Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЗА ГРАНИЦЕЙ»

Первоисточник: www.mrakopedia.ru

Пожалуйста, дайте мне знать, если у кого-нибудь ещё есть экземпляр книги «Как играть в одиночестве». Меня действительно пугает то, что, возможно, я — владелец единственного экземпляра. Я заказал её с сайта… Barnes & Noble, по-моему, не помню точно. Когда я немного почитал эту книгу, то связался с ними, но мне ответили, что никогда не продавали ничего подобного.

«Как играть в одиночестве» — маленькая чёрная книжка, примерно 13 на 8 сантиметров. Обложка без иллюстраций, просто название белыми буквами. Страницы выглядят, как ксерокопии рукописных страниц из блокнота, нумерация отсутствует. На первой странице есть заголовок и ничего более: ни имени автора, ни издательства, ничего. Я пролистал всю книгу, но информации нет нигде. Я не имею ни малейшего понятия о том, кто написал эту чёртову книгу.

Книга поделена на короткие части, каждая содержит инструкцию, как играть в очередную игру. Части пронумерованы, но раскиданы по книге беспорядочно. Я использую слово «игры» довольно условно, потому что инструкции, как правило, откровенно странные, а описываемые игры не похожи ни на какие из тех, в которые я когда-либо играл. Вообще говоря, многие из них выглядят, скорее, как какие-то ритуалы. Тот факт, что их предполагается проводить в одиночестве, представляется мне весьма тревожным. Просто… А-а, просто посмотрите на некоторые из этих инструкций сами, и поймёте, о чём я говорю.

------

ЧАСТЬ 23: ПРЯЧЬСЯ

В эту игру нужно играть в полной темноте. Света не должно быть совсем, или они не придут.

Убедись, что в доме, в котором ты находишься, царит полная темнота. Если в доме несколько этажей, на всех должно быть темно. Полная темнота — это когда ты не чувствуешь разницы, закрыты у тебя глаза, или открыты.

Когда ты добился полной темноты, найди угол, стены из которого выходят на север и на восток, встань ровно в полуметре от него, закрой глаза руками и начни считать.

Если ты досчитал до 100 и ничего не произошло, прекрати считать и включи весь свет в доме. Ты проиграл. Если ты услышал шёпот из угла, считающий вместе с тобой, прекрати считать. Не смотри в угол. Выйди из комнаты, не смотря в угол. Игра началась.

Когда ты зайдёшь в другую комнату, найди, где спрятаться. Если счёт прекратился до того, как ты спрячешься — ты проиграл. Когда ты найдёшь, где спрятаться, оставайся там. Молчи. Не двигайся. Если ты покинешь своё укрытие до конца игры — ты проиграл.

Когда шёпот прекратит считать, он скажет «Я иду искать» и станет искать тебя. Не покидай укрытие, или тебя найдут. Если тебя найдут — ты проиграл. Если загорится свет — оно сдалось.

Игра окончена. Ты победил.

* * *

ЧАСТЬ 54: ЖДИ

В игру нужно играть накануне какого-то особого дня, например, дня рождения или другого праздника.

В самом начале дня, до того, как делать что-то ещё, зажги огонь. Это может быть свеча, бумажка, что угодно. Для них это неважно. Вглядись в глубины огня и прошепчи: «Завтра — особый день. Да будет так». Затем коснись огня указательным пальцем своей преобладающей руки. Игра началась.

С этого момента до полуночи ты должен не дать огню погаснуть. Если он погас — ты проиграл. Кроме того, ты не должен спать на протяжении всей игры. Если ты заснул — ты проиграл.

Если ты следовал правилам, пламя угаснет ровно в полночь. С этого момента ты можешь идти спать — это не приведёт к проигрышу. На следующий день ты лишишься важного для тебя предмета и получишь два, которые будут для тебя эквивалентно ценными.

Игра окончена. Ты победил.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
31 марта 2015 г.
Первоисточник: andem.info

Давайте на некоторое время забудем об оборотнях, вампирах и привидениях. То, что теоретически ближе к нам, пугает несомненно сильнее, чем отдаленные и чужие страхи. Но перенесемся в Египет, страну беспощадного солнца, бесконечного песка и многочисленных древних легенд. Египтяне всегда славились своим знанием потустороннего мира. Так что же постигло тех несчастных, которые пришли туда, куда их не звали, и вскрыли то, что было запретным?..

Речь пойдет о проклятии, которое якобы постигает всякого, кто прикасается к могилам царских особ и мумиям Древнего Египта. Гробница фараона была обнаружена 6 ноября 1922 года англичанами — археологом и египтологом Говардом Картером и собирателем древностей Джорджем Карнарвоном в ходе продолжавшейся 6 лет поисковой экспедиции.

