Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЗА ГРАНИЦЕЙ»

23 июня 2015 г.
Первоисточник: www.strashilka.com

Автор: Р. З. Сафиуллин

Огромный медный диск возвышался над пустынными улицами города Вэйхо. Стояла безветренная погода, испускающая тонны пекла. Горячий воздух плавил асфальтированную дорогу, ведущую через Кэтион-стрит в бесконечно песчаные долины.

— Ну и духота-а... — протянул Уильям. Вытерев загорелой рукой пот со лба, он пристально взглянул в сторону солнца, куда-то в даль. — Скоро вечер, а оно и на сантиметр не сдвинулось к горизонту.

— Уилл, ты скоро? — послышался звонкий женский голос.

— Да-да, ещё немного, — с этими словами он снова залез под свой старенький «Форд» и продолжил проводить некие махинации.

* * *

Джордж и Гарри бегали вокруг старенькой веранды, где, в прохладную лунную ночь, члены большой семьи собирались вместе и обсуждали прошедший день. Сейчас место походило на топку, испускающую невыносимый жар, но это не мешало братьям весело проводить время. Казалось, что такая обыденность давно должна наскучить. Как бы не так. Джордж и Гарри постоянно находили приключения и даже сейчас они заметили на редкость странное явление — дневного мотылька. Братья бегали за этой летающей аномалией, с пятилитровой стеклянной банкой и самодельными приспособлениями для ловли бабочек.

— Она на твоей стороне! Хватай!

— Нет, не могу! Сейчас улетит!

— Болван, здесь крыша. Хватай же!

— Почти...

— Готово! Поймал! — Джордж резко запечатал банку резиновой крышкой и продемонстрировал добычу своему брату. — А она больше, чем казалась.

— Давай её остальным покажем? — предложил Гарри.

— Почему бы и нет? Вечером.

Братья поставили банку на деревянную столешницу веранды и начали рассматривать свой трофей.

В пыльном прозрачном сосуде порхал на редкость интересный мотылёк.

— С чего ты решил, что это не бабочка? — нарушив тишину спросил Гарри. — Вон какие крылья большие.

— У бабочек крылья разноцветные, с узорами, разорвавшиеся салютом красок и ярких цветов, а у этой они белые, даже немного бледные, — ответил Джордж.

— А может, это капустница? — не унимался Гарри.

— Даже у капустниц крылья, когда сложены, образуют гребень, как у акулы, а у этой крылья вон как сложились — вдоль тела, из-за этого кажется, что это бумажный самолётик, только чуть меньше.

— Ладно-ладно, мотылёк так мотылёк. Главное, что поймали.

— Это точно...

* * *

Медленно, но верно, солнце спускалось вниз, краснея и раскрашивая небо в алый цвет. Температура начала спадать, и вот на термометре уже двадцать три градуса по Цельсию.

Семья начала собираться у веранды, занимая место на деревянных скамейках вокруг стола. Здесь были все: и Гарри с Джорджем, и Уильям Браун со своей женой Ларой, и старая бабушка Джанет, и холостой дядя Ральф, в сторонке сидел дедушка Джордан, но и он тоже был здесь. Уильям зажёг лампочку над верандой и присел обратно на своё место. Наступила тишина.

Застрекотали сверчки в жухлой траве, где-то послышалось редкостное урчание жабы. Тёмно-синее небо начало сеять звёзды по своей нескончаемой простыне, яркие и тусклые, похожие на светлячков. Подул прохладный ветер и с его визитом кто-то начал:

— Ну, рассказывайте, что сегодня было, — голос принадлежал Ларе.

Слово предоставили Уильяму — главе семьи.

— Сегодня приезжал Нордон, снова говорил о долгах, предлагал решение этого вопроса...

— Будь проклят этот шарлатан! — перебил его Джордан. — Даже не слушай его и тем более не доверяй. Знал я его отца...

И как всегда, стоило только начать разговор о Нордоне, который являлся сыном Чарльза Смита — владельца частного банка и нескольких заводов по производству стекла, каучука и мебельной гарнитуры, как дедушка Джордан принимался изливать то, какой однако подлец и Нордон, и его отец. Именно Нордон «развёл» их. Он предложил взять кредит и вложить деньги в «прибыльное» дело, а теперь на семье Браунов лежит долг в двадцать тысяч долларов. Но ведь когда-то Нордон был лучшим другом Уильяма.

— Подумать только. Как он мог так поступить? — сказала Лара. — А ведь когда-то был добрым и скромным человеком. Не иначе как как отец Чарльз повлиял на него.

— Чарльз всегда был лживым лицемером, — продолжил дедушка, размашисто жестикулируя.

— Ладно, хватит о плохом, — высказался Уильям. — Есть хорошие новости?

Внезапно все замолчали. Брауны будто осознали, что хорошего у них действительно мало. Они поняли, что могли сделать большее за свою жизнь и теперь, ослеплённые сегодняшним, они все отправились в прошлое, в воспоминания.

Джордан сидел в кресле и вспоминал молодость, когда он жил на ферме и разводил живность, каким он был живым. Вспоминал, как встречал приезжих к нему знакомых и старых друзей, как ел с ними запеченную говядину и жареную картошку. К горлу подступил ком.

Уильям вспоминал беззаботную юность, весёлые школьные дни, купания в озере. Он вспоминал свой первый поцелуй и первую ночь с Ларой. Ему внезапно так захотелось её приобнять.

Лара вспоминала свой дом и свою мать, потом поездку в Чикаго, вспоминала дни, проведенные рядом с Уильямом.

Постоянно молчащий дядя Ральф вспоминал свою первую любовь, печальную и трагичную. Он чувствовал дождь, проливающийся в тот самый день — день, когда потерял Мэгги. Мог ли он это предотвратить? Если бы он чаще говорил, что любит её...

Бабушка Джанет уже спала, поэтому вряд ли могла о чём-то думать и что-то вспоминать.

Никто не мог ничего сказать.

— Можно мы?.. — разорвав стоящую тишину и развеяв воспоминания, будто дымку, раздался звонкий голос Джорджа.

— Да-да, что там у вас?

Гарри и Джордж переглянулись, а потом с грохотом поставили стеклянную банку на середину стола. Все, кроме спящей бабушки Джанет, посмотрели на содержимое этой банки.

— Ух ты! Где вы его нашли? — поинтересовалась Лара, разглядывая ползущего по стенке мотылька.

— Мы его поймали здесь, он ползал по нашему столу, — ответил Гарри.

— Какой большой. А что он ест? — задал вопрос Уильям.

— А мы не знаем. Мы его не кормили, — выдал Джордж.

— Он же может умереть с голоду. Ах, тут даже дырок для воздуха нет! Как он ещё шевелится? — сказала Лара. — Давайте отпустим его.

— Хорошо, мама, — ответили братья и схватили банку.

— Как бы эта гигантская моль не съела нашу одежду, — в шутку сказал дедушка Джордан.

Гарри и Джордж отодрали упругую резиновую крышку и наклонили банку. С пятнадцати сантиметровым размахом крыльев и длиной чуть больше десяти сантиметров, гигантский мотылёк вылетел из стеклянной тюрьмы. Медленно помахивая крыльями, это создание закружилось вокруг горящей лампочки. Мотылёк, освещенный холодным светом, вращался, демонстрируя свои огромные белые крылья, показывая своё мясистое тело и глядя своими большими сетчатыми глазами.

Крис и Гарри, Уильям с Ларой, дедушка Джордан и дядя Ральф — все смотрели на это летающее создание восторженно и с замиранием сердца.

Затем они ахнули, когда мотылёк медленно начал отдаляться от лампочки, приближаясь к спящей Джанет.

Гигантское насекомое село прямо на макушку старенькой дамы и притихло.

— Видимо, наша Джанет ещё может обольстить представителя мужского пола, — рассмеявшись, сказал Джордан и ударил ладонями по своим бёдрам.

— Теперь будут спать вместе, — спустя несколько минут сказал дядя Ральф. — Пусть ещё...

Его речь перебил дикий вопль миссис Джанет.

Она резко выпрямилась в кресле, будто мертвец, вставший в открытом гробу, и судорожно затрясла своими слабыми руками. Она пыталась поднять их вверх, к макушке, но её старые хрупкие кости и худые дряблые мышцы не позволяли этого сделать. Дикий вопль заглушил все звуки в этом мире. Вопль, подобный пушечному выстрелу.

Крис и Гарри с криком отбежали в сторону, в то время, как дедушка Джордан упал со своего кресла, крича и зовя на помощь:

— Чёрт возьми! Сделайте что-нибудь! Джанет! Джанет!

Захлебываясь кровью порвавшихся связок, Джанет продолжала кричать. Крик этот был полон адской боли и вселенского ужаса. Он был настолько диким и громким, что казалось, будто слышится хор грешников, горящих в аду.

