась оттуда как можно быстрее.

Я удвоила дозу. Потом — утроила.

Мое состояние было… странным, по меньшей мере. Болезненная возбужденность и полное отсутствие сонливости. Благодаря этому я беспрерывно работала на протяжении всей оставшейся недели. Я знала, что подвергаю здоровье опасности, но я просто должна была успеть. Оно того стоило. Я знала… Знала, что получу стипендию.

За день до конца срока разум как будто отключился.

Я сидела, уставившись на огромную диссертацию, до завершения которой оставалось всего несколько страниц. Заключение, самая важная часть. Я просто… потеряла способность формировать слова. Голова была пуста.

Я работала в библиотеке за ноутбуком. Подняв голову, я осмотрелась, из-за усталости почти не осознавая, где я. Комната в общежитии, библиотека, аудитории — все сливалось в одно большое пятно, как и дни, проведенные без сна.

Было поздно, и в библиотеке стояла тишина. Внезапно сквозь истощение во мне прорвалось странное беспокойство.

В голове отдавалось мое собственное прерывистое дыхание; ничего, к этому я уже привыкла. Но, стоя одна посреди ночи в пустой библиотеке, я отчетливо услышала кого-то еще. Осторожно, стараясь не шуметь, я собрала вещи со стола. Ничего странного я не видела, но меня преследовало ощущение того, что мне нужно как можно быстрее убраться оттуда.

Я обошла книжные полки, чтобы незаметно уйти.

Пройдя где-то четыре ряда, я услышала какой-то хлюпающий звук, как будто причмокивание.

Я замерла, оглядываясь горящими от недосыпа глазами. В библиотеке был кто-то еще. Я опять услышала этот звук — мне показалось, что он исходит из другого ряда, всего в нескольких шагах от меня. Я заглянула за угол.

Из проема между полками ко мне потянулась странная органическая масса.

В ужасе уставившись на нее, я пыталась понять, что это было. У нее были конечности, растянутая дряблая кожа, и вся она… пульсировала… она была похожа на отвратительный блестящий мешок плоти и пульсирующих органов, с волосами повсюду.

Причмокивающий звук она издавала ртом — по крайней мере, мне кажется, это был рот. Просто отверстие в теле, из него торчали кости, на которых было что-то красное… Господи, я в деталях помню, как она выглядела… Тут оно повернулось ко мне своими белыми, влажными выступами, и я поняла, что оно видит меня. Оно издало какой-то булькающий, хрипящий звук, и быстро направилось в мою сторону.

Я сорвалась с места и побежала. Я не бугай, что мне еще оставалось? Вы что, на моем месте поступили бы иначе? Еще одно существо поджидало меня на лестнице, чуть не наткнулась на него. Оно закричало высоким голосом и протянуло ко мне одну из пульсирующих конечностей. Кожа на ней была будто растянута тянущимися вдоль венами, по которым туда-сюда ходила какая-то мерзкая жидкость…

Я побежала дальше.

У меня был нож. Ага. Я уже говорила, я выросла не в лучшем районе. Тогда я поняла, что, возможно, мне придется им воспользоваться. Библиотека была наводнена непонятными тварями, и мне нужно было убраться оттуда любой ценой… Я должна была закончить диссертацию.

Достав нож, я побежала к главному выходу. Около двери оказалась еще одна тварь. Хрипела и тащилась непонятно куда. Увидев меня, она завизжала, ее передняя часть расширилась — видимо, от вдоха. Она точно собиралась напасть. Сквозь стеклянные двери виднелись очертания человека в униформе охранника — если не спасение, то хотя бы помощь.

Я полоснула ножом по твари, разрывая губчатую плоть. Из нее тут же посыпались влажные, дрожащие органы, красные, коричневые и фиолетовые. Меня вырвало от отвращения, по лицу струились слезы. Никогда не видела ничего противнее.

Я побежала дальше, мимо лежащего на земле мешка плоти.

Помню, как кричала, звала на помощь. Ко мне быстро мне подошла фигура в униформе охранника…

Это была одна из тварей.

Ее я тоже ударила ножом и убежала к себе в комнату в общежитии.

Не помню, о чем думала. Помню, что усталость как рукой сняло. Я закончила диссертацию, покрытая кровью с ног до головы, и отправила ее.

Где-то через час за мной пришли. Ничего не помню, потом мне сказали, что я просто сидела перед компьютером и улыбалась. Даже не пыталась уснуть.

Дальше вы знаете.

Значит, вы считаете, что у меня был нервный срыв, что мозг был поврежден, и я просто не могла фильтровать информацию, видела людей такими, какие они есть, не узнавая их? Мне от этого не лучше. Все еще вижу ткани и пульсирующие протянутые вены, дрожащие органы и мешок плоти, когда смотрю в зеркало. Эй, нет, нет, оставайтесь за стеклом! Лучше мне никого не видеть, изоляция — то, что нужно. Значит, я все еще не в себе? Что, если я никогда не поправлюсь? Не пускайте ко мне семью, не пускайте бабушку… Не могу их видеть… Боже, я так устала…

Где кофе? Вы обещали! Я слышу, как вы его там попиваете!

ДАЙТЕ МНЕ КОФЕ!

------

Перечитывая ее дело, я кое-что вспомнил. Поступила она к нам недавно… Я побежал в почтовый архив, чтобы проверить мусорный контейнер шредера. Вроде бы я видел что-то, связанное с ней…

Нашел.

Письмо ей, по адресу клиники. Пришло до того, как она к нам поступила. Из-за того, что ответственный за почту санитар в тот день не вышел на работу по болезни, меня попросили временно исполнять его обязанности. Тогда я решил, что письмо попало к нам по ошибке.

«... здравляем! — было написано на уцелевшей части. — Вы попали в тройку лучших кандидатов! Чтобы пройти этот этап, вам необходимо в течение трех недель выслать нам четыре тысячи страниц...»

Остальное было уничтожено, конверт или какую-либо информацию об отправителе мне найти не удалось. Неважно — этого было достаточно, чтобы начать расследование. Творилось что-то неладное, и мне нужно было докопаться до истины.

— Интересно, — сказал главврач, прочитав остатки письма. Откинувшись в большом кожаном кресле, он продолжил:

— С тем, о чем ты рассказывал, точно есть связь…

— Мне кажется, здесь все не так просто. Девушкой явно манипулировали, довели до сумасшествия, — сказал я.

— Даже если так, что с того? — с серьезной миной ответил главврач.

— Она не просто очередная сумасшедшая. Это что, ничего не значит?

— Даже если и так, она все еще видит монстров вместо людей. Напала на охранника и студента с ожом», — ответил он. — Ладно, она попалась на розыгрыш с этой стипендией. Это не отменяет того, что она неделями не спала, что вызвало физиологическое повреждение мозга.

— Вам что, все равно? — спросил я, чувствуя, как закипаю. — Это не детские игры. Мы как минимум можем поймать мошенников, обманывающих студентов.

— Не наша работа.

Я понял, что ни помощи, ни разрешения продолжать расследование самостоятельно я от него не дождусь.

— Ладно, вы правы, извините, — соврал я не моргнув.

Он улыбнулся. Ему нравилось, когда признавали его правоту.

Когда я уже собирался уходить, он сказал:

— Ходят слухи, что ты и сам ведешь себя странно. Читаешь личные дела пациентов по ночам, проводишь расследования. Не надо воспринимать их всерьез. Не стоит считать их истории ничем, кроме выдумок, порожденных больным разумом.

— Почему? — спросил я. — Боитесь, что безумие заразно?

Он не ответил, лишь хмуро взглянул на меня. Легкомысленно с моей стороны разбрасываться подобными комментариями в сторону начальства. Мрачность его взгляда и отсутствие ответа заставили меня задуматься о правдивости собственной шутки.

Теперь я уверен, что происходит что-то за пределами моего понимания, причем не только с этой девушкой, но и со всеми остальными пациентами. Мне начинает казаться, что клиника к этому причастна.

P. S. Мы точно замешаны в чем-то недобром.
♦ одобрила wolff
Первоисточник: mattdymerski.com

Автор: Мэтт Димерски

После досконального изучения истории одной из пациенток я осознал, насколько широк спектр странных и необъяснимых заболеваний в нашей клинике… Честно говоря, до этого я даже не думал о пациентах как о людях. Ярлык «сумасшествие» сразу отрезает человека от любых проявлений сочувствия и понимания со стороны окружающих, медленно лишая его остатков человечности.

Например, одна из пациенток отказывается говорить с теми, кто не разрешает ей потрогать свои виски, утверждая, что должна проверить, не выступает ли «нервное волокно», что бы это ни значило. Помимо этого, если не учитывать легкую форму паранойи, она вполне нормальна — но раньше я, не задумываясь, относил ее к категории «просто еще один сумасшедший пациент». Интересно, что за мысли роятся у нее в голове… Объяснение своему поведению она давать отказывается.

Изучив множество личных дел, я осознал, что все пациенты — люди, такие же, как мы, только страдающие от невообразимых обычному сознанию пыток.

Прошлым вечером во время перерыва я перечитывал их, и в глаза бросился отчет одного из пациентов. Я знаю его. Он постоянно подавлен, тихий и безропотный — но теперь мне кажется, что под всем этим кроется нечто, знакомое любому. Его просто… мучает какая-то страсть.

------

Ладно, ладно, я все расскажу! Хватит, уберите это от меня! Никакого электричества! Вы обещали, что если я все расскажу, электричества больше не будет!

Все равно уже ничего не изменить.

Я знаю, как все началось. Теперь, когда у меня появилось время подумать, все встало на свои места.

Мы с друзьями шли вместе по улице. Обычный вечер, приправленный алкоголем; мы как раз шли в сторону очередного бара, когда какой-то странный бомжеватого вида парень с диким взглядом буквально влетел в меня. От него разило потом и чем-то еще… и он что-то пролил на меня. Попало прямо мне на руки, точнее, на ногти.

Кровь. Он пролил на меня кровь.

Он замер, в ужасе и замешательстве. «Извините» — выдавил он и убежал.

Придя в бар, я первым делом тщательно помыл руки. Волны отвращения накатывали на меня с каждым движением, но мне удалось смыть все, не осталось и следа. Я попытался забыть обо всем и продолжил веселиться с друзьями. После этого вечера некоторое время не происходило ничего особенного.

О Господи, я отчетливо помню каждый отдельный момент той ночи. Я лежал в одиночестве в своей маленькой гребаной квартирке — черт, как я скучаю по этому месту, по сравнению с вашими «палатами» это просто рай. Я проснулся сразу перед тем, как все началось. Я лежал, со странным ощущением всматриваясь в потолок.

И тут все мое тело пронзила резкая боль. Я даже не мог кричать. Помню, как долго смотрел на эту хреновину, не осознавая, что произошло. Она торчала у меня прямо из голени, длинная, тонкая, похожая на лезвие.

Откуда она взялась? На меня что, кто-то напал и воткнул в меня эту… Ничего не понимая, я потянулся за телефоном, но новый приступ боли обездвижил меня. Я понял, что она двигается. Эта хрень двигалась у меня в ноге. Внезапно появилась еще одна, как будто вылезла у меня из ноги. Они двинулись в противоположные стороны, разрезая голень. Внезапно я представил картину: они двигаются все дальше и разрезают меня на кусочки изнутри. Теперь мне кажется, что это было бы лучшим исходом событий.