Лорд Карнарвон субсидировал экспедицию — он верил в свою звезду. Но известие все же застало его врасплох. Спустя две недели он был на месте раскопок и, даже не распаковав чемодан, немедленно отправился к гробнице. Все печати были в полном порядке, и это значило, что грабители до нее не добрались. Проходя коридорами, минуя камеру за камерой, Картер, Карнарвон и все, кто шел с ними, буквально на каждом шагу натыкались на сокровища. Но вот и последняя камера. В зияющую черноту первым шагнул Картер.

— Ну, что вы там видите? — теряя выдержку, громко прошептал Карнарвон.

В ответ вспыхнуло легкое пламя свечи, и спустя еще несколько томительных мгновений глухо зазвучал голос Картера:

— Вижу несметные, сказочные сокровища...

Ослепленный их блеском, он не сразу приметил неброскую глиняную табличку с краткой иероглифической надписью: «Вилы смерти пронзят того, кто нарушит покой фараона». Нельзя сказать, что это грозное предупреждение позабавило ученого. Нет, сам Картер не был напуган — но что, если текст станет известен рабочим? Это могло бы загубить раскопки, не имевшие аналогов в мире. Нет, Картер пойти на это не мог, и по его негласному распоряжению дощечку не включили в инвентарный список находок. Теперь ее никому и не сыскать. Все, кажется, сумел предусмотреть великий ученый — все, кроме одного: в объемистом каталоге сокровищ фараона оказался амулет. Немного спустя на тыльной его стороне был обнаружен текст: «Я тот, кто зовом пустыни обращает в бегство осквернителей могил. Я тот, кто стоит на страже гробницы Тутанхамона».

Это было второе предупреждение.

Их было семнадцать человек, следом за Картером и Карнарвоном шагнувших 13 февраля 1923 года в погребальную камеру Тутанхамона. «Похоже, никому не хотелось ломать печати: едва отворились двери, мы почувствовали себя там непрошеными гостями»,— писал впоследствии Картер.

Скорее всего, под этим «мы» Картер имел в виду Карнарвона: проведя всего несколько дней в Луксоре, лорд вдруг отправился в Каир. Стремительность отъезда походила на панику: мецената экспедиции заметно тяготило близкое соседство с гробницей. Бросив все, он уехал, не дождавшись даже составления перечня найденных там сокровищ.

В самом начале апреля в Луксор пришли из Каира дурные вести: Карнарвон прикован к постели тяжкой загадочной болезнью. Все попытки врачей хоть как-нибудь облегчить его состояние ни к чему не приводят.

Осталось свидетельство сына лорда, приехавшего в Каир из Индии, чтобы провести отпуск с отцом. За завтраком лорд почувствовал легкое недомогание. Небольшая поначалу температура вдруг резко подскочила, жар сопровождался сильным ознобом, и уже никто не в силах был ему помочь выбраться из этого состояния. Таким застали больного его родственники и Картер.

Спустя еще несколько дней в дневнике Карнарвона-младшего появилась запись: «Разбудив меня, сиделка сказала, что отец умирает. Мама тоже дежурила у постели, она и закрыла ему глаза. Было без десяти два ночи; едва я зашел в комнату, погас свет. Кто-то принес свечи, но спустя две-три минуты свет вновь загорелся. Взяв отца за руку, я стал молиться».

За считанные минуты до кончины у Карнарвона начался бред; он то и дело поминал имя Тутанхамона — казалось, умирающий ведет понятный лишь ему и его собеседнику разговор. Нить его, естественно, ускользала, сидевшие рядом женщины так и не смогли вспомнить потом, о чем, собственно, шла речь. Но в последние мгновения жизни к лорду вернулось сознание, и, обращаясь к жене, он сказал: «Ну вот, все наконец завершилось. Я услышал зов, он влечет меня». Это была его последняя фраза.

Долго еще в Каире на все лады обсуждали странное совпадение: погас, едва лорд Карнарвон скончался, свет. Дежурившие в ту ночь работники городской электростанции дружно утверждали потом, что не в силах объяснить, отчего внезапно обесточилась каирская электросеть. Каким образом все опять пришло в норму, остается загадкой.

Еще фрагмент из дневниковых записок сына покойного: «Отец умер около двух ночи по каирскому времени, то есть около четырех утра по лондонскому времени. Потом уже я узнал от прислуги, что в родовом нашем имении в ту самую ночь и тот самый час наша собака-фокстерьер, которую отец очень любил, вдруг, тоскливо завыв, неловко припала к полу и тут же испустила дух».

Смерть настигла лорда Карнарвона в 57 лет, но ничто не предвещало скорой кончины. Вот тогда и напомнило о себе проклятие фараона: извлеченная из гробницы мумия покоилась в те дни на столе Каирского музея, словно в ожидании последнего осквернения праха. Когда с нее снимут бинты, на свет божий явится амулет Тутанхамона с начертанными на его тыльной стороне иероглифами.