— Что такое? Боже правый, что происходит?! — кричала Лара.

— Мотылёк! — шатаясь из стороны в сторону хрипел Джордан. — Убери его! Быстрее!

Воцарился хаос.

Начал зажигаться свет в соседних домах, а может, и во всем городе. Люди толпами выбежали на улицы и кинулись к источнику крика, громко шлёпая босыми ногами по асфальтированной дороге, зажигая ручные фонари и керосиновые лампы.

Уильям бросился к вопящей Джанет и схватил рукой тело огромного мотылька. Он потянул его, но тварь никак не отдиралась. Она засела в голове, будто сиамский близнец. Тогда Уильям сжал это тело в кулаке и с громким треском потянул на себя. Подбежали другие люди и, схватив его руками, потянули назад.

Резкий вопль, и лёгкое тело Джанет упало на землю замертво.

Внезапно, охваченный безумием, закричал Уильям, и паника с новой силой начала разрастаться. Теперь он глядел то на голову Джанет, макушка которой сейчас напоминала кровавое месиво, испускающее брызги алой жидкости и ошметки кожи вперемешку чёрт знает с чем, то на свою руку, шипящую, покрытую волдырями и местами чёрную, как ночное небо. Рядом лежало раздавленное тело мотылька, земля под которым испускала белый дым.

Уильям всё кричал.

Через черепную муку головы миссис Джанет виднелся пульсирующий мозг, похожий на красное пюре.

Люди, толкаясь и выкрикивая ругательства, гонимые любопытством и нахальностью, столпились над телом старушки.

— Джордж! Гарри! Откуда эта дрянь?! Как она оказалась у нас?!! — кричала Лара.

— Мама, мама, мы не хотели! — заревели братья, стоны которых были заглушены галдежом посторонних людей.

Она подошла к ним вплотную и схватила за руки:

— Откуда?! Как это мразь оказалась в городе?!

— Мы не знаем, мама! — синхронно кричали братья. — Мы нашли его на столе!

Понимая, что допросы здесь ни к чему не приведут, Лара оттолкнула их и кинулась к Уильяму. Хватая того за плечи, она поспешила увести его в дом.

— Чего стоите?! Сделайте что-нибудь! — старик Джордан, растолкав толпу, вылез из образовавшегося круга и свалился на землю. Хватаясь рукой за своё сердце, он шептал:

— Джанет... Джанет...

К нему подбежал Ральф, вид которого был растерянным и очень напуганным:

— Эй, ты как?..

— Это всё Чарльз Смит! — крикнул старик. — Чарльз был коллекционером летающих насекомых. Это он подослал эту тварь! Он убил Джанет!

В толпе послышались испуганные крики и ругательства.

— Джордан, ты бредишь. Это ещё ничего не доказывает, — возразил Ральф. — Откуда у Чарльза такое существо? Зачем ему убивать Джанет? — он тряс старика за плечи, пытаясь привести того в чувство.

Джордан посмотрел на Ральфа, но потом перевёл взгляд куда-то в пустоту. Ральфу казалось, что старик не может сфокусировать взгляд на нём.

— В чём дело?

— Боже... — выдал Джордан.

Внезапно стало тихо, будто в мире пропали все звуки.

Казалось, что наступает рассвет. Тёмное небо гасило свои звёзды, медленно и по очереди, но что-то не то было в этих звёздных исчезновениях что-то иное.

— Туча? — в недоумении спросил Ральф. — Но у нас редко бывают дожди.

— Нет. Это совсем не туча... — прошептал Джордан.

Столпившиеся люди, кучкуясь, светили фонарями и керосиновыми лампами. Светили глубокой ночью белым холодным светом, солнечно-жёлтым, красным и рыжим — от факелов и свечей. Вместе они были будто гигантский светильник, к которому завороженно летят мотыльки.

Подул холодный ветер, а галдёж всё не умолкал...
♦ одобрил friday13
19 июня 2015 г.
Автор: Эдгар Аллан По

В то время, когда в Нью-Йорке свирепствовала ужасная эпидемия холеры, я воспользовался приглашением одного из моих родственников провести недельку-другую в его уединенном, изящно обставленном коттедже на берегу Гудзона. Здесь мы располагали всеми возможными летними развлечениями: могли бродить по лесам, кататься на лодке, удить рыбу и купаться, а также рисовать, заниматься музыкой и чтением; и мы недурно провели бы время, если бы не ужасные известия, которые поступали каждое утро из густонаселенного города. Не проходило дня, чтобы мы не узнали о смерти кого-нибудь из знакомых. И так как эпидемия усиливалась, то мы ежедневно ожидали сообщения о гибели кого-нибудь из друзей. Под конец мы с трепетом и страхом встречали каждого вестника. Самый ветер с юга, казалось, был насыщен смертью. Мысль о страшном бедствии, постигшем огромный город, целиком завладела мною. Я не мог ни думать, ни говорить о чем-либо другом, а во сне меня преследовали кошмары. Хотя у моего хозяина был более спокойный нрав, он тоже упал духом, но всячески старался ободрить меня. Его широкий философский ум никогда не поддавался влиянию воображения. Ужасные события действовали на него удручающе, но он не боялся порождаемых ими призраков.

Его попытки рассеять овладевшее мною необычайно подавленное настроение не увенчались успехом главным образом из-за нескольких книг, найденных мною в его библиотеке. Содержание их было таково, что могло вызвать к жизни ростки наследственных суеверий, таившихся в моей душе. Я читал эти книги без ведома моего друга, и он часто не мог уяснить себе источника мрачных образов, угнетавших мою фантазию.

Любимой темой моих разговоров была распространенная в народе вера в приметы — вера, которую я в то время готов был защищать чуть ли не серьезно, — и между нами возникали долгие и оживленные споры; мой друг доказывал, что подобные верования не имеют под собой никакой почвы, я же утверждал, что столь широко распространенное, стихийно возникшее в народе чувство содержит в себе долю истины и заслуживает большого внимания.

Дело в том, что вскоре после моего приезда на дачу со мною самим произошел случай до того необъяснимый и полный такого зловещего смысла, что мне простительно было принять его за предзнаменование. Я был так поражен и напуган, что решился рассказать о нем моему другу только спустя несколько дней.

Однажды под вечер — день был необычайно жаркий — я сидел с книгой в руках у окна, из которого открывался широкий вид на реку и отдаленный холм, — он был обращен ко мне стороной, на которой оползень уничтожил почти все деревья. Я уже давно отвлекся от раскрытой передо мной книги и мысленно перенесся в повергнутый в отчаяние и опустошенный эпидемией город. Подняв глаза, я взглянул на обнаженный склон холма и увидел нечто страшное: какое-то отвратительное чудовище очень быстро спускалось с вершины холма и затем исчезло в густом лесу у его подножья. Увидев чудовище, я в первую минуту не мог поверить своим глазам и усомнился в здравом состоянии моего рассудка: лишь спустя несколько минут мне удалось убедить себя, что я не сошел с ума и что это мне не приснилось. Но если я опишу это чудовище, которое успел отлично рассмотреть и за которым наблюдал все время, пока оно спускалось с холма, то боюсь, что моим читателям будет не так легко поверить мне.

Сравнивая размеры этого существа с диаметром огромных деревьев, мимо которых оно двигалось — нескольких лесных гигантов, уцелевших после оползня, — я решил, что оно намного больше, чем любой современный линейный корабль. Я говорю «линейный корабль», ибо тело чудовища напоминало по своей форме семидесятичетырехпушечное судно. Пасть животного помещалась на конце хобота футов в шестьдесят или семьдесят длиною, который был приблизительно такой же толщины, как туловище слона. У основания хобота чернела густая масса щетинистых косматых волос — больше, чем можно было бы собрать с двух десятков буйволов. Из нее торчали, загибаясь вниз и в стороны, два блестящих клыка, подобных кабаньим, только несравненно больших размеров. По обеим сторонам хобота, прикрывая его, находились два выступающих вперед прямых гигантских рога в виде призмы совершенной формы, футов в тридцать-сорок длиною; казалось, они были из чистого хрусталя, и в них отражались, переливаясь всеми цветами радуги, лучи заходящего солнца. Туловище имело форму клина, верхушка которого была обращена к земле. Оно было снабжено двумя парами расположенных друг над другом крыльев, густо покрытых металлическими пластинками в форме чешуи, диаметром в десять-двенадцать футов, причем каждое крыло имело в длину около ста ярдов. Я заметил, что верхние и нижние ряды крыльев соединены крепкой цепью. Но главную особенность этого страшного существа представляло изображение черепа, занимавшего почти всю грудь; оно резко выделялось на темном фоне туловища своим ярким белым цветом, словно было тщательно нарисовано художником. С чувством неописуемого ужаса и недоумения смотрел я на чудовище — особенно на зловещее изображение черепа на его груди; и мною с такой силой овладело предчувствие надвигающейся беды, что его невозможно было подавить никакими усилиями разума. Вдруг чудовище разинуло огромную пасть и испустило вопль — такой громкий и полный такой невыразимой скорби, что он прозвучал в моих ушах похоронным звоном; и, когда чудовище исчезло в лесу у подножья холма, я без сознания повалился на пол.