Времени паниковать не было. Эти… «лезвия»… перестали двигаться. Я смотрел на них, судорожно сжимая ногу. Из пореза появились еще два «лезвия», и… она вылезла.

Дрожа, онемев от шока и паники, я, тем не менее, чувствовал облегчение от осознания того, что все еще был жив. Но когда я понял, что из моей ноги, черт возьми, вылезло что-то живое, паника и страх вернулись, как будто и не проходили.

Покрытая моей кровью, тварь осмотрела комнату шестью блестящими глазами. Выглядела она так, будто бы была сделана из кости. У нее было шесть тонких, похожих на бритвы ног — ими она и вырезала себе путь наружу. Ростом примерно полметра, она была похожа паука.

— Неожиданно, — сказала она. Стоп, у нее нет рта. Как она говорит?

— Неожиданно? — спросил я, дрожа от ужаса.

— Кто ты?

Я был на грани слез. Я просто хотел, чтобы она ушла.

— Никто…

Неправильный ответ.

Она вонзила одну из конечностей в открытую рану в моей ноге, аккуратно минуя плоть и струящуюся кровь. Я почувствовал острую боль в области груди и отчетливо осознал, что каким-то образом она впилась в мою берцовую кость и оттуда попала в ребро. Я почувствовал, как к сердцу изнутри прижался острый наконечник…

— Пожалуйста, пожалуйста, стой, — взмолился я. Глаза заливал пот. — Я сделаю все, что ты скажешь, абсолютно все, что угодно, только не убивай меня!

— Приемлемо, — ответила тварь. Она убрала конечность из моей ноги, и боль в груди исчезла. — Ты сделаешь все, что я скажу, иначе — мучительная смерть.

— Да, да, хорошо, я понял, — выдавил я, всхлипывая.

Она забралась обратно в рану на моей ноге и… пропала, не дав никаких указаний. Я сходил в больницу, мне подлатали ногу; я соврал, что попал в автокатастрофу. После этого я вернулся к прежней жизни.

Ненадолго.

Несколько дней спустя она снова вылезла, разорвав швы. Я растерялся, но не впал в панику, и сумел изучить ее поближе. С тонкими конечностями она выглядела смертоносной, но на удивление красивой, как будто вырезанная из слоновой кости статуэтка диковинного насекомого. Кто-то должен был о ней хоть что-то знать.

На этот раз были приказы. Она заставила меня исполнять свои прихоти.

Все началось с мелких преступлений. Она хотела, чтобы все было исполнено особым образом, чтобы остались определенные фальшивые улики, почему — я даже не пытался спрашивать. По ее приказу мне приходилось ошиваться в местах с дурной репутацией, хотя преступники меня уже не слишком волновали. Другой ее раб дал мне длинную кость, по виду — животного происхождения, обработанную той самой специальной кровью, с которой и начался весь этот кошмар. Она часто заставляла меня таскаться с этой костью по сомнительным местам.

Она вылезала из нее, чтобы с кем-то поговорить — с кем-то, кто знал, что она такое, возможно, он знал, как от нее защититься? Ей нужно было о чем-то с ним договориться? Он никогда не показывался мне. И даже если бы я нашел его, он что, помог бы мне? Сомневаюсь.

Множество ночей, безуспешно проведенных за поиском ответов или помощи, убили во мне остатки надежды. Я избивал и пытал незнакомых людей. Ограбил магазин, угрожая продавцу ножом. Однажды она даже заставила меня сделать так, чтобы проклятая кровь попала на ногти какого-то парня. Мне пришлось наблюдать за тем, как его медленно разрезали на кусочки изнутри… как отвалились руки… как из его колен выстрелили вертящиеся вокруг своей оси лезвия, разрубая его… как он кричал, умолял о пощаде… она пытала его, потому что он знал что-то, что именно — не имею понятия. Потом она заставила меня собрать… его останки… и избавиться от них… о Господи…

В свободное от исполнения прихотей костяной твари время я искал… способы отвлечься от черного колодца, медленно наполняющегося отчаянием внутри меня.
Спустя пару месяцев меня на улице нашел брат. Я помню каждую деталь и этого разговора.

— Ты должен вернуться домой, — настаивал он. — Мы поможем тебе слезть с наркоты, папа найдет тебе работу.

Помню, как прокричал в ответ:

— Дело совсем не в наркотиках! Я только благодаря им с ума не схожу. Все из-за этой… костяной твари…

В этот момент я почувствовал острую боль под левой лопаткой и прикосновения чего-то тонкого к правому легкому. Я понял, что она следит за мной. Стоило мне открыть рот, и меня тут же разрежут на кусочки.

— Проваливай отсюда! — прокричал я брату, медленно осознавая, что окончательно уподобился тому грязному бомжу, пролившему кровь на меня. — Ты не можешь мне ничем помочь! Уходи!

После этого я принялся за наркотики с тройным энтузиазмом. В конце концов, от старого меня ничего не осталось, и я решил, что больше не буду ей подчиняться — пускай убивает, мне было все равно. У меня была винтовка: по ее приказу я купил ее и научился ей пользоваться. Она хотела, чтобы я кого-то убил, какую-то важную шишку… Но я решил, что когда придет время, я откажусь.

Интересно, как она меня убьет? Может, вонзит одну из своих бритв внутрь черепа, чтобы я умер мгновенно? Или так же, как того бедного парня — медленно, методично разрезая каждую кость?

Я смотрел на винтовку и думал, не попытается ли она добраться до моей семьи? Был ли у меня выбор? Что, если она убьет брата? Родителей? Мне нужно подстроить все так, будто это не моя вина…

Я анонимно сообщил полиции о своих намерениях. Когда меня окружили, я чувствовал спокойствие и облегчение. Я сидел в камере и ждал ее — когда она придет, то увидит, что мою семью наказывать незачем, и просто убьет меня.

Но… она не пришла.

Теперь я знаю, почему, но… Я сломан, и в любом случае, я не могу просто выйти отсюда. И не могу отделаться от мыслей — вдруг она не одна? Вдруг однажды за мной придут, просто потому, что я знаю об их существовании?

Без предупреждения… в любой момент я могу почувствовать острую боль — и буду мертв.

------

Любопытно, что есть связь между этим делом и делом другого пациента, который недавно погиб. Он был истерзан невероятным образом — как будто его лицо разрезали изнутри. Его история попала в новости. Полиция связала его с серией убийств, произошедших по похожему сценарию, и объявила о его виновности в них.

Этот пациент считает, что перед смертью тот сумел убить существо.

Полагаю, что он каким-то образом прочитал его дело, и у него сформировалась мания.

Интересно… сумасшествие может быть заразным… причем в наши дни — чаще, чем когда-либо. Я начинаю задумываться, не является ли предназначением клиники содержание пациентов в карантине вместо их лечения.

P. S. Теперь я убежден, что происходит что-то необъяснимое.
♦ одобрила wolff
Автор: Харви Джейкобс

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Дарлин Крэнц не была поэтом. Песенка просто возникла у нее в голове, да так там и осталась. И певицей она тоже не была, единственная ее попытка петь в хоре закончилась полным фиаско, но свою кошачью песенку она пела всякий раз, когда Джабел приносила ей подарок. Никто, кроме Джабел, ее не слышал, так что какое песенка могла иметь значение в бесконечном здании бытия?

Большую часть своего времени Дарлин проводила, занимаясь всякими мелочами по дому. Подобное одиночество стало ее убежищем в бурном и полном эмоциональных травм внешнем мире. Ее собственный тихий городок превратился в поле боя. Когда заходило солнце и вставала луна, особое тяготение ночного светила словно поднимало из сточных канав всевозможную грязь. Уже небезопасно выходить после наступления сумерек. Это было одной из причин, почему она завела кошку. Ей нужна была живая душа в этой ее самодостаточной вселенной.

Дарение подарков началось, когда Джабел была еще котенком размером не больше блюдца. Покувыркавшись в траве, она являлась домой с листиком или сучком, а иногда и с жирным червяком или слизняком и все это клала к ногам Дарлин. Дарлин этот жест был понятен. Она всегда поднимала особый шум из-за добычи Джабел, делая вид, что это — что бы оно ни было — настоящее сокровище, потом ждала, пока Джабел, позабыв о подарке, не скроется из виду, и лишь тогда выбрасывала его в пакет с мусором. Вот тогда-то к ней и пришла кошачья песенка — вскоре после того, как Дарлин выбрала Джабел в зоомагазине, еще до того, как киска получила имя.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Пропев песенку и изображая небывалую радость, Дарлин устраивала Джабел праздник, предлагая подарок в обмен на дар, обычно это было какое-нибудь лакомство или новая игрушка из универмага за углом. Тогда Джабел переворачивалась на спину и просила, чтобы ей почесали брюшко. Дарлин знала, что есть люди, считающие кошек холодными и безразличными, гордыми и высокомерными, неспособными на истинные чувства. Хотелось бы ей, чтобы эти глупые критиканы поглядели в глаза Джабел, когда разыгрывался этот их маленький ритуал.

Джабел быстро росла. Она стала довольно большой кошкой: хороших пропорций, черной как ночь и с белым пятном, которое сидело у нее на макушке будто шапочка. Джабел была самой обычной кошкой, деловым и серьезным потомком подзаборных котов и кошек, не претенденткой на какой-то там титул, но с особой, одной ей присущей красой. И она действительно была милой и доброй кошкой, идеальным животным для Дарлин, которая жила на небольшое наследство, а чтобы сводить концы с концами, обрезала купоны для рекламы в супермаркете и отказывалась от таких искушений, как кабельное телевидение.

Дарлин наблюдала за ужимками Джабел, делая вид, что занята, ожидая, когда кошка потянется и выгнет спину. Она думала, что в эти мгновения Джабел похожа на живой готический собор, великолепную архитектурную дань любящему, но со скверным характером богу. Даже моцион Джабел походил на ритуал подношения.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

По мере того, как Джабел взрослела, менялись ее дары. Более невинные подарки сменились мышками и даже мелкими птицами. Разумеется, охота — у зверя в крови, а ни в коем случае не признак особой жестокости или злобы. Дарлин принимала дары с мягким порицанием, пытаясь донести до Джабел, что мертвые грызуны и воробьи не самые дорогие ее сердцу трофеи. Но Дарлин неизменно отдавала должное жесту и награждала намерение. Вытирая кровь и перья с озадаченной мордочки кошки, она пела свою кошачью песенку.

От новых сюрпризов Джабел не всегда легко было избавиться. Особенно если учесть, что умная кошка начала следить за Дарлин после того, как приносила свое сокровище, и казалось, могла делать это часами. Даже покатавшись, чтобы ей почесали брюшко, Джабел ложилась и глядела на хозяйку, в то время как сама Дарлин продолжала изображать удовлетворение. Когда Джабел наконец убредала в другую комнату или покидала дом через кошачью дверцу в кухонной двери, чтобы обойти дозором двор, Дарлин укладывала застывший трупик в непрозрачный целлофановый пакет и крепко его завязывала. Во всяком случае, память Джабел с возрастом не улучшилась. Кошка никогда не дулась из-за этих загадочных исчезновений.