Спустя несколько месяцев один за другим скончались двое участников вскрытия могилы Тутанхамона. Произошло это внезапно, как гром среди ясного неба, и сразу дало обильную пищу многочисленным домыслам. Потом началась паника. Неделя шла за неделей, а со страниц прессы, не уставшей еще поминать лорда Карнарвона, не сходили имена еще двух жертв проклятия фараона — Артура К. Мейса и Джорджа Джей-Голда.

Археолога Мейса Картер попросил помочь ему вскрыть гробницу. И именно Мейс сдвинул последний камень, заслонявший вход в главную камеру. Вскоре после смерти лорда Карнарвона он стал жаловаться на необычайную усталость. Все чаще наступали тяжелейшие приступы слабости, апатии и тоски. А после — потеря сознания, которое к нему так и не вернулось. Скончался он в «Континентале» — том же каирском отеле, где провел свои последние дни лорд Карнарвон. И вновь медики оказались бессильны поставить диагноз смертельной болезни.

Американец Джордж Джей-Голд был старым приятелем лорда Карнарвона, мультимиллионером и большим любителем археологии, он внимательно следил за всеми перипетиями экспедиции, увенчавшейся открытием гробницы Тутанхамона. Получив известие о смерти друга, Джей-Голд немедленно отправился в Луксор. Взяв в проводники самого Картера, он исследовал Долину Царей, до мельчайшей щербинки изучил последнее пристанище Тутанхамона. Все обнаруженные там находки одна за другой побывали в его руках. Все это нежданный гость исхитрился проделать в один день, а к ночи, уже в отеле, его свалил внезапный озноб; на следующий день Джей-Голд все чаще стал терять сознание и к вечеру скончался. И вновь медики бессильно разводили руками — никто не мог высказать хоть какое-то предположение о причине скоротечной болезни американца, но врачи, однако, составили категоричное заключение: смерть от бубонной чумы.

Из истории известно, что бывало, когда от ужаса перед неведомыми напастями люди, бросив дома, все нажитое, уходили из родных мест. Оперативно внедренное в печать твердое заключение самых авторитетных врачей было рассчитано как раз на то, чтобы успокоить взбудораженных обывателей.

Смерть следовала за смертью. Английский промышленник Джоэл Вулф никогда не испытывал влечения к археологии, но тайна смерти лорда Карнарвона неудержимо повлекла его — человека не без авантюрных склонностей — в Долину Царей. Нанеся там визит Картеру, он буквально вырвал у него разрешение осмотреть склеп. Пробыл он там долго, пожалуй, для праздного любителя острых ощущений слишком долго. Вернулся домой... и скоропостижно скончался, не успев ни с кем поделиться своими впечатлениями о поездке. Симптомы были уже знакомые: жар, приступы озноба, беспамятство... и полная неизвестность.

Рентгенолог Арчибальд Дуглас Рид. Ему доверили разрезать бинты, стягивавшие мумию Тутанхамона, он же, разумеется, делал и рентгеноскопию. Вся проделанная им работа заслужила самые лестные оценки специалистов, но неведомый страж останков юного фараона придерживался явно иной точки зрения. Едва ступив на родную землю, Дуглас Рид не сумел подавить приступ накатившейся рвоты. Мгновенная слабость, головокружение... смерть.

В считанные годы умерло двадцать два человека: иные из них побывали в склепе Тутанхамона, другим довелось исследовать его мумию.

Всякий раз кончина была скоротечной, непредсказуемой. Гибель настигала известных в те годы археологов и врачей, историков и лингвистов — таких, как Фокарт, Ла Флор, Уинлок, Эстори, Каллендер... Каждый умирал в одиночку, но смерть казалась одной на всех — непостижимой, скоротечной.

В 1929 году скончалась вдова лорда Карнарвона. Читателей светской хроники потряс тогда не столько даже сам факт этой смерти, сколько диагноз: погибла от укуса москита. В ту же пору ранним утром, в «час быка», приказал долго жить Ричард Бателл — секретарь Говарда Картера, молодой, отличавшийся завидным здоровьем мужчина: отказало сердце. И тогда по Лондону и Каиру прошлись девятым валом ужас и мутные слухи о проклятии Тутанхамона.

Тем временем вилы смерти находили все новые жертвы. Едва весть о смерти Бателла дошла из Каира до Лондона, отец его, лорд Уэстбюри, выбросился из окна седьмого этажа гостиницы. Когда труп самоубийцы везли на кладбище, катафалк — понятно, с какой скоростью движется эта машина в подобных случаях,— задавил насмерть ребенка, игравшего на улице. Экспертиза показала, что шофер просто не мог не заметить мальчугана: до наезда оставалась еще добрая полусотня метров. Однако водитель и все, кто шел в первых рядах похоронной процессии, в один голос утверждали, что улица была пуста...