Когда я очнулся, моим первым побуждением было, конечно, рассказать своему другу обо всем, что я видел и слышал, но вряд ли я смогу объяснить чувство отвращения, которое затем удержало меня от этого.

Наконец, однажды вечером, спустя три-четыре дня после этого происшествия, мы сидели вместе в той самой комнате, откуда я увидел чудовище: я на том же кресле у окна, а мой друг около меня на диване. Совпадение места и времени побудило меня рассказать ему о странном явлении. Выслушав меня до конца, он сначала громко расхохотался, а затем принял весьма серьезный вид, как будто не сомневаясь в моем умопомешательстве. В эту минуту я снова отчетливо увидел вдали чудовище и с криком ужаса указал на него своему другу. Он с интересом взглянул в ту сторону, но уверял, что ничего не видит, хотя я подробно описывал ему путь, совершаемый животным, спускавшимся с оголенного склона холма.

Я был страшно взволнован, так как считал, что это видение — или предвестник моей смерти, или, что еще хуже, первый симптом начинающегося сумасшествия. В ужасе откинулся я на спинку кресла и закрыл лицо руками. Когда я отнял их, видение уже исчезло.

Однако мой хозяин несколько успокоился и принялся очень серьезно расспрашивать меня о внешнем виде фантастического существа. Когда я обстоятельно описал его, он глубоко вздохнул, точно избавившись от какой-то невыносимой тяжести, и со спокойствием, которое показалось мне просто жестоким, вернулся к прерванному разговору о различных вопросах умозрительной философии. Я вспоминаю, между прочим, как он с особенной настойчивостью утверждал, что главным источником ошибок при любых исследованиях является склонность человека придавать недостаточное или чрезмерное значение исследуемому предмету в зависимости от расстояния до этого предмета, причем это расстояние очень часто определяется неверно.

— Например, — сказал он, — для того, чтобы правильно определить влияние, которое оказывает широкое распространение демократических принципов на человечество, нельзя не принять в расчет отдаленность эпохи, когда этот процесс может завершиться. Но укажите мне хотя бы одного писателя, пишущего на тему об общественном устройстве, который считал бы это обстоятельство достойным внимания.

Тут он на минуту умолк, встал, подошел к книжному шкафу и вынул элементарный курс естественной истории. Затем, предложив мне поменяться местами, так как у окна ему легче было разбирать мелкий шрифт книги, он уселся в кресло и, открыв учебник, продолжал тем же тоном:

— Если бы вы не описали мне чудовище так подробно, я, пожалуй, никогда не смог бы вам объяснить это явление. Но прежде всего позвольте прочесть вам из этого учебника описание бабочки, принадлежащей к семейству сфинксов, или бражников — отряд чешуекрылых, класс насекомых. Вот оно:

«Две пары перепончатых крыльев бабочки покрыты мелкими цветными чешуйками, отливающими металлическим блеском; жевательный аппарат имеет вид свернутого хоботка, образованного вытянутыми в длину челюстями, по бокам которого находятся зачатки жвал и изогнутые щупики; нижние крылья скреплены с верхними крепким волоском; усики имеют вид удлиненных призматических отростков; брюшко заостренное. Сфинкс Мертвая Голова является иногда предметом суеверного ужаса среди простого народа вследствие издаваемого им скорбного звука и изображения черепа на груди».

Тут он закрыл книгу и наклонился к окну в той же позе, в какой я сидел в ту минуту, когда увидел «чудовище».

— Ага, вот и оно! — воскликнул он. — Оно опять поднимается по склону холма и, признаюсь, выглядит довольно-таки странно. Однако оно вовсе не так огромно и находится не так далеко, как вы вообразили. Дело в том, что оно взбирается по нити, протянутой пауком вдоль окна, и длина «чудовища», мне кажется, равна примерно одной шестнадцатой доле пяди, а расстояние от него до моего зрачка также составляет около одной шестнадцатой доли пяди.
♦ одобрил friday13
15 июня 2015 г.
Автор: Эдгар Вебер

СЕВЕРНАЯ АТЛАНТИКА, БОРТ СУБМАРИНЫ «ZDZISLAW BEKSINSKI», 19 АВГУСТА, 16:55 ПО БОРТОВОМУ ВРЕМЕНИ

Незнакомый сигнал в инфразвуковом диапазоне. Марцин Гловацки рефлекторно взглянул на призрачно-зеленый экран радара. Всё в порядке, они здесь одни. По крайней мере, никаких объектов, сопоставимых с габаритами других подводных лодок и прочих судов, не наблюдалось. Марцин поднял настройки, но и среди более мелких объектов не было ничего рукотворного. Сигнал, тем временем, никуда не пропадал. Инфразвук. Многие морские животные используют ультразвук для ориентировки в пространстве, поиска добычи и общения, но инфразвук — это совсем другой спектр. Киты общаются между собой инфразвуком, но в пределах досягаемости приборов никаких китов не было. Марцин ощутил нечто вроде тревоги — пока еще очень слабой, но все же она возникла, как едва уловимая вибрация где-то в глубине искушённого разума опытного моряка-подводника.

Марцин Гловацки посвятил военно-морскому флоту более 25 лет своей жизни. Причем первые 20 — на вполне обычных атомных подводных лодках, с тесными коридорами и многочисленным экипажем. А последние (крайние — мысленно поправил он сам себя) 5 лет — на субмарине нового типа, предельно секретной и завораживающе технологичной.

Главное преимущество этих новых подводных лодок класса «Upior» [Призрак] — почти полная автоматизация. В остальном «Призраки» почти ничем не отличаются от американских «Морских Волков», на базе которых они созданы. Марцин мысленно перебрал ТТХ этого великолепного технозверя.

Водоизмещение надводное — 7 460 т (10 460 т)
Водоизмещение подводное — 9 137 т (12 158 т)
Длина наибольшая (по КВЛ) — 107,6 м (138 м)
Ширина корпуса макс. — 12,2 м
Средняя осадка (по КВЛ) — 11 м
Скорость (надводная) — 18 узлов
Скорость (подводная) — максимальная 35 узлов, бесшумная до 20 узлов, «тактическая» 25 узлов
Торпедно-минное вооружение — 8 ТА калибра 660 мм, 50 торпед, или 50 ракет, или 100 мин
Ракетное вооружение — до 50 ракет «Гарпун», «Томагавк» с запуском из торпедных аппаратов

Почти. «Seawolf» несет в недрах своего стального тела 126 душ экипажа, в том числе 15 офицеров. «Upior» подчиняется всего лишь двум людям. Его внутренности гулко пусты и не по-флотски просторны. «Принципиально иные приборы» компактны и настолько самодостаточны, что Марцин был почти уверен, что даже эти двое здесь не слишком нужны — всего лишь наблюдатели, молчаливые свидетели хищной техногенной красоты. И вновь всплывал, словно раздутый утопленник, вопрос — за какие заслуги это чудо досталось Польше, далеко не самой сильной и влиятельной стране ЕС и Североатлантического Альянса? Стране, сравнительно недавно вырвавшейся из-под медвежьей опеки соцлагеря? Причем в строжайшей секретности, ведь Призрак несёт на себе ядерное оружие… Пресвятая Дева… Марцин провел ладонью по своим коротким каштановым волосам с редкими проблесками седины. В голове возник образ, как они сейчас выглядят со стороны — длинное, обтекаемое тело, покрытое не гладкой черной краской, а тусклой, угловато-бугристой чешуей, со спинным плавником рубки и необычной носовой частью, едва уловимо напоминающей звериный череп, стремительно рассекает холодную темную воду на глубине 240 метров.

И два опытных морских офицера — всего лишь две искорки органической жизни где-то очень глубоко.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
1 июня 2015 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Мэдер Павел

Обычный вечер после тяжелого трудового дня. Все торопятся домой, в головах лихорадочно бьется идея — добраться как можно скорее домой, включить телевизор или там компьютер и усесться за ним до самой ночи. Отключить голову, в которой лихорадочно бьется лишь одна мысль — завтра опять, опять все это. Ранний подъем, когда так хочется поваляться в постели под теплым одеяльцем, завтрак на скорую руку или еще быстрее, просто кофе с первой сигаретой. Потом бессмысленная работа (сейчас я говорю не о всех, но о многих людях), тупая и монотонная, подкрепленная опять-таки кучей сигарет и парой кружек кофе. Обед, состоящий либо из пирожков, которые истекают маслом, либо, если есть желание — можно отстоять в очереди в столовой и уже исходить из имеющихся средств. Продолжение рабочего дня посвящено ожиданию его конца — в моем случае восемнадцати часов. И когда ты можешь, наконец, отправиться на все четыре стороны, начинается самое интересное — аттракцион «Доберись до дома». Не знаю, как вы, а я езжу на метро. Пробки и так далее — очень долго добираться. А в метро тоже не сахар — душно, полно грязных и потных людей, бомжей и отморозков. Так что остается ждать, пока изобретут телепорт. А пока приходится мучиться.