Целлофановые пакеты отправлялись в металлический бак, который дважды в неделю опустошал городской мусорщик, собравший в один пакет обычный мусор Дарлин, а в другой то, что шло в переработку: бумагу, пластик, бутылки и консервные банки. Если у мусорщика и были какие жалобы на мешки с крохотными хвостами, крыльями, ногами и клювами, вслух он о них никогда не упоминал. Дарлин оставляла ему на чай, а на Рождество вынесла фруктовый пирог.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

После того, как Джабел по совету ветеринара стерилизовали, Дарлин оставалось только смотреть, как кошка уныло и ко всему безразлично бродит по дому. На время ее дух и усы обвисли. Дарлин чувствовала, что в этом есть доля и ее вины, но сознавала, что это к лучшему. Ветеринар сказал, что, учитывая прогулки Джабел, Дарлин лишь чудом не стала бабушкой. Котята — товар неходовой. Раздать бы их не удалось, а сама мысль о том, что их усыпят, казалась невыносимой. И у Дарлин был не тот темперамент, чтобы устроить дома кошачью ферму вроде тех женщин, что всегда фигурируют в шутках соседей кошатников. Одной кошки для нее было вполне достаточно.

Но исцеление Джабел было быстрым и полным. Через каких-то пару недель она вновь стала самой собой, но без былой фривольности. Тело ее уплотнилось, мех стал жестче, темнее. И золотые глаза глядели теперь из глубоких глазниц. Она стала намного более серьезной кошкой и еще лучшей компаньонкой для Дарлин.

Джабел стала больше времени проводить в доме. Но когда она выходила на улицу, ее былые пределы — забор, ворота, дорога — растворились, чтобы уступить место дальним горизонтам. Она начала странствовать по всему городу. Эта новая для Джабел география тревожила Дарлин, которая сама ничего большего не желала, кроме как оставаться в крепких стенах собственного дома и сада.

На рынке, в магазинах и в церкви знакомые то и дело упоминали, что видели, как ее кошка бежит по какой-нибудь отдаленной улице, по чужому району, пересекает опасные автомагистрали. Дарлин подумала, не забить ли ей кошачью дверцу, но отказалась от мысли держать Джабел пленницей. Как бы ни беспокоили ее путешествия кошки, она испытывала и определенную гордость, восхищаясь смелостью и любопытством Джабел. Опасность, как знала Дарлин, есть цена свободы.

Даров не было долгие месяцы, никаких жуков, мышей или птиц, даже ни одного сухого листика, которыми Джабел когда-то так любила хрустеть. Дарлин вдруг осознала, что всю осень не пела кошачьей песенки. Но потом заботливая привязанность Джабел вернулась. Дарлин возилась на кухне, когда почувствовала холодок на уровне коленей. Она знала, что это внезапный сквозняк от кошачьей дверцы. И конечно, следом за сквозняком появилась проведшая ночь в городе Джабел. Присев у тапочка Дарлин, кошка потрясла тем, что держала в зубах. Дарлин вздохнула. Она было подумала, что это какой-то мелкий зверек, но быстро сообразила, что перед ней человеческий палец. Впервые в жизни Дарлин ударила свою кошку. Потом тут же подхватила Джабел на руки и принесла ей свои извинения. То, как и почему эта ужасающая дрянь оказалась там, где ее подобрала Джабел, не кошкина вина.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Завернув отрезанный палец в бумажное полотенце, Дарлин положила его в раковину и под взглядом Джабел пошла звонить в полицию. Когда на том конце ответили, она повесила трубку. Она подвергает опасности себя и свою кошку. Кто может знать, что скажут или сделают полицейские? В лучшем случае история окажется в газете и, вероятно, с фотографией. И чего ради? Палец уже безвозвратно потерян. Он слишком уже съежился, чтобы его можно было пришить, тут бессильны даже чудеса современной медицины.

Когда взгляд Джабел отпустил ее, Дарлин нашла чистый черный целлофановый пакет. Но это же не имеет смысла. Мусорный бак может перевернуть ветром. Еноты шастают повсюду. Если мусорщик найдет палец, торчащий из рваного пластикового пакета, Дарлин никак не сможет этого объяснить. Даже если она рассмеется над нелепостью самой мысли о беседе с полицейским, которой может потребовать такая находка.

Завернув палец в алюминиевую фольгу, Дарлин убрала его в морозилку. Ей нужно время, чтобы все обдумать. Джабел она обнаружила растянувшейся на коврике в ванной и долго громким голосом (скорее твердым, чем суровым) читала кошке нотацию. Разумеется, кошка понятия не имела о причинах столь длинной речи хозяйки и перевернулась на спину, чтобы ей почесали брюшко.

Три ночи спустя Джабел принесла домой новый сувенир. Он почти прятался у нее во рту. Кошка потерлась о ногу хозяйки, потом выплюнула ей под ноги чей-то глаз. Целый и неповрежденный глаз лежал на ковре в гостиной. Он как будто уставился на стену, где Дарлин развесила семейные фотографии.

С глазом управиться было сложнее. Он вроде был в порядке, но когда Дарлин ткнула в него салфеткой, из него начало сочиться какое-то желе. Ей пришлось соорудить совок из фольги, которым она переправила глаз в пустую консервную банку из-под редиски, а банку боком запихнуть в холодильник.

Дарлин была настолько расстроена этим глазом, что позабыла спеть Джабел кошачью песенку. Кошка же требовала своего — завывая, прыгала со стула на стол и обратно. Приятно было знать, что Джабел и вправду узнает мотивы и чувствует себя такой обделенной.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Дарлин выглянула в окно на полускрытую туманом луну, магнит, вытягивающий из его логова зло. Почесывая кошке брюшко, она объясняла ей, что времена настали сложные и что в сложные времена особенно важно держаться правил, хотя бы и самой установленных. Ошметья чужого кошмара, конечно, очень привлекательны, но следует бежать от соблазна и оставлять их, где лежат. Опасность случайного насилия не стоит путать с безделушками или цветами.

Джабел зевала.

Дарлин решила не смотреть больше новости по телевизору. Хотя она не совсем верила, что новости оказывают какое-то воздействие на Джабел, но кто скажет, что это не так. В каждом репортаже говорилось о гнили в городе, о стычках, об ужасных несчастных случаях, о зверских преступлениях, об обманах. По совету друзей она установила систему безопасности, которая должна была поднимать тревогу, если взломщик сломает невидимую печать. Ей также пришлось купить большую морозилку, поскольку Джабел продолжала собирать урожай с чужих улиц.

В консервных банках, в упаковках, в бутылках, коробках, бумажных пакетах и в пергаменте хранились у Дарлин части преступника или жертвы или того и другого, замороженные в ее собственном холодильнике. У нее были кусочки лица, обрывок скальпа, уши, пальцы ног, сама нога с вытатуированным на ней созвездием, полный набор мужских гениталий и сердце, больше смахивающее на печень. Сколько бы раз она ни пыталась вразумить Джабел, ее попытки терялись в кошачьем порыве угодить, дать что-нибудь от себя в обмен на исходящие от Дарлин любовь и тепло. И заслужить справедливую награду.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Время от времени Дарлин рассматривала свой тайный склад даров — недвижных, безмолвных, окостеневших под действием холода и времени, даров, которым вернули мир, простили, исцелили, превратили в магию, искупили, обратили в ледяной кристалл. Она дала своей коллекции имя — Эррол. Наделила Эррола историей, прошлым, настоящим и, что самое важное, будущим. Она краснела, признаваясь себе в том, что чувствует себя теперь не столь одинокой.

Джабел старела и становилась ленивой, но Дарлин побуждала ее выходить на охоту, дарила лакомствами и похвалами и, разумеется, кошачьей песенкой.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: mattdymerski.com

Автор: Мэтт Димерски

Не хотелось бы афишировать свои персональные данные, поэтому скажу лишь, что работаю в сфере здравоохранения. Странных пациентов к нам поступает более чем достаточно, и случай одной из них в последнее время не дает мне покоя.

Она поступила к нам относительно недавно, но слухи о ее истории уже успели не один раз облететь всю клинику. Устав бесконечно слышать одни и те же невероятные домыслы, я прочитал ее личное дело, чтобы положить им конец.

О чем теперь искренне сожалею.

Ниже приведен записанный с ее слов отчет о событиях, из-за которых она оказалась здесь.

------

Честно говоря, вся эта ситуация — одно большое недоразумение. Проблема не во мне. Кто-то другой виноват во всем, кто-то хочет довести меня до сумасшествия. Мне здесь не место.

Ладно, я признаю, что у меня были проблемы с весом. Когда это впервые произошло, я как раз безуспешно пыталась совладать с очередной диетой.

Мы праздновали повышение Беки. Впятером отправились в ресторан, не могу вспомнить, как он назывался. Сила воли держалась на волоске. Пока несли салат, мы уже выпили по паре бокалов вина. Я решила, что съем половину, и то только для того, чтобы избежать скандала и не портить вечер Беки. Подруги просто с ума сходили, если замечали, что я ничего не ем…

Тем не менее, я не могла отогнать от себя мысли о том, что то, что Беки самая стройная из нас пятерых, не может быть не связано с тем, что она первая получила повышение. Мы все окончили колледж чуть больше года назад, и мир за его пределами вместо распростертых объятий предложил нам пощечину. Ни одна из нас не была на своем месте.

Кроме Беки, конечно же.

Я постоянно страдала от голода и ненавидела себя из-за этого, и вся эта ненависть и боль доводили меня до предела… поэтому я даже не попыталась остановить официанта, когда он начал выкладывать сыр на салат. Я хотела выбросить этот проклятый салат, или просто отказаться его есть, но я была так голодна…

Я начала есть, злясь, но не выдавая этого, чтобы девочки не подумали, что я ненормальная. Не съев и половины, я заметила длинный черный волос, завернувшийся вокруг листика. Я поняла, что чуть не проглотила его, и на меня нахлынуло чувство отвращения.

Из-за волоса в салате нам не пришлось платить, и подруги даже ничего не сказали, когда я отказалась заказать что-нибудь еще. Благодаря этому волосу у меня совсем пропало чувство голода!

Весь следующий день я была на седьмом небе от счастья. Я не хотела есть, я была спокойна — все было просто замечательно. Я даже решила, что изобрела новый отличный способ самоконтроля.

Но мои подруги так не думали; или, скорее, Беки так не думала.

Я обедала с Андрой, и меня снова начало ломать от голода. Я была истощена и удручена, и я сдалась и заказала большой салат. Андра улыбнулась и сказала что-то вроде: «Если тебе нужно выговориться — я рядом», бла, бла, бла — готова поспорить — она во всем замешана. Сейчас мне кажется, что ее улыбка была смутно подозрительной и насмешливой, как будто она знала, что произойдет…

Я нашла ноготь в салате! Красный искусственный ноготь!

Отвратительно! Под искусственными ногтями столько бактерий!

Мне снова не пришлось платить за обед, но есть больше не хотелось. Шок и отвращение опять полностью отбили аппетит.

С одной стороны, я чувствовала облегчение и прилив сил. Я не ела уже две недели, и это… отвращение… помогало мне худеть.

Но я не сумасшедшая и не дурочка. Я знала, что однажды мне все-таки придется что-нибудь съесть.

Прошло еще пару дней, и я заказала куриный салат, когда обедала с Беки. Она все рассказывала и рассказывала о своей новой работе, о том, как ее новый начальник «вроде как с ней флиртует, или не флиртует, невозможно понять»… Я так ее ненавидела, но внешне была рада за нее. Как бы то ни было, все мое внимание было поглощено салатом. Я ела и чувствовала неимоверное облегчение…

… пока не укусила что-то мягкое снаружи, но твердое внутри.