В Каире умерли брат лорда Карнарвона и ухаживавшая за ним сиделка; затаившаяся в доме смерть настигала каждого, кто осмелился в те дни навестить больного. Уходили из жизни люди, хоть каким-то образом причастные к окружению Картера, однако никоим образом не связанные с его работой: ни один из них и близко не подходил ни к месту раскопок, ни к мумии фараона. А сам Картер умер на шестьдесят седьмом году жизни через шестнадцать лет после того дня, когда отправил в Лондон уже известную нам телеграмму. И все эти годы он прожил безмятежно и размеренно, совершив одно из величайших открытий нашего века. Закоренелый холостяк, он только в уединении находил истинный отдых. В вечно пустовавшей его каирской квартире вольготно жил лишь его любимец — соловей. С поистине олимпийским спокойствием встречал Картер гибель людей, которых хорошо знал и высоко ценил как лучших в своем деле специалистов. Лишь однажды посетило его неутешное горе — в тот день, когда умер Ричард Бателл. Но не о нем речь. Утром того дня, запасшись кормом для своего любимца, археолог обнаружил окровавленные перья, разбросанные вокруг соловьиной клетки,— сожравшая певчую птичку змея, мертвенно-серебристо струясь, переливалась в распахнутое окно. Картер долго был безутешен. Но его никоим образом не трогала страшная судьба тех, кого он считал когда-то своими соратниками, друзьями, просто знакомыми. Нигде ни единым словом он не обмолвился даже о Ричарде Бателле — том человеке, с которым нередко делился самым сокровенным...

Врачи, лечившие секретаря, впервые высказались категорично: Бателл умер от эмболии — закупорки сосудов легких. Жители двух столиц по-разному встретили это сообщение: лондонцы, похоже, заметно поуспокоились, чего никак не скажешь об обитателях Каира. По городу ползли темные, противоречивые и самые невероятные слухи. Но и самые устойчивые перед слухами люди дрогнули после события в Национальном музее Каира, где с 1886 года покоились под неусыпным наблюдением специалистов останки фараона Рамзеса II.

... Вечер выдался на редкость влажным и жарким. Как обычно, зал саркофагов был полон посетителей. С наступлением темноты вспыхнул свет, и вдруг из саркофага Рамзеса II раздался резкий, протяжный скрежет. Люди увидели леденящую кровь картину: в стекле качнувшегося саркофага мелькнул перекошенный немым криком рот Рамзеса; тело его содрогнулось, лопнули стягивавшие его бинты, и руки, покоившиеся на груди, вдруг резко и страшно ударили в стеклянную крышку; осколки битого стекла посыпались на пол. Казалось, мумия, иссушенный и только что надежно запеленутый труп, вот-вот бросится на гостей. Многие из стоявших в первых рядах попадали в обморок. Началась давка. Ломая ноги и ребра, люди гроздьями посыпались с лестницы, ведущей из зала. Среди тех, кто выпрыгивал прямо из окон, такой толчеи не было, и проворству и ловкости их могли бы позавидовать и олимпийские чемпионы.

Утренние выпуски газет не пожалели красок, смакуя это событие, на все лады толкуя о проклятии фараона. Ученые заметно приглушили возбужденный газетный хор, пояснив, что причиной события стали духота и влажность, изрядно накопившиеся тем вечером в зале. Мумии же предписан сухой, прохладный воздух гробницы.

... Как бы удовлетворившись произведенным эффектом, мумия застыла, склонив голову на плечо; лицо ее, забранное погребальной маской, было обращено на север — к Долине Царей.

Стекло саркофага заменили, и Рамзес II покоится на своем ложе как ни в чем не бывало — запеленутый, со скрещенными на груди руками. Но его лицо по-прежнему неотрывно обращено к северу.
♦ одобрил friday13
25 марта 2015 г.
Было у одной бабы очень много льна. Пряла она, пряла, приустала прявши, а работы все еще много. Услыхала, что под окнами дейвы разгуливают, да и говорит:

— Идите, девы-дейвуленьки, ко мне лен прясть!

Только молвила — дейвы тут как тут. Набились в избу, устраиваются вдоль стен, налаживают прялки. Одни на печь забрались, другие на лавки да на кровать. Где только можно прялку пристроить — всюду залезли! Так и закипела у них работа — баба еле поспевает лен раздавать.

Вот спряли весь лен, и все очески, и всю паклю. И отрепки спряли все под чистую. Баба еще принесла от соседей — и это спряли. Видит баба — ужо не жди добра: как не старается — не поспевает задать дейвам работы вдоволь. Того и гляди — кудель кончится, тогда беда: коли нечего будет в доме прясть, примутся дейвы за хозяйкины волосы. И на улицу их не спровадишь: ведь не было уговора, доколе им работать. Не знает баба, что и делать.

Наконец придумала. Растопила печь, угли хорошенько размешала, да и кинула клубок в жар. Искры так и посыпались. Закричала баба, что было мочи:

— Ой, девы-дейвуленьки! Спасайтесь! Изба горит!

Выскочили дейвы из избы, да тотчас поняли, что обманули их баба. Толкутся под окнами, а войти не могут.