Вы верите в совпадения? Лично я — не очень. Совпадений не бывает, в конечном счете все вытекает из чего-то. В то, что мы сами творим свою судьбу, я сомневаюсь тоже. В общем, не знаю, наша жизнь — дикая смесь слепого случая и расчетливого хода или же капризного настроения мадам Судьбы. К чему это все я? К тому, что машинист поезда метро, Бенет Уорвик, примерный семьянин и отец двоих детей, забыл накануне выпить прописанные ему кардиологом лекарства. Почему забыл? Он проспал, будильник не сработал — сели батарейки или еще что-то случилось. Эту цепочку можно продолжить, но суть вы уловили, не правда ли?

В тот день я ехал, как обычно, домой, был конец рабочей недели. Вечер пятницы — как много приятного таится в этих двух словах! Лучше только вечер субботы. Над этой темой размышлять можно сколько угодно, но иногда я хочу остановить время и жить в том моменте, когда я прихожу после работы вечером пятницы. Так вот, я ехал в вагоне метро, людей было на удивление не так много, не было привычной давки и столпотворения. Напротив меня сидел мужик и читал газету, тут же сидела девушка и тыкала длиннющими ногтями в «айфон». В дальнем углу вагона сидел бомж, и от него очень сильно воняло. Чем? Да невообразимой смесью запахов — пота, давно немытых волос, перегаром после дешевого пойла. Этот «аромат» заглушал все остальные, и я поднес руку к лицу, чтоб хоть как-то перебить его. Потом из соседнего вагона пришел паренек с баяном и хоть на некоторое время смог отвлечь меня от амбре бомжа и тягостных дум. За это он получил от меня целый доллар. В его кепку, которую он использовал для сбора подаяний, накидали немного мелочи и еще парочку мятых бумажек, и он убрался.

Поезд остановился на очередной станции, и куча народу вывалилась наружу. А зашло несколько человек, в том числе семья — мать, отец и два мальчика примерно одного возраста. Они были похожи друг на друга, почти как близнецы. Один из них, в синей футболке с белыми полосками, был явно чем-то встревожен и все посматривал на своего брата. Мальчики и мать уселись на свободные места, а папаше пришлось стоять. Стоял он с таким видом, будто больше всего хотел бы оказаться где-нибудь вдалеке от них, чтоб никогда их больше не видеть. Лицо у него обильно вспотело и покраснело, он ежеминутно перехватывал кейс из руки в руку.

— Мам! Мне плохо, — захныкал один из мальчуганов.

— Да замолчишь ты?! — шикнула на него мать.

— Ну, мам! У меня живот болит, я больше не могу!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
22 мая 2015 г.
Первоисточник: booksonline.com.ua

Автор: Джон Артур

Ричард Кларк вышел из своего освежаемого кондиционером бунгало и сразу попал в душные, липкие объятия тропического утра. Не успел он пройти и сотни метров, как его тонкая хлопковая рубашка прилипла к спине и на ней в нескольких местах появились большие влажные пятна. Градины пота скатывались по лбу, заливая глаза. Он быстро заморгал, привычным жестом смахнул капли с бровей и устремил взгляд на акваторию сингапурской бухты. Там стояли на якоре десятки грузовых судов, терпеливо дожидавшихся своей партии копры и каучука, чтобы затем с товаром на борту отправиться в неспешное путешествие по белу свету.

Погода практически никогда не менялась. Стоял январь, хотя с таким же успехом это мог быть и июнь, и сентябрь. Месяц за месяцем, день за днем температура устойчиво держалась на уровне девяноста градусов по Фаренгейту, а влажность лишь усугубляла гнетущую духоту. Даже многочасовой проливной дождь в сезон муссонов был не в состоянии ослабить безжалостную хватку оранжерейного экваториального климата.

Кларк успел привыкнуть к такой погоде и почти не обращал внимания на духоту. За последние шесть лет он пообвык на острове и научился понимать его обитателей. Более того, он уже достиг такой степени акклиматизации, что чувствовал себя здесь намного уютнее, чем в любом другом уголке мира. У него появилось много друзей как среди белых, так и среди аборигенов, и он каким-то образом даже ухитрялся получать удовольствие от местной общественной жизни, которая, по оценке многих, с концом эры колониализма пришла в полнейший упадок. Ему не представляло особого труда раствориться в массе местного населения. Иссохший от курения опиума работник китайской прачечной, меняла-индус с эбеновым цветом кожи, золотозубый индонезиец — все они знали его и относились к нему с почтением. Он, в свою очередь, уважал их верования и обычаи и вообще считался их другом. Многие из его знакомых европейцев прямо заявляли, что он и мыслить стал по-восточному, хотя сам Кларк прекрасно знал, что ему предстоит еще очень многому научиться. Именно это желание воспринимать новое было причиной того, что он, в сущности, перестал вспоминать о своем прежнем доме и вообще об Англии.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
19 мая 2015 г.
Автор: Josef K

Когда я проснулся в то воскресное утро, последняя буря уже повисла на горизонте. Она наступала с юга, огромная и, на первый взгляд, неподвижная стена пыли. Я был бы рад поспать допоздна, как я обычно и делал с тех пор, как Адель уехала, забрав с собой девочек. Однако отдаленные грохот и треск вытащили меня из постели еще до рассвета. Ранним утром я тупо бродил по ферме, открыл дверь в хлев, завел туда двух упрямых свиней и закрыл окна. Вскоре я застыл на месте, глядя на извивающийся образ в небе. Он растянулся по всему небосклону, катясь от самой границы с Небраской. В воздухе повис сухой электрический холод, и пожелтевшая пшеница закачалась в ожидании.

Я был в трансе. Мои глаза смотрели вдаль, когда я увидел на западе светло-серое облако пыли, выделявшееся на фоне растущей черноты. По дороге в направлении фермы галопом мчался всадник на лошади, и мои глаза, уставшие от пыли, заметили его силуэт. У Карла Джордана была ферма по соседству с моей, и я помню, как в дни моей молодости его громкий хохот согревал наш дом по вечерам. Его широкая желтеющая улыбка была едва заметна под усами и широкими полями черной шляпой. Его черный костюм был покрыт слоем пыли, который он, как видно, забыл стряхнуть.

— Эдди, — сказал он усталым голосом. — Ты сегодня не идешь в церковь?

Я не ходил туда уже несколько месяцев, и он как-то сказал, что завидует мне. У меня просто не было в этом потребности, и я наслаждался свободными часами. Я решил проигнорировать этот вопрос.

— В чем проблема, Карл? — спросил я. — С Мэтти все в порядке?

Он повернулся к югу, в сторону надвигавшейся бури, и принялся жевать нижнюю губу. Через несколько секунд он глубоко вздохнул.

— Хаттерсоны мертвы. Все, кроме Саула, — сказал он ровным голосом, даже не посмотрев на меня. Услышав его слова, я почувствовал холод у себя внутри. Я представил себе младшего Хаттерсона, светловолосого двухлетнего ребенка, которого я несколько дней назад видел в магазине вместе с Саулом и Молли.

— Как? — спросил я. Он скорчил легкую гримасу, не переставая смотреть на юг.

— Саул пропал. Никто не видел его с прошлой ночи. Молли и дети мертвы, а он исчез. Это нехорошо, — Карл немного качнулся, и только тогда я заметил, насколько он постарел. — В Пиктоне собралось целое гнездо шершней. Говорили, что он вот-вот потеряет ферму.

Мне не пришлось долго думать, прежде чем я уловил связь между этими фактами.

— Мэтти в порядке, — сказал он после еще одной секунды молчания. — Просто немного приболела, спасибо, что спросил, — он оторвал взгляд от черных облаков и посмотрел на меня. У него на лице была бледная копия его привычной улыбки, а глаза жмурились от беспокойства. Казалось он хотел что-то сказать, но вместо этого только кивнул, а потом взял в руки поводья.

— Будь осторожен, Эдди, — сказал он и направился в сторону своей фермы. Он скакал галопом, все еще оглядываясь в сторону бури.

К полудню я только и видел, как она приближалась, закрывая солнце.