Я быстро сплюнула в салфетку. Я до сих пор помню, как Беки выдавила:

— О Господи, это что, палец?

Помню, как не могла оторвать взгляд от него, держа салфетку в руке. Это был палец ноги. Он был раздавлен и немного подгорел, но торчащий из него кусок кости было ни с чем не спутать.

Кафе, в котором мы обедали, временно закрылось. Никто не мог понять, откуда в салате взялся палец ноги. Понятное дело, что никто из официантов или поваров не уронил свой палец ноги в салат… и непонятно, как Беки украла все внимание, которое привлек скандал. У нее даже взяли интервью репортеры местного телевидения, хотя палец в салате был у меня.

«Это просто ужасно. Люди могут серьезно заболеть, если случайно съедят что-то подобное», — она сказала, глядя в камеру.

Я начала подозревать, что она как-то во всем замешана.

Шок снова отбил у меня аппетит, и я почти день не чувствовала голода, но так дальше продолжаться не могло. Я знала, что мне нужно поесть, и чем раньше — тем лучше.

Решив, что больше не позволю Беки надо мной издеваться, я пошла к автоматам в местном супермаркете.

Глядя на шоколадные батончики, я чувствовала себя такой слабой, и так себя из-за этого ненавидела… но мне нужно было поесть, и сила воли иссякла окончательно. Немного шоколада все исправит.

Я укусила батончик… ммм… просто волшебно… такой сладкий…

Но тут я увидела что-то между упаковкой и шоколадкой. Оттянув чуть дальше обертку и увидев, что это, я не смогла сдержать приступ тошноты, и все, что я съела, оказалось на полу.

Это был кусок кожи.

Его что, с кого-то срезали? Еще следы крови… о боже!

Но как Беки это удалось? Откуда она могла знать?

Меня переполнили страх и злость, хотя отчасти я и чувствовала облегчение из-за того, что так и не нарушила диету. В муках и борясь с желанием продолжать голодать, я заказала пиццу в кафе поблизости. Когда ее принесли, я заметила небольшое вздутие на корочке… С ощущением больного отчаяния я вскрыла его. Внутри оказалась роговица глаза.

Чертова Беки — она где-то поблизости, следит за мной и продолжает мучить меня. Ей что, помогают все подруги?

Я села в машину и уехала подальше оттуда.

Наступила ночь. Я пересекла границу штата и остановилась возле забегаловки, о которой никогда даже не слышала. С чувством облегчения я заказала гамбургер у вежливого пожилого человека, наверное, владельца. Здесь-то Беки с подругами точно меня не достанут…

Наконец принесли заказ на тарелке с причудливым узором. Этот обычный гамбургер был для меня в тот момент самой желанной, самой вкусной едой в мире. Тем не менее, часть меня все еще сопротивлялась голоду, еще хотела следовать диете… и я все так же ненавидела себя за то, что хотела есть… но я должна была, иначе не выжить. Людям нужно есть!

Перед тем, как сделать первый укус, я остановилась.

Сняв верхнюю булочку, я принялась исследовать содержимое гамбургера. На вид все было в порядке, пока я не подняла кусочек помидора. Сначала я не поняла, что это было… какой-то розово-сероватый кусок непонятно чего, как будто кетчуп затвердел… Я подняла это что-то на уровень, чтобы рассмотреть поближе. Внезапно до меня дошло.

Это был кусок мозга.

Если бы у меня что-то было в желудке в тот момент, меня бы опять стошнило.

Я уехала оттуда так быстро, как только могла, случайно выбирая повороты. Не знаю, как Беки и остальным удается следить за мной и предугадывать, что я буду есть, но я не позволю этому продолжаться…

Батончик на заправке — нет. Куриные крылышки в кафе — опять мимо. Все еще не могу понять, как они это делали! Я даже попросила паренька в очередном кафе сделать бутерброд при мне, чтобы я могла проследить за процессом и убедиться, что в нем нет ничего ненормального — он протянул его мне, я подняла булочку, и… я до сих пор помню выражение лица бедного парня, его удивление и ужас, и собственный крик…

После этого меня поглотило ощущение странного спокойствия. Сколько я уже не ела, три недели? Четыре? Я знала, что умру, если не поем. У меня в голове появилась странная мысль; странная идея о том, где я могу достать нормальную еду, место, куда даже Беки не сможет добраться и испортить ее…

Я нашла его. Я победила их. Я нашла самый вкусный в мире салат, и я съела его, отчаянно и жадно давясь каждым кусочком, осознавая, что спасена… Честно говоря, тогда я ожидала совсем другого, но теперь все понимаю.

Когда я вскрыла его череп монтировкой, я не могла поверить своим глазам. Он упал, и из его головы высыпался куриный салат! Зеленые упругие листики, хрустящие кусочки сытной курицы, а соус… ммм… За такой соус убить можно! Все это время я находила кусочки людей у себя в еде, где бы я ее не заказывала. Логично, что единственное место, где можно было найти хоть что-нибудь съедобное — внутри людей!

------

Нам приходится кормить ее внутривенно. От вида еды она впадает в истерику. Вся эта история заставляет меня задуматься о том, как в наше время реклама, фильмы и все, что мы видим вокруг, навязывают нам абсолютно нереалистичные стандарты красоты, и мы даже не пытаемся сопротивляться.

Хотя она и не самый странный пациент в клинике, она заинтересовала меня из-за своей способности манипулировать санитарами. По-видимому — никто так и не понял, как именно, — она убедила кого-то из них подложить части тел себе в еду каждый раз, когда мы пытались ее нормально накормить. По крайней мере, это единственное рациональное объяснение, которое я могу дать этому феномену.

Я прочитал дела еще нескольких пациентов — здесь явно творится что-то странное…
♦ одобрил friday13
Автор: Герберт Уэллс

Покупка орхидей всегда дело несколько рискованное. Перед вами темный комок каких-то высохших тканей, а в остальном вы должны довериться, смотря по вкусу, или собственному выбору, или уговорам аукционщика, или просто счастливому случаю.

Растение может оказаться или почти совсем мертвым, или оно может оказаться покупкой, в которой вы не раскаетесь, хотя только-только оправдаете затраченные деньги. Иногда же — сколько бывает и таких случаев! — покупателю посчастливится, и перед его восхищенными глазами каждый день начнут раскрываться всё новые прелести; богатство нежных красок, причудливый изгиб невиданных лепестков, неожиданная мимикрия... Всего один тонкий зеленый стебель, а на нем цветут и гордость, и красота, и доход, и может быть — даже бессмертие. Ведь этому чуду природы понадобится особое имя, а что лучше имени владельца? Например, «Джонсмития»?! Что ж, бывают названия и похуже.

Может быть, именно надежды на подобное счастливое открытие побудили Уинтер-Уэддерберна стать постоянным посетителем цветочных аукционов, а возможно, что ему решительно нечего было делать и ничто на свете его не интересовало. Застенчивый, одинокий, по натуре бездеятельный, он был достаточно обеспечен, чтобы не нуждаться, но недостаточно энергичен, чтобы искать занятий, требующих усилия. Он мог бы, пожалуй, коллекционировать марки или монеты, или переводить Горация, или переплетать книги, или открывать новые разновидности диатомовых водорослей. Но случилось так, что он выращивал орхидеи, гордясь своей единственной оранжерейной.

— У меня предчувствие, — сказал он как-то за утренней чашкой кофе, — что сегодня со мной должно что-то случиться.

Говорил Уэддерберн не торопясь, так же медленно, как двигался и думал.

— Не надо так говорить, — сказала экономка (она приходилась ему дальней родственницей). В ее понимании «что-то случится» имело только один, и притом самый печальный смысл.

— Вы меня не так поняли. Я не имел в виду ничего дурного, хотя... вряд ли я сам знаю, что имел в виду. Сегодня, — продолжал он, помолчав, — у Питерса будут продавать партию растений из Индии и с Андаманских островов. Поеду-ка и я взглянуть на них. Может, случайно мне и попадется что-нибудь хорошее. Вот и оправдается мое предчувствие.

Он протянул экономке пустую чашку.

— Вы говорите о цветах, собранных несчастным молодым человеком, о котором вы мне как-то рассказывали? — спросила она, наливая ему кофе.

— Да, — задумчиво ответил он, с ломтиком поджареной булки в руке. — Никогда со мной ничего не случается, — размышлял он вслух. — Почему бы это? Чего только с другими не бывает! Возьмите Харвея: на прошлой неделе — в понедельник он нашел шестипенсовик, в среду все его цыплята заболели вертячкой, в пятницу возвратился из Австралии его родственник, а в субботу Харвей сломал ногу. Какой вихрь переживаний! А у меня?..

— Пожалуй, я бы обошлась без такого вихря, — сказала экономка, — да и вам это было бы вредно.

— Возможно, что такие переживания и не всегда приятны. Но со мной, увы, вообще ничего не случается. Когда я был мальчишкой, со мной не бывало никаких происшествий. Когда вырос, ни разу не влюблялся. Никогда не был женат!.. Даже не представляю, как люди себя чувствуют, когда что-нибудь случается, что-нибудь действительно необыкновенное... Этому собирателю орхидей, когда он погиб, было всего тридцать шесть лет — он был на двадцать лет моложе меня. А он успел два раза жениться и один раз развестись, четыре раза переболеть малярией и раз сломать бедро. Однажды он убил малайца, и раз сам был ранен отравленной стрелой. В конце концов погиб от пиявок в джунглях... Само собой, всё это беспокойно, но зато как интересно! Кроме, пожалуй, пиявок...

— Я уверена, — убежденно вставила экономка, — ему это было вредно.

— Может быть! — Уэддерберн взглянул на часы. — Двадцать три минуты девятого. Я поеду поездом одиннадцать сорок пять, так что времени еще много. Я думаю надеть легкий пиджак — ведь еще совсем тепло, — серую фетровую шляпу, коричневые туфли. Думаю...

Он взглянул в окно на совершенно ясное небо, на залитый солнцем сад, затем — с легким сомнением — на лицо своей родственницы.

— Мне кажется, — сказала она твердо, — раз вы едете в Лондон, надо взять зонтик. Погода быстро меняется, а до станции отсюда далеко.

Из Лондона Уэддерберн возвратился несколько возбужденный.

Он приехал с покупкой! Редко случалось, чтобы он сразу решался, но на этот раз решился сразу и купил.

— Это Ванды, — перебирал он купленные орхидеи, — вот это Дендробиум, а здесь — несколько видов Палеонофиса.

Пока ел суп, он с нежностью посматривал на свои покупки. Растения были разложены перед ним на белоснежной скатерти, Уэддерберн медленно ел и всё рассказывал и рассказывал о них экономке. У него давно вошло в привычку по вечерам заново переживать вместе с ней, к их обоюдному удовольствию, свои поездки в Лондон.

— Я же знал, что сегодня со мной что-нибудь да случится. Вот я и купил всё это! Уверен, что некоторые из них, понимаете, хоть некоторые, должны оказаться замечательными. Не знаю — почему, но я просто уверен. Так уверен, будто кто-то мне обещал.