И вред причинить тоже не в их силе. Бегают под окнами, да вопят:

— Даром пряли! Попусту пряли! Ужо мы б тебе и волосенки, и кишочки спряли бы!

* * *

Говорят, в старину было так: лишь завечереет, дейвы появляются. А кого ночь в пути застала, кто не поспел засветло до ночлега добраться — тому и подавно не миновать встречи с дейвами. Да не в обычае у них в одиночку или по две хаживать: встанут на дороге целою ватагою, и давай в попутчицы набиваться:

— Далеко ль, человече, путь держишь? Дозволь нам с тобою пойти!

Коли ответишь:

— Милости прошу, дейвуленьки, проводите до такого-то места! — они и пойдут всей гурьбой.

Да не молчком идут — беседой путнику дорогу скрашивают. Доведут до места, а дальше сами пойдут: уговор дороже денег! Но коли не было уговора, докуда провожать — беда! Ввалятся в избу всей толпой вслед за путником так и останутся там. И уж тогда никому не дадут покоя!
♦ одобрила Совесть
19 марта 2015 г.
Автор: Кир

Свет фонаря влажно отражался от брусчатки, которой была вымощена Риджент-стрит. Дождь лил, не переставая, канавы не справлялись с потоком воды, катившимся вниз по улице. Разумеется, все горожане — даже самая маргинальная часть общества — в такую погоду предпочли мирно посапывать у себя в кроватях. Что ж, я не виню их за это. Скоро закончится моя смена, и я смогу с чистой совестью пойти домой. За небольшую плату — всего шесть пенсов в неделю, я каждое утро ложусь спать в самую настоящую кровать.

Да, так я и думаю сделать. Прийти — и лечь спать. И спать долго, очень долго — аж до следующего выхода на улицы. А если по дороге удастся еще и перекусить, значит, сон будет крепким.

Звуки дождя, тяжелых шагов и хлюпанья по лужам разбавлялись тоненьким дребезжанием жестяной коробки. Я закинул ее себе на спину, чтобы хоть как-то дать сведенным судорогой мышцам плеча отдохнуть. Масла в коробке почти не оставалось. К тому же, в левой руке мне приходилось удерживать постоянно выскальзывающую лестницу-стремянку. До двух часов ночи я успел обойти практически весь свой маршрут, и мне оставалось зажечь всего-навсего три фонаря, прежде чем отправиться домой. Уже предвкушая заслуженный отдых, я вдруг уловил звуки шагов. Не своих.

На дальнем конце улицы — там, где Риджент-стрит пересекается с Пэл-Мэл, даже сквозь пелену дождя мне удалось различить силуэт Джоржи Уотерса — старого алкоголика, который когда-то давно был, по-моему, первоклассным краснодеревщиком. Должно быть, жена снова выгнала его из дома, и теперь, утопив свое горе в какой-то забегаловке, он пытался добраться до сухого места. Что ж, в этом наши желания вполне совпадали. Он брел, низко опустив голову, ощутимо шатаясь из стороны в сторону.

Я не стал помогать Уотерсу. Не стал долго стоять и смотреть ему вслед. Мой старый шерстяной плащ давно уже промок насквозь, а на перекрестке меня могло очень быстро продуть ледяным ветром.

Пусть себе идет. Пусть.

Пэл-Мэл — это территория моего коллеги, мистера Бринденса. Его-то вскоре и встретит старый Джорджи.

Подойдя к фонарю, я торопливо поставил и зафиксировал лестницу. Руки и ноги скользили по ступенькам при подъеме, а проклятый ветер становился все сильнее и сильнее. Лишь с третьей попытки мне удалось подцепить ключом стеклянный колпак и залить внутрь масло. Наконец, пламя несколько осветило эту часть улицы, а я уже складывал лестницу, находясь внизу.

Честно говоря, я был настолько поглощен попытками завязать узлом веревку, стягивающую стремянку, что не заметил ее появления. Впрочем, шум дождя и свист ветра тоже сыграли свою роль. Поздно сообразив, что на булыжной мостовой свет фонаря нарисовал тень рядом со мной, я обернулся и увидел маленькую девочку-бродяжку. На вид лет десяти, не больше. Потрепанная и мокрая одежда. Черты ее лица имели неуловимое сходство с цыганами, что так часто колесят по дорогам Англии в своих кибитках. Даже несмотря на дождь, я смог различить слезы, что непрерывно лились из ее глаз.

Признаться, меня несколько смутило происходящее. Чтобы не напугать ребенка, я медленно наклонился и, не отводя взгляд, спросил:

— Что случилось, дитя?

Испуганно глядя на меня, девочка едва слышно ответила, что убежала из дома, так как ее отец вновь напился, а значит, будет ее бить. И не мог бы я дать ей немного денег на ночлежку или для покупки еды. Что ж, я слышал истории и позатейливее...