* * *

Ураган пыли обволакивал нас. Подобно рукам Бога, он закрывал от нас небеса. Я, как мог, старался сдерживаться в употреблении спиртного, хотя в то утро мне очень хотелось выпить. Тем временем черный ветер несся по земле так, что щепки летели. Во времена прежних штормов, бледных и вялых в сравнении с этой бурей, девочки прижимались к Адель, которая читала им Библию. Я помню, как её голос превращался в нервный полушепот, когда она доходила до страниц Апокалипсиса. Прежде я смеялся над её страхом и трепетом, но сейчас, глядя на бушующее небо, я и сам еле сдерживал дрожь.

Когда к вечеру небо потемнело еще на несколько оттенков, я приготовил себе яичницу и опустошил бутылку бурбона. Потом я лег в постель, слушая, как гудит небо, а земля переворачивается с ног на голову.

К утру шторм стал только сильнее, и солнце только иногда мелькало сквозь смерч, как тлеющий уголек. Не было ни намека на то, что буря затихнет, а мне надо было покормить скот. Я надел защитные очки и обвязал вокруг рта платок, но все равно кашлял от пыли, которая нахлынула на меня, как только я вышел на улицу. Иногда мне казалось, что вот-вот пойдет кровь из горла.

В пыли хлев был едва виден, но, полагаясь на инстинкты, я все-таки его нашел. К его стене прижался высокий холм из черной пыли, и мне пришлось несколько раз ударить ногой в дверь, чтобы её очистить. Внутри все было засыпано пылью, и коровы со свиньями были покрыты слоем грязи. Они стояли с покрасневшими глазами и дергались от каждого треска балок в хлеву. Им было не до еды.

У меня что-то дернулось в груди, когда к моему дому подошел Карл, ведя за собой напуганную лошадь. Борода у него была вся покрыта пылью, и ему даже пришлось зайти ко мне на крыльцо, чтобы протереть очки. Однако он не вошел, а просто позвал меня жестом.

— Ты должен пойти со мной! — кричал он сквозь бурю. Его тон ужасал меня. Я не спорил, просто надел очки и протянул ему платок, чтобы закрыть рот. Я шел за ним, придерживаясь одной рукой за лошадь. Карл с трудом пробирался сквозь пыль. Опираясь на свою память, он избегал ям и прочих неровностей на дороге. Мы осторожно прошли полмили, минули ферму Карла и направились в сторону клонящихся очертаний фермы Коллинза. С нашим приближением страх все крепче сжимал мое сердце.

Дверь была распахнута и сорвана с одной из петель. Теперь она со скрипом качалась на ветру. Я увидел Роджера Коллинза, осевшего в дверном проеме с запекшейся кровью на лбу. Его глаза были открыты, левый глаз был залит кровью из отверстия от пули во лбу. В своих руках он сжимал ружье.

Абигейл Коллинз и её ребенок были в доме — они сидели, съежившись в углу комнаты. Кровавые цветы на ткани их одежды были яркими и живыми.

За столом, словно приготовившись к обеду, сидела другая фигура, грязная и покрытая черной пылью. Она казалась собранной, стройной и гордой, несмотря на чистую и бескровную пулевую рану в горле. Кожа была сухой и морщинистой, глаза закрыты. У нас ушло несколько долгих секунд на то, чтобы узнать высушенное лицо. Это был Саул Хаттерсон, державший в руках револьвер. Он выглядел так, будто был мертв уже неделю. Неприлично широкая улыбка открывала миру почерневшие сухие десны.

Несмотря на бушевавший шторм, в доме была неземная тишина, и я слышал, как стучало мое сердце. Я повернулся к Карлу с лицом, умолявшим хоть о каком-то объяснении.

— Я принес им кое-какие консервы. Роджер волновался, что их запасы долго не протянут, — крикнул Карл, закрывая Роджеру глаза и вытирая кровь с руки. Он посмотрел на меня и сказал: — Джед пропал.

Я снова осмотрел комнату и повернулся к Карлу.

— Ты ведь не думаешь, что Джед… — я начал, но так и не посмел закончить свою мысль. Джед был тихим и болезненным ребенком, но по какой-то непонятной причине он всегда вызывал у меня тревогу.

— Нет, — рявкнул Карл. — Не думаю, что 15-летний способен на такое. Но я не думаю, что это был Саул. В этом нет никакого смысла. — Он еще раз протер свои очки.

— Да, это бессмысленно, — согласился я.

— Надо ехать в Пиктон, сказать кому-нибудь, но ты должен вести форд Коллинза. Сомневаюсь, что мне удастся добраться до города на лошади, — Карл выглядел немного смущенным, хотя выражение его лица скрывали пыль и борода. Я последовал за ним к хлеву.

Модель А несколько раз прохрипела, перед тем как окончательно заглохнуть. Когда я открыл бензобак, наружу вырвалась смесь пыли и бензина. Я еще долго от нее откашливался, пока мы шли к трактору Коллинза. Когда мы отвинтили крышку бензобака, внутри оказалась та же липкая смесь.

Обратный путь к нашим фермам прошел в тишине. Мое сердце билось, и мне с трудом удавалось дышать ровно. Сперва мы проверили трактор Карла, потом мой, оба оказались бесполезными — забитыми пылью. Даже если Карл поддался панике, он это искусно скрывал.

— Эдди, я не знаю, что это значит, — крикнул он мне, когда мы согнулись над трактором. — Но я был бы рад, если бы ты остался на ночь со мной и Мэтти. Я уверен, что утром буря разойдется. — Я увидел вспышку страха в его глазах, и это принесло мне немного спокойствия.

* * *

Карл шел впереди, с тревогой думая о Мэтти, которая была больна и лежала в постели. Я согласился зайти к нему, но сначала зашел к себе взять дробовик и коробку кофе. Не знаю, начинал ли я спиваться, но я точно помню, что сделал несколько жадных глотков бурбона.

Я помню, что в тот день я здорово утомился, но не припоминаю, как я оказался на холодном деревянном полу. Когда я проснулся с ружьем и пустой бутылкой в руках, небо стало посветлее, но черное облако смерча по-прежнему окружало нас со всех сторон. Вторник. Или уже среда? Как только я понял, что заставил Карла и Мэтти ждать всю ночь, на меня обрушились угрызения на меня.

Убедившись, что вся вода в доме закончилась еще вчера, я оделся и вышел к колодцу. Я нажал на ручку насоса в надежде услышать звуки воды. Она с трудом поддалась, но вместо воды полилось нечто черное и вязкое, густая черная паста. Я уронил ведро от отвращения, вспомнив вчерашний страх. Я быстро развернулся и пошел в сторону фермы Карла.

По дороге я оглянулся, но не смог разглядеть даже очертаний своего хлева. Я был один, окруженный стеной ветра и грязи. Я не знал, что происходило. В панике я побежал к ферме Карла, полагаясь только на слабую надежду, что я бегу в правильном направлении.

Когда показался маленький некрашеный домик, я увидел лошадь Карла, неподвижно лежавшую на земле, все еще привязанную к перилам крыльца. У стены сформировалась небольшая дюна черной пыли. Дверь была открыта нараспашку и ударялась об стену от каждого дыхания бури.

Моя паника переросла в настоящую лихорадку, когда я вошел внутрь.

Мэтти лежала на полу, рядом с ней валялись простыня и клочки её ночной рубашки. Шея была свернута, голова разбита, а стеклянные глаза смотрели прямо на меня. Изо рта высовывался почерневший язык.

На её кровати сидел высушенный труп Джеда Коллинза, пропавшего мальчика. Он сидел и улыбался, глядя на мир своими черными, пустыми глазницами.

Карла нигде не было.

Я тихо вышел из дома. Мой мозг ходил кругами, пытаясь понять смысл происходившего безумия. Страх заполнил мои конечности, и я вслепую побежал сквозь шторм к своему дому.

Я направлялся к неуклюжему силуэту своего хлева; легкие загорелись огнем, когда я вдохнул целую порцию пыли. Я ни о чем не думал, просто хотел выбраться из бури как можно скорее. Куда-нибудь подальше от опустевших домов моих соседей, пустых глаз и злобных улыбок.

Я сумел добежать до притока Миссури, который омывает край моей земли. Я издалека увидел очертания реки сквозь стену несущейся пыли. Когда я подошел к реке, у меня горели легкие, а ноги вконец вымотались. Вода была черной и густой, и я, не веря своим глазам, увидел, как она текла под черным кипящим небом — медленно как смола. И вот тогда я начал все понимать.

* * *

Я закрыл все окна, движимый стремлением действовать. Дверь я забаррикадировал при помощи шкафа Адель, сверху на который я положил деревянный сундук.

Я еще не знал, что именно придет ко мне этой ночью, и мне нужно было время, чтобы это понять. На полу лежала последняя пустая бутылка из-под бурбона, и это обрадовало меня. Я должен был быть трезвым. Я сел, прислонившись к стене, и в ожидании смотрел на дверь.