— Вот этот, — указал он на сморщенный клубень — точно не установлено, какой. Может быть, Палеонофис, а может быть, и нет. Вдруг это новый вид орхидеи, даже какой-нибудь новый род! Это последняя орхидея из тех, которые собрал бедняга Бэттен.

— Не нравится она мне, — заявила экономка. — Уж очень безобразная форма у этого клубня!

— По-моему, он просто без всякой формы.

— Как противно торчат вот эти штуки, — твердила она.

— Ничего, завтра упрячу их в горшок.

— Точно паук, который притворился мертвым, — сказала экономка.

Уэддерберн улыбнулся и, чуть наклонив голову набок, снова оглядел сморщенный клубень:

— Он, конечно, некрасив, этот жалкий комочек, но нельзя о таких растениях судить, пока они в сухом состоянии. Из каждого может выйти очень, очень красивая орхидея. Завтра у меня будет много дела! С вечера я всё обдумаю, а завтра уж примусь высаживать.

— Бедняга Бэттен! Его нашли не то мертвым, не то умирающим в мангровом болоте, — продолжал он через некоторое время, — а под ним одну из этих самых орхидей, раздавленную его телом. До этого он несколько дней болел какой-то местной лихорадкой. Кажется, даже был без сознания. Эти тропические болота такие страшные... Говорят, всю кровь до последней капли из него высосали пиявки в джунглях!.. Кто знает, может быть, именно этот цветок и стоил ему жизни.

— Цветку, по-моему, это ценности не прибавляет!

— Жена пусть слезы льет, обязан муж трудиться, — глубокомысленно заметил Уэддерберн.

— Подумать только, умирать и в таких условиях, в мерзком болоте! Болеть лихорадкой, а кроме хлородина да хинина и принять нечего. Предоставьте мужчин самим себе, они и будут жить только хлородином и хинином. А вокруг ни души, кроме противных туземцев! Говорят, андаманские островитяне — самые ужасные дикари, и уж во всяком случае ухаживать за больными они не умеют, кто же их там обучит как следует? И для чего жизнью жертвовать? Чтобы у людей в Англии были орхидеи!

— Что и говорить! Приятного в этом мало, но есть люди, которым такие приключения, кажется, нравятся, — сказал Уэддерберн. — Как бы то ни было, туземцы в его партии были достаточно цивилизованными, чтобы сохранить коллекцию, пока не вернулся его коллега-орнитолог из внутренних районов острова. Правда, они не разобрались в разновидностях орхидей и к тому же дали им завянуть. Хотя, знаете, от этого цветы мне кажутся лишь интереснее...

— Не интереснее, а отвратительнее. Я бы боялась, ведь на них, может быть, сидит лихорадка. Представить себе только: на этих уродах лежало мертвое тело... Я об этом раньше не подумала. Как хотите: мне кусок в горло не лезет!

— Хорошо, я уберу их со стола и положу на подоконник. Мне их там будет не хуже видно.

Несколько дней Уэддерберн почти не выходил из своей жаркой и влажной теплицы: всё возился с древесным углем, кусками тикового дерева, мхом и другими тайнами, известными любителям орхидей. Он считал, что для него настало замечательное, полное неожиданностей время. По вечерам, в кругу друзей, он не уставал рассказывать об орхидеях, снова и снова повторяя, что ждет от них чего-то необычайного.

Несмотря на тщательный уход, несколько орхидей из вида Ванда и Дендробиум погибли, но странная орхидея вскоре начала проявлять признаки жизни. Уэддерберн был в восторге. Как только он заметил, что орхидея оживает, он сразу позвал экономку, которая варила варенье.

— Вот это почка, — объяснял он. — Вот здесь скоро появится множество листьев. А эти штучки, которые пробиваются тут наружу, — воздушные корни.

— Они мне напоминают растопыренные белые пальцы, торчащие из бурого комка. Не нравятся они мне! — сказала экономка.

— Но почему?

— Не знаю. У них такой вид, точно хотят меня схватить. Нравится так нравится, противно так противно, — ничего с этим не могу поделать!

— Может, это только мне так кажется, но я не помню другой орхидеи с такими воздушными корнями. Смотрите, они чуть-чуть сплющены на концах!

— Нет, не по душе они мне, — повторила экономка, поежилась, точно ее знобило, и отвернулась. — Знаю, что глупо... Мне, право, жаль... а вам-то еще они так полюбились, — но я не могу забыть этот труп.

— Ну, может, он лежал и не на этом именно месте. Это просто моя догадка.

Экономка пожала плечами.

— Как бы там ни было, а эта орхидея мне совсем не нравится, — твердила она.

Уэддерберна и на самом деле немного обидело ее отвращение к орхидее. Однако это нисколько не помешало ему, когда вздумается, разговаривать со своей родственницей об орхидеях вообще и этой — в частности.

— Странная вещь — орхидеи, — сказал он как-то, — в них столько сюрпризов и неожиданностей. Знаете, сам Дарвин изучал их опыление и доказал, что у обыкновенной орхидеи такое строение, чтобы мотыльки могли легко переносить пыльцу от цветка к цветку. И что же? Оказывается, есть множество известных нам орхидей, строение которых препятствует обычному опылению. Например, некоторые Циприпедиумы. Среди известных нам насекомых нет таких, которые могли бы их опылить. А у иных Циприпедиумов вовсе нет семян.

— Но как же в таком случае они размножаются?

— Специальными отводками, клубнями, вот такими отростками. Это объяснить нетрудно. Загадка в том, для чего тогда цветы?

— Очень возможно, — продолжал он, — что и моя необычная орхидея может оказаться в этом смысле исключительной. Если так, я буду ее изучать. Мне давно хотелось стать исследователем, как Дарвин, но до сих пор всё было некогда или что-нибудь мешало. Сейчас начинают распускаться листья. Ну, пойдите же на них поглядеть!

Но экономка сказала, что в оранжерее чересчур жарко: голова разбаливается. Она ведь видела орхидею совсем недавно. Некоторые воздушные корни, теперь уже длиной свыше фута, к сожалению, напомнили ей длинные жадные щупальца. Даже во сне ей привиделось, будто они растут с невероятной быстротой и все тянутся к ней. Нет, она твердо решила, что больше на цветок и не взглянет.

Пришлось Уэддерберну восхищаться листьями необычайного растения в одиночестве. Они были, как всегда, широкие, но необычно блестящие, с темно-зеленым глянцем и с ярко-красными пятнами и точками у основания. Таких листьев у других орхидей он до сих пор не встречал.

Растение поставили на низкую скамейку, около термометра, рядом с нехитрым приспособлением — краном, вода из которого, падая на горячую трубу, проложенную в теплице, помогала сохранять здесь необходимую влажность.

После обеда Уэддерберн теперь только и делал, что гадал, как будет цвести необыкновенная орхидея.

Наконец, это великое событие свершилось!

Не успел он как-то раз войти в маленький стеклянный домик, как догадался, что орхидея распустилась, хотя большой Палеонофис и закрывал угол, где стояла его новая любимица. Воздух был напоен особым ароматом, пряным и душистым; он подавлял все остальные запахи в этой тесной, насыщенной испарениями теплице.

Едва уловив это благоухание, Уэддерберн бросился к орхидее.

Да! На трех свисающих, стелющихся побегах раскрылись огромные пышные цветы. От них и шел опьяняющий аромат, душистый и приторно-сладкий. В радостном восхищении Уэддерберн замер перед расцветшим растением. Лепестки крупных белых цветов были покрыты золотисто-оранжевыми прожилками. Самый нижний стебель извивался сложными кольцами, и местами к золоту примешивался чудесный голубовато-пурпурный оттенок.

Уэддерберн сразу понял, что его орхидея — совершенно нового, неизвестного вида.

Но какой невыносимый аромат! И какая нестерпимая жара!..

Цветы вдруг поплыли перед его глазами...

Он захотел проверить температуру. Нагнулся к термометру.

Внезапно всё зашаталось. Кирпичи под ногами заплясали. За ними — белые пятна цветов, потом — зеленые листья. И, наконец, вся оранжерея, казалось, наклонилась вбок и куда-то поплыла...

В половине пятого экономка, как обычно, приготовила чай. Однако Уэддерберн не приходил.

«Наверное, молится на эту ужасную орхидею», — подумала она и подождала еще десять минут.

«Нет, должно быть, у него часы остановились. Придется пойти его позвать».

Она пошла прямо в оранжерею, приоткрыла дверь и позвала его. Никакого ответа. Душный воздух теплицы был насыщен сильным запахом цветов. Что-то лежало на кирпичном полу между трубами отопления. Минуту она стояла в оцепенении.

Уэддерберн лежал лицом вверх под самой орхидеей. Воздушные корни ее теперь не извивались отдельными щупальцами в воздухе, а, тесно переплетенные в клубок серых жгутов и туго натянутые, впивались в его шею, подбородок и руки.

Она ничего не поняла. Потом разглядела, что к нему властно протянулись торжествующие щупальца и под одним из них по его щеке струйкой сочится кровь.

Она вскрикнула, кинулась к Уэддерберну и попыталась оттащить его от воздушных корней, которые присосались к нему как пиявки. Она обломала два отростка: из них закапал красный сок.

Теперь и у нее закружилась голова. Как они впились в него! Изо всей силы она старалась разорвать крепкий жгут, но внезапно и Уэддерберн, и белые цветы поплыли у нее перед глазами. Ей стало дурно, но поддаваться было нельзя. Оставив Уэддерберна, она быстро распахнула дверь: секунду она глотала свежий воздух. Тут ее осенило вдохновение.

Схватив цветочный горшок, она перебила им стекла в конце оранжереи. Затем быстро вернулась и с новыми силами стала оттаскивать безжизненное тело Уэддерберна. Орхидею она сбросила на пол. Цветок всё еще крепко цеплялся за свою жертву. Вне себя от ужаса, она вытащила на свежий воздух Уэддерберна вместе с орхидеей.

Теперь она догадалась оборвать один за другим все корешки и затем, освободив от них Уэддерберна, оттянула его прочь от страшного растения.

Он был мертвенно бледен. Из множества круглых ранок сочилась кровь.

В это время из сада подошел работник, нанятый Уэддерберном для разных услуг. Он услышал звон разбитого стекла и не понимал, в чем дело. Он был поражен, когда увидел, как экономка окровавленными руками волочит безжизненное тело. На мгновение ему пришли в голову самые невероятные мысли,

— Несите воды! — крикнула экономка, и ее голос рассеял его фантастические подозрения.

Вернувшись с несвойственной ему быстротой, работник застал экономку в слезах. Она держала голову Уэддерберна у себя на коленях и вытирала кровь с его лица.

— Что случилось? — на мгновение с трудом приоткрыв глаза, спросил Уэддерберн.

— Позовите ко мне скорее Энни и бегите за доктором Хэддоном! — приказала экономка работнику, как только он принес воды. — Я вам потом всё объясню, — добавила она, заметив его недоумение.

Когда Уэддерберн снова открыл глаза, она заметила, что он беспокоится, не понимая, почему лежит здесь.

— Вы потеряли сознание в оранжерее, — сказала она.

— А орхидея?

— Я присмотрю за ней.

Уэддерберн потерял много крови, но в остальном ничего серьезного с ним не случилось. Ему дали выпить смесь бренди с розовым мясным экстрактом и отнесли наверх в постель. О невероятном происшествии экономка коротко рассказала доктору Хэддону.