Грохот стремянки, упавшей на мостовую, явно напугал и отвлек девочку. А удар почти пустой коробки от масла пришелся точно в висок. Пятки ее еще отбивали дробь по влажным булыжникам в предсмертной агонии, когда я, воспользовавшись моментом, скрылся в пелене дождя.

Тяжелая поступь разбавлялась звоном жестяной коробки, звук этот напоминал мне об ангельских колокольчиках. Знаете? Такие милые мелодичные штуки в церковных хорах?

Уже когда я сворачивал за угол, ветер донес до меня едва слышимый крик со стороны Пэл-Мэл. Значит, Джорджи встретил моего коллегу.
♦ одобрила Совесть
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Vincent Venacava

Считайте это предупреждением. Если Пастельный Человек придет к вам, как он пришел ко мне много лет назад, вы должны отвергнуть его предложение. Как бы вы не любили того, кому он обещает помочь, ничто не стоит того, что он попросит взамен. Я говорю это в надежде на то, что вы не повторите ошибку, которую я совершил в ту холодную зимнюю ночь, когда я стоял на коленях перед телом своего отца.

Впервые я встретил это существо в 1997 году, и с тех пор не было ни дня, когда его ужасное лицо не появлялось у меня перед глазами. Тогда я был еще подростком, но сейчас я понимаю, что именно в тот вечер закончилось мое детство. Его погубило и развратило то бессердечное исчадье ада с бледно-синей кожей.

Прошли годы, но я все еще помню эту злополучную встречу, как будто она случилась вчера. Я могу точно сказать, во что мы с отцом были одеты, что мы ели, я помню даже счет в футбольном матче, который шел по телевизору. Когда у отца начались проблемы с речью, я удивился, ведь он не успел выпить и одной бутылки пива. Более того, я помню, как он выпивал шесть бутылок за раз, и ему было хоть бы хны. Когда у него онемела половина тела и он свалился с дивана, я окончательно убедился, что дело не в алкоголе. Я спросил, все ли в порядке, но его слова было уже не разобрать. Я схватил телефон с кофейного столика и набрал 911.

— Это 911, что у вас случилось?

— По-моему, у моего папы инсульт, — эта мысль у меня появилась за секунду до того, как мне ответили.

— Ничего, у нас есть ваш адрес. «Скорая» уже выехала. Скоро она будет на месте. Он в сознании?

— Да, он в сознании, но я его не понимаю, — у отца изо рта вырывались бессмысленные звуки. Я испугался. Кроме него, у меня больше никого не было. Мать умерла, когда я был еще младенцем, и я даже не знал её. Отец, можно сказать, выполнял работу за двоих. Если бы я потерял его, я бы остался один.

— Так бывает при инсульте. Хорошо, что он в сознании, — больше я ничего не слышал, потому что в этот момент телефон выпал у меня из рук.

Наступил один из тех моментов, когда все уходит на задний план, и мир полностью затихает. Футбольный матч по телевизору, инструкции оператора по телефону, стон моего отца на полу — все это превратилось в белый шум. Все сливалось вместе, и я уже не осознавал, что со мной происходит. Все мое внимание было направлено на него. На ужасное чудовище, которое стояло на кухне и смотрело на нас с отцом с кривой ухмылкой на уродливом лице.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
13 марта 2015 г.
Автор: Skarjo

Вы когда-нибудь забывали свой мобильный телефон?

В какой момент вы осознали, что забыли его? Скорее всего, вы не просто вдруг хлопнули себя по лбу и воскликнули «чёрт» ни с того ни с сего. Осознание, вероятно, не снизошло на вас спонтанно. Наверное, вы просто протянули руку к карману или сумке, где обычно лежит ваш телефон, и тут внезапно удивились, ничего там не обнаружив. Потом вы мысленно, шаг за шагом, восстановили ход событий этого утра.

Вот блин.

В моем случае будильник на телефоне сработал, как положено, но, проснувшись, я заметил, что заряд батареи оказался ниже, чем я ожидал. Это был новый телефон, я еще не разобрался, как выгружать приложения из памяти, поэтому за ночь батарея разряжалась довольно быстро. Поэтому, перед тем, как пойти в душ, я поставил его на зарядку, а не убрал в сумку, как делаю это обычно. Это было мельчайшее расхождение с моим привычным распорядком, но, как оказалось, этого было достаточно. Моясь в душе, я вернулся в режим «будничной рутины», из которой состоит каждое мое утро, и на этом всё.

Забыто.

И дело не в моей несобранности, как я позже узнал, это является нормой для нашего мозга. Мозг не работает на одном уровне, а сразу на нескольких. Например, когда вы идёте куда-то, вы думаете о месте назначения и о том, как избежать опасностей, но вам не нужно думать о том, как правильно передвигать ноги. Если бы это было так, весь мир превратился бы в один сплошной театр неуклюжих марионеток. Я не думал о контроле дыхания, я думал о том, заехать ли в кофейню по дороге на работу (я заехал). Я не думал о переваривании завтрака, я думал, удастся ли мне освободиться вовремя, чтобы забрать свою дочь Эмили из яслей после работы, или придётся платить очередной штраф за задержку воспитателя. В этом всё и дело; существует уровень мозговой деятельности, связанный с повседневной рутиной, в то время как на других уровнях протекают другие процессы.