Небо потемнело, а буря продолжала выть. Я смирил свое дыхание, стараясь сохранять спокойствие до тех пор, пока она не утихнет.

* * *

Оно явилось поздно ночью. Я услышал тяжелые шаги на крыльце; кто-то стучал в окна, словно проверяя их на прочность. Мои ладони, державшие дробовик, немедленно покрылись потом.

Шаги застыли перед дверью, и я увидел, как она напряглась под давлением. Раздался треск, потом шипение, и моя баррикада начала отползать от двери. Сила, давившая на дверь, медленно, но верно возрастала, пока дверь наконец не открылась шторму и тьме.

В комнату тихо вошла фигура. Я был поражен, когда увидел её. Кожа Карла казалась потрескавшейся и рвалась как бумага, когда он двигался. В темноте его пустых глазниц засели два облачка пыли, сиявшие синим пламенем. Он улыбался. Я в жизни не видел такой широкой злобной ухмылки.

Тогда я ощутил странное спокойствие, уверенность, невероятную для всего этого безумия. Я поднял дробовик.

— Эдди, — прошипела тварь внутри Карла. Ее голос напоминал скрип песка. Труп сделал еще один шаг в мою сторону, и я увидел черную струйку, вытекавшую изо рта. — Давай, Эдди, стреляй. Посмотрим, поможет ли это тебе.

Я улыбнулся ему. Я был рад, что Адель и девочки уехали. Да, я был рад, что ударил её так сильно, что она решила меня бросить. По крайней мере, так они избежали гибели.
Оно уже прошло полкомнаты, медленно приближаясь ко мне. От меня ни на секунду не отрывались злобные огоньки в его глазах. Уже знакомый страх медленно поглощал мое временное спокойствие.

В черном водовороте его глаз я увидел великую бурю, покрывавшую всю землю последним мраком. Я увидел цепочки бесконечных убийств, опоясавшие весь мир в ту бесконечную ночь. Я увидел конец.

У меня оставалась лишь щепотка надежды, но этого было достаточно, чтобы вскочить на ноги. Я поднес ружье к своему подбородку и ощутил прикосновение холодного металлического ствола. Тварь внутри Карла застыла на месте и перестала улыбаться. Я знал, что мой ход был верным.

Я был ей нужен. Но ей меня не заполучить.

Я улыбался, упиваясь гневом и бессилием этой твари.

Она зарычала и в ту же секунду выпрыгнула из тела Карла. Его иссохшие мышцы рвались на куски, пока она срывала его с себя как одежду, сбрасывая куски плоти на деревянный пол. Это было облако пыли, полное чистой ненависти. Оно молнией кинулось в мою сторону, быстрее, чем я мог предположить. Тонкие щупальца извивались, подбираясь ко мне, к моим рту и носу. Я чувствовал, как оно ворвалось в мои легкие, живое и горячее.

Я нажал на курок.
♦ одобрила Совесть
Автор: V. B. Rising

В каком-то смысле, подумала Эмили, хорошо быть реабилитированной.

Это слово она подцепила из какого-то недетского фильма. По её мнению, оно означало: «яжсказала». Она же говорила, всем говорила, тем, кто её слушал и тем, кто не обращал внимания. Теперь, сидя в темноте и зловонии, она знала, что когда они узнают, что случилось, они пожалеют, что не верили ей. Так им и надо. Она же говорила. Она всегда говорила, что кто-то живет у нее в чулане.

Им будет очень жаль, когда завтра утром они войдут ко мне в спальню, а меня там нет, подумала она во время очередной встряски. Они шли уже несколько часов: её похититель ступал немыслимо огромными шагами, а она раскачивалась в старом вонючем мешке у него за спиной. Он нес свою ношу, перекинув её через плечо как Санта Клаус мешок с игрушками. Только этот мешок был грязным, и никаких игрушек не было и поблизости. А жаль, подумала Эмили.

* * *

Когда он схватил её, она кричала, пока не оглохла, а потом заплакала. Она плакала, наверное, несколько часов. И все это время он шел по дороге, которую Эмили не видела из-за грубой ткани мешка. Прошло еще несколько часов, и теперь ей было не только страшно, но и скучно. Обычно в таких случаях она пыталась развлечь себя, придумывая разные истории, и в этот раз она начала с истории о самой себе. Жила-была одна девочка, у которой в чулане жил монстр, но никто ей не верил, пока в одну ночь он не пришел и не забрал её.

И тогда они, наверно, впадут в панику и вызовут полицию, и начнутся поиски, и это покажут в новостях, совсем как в полицейских сериалах! Они будут искать меня целыми днями и не найдут. Потом кто-то, скорее всего, Сьюзен или, может быть, Гэби из школы подумает: «Кажется, Эмили что-то говорила про свой чулан, а я была такой тупой, что не поверила».

Эмили ясно представляла себе, как это произойдет. Её мать говорила, что у нее было яркое воображение, и теперь она видела все это ясно и подробно, как в фильмах, которые ей было запрещено смотреть.

В общем, Сьюзен вспомнит то, что я сказала про чулан, продолжала Эмили, и она зайдет ко мне и будет стоять посреди комнаты. Она поймет, что она была глупой, и еще она увидит картинки, на которых я рисовала её, мою сопливую старшую сестру. Потом она встанет на колени, и сорвет с кровати покрывало.

Но там никого не будет! Она вздохнет, и ей будет стыдно. Она встанет на ноги. Потом она еще немного подумает и подойдет к шкафу. Она мммеееедленно, как в кино, протянет руку и потрогает шкаф, и БАМ! — дверь откроется, и оттуда выскочит монстр, и сразу заиграет скрипка: ВЕХ! ВЕХ!

Или она просто попадет в Нарнию, такое тоже иногда случается.

Наверно, даже чаще, чем думают люди, хотя сейчас мало у кого есть такие шкафы. Я единственная в классе, у кого он есть; его нет даже у Тамми Килмер, а она живет в большом особняке.

Ой. Итак, Сьюзен откроет дверцу, а меня ВСЕ РАВНО нет. Почему? Потому что я же говорила!

И тут, наконец, она поймет, что я говорила правду, и что дело в чулане. Я бы приставила к нему кровать, но мне не дали. И хорошо, ведь тогда я бы ни за что не стала бы на ней спать.

Она подойдет к чулану. Потянется к ручке. Так же как и я в ту ночь, когда я наконец поверила, что там никого нет. В ту ночь, когда все были неправы, а я была несчастной дурой, которая это решила это доказать.

Она протянет руку, возьмется за ручку, она окажется теплой, и она остановится. Ручка теплая, и она все поймет, так же, как и я. Она услышит то, что услышала я. Она услышит какие-то звуки.

Ручка двери теплая, и она слышит чье-то дыхание.

И она скажет себе то же самое, что она говорила мне. То, что мне сказали и мама, и мисс Хинкли, и глупая Тамми. Это все твое воображение. Там никого нет. Надо взять себя в руки и побороть свой страх. Если ты боишься чулана, надо просто открыть его и убедиться, что он пуст. Тогда все страхи пройдут.

Даже когда он зафыркает и начнет обнюхивать её, думая, какое блюдо из нее лучше приготовить, она будет повторять сама себе, что это просто воображение.

Потом она откроет дверь.

Там так темно, что сразу его не увидишь.

И тогда будет ясно, что он вовсе не сидит в темноте. Он и есть темнота. И эта темнота проглотит тебя.

А когда ты закричишь, будет уже поздно.

Свернувшись клубком внутри мешка из старой рогожи, Эмили снова заплакала.

Бедная Сьюзен.

Пожалуйста, найди меня.

Хотя, наверно, лучше не ищи меня.
♦ одобрила Совесть
17 мая 2015 г.
Все началось, когда мне было шесть лет. Я учился в школе, была середина урока чтения, и мне ужасно захотелось в туалет. На самом деле, в этом возрасте некоторые дети еще продолжают ходить под себя, и я боялся так опозориться на людях. Я поднял руку и сказал мисс Зебби, что мне нужно в туалет. После обычной речи о том, как я «должен был сходить на перемене», она дала мне ключ к туалету для инвалидов (самому близкому к нашему классу).

Была середина пятого урока, коридоры были пусты и для меня выглядели как пещеры: я тогда еще был очень маленьким. У меня были проблемы с открыванием дверей, так что я минуту-две проторчал, пытаясь открыть эту.

Когда я сел на фарфоровый трон, то услышал стук в дверь.

— Занято, — недовольным голосом ответил я.

Пауза. Потом стук возобновился. Он стал быстрее и решительнее.

— Да подожди ты!

Стук замедлился, и голос ответил:

— Впусти меня. Мне нужно войти внутрь.