— Пройдите к оранжерее, — уговаривала она. — Взгляните сами!

Холодный воздух врывался через распахнутые двери, и нездоровый аромат почти рассеялся. На кирпичном полу, среди больших темных пятен, валялись увядшие воздушные корни орхидеи. Стебель сломался, когда орхидея упала, края лепестков свернулись и потемнели.

Доктор наклонился было над орхидеей, но, заметив, что один корень чуть шевелится, остановился в нерешительности...

На следующее утро необыкновенная орхидея всё еще лежала на том же месте, но теперь она начала разлагаться и уже почернела. Утренний ветер непрерывно хлопал дверью теплицы, все орхидеи Уэддерберна сморщились и поникли.

Но наверху у себя Уэддерберн был очень весел и болтлив. Он был в полном восторге от своего невероятного приключения.
♦ одобрил friday13
28 июля 2015 г.
Первоисточник: creepypasta.wikia.com

Автор: Slimebeast

Это открытое письмо кому бы то ни было. Если вы хотите, вы можете его прочитать, но я не ожидаю понимания от случайного зрителя.

Адресовано Любой.

Здравствуй. Если ты еще не знаешь, меня зовут Кэмерон. Я полагаю, тебе это уже хорошо известно, учитывая, что ты уже многое знаешь обо мне. Однако я должен быть уверен в том, что в будущем не возникнет путаницы. Мне, честно говоря, не очень хочется делить свою будущую жизнь с тобой, но ты уже предельно ясно дала мне понять, что у меня нет выбора.

Любая. Так я буду тебя называть. Несмотря на то, что ты, скорее всего, знаешь мое имя с самого начала, я еще ни разу не слышал твоего. Я не проявляю неуважения, называя тебя «Любой», а всего лишь подбираю наиболее удачное описание твоему телу, замеченному мной благодаря редким проблескам, когда мне удается уловить его размер и форму, не соотносимые с чем-либо, что я встречал до этого.

Целью данного письма (в предположении, что ты захочешь или сможешь его прочитать) являются несколько простых просьб к тебе. Я надеюсь, что оно никоим образом тебя не оскорбит, поскольку это не входит в мои намерения. Взгляни на мои слова не как на требования, но как на желания каждого человеческого существа вроде меня, которые тому хочется воплотить в жизнь.

Этот список не упорядочен в порядке возрастания просьб по важности, т. к. я записывал их сразу, как только они приходили мне в голову. Спасибо тебе за уделенное мне время.

01) Пожалуйста, дай мне знать, если ты получила и/или прочитала это письмо. В случае, если ты получила корреспонденцию, но твое поведение никак не изменилось, я сочту это за нежелание выполнять мои просьбы.

02) Пожалуйста, поведай мне свое имя, если только оно не «неизвестно» или не может причинить мне вред или горе. Например, если твое имя убьет меня, лучше будет, если я его знать не буду. Если оно вызовет боль или кровотечение, тогда также лучше будет, если я его знать не буду. Если твое имя не может быть произнесено или не может быть произнесено до определенной даты вроде «конца света», возможно, нам удастся согласовать позывной? Мне было бы очень приятно, если бы я мог рассказать о тебе людям, не называя тебя «Любой» или «чем-то», или чем бы то ни было ещё.

03) Если тебе необходимо сгибать свои лицевые щупальца, если, конечно, это вообще твое лицо, пожалуйста, делай это так, чтобы не ввести человека в гипноз и/или транс. Я не утверждаю, что ты — причина перечисленных несчастий, но я обычно прихожу в сознание в самом разгаре ужасающих ситуаций. Судя по всему, я послужил причиной большинства этих ситуаций, и я был бы очень благодарен, если бы ты смогла пролить свет на дело.

04) Когда ты издаешь звуки, пожалуйста, не делай это в ночные часы. Желательно не издавай звуки после заката. Если тебе НУЖНО издавать звуки ночью, пожалуйста, делай это тише, и, пожалуйста, постарайся уменьшить количество слогов. Я понятия не имею, что ты говоришь, если ты вообще что-то говоришь, но я уверен, что ты можешь контролировать свой голос.

05) Пожалуйста, не корми грудью, пока я ем. Я уважаю твою личную жизнь, но я часто вижу твое отражение на различных поверхностях, даже если ты находишься в другой комнате. Опять же, я могу лишь выстраивать дикие предположения, и если ты на самом деле не кормишь грудью и/или эти полупрозрачные сущности не настоящие дети, прими мои извинения, хоть моя просьба все равно должна остаться. Меня не столько тошнит от самого акта, сколько от вида их внутренних органов.

06) Пожалуйста, расскажи или покажи мне, куда ты спрятала кота.

07) Когда я кладу что-то на прилавок или в стол, я хочу, чтобы оно осталось там. Соли и перцу не место в спальне, и мой будильник не поможет мне в подвале. Пусть я и благодарен тебе за выраженную заботу, когда ты воткнула его в розетку, но я все равно не могу услышать его оттуда.

08) Пожалуйста, постарайся не сбрасывать свою кожу в гостиной. Я предпочел бы, чтобы ты делала это снаружи, хоть я и полагаю, что ты не можешь повлиять на процесс, и это нечто вроде естественной части твоего существования. Вне дома есть большой задний двор с шестиметровым забором во все стороны. Ты можешь оставлять свои шкуры там, и никто тебя не побеспокоит, я гарантирую это.

09) Пожалуйста, не напевай песни через воздуховод, как только я выкидываю их из своей головы. То, что ты знаешь песни, о которых я думал, по меньшей мере, интересно само по себе, но если я перестаю о ней думать, это означает, что я хочу, чтобы она исчезла. Вдобавок, я начинаю волноваться, когда слышу мотив «Yummy, Yummy, Yummy, I've got love in my tummy», тихо доносящийся из вентиляционной шахты.

10) Не связывайся со мной, когда я работаю. Я понимаю, что тебе может что-то понадобиться, или если причина срочная, но звонки и электронные письма мне, пока я нахожусь в офисе, выходят за границы уважительного поведения. Более того, я ни слова не понимаю из того, что ты говоришь и/или печатаешь. Я получил твое письмо, тема которого состояла из архаичных пиктограмм, но «Google Translate» не понял, что к чему. По сути, я даже получил письмо от отдела жалоб «Google», в котором была написана единственная фраза «даже не пытайся» крошечными красными буквами. Возможно, тебе это что-нибудь говорит, в отличие от меня?

11) Мне надоело наступать на миниатюрные машины по всему дому, и мне надоело вычищать мелкие кровяные пятна от того, что осталось от пассажиров.

12) ЕСЛИ ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ РАЗМЕЩАТЬ СТЕКЛЯННЫЕ СТАКАНЫ НА ЛЮБОЙ ДЕРЕВЯННОЙ ПОВЕРХНОСТИ В ДОМЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОЛЬЗУЙСЯ ПОДСТАВКАМИ. Мне без разницы, что налито в них: вода, сок или подозрительная оранжевая слизь, которая пугается отбеливателя. Пользуйся подставками.

13) Пожалуйста, не включай горячую воду до того, как я принял свой утренний душ. Это особенно раздражает меня, потому что ты не пользуешься ей для чего бы то ни было. К тому же я буду признателен, если ты перестанешь одновременно включать все краны, т. к. мои счета за воду скоро достанут до неба.

14) Пожалуйста, выбери цвет, которого ты хочешь быть, и, пожалуйста, ОСТАВАЙСЯ этого цвета на протяжении по меньшей мере часа. Твое постоянное переключение от черного к фиолетовому, от фиолетового к зеленому, от зеленого обратно к черному порой дезориентирует, а когда ты создаешь совершенно новые цвета ближе к середине процесса, меня начинает тошнить.

15) Ты не член моей семьи. Пожалуйста, не появляйся на семейных фотографиях, и если можешь, пожалуйста, убери себя из тех, на которых ты уже присутствуешь. К слову, тебе лучше не обращаться так с бабушкой Берти, и я очень надеюсь, что ты не стала бы вести себя так же, если бы встретила её в реальной жизни.

16) Меня к тебе не влечет. Я человеческое существо, которое умеет наслаждаться компанией других человеческих существ. Никакое число «подарков» не заставит меня изменить свою точку зрения. Более того, я совсем недавно порвал с пятилетним периодом отношений и не принял бы такой же подход со стороны особи моего вида, не говоря уже о тебе. Проблема не в тебе, а во мне.

17) Все говорят мне о том, что у людей должны быть большие пальцы. У всех моих знакомых есть большие пальцы. Сколько бы я ни настаивал на обратном, они говорят мне, что у меня тоже есть большие пальцы. Я ни в чем тебя не обвиняю, но это похоже на что-то, в чем ты можешь быть замешана. Я всего лишь делаю вывод по твоему прошлому поведению и не держу на тебя обиды. Вполне вероятно, что я прав, и у меня их никогда не было.

18) Я не хочу, чтобы ты спала в моих ногах на кровати. Я даже не уверен, спишь ли ты, но что бы ты там ни делала, я абсолютно уверен, что делать это там не стоит. Я часто поднимаю уровень тепла в помещении лишь для того, чтобы проснуться утром с обливающимся потом телом, в то время как мои ступни и ноги ноют от холода. Я не преувеличиваю, доктор сказал мне, что ты отморозила мои ноги. Я не хочу приобрести смертельные заболевания. Пожалуйста, найди другое место, где бы ты могла обустроиться на ночь.

19) Когда я смотрю телевидение, мне хотелось бы, чтобы ты перестала переключать каналы. Да, телешоу могут быть интересными. Да, мне в некоторой степени нравится наблюдать за соседским домом на экране. Тем не менее, мне не нравится, что переключение канала или выключение телевизора может стереть их с лица земли. Люди начнут беспокоиться, и рано или поздно я буду единственным, кто останется в живых с района. Из-за этого подозрение падет прямо на меня, а ты вообще думала о том, что будет с тобой, если меня заберут? Поверь, я наиболее любезный сожитель, которого ты сможешь найти.

20) Ты не президент. Ты не Элвис. Ты не Брэд Питт, Анджелина Джоли, Ганди, Джордж Вашингтон или Мартин Лютер Кинг. ТЫ НЕ КРИСТОФЕР УОКЕН, И ЭТО ПУГАЕТ МЕНЯ НА СОВЕРШЕННО ИНОМ УРОВНЕ. Мы оба знаем это, так что, пожалуйста, перестань пытаться.

21) В этом доме мы ходим по полу. Не по потолку или стенам. Ты можешь думать, что не оставляешь за собой следов, но следы ты оставляешь. Мне также кажется немного неприятным и отвлекающим то, что ты следуешь за каждым моим шагом над моей головой. Слюни или то, что я считаю слюнями, не улучшают ситуацию.

22) Не носи мою одежду. Мне надоело находить вещи растянутыми или измельченными, и обнаружение твоих маленьких «сувениров» в моих карманах может вывести из себя. Если тебе нужна одежда, ты можешь сделать её из своей старой кожи. Я не понимаю, зачем ты ее бережешь, если не для дальнейшего применения.

23) Держись подальше от моих профилей на электронной почте и социальных сетях. Не создавай аккаунты в соцсетях с моим именем и фотографией. Я не против, чтобы ты научилась пользоваться этими технологиями, но меня не радует перспектива привлечения людей в мой дом под моим именем и личиной. Вдобавок,если ты хочешь общения, тебе не поможет выкрикивание «УУЛУУУУ-ГАААААА... УУЛУУУУ-ГAAAAAAAAAA» на них.