Задумайтесь над этим. Вспомните, как в последний раз вы ехали на работу. Что вы помните досконально, детально? Совсем мало, если вообще что-то помните. Все эти поездки сливаются в одну, и научно доказано, что вспомнить какую-то конкретную оказывается очень трудно. Если что-то делать регулярно и часто, это превращается в рутину. Продолжайте этим заниматься, и вы не заметите, как сознательно-думающая часть мозга постепенно передаст это занятие в ведение той части, которая отвечает за рутину. Мозг это делает, а вы даже не отдаете себе отчёта. И вот вы уже думаете о своей дороге на работу точно так же, как о необходимости осознанно передвигать ноги. То есть, не думаете вообще.

Про такое часто говорят «сделал что-то на автопилоте». Но в этом таится опасность. Если прервать типичный распорядок, способность помнить и нести ответственность за свои действия зависит от способности осознанно запретить мозгу перейти в «режим рутины». Моя способность вспомнить, что телефон остался заряжаться на прикроватной тумбочке напрямую зависит от способности не дать моему мозгу войти в режим утреннего распорядка, согласно которому телефон должен лежать в сумке. Но я не смог помешать мозгу войти в режим рутины. Я пошел в душ, как делаю каждое утро. Всё как всегда. Исключение из распорядка забыто.

Автопилот включён.

Мозг погрузился в рутину. Я принял душ, побрился, по радио обещали прекрасную погоду, я накормил Эмили завтраком, посадил её в машину (она была в то утро просто прелесть, жаловалось на «плохое солнышко», которое светило ей в глаза и не давало вздремнуть по пути в детский сад) и уехал. Вот моя рутина. Было неважно, что мой телефон остался дома, потихоньку заряжаясь. Мозг пребывал в рутине, а согласно ей телефон должен лежать в сумке. Вот почему я забыл его дома. Не рассеянность. Не несобранность. Всего лишь нормальная функция мозга, вошедшего в режим рутины и игнорирующего исключение из распорядка.

Автопилот включён.

Я поехал на работу. Жара уже стояла невыносимая. Солнце шпарило еще тогда, когда прозвонил будильник на моём предательски отсутствующем телефоне. Руль раскалился и обжигал руки. Мне показалось, что на заднем сиденье Эмили пошевелилась, чтобы переместиться в тень. Но я поехал на работу. Сдал отчёт. Посетил утреннее совещание. Иллюзия разрушилась, только когда я решил сделать небольшой перерыв на кофе и потянулся за телефоном. Я восстановил в памяти ход событий. Вспомнил разрядившуюся батарею. Вспомнил, как поставил телефон на зарядку. Вспомнил, как там его и оставил.

Мой телефон остался дома.

Автопилот выключен.

В этом тоже таится опасность. Пока не настанет этот момент, когда вы тянетесь за телефоном и тем самым рушите иллюзию, эта часть мозга всё ещё находится в режиме рутины. У неё нет оснований задаваться вопросами по поводу рутины; поэтому это и называется рутиной. Пойти по накатанной. Нельзя было сказать «Почему ты не вспомнил про телефон? Тебе что, не пришло это в голову? Как ты мог забыть? Ты такой невнимательный».

Мой мозг говорил мне, что утро проходило как обычно, только это, на самом деле, было не так. Я не забывал телефон. Мой мозг, следуя рутине, считал, что телефон лежит в сумке. Почему я должен был сомневаться в этом? Почему мне надо было это проверять? Почему я должен был вдруг, ни с того ни с сего вспомнить, что телефон остался на тумбочке? Мозг работал по стандартному распорядку, согласно которому телефон лежит у меня в сумке.

Тем временем продолжало припекать. Утренняя дымка превратилась в настоящее беспощадное горячечное пекло. Асфальт плавился и, казалось, закипал. На открытом солнце невозможно было находиться. Люди заменили кофе ледяными напитками. Пиджаки сняты, рукава рубашек закатаны, галстуки ослаблены, пот струится по лицам. Парки постепенно наполнялись любителями позагорать и пожарить барбекю. Оконные рамы, казалось, вот-вот лопнут. Столбик термометра неуклонно полз вверх. Как же офигенно, что в офисе работают кондиционеры.

Но вот, как и всегда, дневное горнило уступило место прохладному вечеру. Еще один день позади. Все ещё злясь на себя за забытый телефон, я ехал домой. От жары салон автомобиля спёкся, источая отвратительный запах. Я подъехал к дому и ощутил умиротворяющий хруст гравия под колёсами. У входа меня встретила жена.

— Где Эмили?

Блин.