Тон говорящего был тонким и пронзительным. Говорил незнакомый мне взрослый. Пусть мне и было шесть лет, но я имел неплохое представление о правилах посещения туалета. В месте, которое чуть больше шкафа, не должно быть двух людей одновременно.

— Уходи!

Стук вновь усилился, превратившись в неистовый барабанный ритм. Я слышал все более и более отчаянные крики:

— Впусти меня! Просто открой дверь, пожалуйста!

Тогда я испугался. Стук и крик были очень громкими, но никто не приходил спасти меня. В конце концов, мой учитель пришел в ярости, потому что прошло почти полчаса. Когда я отказался открыть дверь, он вынул запасной ключ, открыл дверь, отвел меня к директору и вызвал родителей. Я должен был оставаться после уроков до конца недели.

Я так никому и не рассказал, что произошло.

Через несколько недель я вновь столкнулся с таким же явлением. Я только что отпраздновал свой седьмой день рождения, и моя семья устроила барбекю. Стоял великолепный солнечный день. Мы установили всё на заднем дворе, но уголь отказывался гореть. Отец попросил меня пойти и взять разжигатель огня из сарая в палисаднике.

Внутри сарая было довольно тесно, и я не совсем туда помещался, так что я просто открыл дверь, встал на цыпочки, чтобы достать до цели, а потом закрыл дверь. Стоило мне повернуться, как изнутри раздался неистовый стук.

— Открой! Мне нужно пройти! — это был уже другой голос, более глубокий, более задумчивый и злой.

Я ничего не сказал и отошел. Я понятия не имел, что происходит, но был напуган. Тогда кулак опять ударил в дерево, и я вновь услышал голос:

— Маленький ублюдок! Я тебе зубы повырываю! ВЫПУСТИ МЕНЯ!

Я побежал обратно на праздник, остаток дня постоянно оглядывался через плечо.

Как вы наверняка уже догадались, таких голосов было много. Я насчитал по меньшей мере тридцать. Я слышал их почти каждый месяц — все умоляли открыть дверь. В основном это случалось сразу после ее закрытия, как будто эти странные существа следовали за мной. Я никогда никому ничего не говорил и, честно говоря, просто привык к голосам. Они всегда заставляли меня подпрыгивать, некоторые даже смущали, но я знал, что если я не открою дверь, то буду в безопасности. К некоторым голосам я привык настолько, что даже давал им имена. Был один, который всегда появлялся у двери дома. У нас было матовое стекло, и можно было разглядеть силуэт мужчины среднего роста в какой-то кепке. Он всегда молчал, но иногда засовывал в почтовый ящик конверты с пустыми бумагами. Я звал его Почтальоном. Этот был одним из самых жутких. Если я пытался поговорить с ним, существо резко поднимало голову вверх, а потом начинало стучать. Я вообще решил не обращать на Почтальона внимания.

Прошло двадцать лет. Я сохранил в себе столько нормальности, сколько возможно в таких условиях. У меня было много друзей и даже кое-какие отношения с девушкой. Неплохо для парня, который просыпается в середине ночи и внимательно слушает, не стучатся ли в дверь. Да, мои друзья считали меня странным выпендрежником, но мирились с этим.

Но потом вещи начали становиться странными. Ну, точнее, ещё более странными, чем обычно. Три недели назад я проснулся в слезах и холодном поту — сам не знаю, почему. Насколько я помню, до пробуждения я спал спокойно, без кошмаров.

Буквально сразу после того, как я открыл глаза, ко мне в спальню постучались. Но не так, как обычно — это был поистине безумный стук.

— Кто там? — закричал я.

— П-пожалуйста, помоги нам... — ответил некто. Я удивился. Это был тот самый голос, что на том моем дне рождения, но сейчас он казался по-настоящему искренним. В голосе чувствовалась боль, словно говорящий был тяжело ранен.

Я хотел встать, но колебался. Меня никогда раньше не искушали таким образом. Честно говоря, я в то утро был очень близок к открытию двери, но в итоге удержался от этого шага.

Через два дня я зашел в местный магазинчик. Я только заплатил за бутылку молока и газету, когда кто-то сильно ударился о дверь. Одновременно послышался длинный плачущий визг боли. Я повернулся к двери, но на стекле было расклеено столько рекламных бумажек, что я разглядел лишь силуэт женщины, стучавшей по стеклу ладонями. Продавец смотрел на меня как на сумасшедшего. В конце концов, я спросил, есть ли у него туалетная комната и прятался там десять минут, пока крик не прекратился.

Так повторялось еще четыре раза — я слышал смесь криков и слезных призывов. А вчера приходил Почтальон. Сначала он вежливо постучал, а потом просунул конверт в ящик.

Потом еще. И еще.

В общей сложности десять коричневых конвертов. Почтальон подождал несколько минут, пару раз постучал, потом оставил меня в покое.

Каждое письмо содержало лист бумаги формата А4. Но кто-то что-то на них писал, да с таким нажимом, что в центре каждой была большая дырка, а края потерлись. Я сунул их обратно в конверты и попытался выбросить все это из головы.

Ночью кто-то яростно стучался в дверь моей спальни. На этот раз не было ни крика, ни воя, ни рева. Просто плач. Десятки и десятки голосов тихо всхлипывали.

Еще один удар в дверь. Штукатурка посыпалась со стен на ковер. До сих пор не было слышно ни одного слова, за дверью лишь плакали.

Бам.

Я вскочил со стула.

Бам.

В углу двери появилась паутина из трещин.

Мой телефон зазвонил, и я услышал стук в оконное стекло. Я снял трубку и на том конце услышал еще больше плачущих голосов. Даже не рыдающих — это больше походило на рев ужаса и тоски. Я повесил трубку, но звонок продолжался, так что я отключил телефон.

Почти всю свою мебель я подтолкнул к двери и окну. Так прошло три часа с начала стука, который не ослабевал, как и плач. Я был абсолютно уверен, что моя дверь долго не протянет. Что касается моей недобаррикады, ее можно разбросать за пару минут. Я впервые столкнулся с реальной возможностью смерти.

Бам.

Чего они хотят?

Бам.

Может, они и не хотят причинять мне боль?

Бам.

Раньше они казались страшными, несущими угрозу.

Бам.

Зачем они это делают?

Бам.

Может быть, стоит и открыть...

Бам.

Может быть, стоит впустить их...

И вдруг наступила тишина. Даже плач прекратился. Я сидел не шевелясь в течение минуты, потом встал и поспешил к двери, чтобы выйти на улицу и убежать подальше от этой комнаты и проклятого стука. Разобрав баррикаду, я повернул ручку...

Заперто.

Опустившись на колени, я заглянул в замочную скважину. За моей спальней не было привычного коридора — там была другая комната, какая-то библиотека или учебный класс. Там никого не было, кроме ребенка, который сидел ко мне спиной и читал. Я постучал в дверь:

— Эй, парень! Открой дверь, ладно?

Он удивлённо оглянулся.

— Да, я здесь! — громче сказал я. — Можешь открыть дверь, пожалуйста?

— Я не могу. Я наказан. Мне нельзя ни с кем говорить. Уходи.

Он отвернулся от меня.

Поставленный в тупик и раздраженный, я начал вставать. Громкий стук еще раз нарушил тишину. Звучало так, будто что-то тяжелое ударилось о стекло. Мое окно!

Это была даже не попытка прорваться внутрь. Кто бы ни был за занавеской и стеклом, оно знало, что я внутри. Оно знало, что я напуган. И оно хотело, чтобы я боялся.

Я прильнул к двери и начал отчаянно бить по ней кулаками:

— Эй! Впусти меня! Мне правда нужно, чтобы ты открыл дверь...
♦ одобрил friday13
Автор: Джо Хилл

Примерно за месяц до срока сдачи материалов Эдди Кэрролл вскрыл коричневый конверт, и в руки ему скользнул журнал «Северное литературное обозрение». Кэрроллу часто присылали всевозможные журналы: по большей части они носили названия вроде «Плясок на кладбище» и специализировались на литературе ужасов. Приходили и книги. Квартира в Бруклине была завалена книгами: гора на диване в кабинете, стопка возле кофеварки. Везде. И все это — сборники ужастиков.

Прочитать их полностью не представлялось возможным, хотя когда-то (тогда ему было тридцать с небольшим и он только что стал редактором альманаха «Лучшие новые ужасы Америки») Кэрролл старался ознакомиться с каждой книгой. Он подготовил к печати шестнадцать томов «Лучших новых ужасов», посвятив альманаху уже треть своей жизни. Это означало, что он потратил тысячи часов на чтение, редактирование и переписку — тысячи часов, которых никто ему не вернет.

Со временем журналы стали вызывать у него особую неприязнь. Печатали их на самой дешевой бумаге самыми дешевыми красками. Он ненавидел следы краски на своих пальцах, ненавидел ее резкий запах.