24) Не кидай вещи в меня. Ничего. Никогда. Я знаю, каков будет твой ответ на это, но я повторюсь — ничего. Даже подушки и плюшевых животных. Инструменты и тарелки не исключение. Я тебе не мусорное ведро, и мне не нравится, когда я просыпаюсь, покрытый мусором соседей.

25) Наконец, самый важный пункт: мне не нравится и никогда не нравилась наша игра в мусорную охоту. Я знаю, что ты вкладываешь много времени и усилий в эту игру, и места, где ты прячешь «вещи», очень изобретательны, но я больше не хочу участвовать в этом. В первый раз, когда ты сделала это без предупреждения, я был уверен, что быстро умру без основных органов. То, что я был всё ещё жив после нескольких минут, немного успокоило меня. Да, это было очень мило с твоей стороны, когда ты дала мне первую подсказку с указанием места, где была спрятана моя печень, но, несмотря на это, я считаю игру жестокой. Я настоятельно прошу тебя прекратить данную форму развлечения.

В общем-то, это всё, Любая. Я и правда надеюсь, что я не ранил твои чувства, и надеюсь, что мое предположение о том, что у тебя есть чувства, не обидело тебя. По правде сказать, я могу свыкнуться с твоим пребыванием в моем доме. Все не так плохо. Например, серебряные самородки, что ты производишь, оказываются очень полезными, когда приходит время оплачивать счета. Впрочем, как я уже сказал, если бы счет за воду был чуть ниже, у нас было бы больше денег на руках и больше приятных вещей.

Я надеюсь, что нам удастся хотя бы частично решить некоторые из этих проблем. Если тебе удастся связаться со мной каким-либо способом, я был бы рад обсудить возможные пути их решения с тобой.

Спасибо тебе за уделенное мне время.

С уважением, Кэмерон.

P. S. Если ты не можешь выполнить условия ни одного из пунктов, я ПО МЕНЬШЕЙ МЕРЕ был бы рад возвращению кота.
♦ одобрил friday13
26 июля 2015 г.
Первоисточник: ssikatno.com

Автор: З. Р. Сафиуллин

Джон Уокер смотрел на картину, точно дитя, завороженное сказочным салютом в рождественскую ночь.

На картине был запечатлен взгляд. Этот взгляд веял чувством безысходности и мертвенным спокойствием. В нём совершенно отсутствовали какие-либо эмоции, что заставляло проникнуться вопросом: «А был ли жив обладатель этого взгляда?».

Парадокс.

После таких рассуждений этот вопрос становился риторическим. Где-то из глубин сознания всплывала уверенность в том, что обладатель был живее всех живых. С течением времени, продолжая рассуждать, поневоле начинаешь ощущать тревогу, понимая, что этот взгляд ты точно где-то видел.

— Крис, чей это взгляд? — спросил Джон своего приятеля, по-прежнему не отрывая глаз.

— Может быть, невинной девушки, на чью долю выпало зверское нападение глубокой ночью, — ответил голос за спиной.

— Нет. Исключено. Тебе, наверное, приходилось слышать о таком понятии, как «взгляд смерти»? Когда человек умирает, то последний кадр его жизни остаётся запечатленным в отражении глаза, а здесь...

— Ничего подобного я не слышал. Что-то ты совсем расфилософствовался, — ответил Крис Стивенсон.

— ... здесь ничего нет, — продолжал говорить Джон, не замечая своего товарища. — Этот взгляд подобен колодцу, на чьё дно канули все цвета и чувства, весь свет...

— Джон, твоё психическое состояние в последнее время оставляет желать лучшего. Ты же пьёшь те лекарства? — обеспокоенно выдал Крис.

Джон не отреагировал на вопрос.

— Простите, — обратился он к мимо проходящему администратору выставки. — Вам случайно не известен автор этой картины?

— К сожалению, нет. Но я знаю, что эта картина была найдена в сгоревшем особняке недалеко от Элион-мессив, — ответил пожилой мужчина. — Даже чудно, что данное творение совершенно не пострадало.

— А владелец особняка? Он погиб? Неужели не было найдено тела?

— Простите, но подобной информацией я не располагаю. Вас заинтересовала картина? Я вам ничем помочь не могу.

— Нет. Его ничего не заинтересовало, — вмешался Стивенсон. — Мы, пожалуй, пойдём. Всего вам наилучшего.

— Но... Погоди... — попытался запротестовать Джон.

— Нет. Идём. Тебе надо подышать воздухом, — схватив товарища под руку, Крис быстрым шагом направился к выходу. — Это совсем не смешно. Зачем спрашивать подобное? Что тебе с этой картины?

— Ты не понимаешь. В этой картине есть какая-то загадка, — не унимался Уокер. — Этот взгляд, он необычен. Чьи глаза изображены на этой картине? Кто автор сего творения?

— Автором мог быть совершенно обычный малоизвестный художник, который просто решил нарисовать взгляд. Взгляд мог принадлежать его дочери или любовнице, а может, собственной матери. Джон, приди в себя! Ты ведешь себя очень странно. Ты пьёшь лекарство доктора Хоггарда?

Джон остановился и глубоко задумался. Крис озадаченно посмотрел на него.

— Матери? Дочери?..

— Так, Джон, пора домой. Тебя ждёт любящая супруга Лара. Наверняка она уже заждалась. Ей-богу, проторчали на этой выставке четыре часа!

— Да-да. Мне надо домой, — проговорил Уокер.

— Вот и хорошо. Надеюсь, что ты сможешь добраться до дома, — сказав это напоследок, Крис свернул в сторону улицы Холлидей-стрит.

* * *

До дома Джон Уокер добирался уже один. Его мучили мысли о картине. «Чей это взгляд? Как автор смог его изобразить?» — эти вопросы адским вихрем опустошали разум Джона. Казалось, что он сходил с ума.

— Этот взгляд. Я должен узнать, — повторял он вслух.

Улицы окутала тревожная тьма, точно жирная клякса лист рукописи, заставляя меркнуть за собой людские творения. На широкую аллею падал свет фонарных столбов, такой же бледный и холодный, как поздняя осень.

Джон шёл по аллее, порой кидая испуганный взгляд в сторону кривых когтистых теней на дорожке, которые на самом деле являлись лишь тенями веток деревьев. Под ногами шуршали опавшие листья, некоторые были настолько сухими, что издавали хруст. Сгустился туман.

Внезапно прямо перед Джоном опустился ворон.

Уокер в недоумении остановился и глянул на птицу. Та недовольно каркнула.

— Точно... Хотя нет, но вдруг... — эти бессвязные фразы слетали с уст Джона, точно осенние листья с нагих деревьев. — Я должен убедиться...

Внезапно Джон резко подался вперёд и накрыл своим телом потерявшего бдительность ворона. Он схватил птичье тело и попытался осмотреть его. Ворон пронзительно закричал.

— Да перестань уже! — крикнул Уокер и, сжав рукой птице голову, резко дёрнул в сторону. — Будь послушной. Тихой...

Ворон замолк.

Джон внимательно начал изучать мёртвые глаза птицы. Он поворачивал её голову в разные стороны, старался осмотреть со всех ракурсов.

Подул холодный ветер.

— Нет! Не может быть... — Уокера внезапно охватила истерика. — Ты не должен был сдохнуть. Слышишь! Глаза! Мне нужны живые глаза! — Джон, охваченный безумием и отчаянием, начал трясти тело мёртвого ворона.

Тьма на улице сотрясалась, впитывая в себя звуки хруста птичьих костей, треска рвавшейся плоти. В окнах домов можно было разглядеть лица, наблюдающие за мужской фигурой, которая быстро бежала куда-то в сторону Номэл-Роуда.

* * *

Крис встал с кровати и взглянул на циферблат своих научных часов, стрелки которых показывали ровно девять утра. Сегодня у него в планах было навестить Джона, ибо тот уже как пятый день не выходил из дома.

Стивенсон принял расслабляющий душ и начал приводить себя в порядок. Закончив, он спустился на первый этаж своего дома и направился к кухне. На завтрак он решил довольствоваться обычными тостами с плавленым сыром, парой сваренных яиц и чашкой кофе. Крис прекрасно понимал, что надолго в гостях не задержится, поэтому попутно начал придумывать планы на сегодняшний день.

На редкость тёплое яркое солнце ползло по небосводу. Окна домов отражали блики, окрашивающие осенние улицы в насыщенно-летние цвета. На улице мелькали знакомые лица: Мистер Браун со своей женой Агатой, Роджер Паркер — местный почтальон, Джеймс Андерсон — малоизвестный писатель ужасов, который ещё являлся близким другом Криса. Стивенсон ехал с замечательным настроением, приветливо улыбаясь знакомым людям. Спустя двадцать минут он подъехал к дому Уокеров.

Крис вырубил двигатель своего «Форда» и направился к входной двери, кинув взгляд на занавешенное окно спальни Джона.

«Неужели ещё спит?» — подумал Стивенсон.

— Джон, ты там не умер? Твой товарищ Крис пришёл! Принимай гостей! — громко сказав это, он толкнул дверь.

Она оказалась открытой.

Стивенсон в недоумении окинул взглядом холл. Царило безмолвие, какой-то странный запах витал в стенах. Крис шагнул за порог. Тишина.

Крис бросился к лестнице на второй этаж, где находилась спальня Джона. Сердце истошно билось в груди, точно птица в клетке, ноги с каждым шагом слабели и подкашивались. Стивенсона охватило непонятное чувство тревоги.

Он вошёл в спальню.

Теперь сердце просто разрывало грудную клетку. Голова наполнилась свинцом, а ноги уже не могли держать обмякшее тело. Он рухнул на пол, не в силах закричать. В комнате было темно, но Крис отчетливо увидел этот кошмар.

На полу лежало тело Лары Уокер, чья застывшая гримаса выражала адскую боль и животный ужас. На её шее зияла рваная рана, которая давно уже выпустила все соки, из-за чего девушка казалась бледной, как лист бумаги.

— Её взгляд не подошёл, — послышался голос в дальнем углу. — Даже после смерти её глаза не были такими, как на той картине.

Этот голос принадлежал Джону, который сидел у зеркала спиной к Крису и раскачивался из стороны в сторону.

— Я не хотел. Я попросил потерпеть, но она так кричала...

— Джон, господи... Что? Что ты наделал?.. — шептал Стивенсон. Он отказывался верить в то, что слышит и видит. Ему впервые в жизни довелось увидеть столько крови. Пол напоминал огромный лепесток алой розы.

— Крис, ты не поверишь, — выдал безумец и засмеялся. — Я нашёл этот взгляд. Да! Взгляд на той картине — это взгляд убийцы. Взгляд того, кто смог убить самого близкого человека. Глаза — это зеркало души, а совершив такое, ты теряешь душу. Зеркало! Я увидел этот взгляд в зеркале!

— Боже правый... — шептал Крис.

— Я боялся, что этот взгляд исчезнет. Я боялся, что он померкнет, и мне снова придётся сделать это. Нельзя было этого допустить, — Джон медленно повернулся в сторону Стивенсона. — Было совсем не больно...

Вместо его глаз зияли кровавые дыры. На щеках и подбородке отчётливо виднелись красные полосы свернувшейся крови. Кошмарную картину дополняла безумная улыбка на лице.

— Крис, я должен убедиться, что взгляд не пропал. Подойди, Крис, — Джон слепо протянул окровавленную руку, сжатую в кулак. — Мои глаза. Ты должен проверить.

Стивенсон не мог пошевелиться, не мог закричать.

— Крис, я знаю, что ты здесь...
♦ одобрил friday13
21 июля 2015 г.
Первоисточник: www.newauthor.ru

Автор: Jabrail

Начался сентябрь 1566 года, который обещал стать одним из самых кровавых для жителей Дуная. Шел пятый месяц похода Сулеймана Великолепного, который одерживал одну победу за другой, двигаясь все дальше на Запад. Победоносные янычары захватывали одну крепость за другой, безжалостно уничтожая последние остатки сопротивления. И вот, 6 августа войска османов начали осаду правого берега Дуная, готовясь взять последний бастион венгров — крепость Сигетвара — после которого им открывался путь к сердцу Габсбургской империи.

Сердце Миклоша Зрини, коменданта крепости, наполнялось черной горечью и отчаянием. Уже второй час Миклош наблюдал с бойницы цитадели за приготовлениями османов к очередному приступу. Никакого шанса выстоять не было — комендант понимал это отчетливо, видя тысячи огней в лагере турок. Оставался последний, призрачный шанс выстоять, о котором он узнал из древних книг в своей фамильной библиотеке, но уверенности, что это сработает, не было. А впрочем, и терять было нечего. Резкий стук прервал думы.

— Входи, — хрипло ответил Миклош.

Помощник Андрас вихрем ворвался в комнату и, едва поклонившись, выпалил:

— Мой господин, вернулись соглядатаи. Не меньше десятка тысяч янычар готовятся к штурму цитадели, уже готовы стенобитные орудия. У нас не больше трех сотен годных к бою, остальные — женщины и дети воинов.

— А что там с продовольствием?

— Осталось на неделю, не больше.

— Ступай, Андрас, и прикажи воинам готовиться, — голос Миклоша был глух. Он уже знал, что сделает.

* * *

Гулким эхом раздались шаги Миклоша по подземелью. Прикрепив факел к стене, комендант открыл книгу, в последний раз сверяясь с описанием действий. «Лемегетон», проклятая книга чернокнижников, попавшая в руки предков-крестоносцев, была открыта на странице, описывавшей вызов Веепора, великого герцога Ада, способного подарить победу в бою. Богобоязненный Миклош до последнего отвергал возможность обращения к дьявольским силам, но выбора сейчас не было. Вот уже начерчена пентаграмма в круге, начерчен и треугольник, в котором должен был появиться адский дух. Вот уже горят красные свечи, а в кадильнице тлеет асафетида, горький дым которой должен был защитить вызывающего, если демон вдруг вырвется из заключения и нападет. Остался последний шаг. Уверенным движением Миклош провел кинжалом по запястью и поставил руку над курильницей. Тяжелыми каплями кровь стала падать на угли, поднимаясь к потолку дымом причудливой формы. Миклош произнес вызов и, встав в центре пентаграммы, принялся ждать.

Прошел час. Ничего не изменилось. В сердцах Миклош выругался и понял, что его надежды были напрасными. Готовясь выйти из круга, он думал о том, чтобы завтра открыть ворота крепости и выйти на последний бой, чтобы забрать жизни как можно большего числа янычар. Погруженный в свои думы, Миклош и не заметил, что внезапно обстановка изменилась. Затих треск углей, а пламя свечей стало колебаться, будто вот-вот потухнет. Голос за спиной застал венгра врасплох.

— Приветствую храброго Миклоша Зрини, прославленного защитника империи. Зачем ты вызвал меня из глубин Ада, Миклош?

Судорожно вздохнув, Миклош понял, что это случилось. Он медленно повернулся, боясь открыть глаза и понимая, что пути назад уже нет. Как нет и спасения души его. В треугольнике стоял молодой воин в красных латах и с двуручным мечом, обагренным кровью.

— Если ты тот, за кого себя выдаешь, адское отродье, ты должен знать, чего я хочу! — прорычал Миклош.

— Нехорошо так обращаться к своему спасителю, о храбрый Миклош. Вижу, твоя учтивость не столь велика, как твоя воинская доблесть, — ничуть не смутился демон.

— Мой Спаситель — это сын Божий, а не прислужник отвергнутого Князя Тьмы. И я приказываю... — внезапно Миклош замолчал. Невидимая рука сдавила горло, лишая легкие воздуха, на глаза стали наворачиваться слёзы.

— Не думай, что можешь приказывать мне именем Божьим, — зашипел демон. Его глаза стали чёрными, а голос, казалось, проник во все уголки души Миклоша, заставляя ее содрогаться от ужаса. Демон продолжал:

— Вызвав меня, ты уже отвернулся от своего Спасителя. Но, впрочем, перейдем к делу. Спрашиваю во второй раз, чего ты хочешь, о храбрый Миклош? Учти, что вопрошать трижды я не буду.

— Сулейман готовится к последнему приступу. Если Сигетвара падет, он пойдет на Вену. Помоги мне отстоять крепость и убить этого дьявола! — бросил Миклош.

— Так чего же ты хочешь, о Миклош? Отстоять крепость и отбросить Сулеймана, чтобы он стал готовиться к новой войне? Или ты желаешь обезглавить османов, лишив их предводителя? Выбирай и не медли, ибо каждый миг твоих сомнений приближает твое поражение!

— Убей Сулеймана, и мне ничего больше не надобно! — голос венгра был твёрд и непреклонен.

— Все имеет свою цену, и ты знаешь это, — прошипел Веепор.

— И чего же ты хочешь? Мою жизнь и душу?

— Ты великий воин, Миклош, но и желание твое велико. Мне нужна не только твоя жизнь, но более достойное вознаграждение. Дай мне боль и страдания тысячи невинных — женщин и детей. Мне нужно их предсмертное отчаяние, их страстная жажда жизни, которая будет прервана клинком, и я дам тебе то, о чем ты просишь!

Потрясенный Миклош сел на землю и задумался. Уже месяц минул с того момента, как он отступил с последними сотнями выживших и укрылся в цитадели, которая должна была пасть со дня на день. Если османы пройдут через Сигетвару, их войско продолжит покорение Европы и убьёт уже не тысячу, а десятки тысяч невинных. А кого не убьёт, тех обратит в свою веру и заставит сражаться под знаком полумесяца. Но тысяча женщин и детей, которые ни в чём не виноваты?

— Решай, Миклош! Тысяча жизней сегодня или тьма убитых позже? Неужели ты хочешь видеть пылающую Вену и разоренные города? — продолжал демон.

Решение далось с трудом.

— Я согласен, к полудню ты получишь свои жизни, — глухо произнес комендант.

* * *

Солнце достигло зенита, когда утихли последние крики в крепости. Миклош приказал воинам вырезать своих жен и детей, сказав, что лучше им пасть от рук своих отцов и мужей, нежели достаться туркам. Воины подчинились, и никто не возроптал, понимая, что комендант прав. Не знали они, что не это было истинной целью приказа. Сигетвара готовилась к последнему бою.

— Что-то я не вижу черного флага у ставки Сулеймана. Почему он до сих пор жив, я же дал тебе то, о чем ты просил? — пробормотал Миклош.

— Всему своё время, Миклош, — прошелестел Веепор, принявший облик черного ворона и сидевший на плече коменданта, — пускай начнётся осада.

* * *

Последний приступ, начавшийся поздним вечером, был обильно орошён кровью, как янычар, так и защитников цитадели. Прошло два дня с начала приступа и разговора Миклоша с вороном. Под конец третьей ночи лагерь османов, прекративших битву и ушедших на передышку, внезапно разорвали тысячи криков. Горели костры, бегали янычары, пытавшиеся успокоить внезапно обезумевших скакунов. Что-то произошло, что-то непредвиденное случилось в ставке Сулеймана, ибо криков там было больше всего. Но что это могло быть?

— Мой господин, — взволнованный голос Андраса вывел Миклоша из размышлений, — Господь услышал нас, и турки готовятся к отступлению!

— Что произошло? Что говорят соглядатаи? — крикнул Миклош.

— Чума, мой господин! Внезапный мор поразил лагерь османов, говорят, их предводитель — проклятый Сулейман — при смерти! Поэтому турки готовятся отступить на восток, они собираются пойти в Сербию и там вылечить своего султана.

— Тогда самое время напасть на ставку султана и добить эту гидру! Ведь помимо султана, там великий паша и другие визири, нужно обезглавить османское войско и лишить их военачальников. Андрас, готовь воинов к последнему бою, пусть мы и погибнем, но мы должны изгнать эту нечисть с берегов Дуная во славу Божью и Империи! — приказал Миклош.

Когда Андрас ушел исполнять приказ, ворон каркнул и обернулся демоном.

— Ну, что я говорил, о Миклош, великий военачальник венгров и Империи? А теперь, иди и возьми жизнь своего врага Сулеймана и расплатись со мною до конца! — сказал Веепор, глядя чёрными глазами на венгра.

С первыми лучами рассвета выжившие защитники Сигетвары бросились в атаку. Впереди на гнедом скакуне нёсся Миклош Зрини, устремивший взгляд на ставку султана. Опрометчиво поступили турки, будучи уверенными в победе и в неспособности защитников к вылазкам, они расположили ставку на передовой линии войск. И это решение сыграло с ними злую шутку.

Когда Миклош прорубился в ставку, с ним осталось не больше десятка воинов — остальные пали от рук янычар. Без тени страха бросил сломанное копьё Миклош и, вынув из ножен меч, шагнул вперед. В пылу сражения почудилось венгру, что видит он гигантского воина в красных доспехах, с чёрными как смоль крыльями за спиной. Воин бросил взгляд на Миклоша и кивнул ему, затем растаяв прямо в воздухе. Отряхнулся Миклош и бросился к главному шатру.

Наступил вечер. Уже несколько часов, как опустел лагерь османов, а турки были уже далеко. Бросив раненых и умерших, турки отчаянно отступали вглубь своих территорий, гонимые врагом, куда древнее и страшнее венгров. Мор, забравший почти половину войска, шел по пятам за армией. А в брошенном лагере турок, оглашаемом криками и стонами захватчиков, умирающих от ран, нанесённых венгерскими клинками, и от язв, порожденных чумой, летал черный ворон. Ворон сел возле главного шатра и пропрыгал внутрь. Пронзённый десятком стрел, сжимая окровавленный меч, лежал на спине Миклош Зрини. Рядом валялись тела великого визиря и паши, убитых Миклошем, а чуть поодаль в изломанных позах нашли покой последние венгры и янычары. Ворон обернулся воином.

— Прощай, великий Миклош Зрини, защитник Империи и своего народа. Не нашел ты Сулеймана, ибо его успели вывезти верные слуги. Но знаешь ли ты, что он уже нашел свою смерть в пути, ведь мои стрелы — чума и мор — разят безжалостно и без промаха. Я выполнил свое обещание — подарил тебе не только смерть султана, но и отогнал турецкое войско. Знай же, нескоро они оправятся от моего удара. Спи спокойно, Миклош, — произнёс Веепор и бесследно растворился в ночи.
♦ одобрил friday13