Он не дочитывал до конца большую часть рассказов, за которые все-таки брался. Он не мог. Он слабел при мысли о том, что придется осилить еще одну историю о вампирах, занимающихся сексом с другими вампирами. Он решительно открывал подражания Лавкрафту, но при первом же болезненно серьезном намеке на Старших богов чувствовал, что внутри немеет какая-то очень важная его часть — так немеет в неудобной позе рука или нога. Он боялся, что эта важная часть — душа.

Вскоре после развода с женой обязанности редактора стали для Кэрролла утомительным и безрадостным бременем. Иногда он думал и даже мечтал о том, чтобы отказаться от должности, но быстро возвращался к реальности. Редактирование «Лучших новых ужасов» приносило двенадцать тысяч долларов ежегодно, и это была основа его дохода. Ее дополняли гонорары за другие сборники и журналы, разнообразные выступления и семинары. Без двенадцати штук ему пришлось бы искать настоящую работу, а это худшее, что может с ним случиться.

Название «Северное обозрение» было ему незнакомо. На плотной шершавой бумажной обложке изображались неровные ряды сосен. Штамп на оборотной стороне журнала сообщал, что обозрение издано Катадинским университетом в штате Нью-Йорк. Кэрролл раскрыл журнал, и оттуда выпал сложенный пополам листок — письмо от редактора, преподавателя английского языка по имени Гарольд Нунан.

Прошлой зимой к Нунану обратился некий Питер Кубрю, работавший на полставки в технической службе университета. Нунан, тогда только что назначенный редактором «Северного обозрения», объявил открытый конкурс, и Питер принес свой рассказ. Нунан из вежливости пообещал ознакомиться с рукописью. Когда он прочитал рассказ, озаглавленный «Пуговичный мальчик: история любви», то был просто поражен и скупой выразительностью языка, и отталкивающим содержанием.

Для Нунана редактирование журнала было новым делом. Он сменил ушедшего на пенсию Фрэнка Макдэйна, прослужившего на своем посту двадцать лет, и горел желанием обновить издание. Нунан хотел публиковать такие произведения, чтобы они всколыхнули чувства и разум читателей.

«Боюсь, в этом я даже слишком преуспел», — писал Нунан.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
Автор: JustJack

На моей стене висит плакат «I Want to Believe», широко известный благодаря сериалу «The X-Files». Это девиз всей моей довольно долгой жизни.

Жизнь я посвятил расследованию и изучению различных древних легенд, паранормальных событий, «проклятых» мест. Я путешественник и писатель, был во множестве экспедиций в самые дикие и заброшенные уголки нашей планеты. Объездил почти всю Россию. Был на Байкале, проводил по несколько суток в местах, куда местные шаманы запрещают ходить под страхом смерти, «так как духи гневаются и расплата будет ужасной». Почти месяц провел на «перевале Дятлова», изучал древние захоронения, заброшенные кладбища, «мертвые деревни» в тайге, в окрестностях Читы.

Ни разу я не столкнулся с чем-нибудь сверхъестественным или хотя бы мистически-загадочным. Да, для кого-то это, может, и хорошо, но для меня — полное разочарование. Хочу рассказать про одну экспедицию, которая состоялась в далекие 60-е годы в Карибском районе. Тогда мне несказанно повезло, что я остался в живых.

Через знакомых я узнал легенду о «проклятом озере». Вкратце — в ней говорилось о заброшенном, далеком озере, где ранее местные племена (на данный момент уже вымершие) проводили жуткие ритуалы человеческих жертвоприношений в угоду своим языческим богам. Якобы в определенную ночь по лунному календарю любой, кому не посчастливилось забрести в эти покинутые места, встретится с духами жертв, которые жестоко мстят любому, кто оказался в границах данного озера. Местные избегают этого места, но за хорошее вознаграждение проводник может согласиться показать дорогу.

Естественно, меня эта история заинтересовала. Из неё могла получиться отличная статья для издательства. Недолго думая, я созвонился с главным редактором и согласовал командировку. Состав группы был маленький: я, моя жена (по совместительству мой корректор) и мой старинный друг Алексей, который работал штатным фотографом в том же издательстве, что и я. Не буду описывать долгий перелет и то, как мы добирались с проводником до места. Прибыли мы в день, указанный в легенде. Осталось только дождаться ночи.

Разбив лагерь где-то в паре километров от нашей цели, мы решили отправиться на озеро и все внимательно осмотреть при свете дня. Место действительно было глухое и заброшенное — озеро скорее напоминало небольшое грязное болото с абсолютно черной водой, но в целом ничего таинственного и особо зловещего мы не обнаружили. На берегу кое-где даже цвели красивые кусты гавайской розы. Никаких алтарей, идолов и прочей языческой атрибутики. Алексей сделал несколько снимков. Моей жене и Алексею место совершенно не понравилось, они наотрез отказались находиться тут ночью вместе со мной. Они люди суеверные, верят даже в приметы наподобие «черной кошки» — другого я от них и не ожидал. Мы вернулись в лагерь.

Вот, наконец, и ночь. Пора.

Алексей вручил мне фотоаппарат и кое-какую звукозаписывающую аппаратуру. Я взял палатку, термос с кипятком, пару банок тушенки, фонарь и прочую мелочь и отправился на озеро. Добрался благополучно, разбил палатку на берегу в двадцати метрах от воды. Ждать предстояло долго, и я решил заварить себе чай. Надо сказать, что я очень люблю чай с розовыми лепестками — они придают чаю превосходный аромат и вкус. Я насобирал несколько бутонов с близлежащих кустов, засыпал в термос, добавил чай и стал ждать, пока он заварится. Ночь была очень жаркая — или, может, мне так казалось из-за повышенной влажности. Луна была очень яркая, что обеспечивало отличную видимость.

На озере ровным счетом ничего не происходило. Я сидел рядом с палаткой, попивал чай и смотрел на воду. Прошло где-то часа два. Вдруг я кое-что заметил.

Отражение луны в озере изменилось. Оно поплыло в сторону. Потом на воде появились рябь и радужные отражения, какие бывают у мыльных пузырей при свете солнца. Странные звуки заполнили джунгли — это было похоже на бешеную какофонию, состоящую из криков птиц или животных. Мне ни разу не доводилось слышать такое.

Внезапно все смолкло. Остались лишь всплески, будто кто-то кидал с берега камни в озеро.

Вода забурлила. Мне показалось, что она закипела. Потом из воды стали медленно выходить видения самых жутких моих ночных кошмаров: сгнившие трупы, скелеты, на которых лишь местами сохранилась плоть. Их мертвые, объеденные рыбами лица повернулись ко мне. В пустых глазницах пылал дьявольский огонь. Еле переставляя ноги, они направились ко мне.

Я не мог пошевелиться, меня как будто парализовало.

Потом я услышал шум за палаткой. Я резко очнулся и вскочил на ноги.

Со стороны джунглей к палатке приближались демоны, жуткие твари — хозяева джунглей. Я как-то читал о них в одной из легенд. Их увенчанные огромными когтями руки тянулись ко мне. Из глоток вырывалось сиплое шипение, похожее на стон...

Мне нужно оружие! Да, в палатке же есть походный нож! Я нырнул в палатку, выхватил нож, который лежал под спальником, и выскочил наружу.

К демонам присоединился Алексей. А вот и жена бредет в мою сторону в окружении мерзких тварей. Мне стало ясно, что они специально меня заманили в эти места...

Ярость и страх окончательно затопили мой рассудок.

* * *

Утром меня спасли те, кого я ночью причислил к своим врагам. Срочно доставили в местную больницу, где мне врачи сделали промывание желудка и приняли прочие меры для дезинтоксикации организма.

Потом я неоднократно возвращался на это озеро, но ничего аномального со мной не происходило. Я не отчаиваюсь. На очереди Хорватия, район «Белых Вдов» (там живут вдовы, мужья которых погибли или пропали без вести в море). Говорят, там в определенное время можно увидеть призраки моряков, которые стремятся вернуться к своим семьям. Посмотрим, изучим. Я обязательно туда доберусь. Почему? Потому что «I Want to Believe».

* * *

P. S. Роза гавайская — редкий пример растения, галлюциногенные свойства которого были открыты относительно недавно. В то время как другие растения из семейства Convolvulaceae, такие как Rivea corymbosa (местное название — Ololiuhqui) и Ipomoea violacea (местное название — Tlitliltzin), использовались в шаманских ритуалах Латинской Америки на протяжении веков, роза гавайская оставалась незамеченной. Её свойства впервые были исследованы в 1960 году, при этом оказалось, что в действительности она обладает наивысшей концентрацией психоактивных веществ из всего семейства.
♦ одобрила Совесть