Как будто телефона было мало. Я ещё умудрился забыть Эмили в грёбаном детсаду. Мигом рванул туда. Подходя к двери, я репетировал извинительную речь, лелея слабую надежду, что мне удастся уговорить воспитательницу отказаться от предъявления штрафа. Я увидел, что к двери прикреплена записка.

«В связи с актом вандализма этой ночью входная дверь закрыта. Пользуйтесь дверью в торце здания. Только сегодня».

Этой ночью? Чего? С дверью всё было в порядке этим утром.

Я застыл. Колени тряслись.

Хулиганы. Изменение в рутине.

Телефон лежал на тумбочке.

Сегодня утром я сюда не приезжал.

Телефон лежал на тумбочке.

Я проехал мимо, потому что пил кофе из кофейни. Я не отвёз Эмили.

Телефон лежал на тумбочке.

Она переместилась в тень. Я не мог видеть ее в зеркале заднего вида.

Телефон лежал на тумбочке.

Она задремала в машине, несмотря на «плохое солнышко». Она спала, когда я проезжал мимо детсада.

Телефон лежал на тумбочке.

Она изменила свою рутину.

Телефон лежал на тумбочке.

Она изменила рутину, а я забыл её отвезти.

Телефон лежал на тумбочке.

Девять часов. В машине. На палящем солнце. Без воздуха. Без воды. Без сил. Без помощи. На жаре. Руль раскалился и обжигал руки.

Этот запах.

Я подошел к двери машины. Оцепенение. Шок.

Открыл дверь.

Телефон лежал на тумбочке, а моя дочь была мертва.

Автопилот выключен.
♦ одобрила Совесть
12 марта 2015 г.
Автор: JustJack

Темнота...

Она в этих старинных гротах (ch’uy áaktun) Забытых всегда какая-то необычная. Она как будто поглощает свет, питается им. Мощный аккумуляторный фонарь бледным пятном едва освещает мне дорогу под ногами, хотя в обычных условиях должен ярко светить на много метров. Возможно, все дело в том, что стены и немногочисленные сталактиты в обиталищах Забытых всегда плотно покрыты светящимся мхом. Он испускает бледно-зеленое тусклое свечение, совсем слабое, но инстинктивно неприятное.

Также «xanab cháak» (название этого растения на языке Забытых) вырабатывает слабый токсин, наполняя атмосферу непонятным составом (мы так и не смогли идентифицировать компоненты), которая, возможно, влияет на угол светового излучения. Токсин не опасен для человека, если не находиться под его воздействием слишком долго.

Мы — это небольшая группа посвященных, которая несет на себе бремя знания о Забытых (tu’ubul). Во всяком случае, они сами себя всегда обозначают этим символом, а самое близкое значение для описания символа «tu’ubul», которое мы смогли подобрать из их письменности — «забытый, забывать». Мы работаем втайне, под видом обычных волонтеров, археологов, ученых, организовывая свои экспедиции в самые дикие и неизведанные уголки земли. Среди нас есть хорошие археологи, физики и химики. Я, например, специалист по языку и письменности Забытых.

На данный момент нам удалось обнаружить семь гротов. Первый был обнаружен в 1947 году в Мексике небольшой группой ученых-энтузиастов, которые за свой счет организовали экспедицию в Юкатан. Позже был найден инвестор. Он обеспечил солидную финансовую поддержку в обмен на поставку ему различных древних артефактов Майя, которые были найдены в гроте Забытых в огромном количестве. Так было основано наше сообщество.

Вернемся к описанию гротов. Все они схожи по строению и представляют из себя входной лабиринт и довольно большую пещеру в центре. И если запутанные проходы лабиринта, как правило, просто проделаны в скале без дополнительной обработки, то центральное помещение всегда полностью отделано своеобразным камнем (tùunich), чем-то похожим на полированный гранит. Анализ его структуры нам фактически ничего не дал, кроме одного — такого материала нет и не может быть на Земле. К тому же анализ затрудняет то, что камень фактически неразрушим для наших ручных инструментов, а привлекать к процессу изучения промышленные мощности мы не можем из-за соображений конспирации.

В центре пещеры всегда есть «mayek A’al» (своеобразный стол, алтарь), окруженный колоннами. Он действительно похож на обеденный стол — примерно 1,5 метра в ширину и 2,5 метра в длину. Вокруг «стола» располагаются симметричные каменные конструкции (возможно, их использовали как своеобразные скамейки). В стенах сделаны длинные прямоугольные ниши. Там выставлены различные изделия, вероятно, изготовленные древними Майя (в основном это фигурки, изображающие богов Майя, различных животных и некие конструкции; большая часть изделий сделана из золота, часть — из обычного камня). Вероятно, это дары, подношения, возможно, плата. Рядом всегда изображены три символа Забытых: «náajal», «Ch’a’ chi’», «Ch’a’ k’uux» («náajal» — «плата, выгода, вознаграждение». «Ch’a’ chi’» — «упоминание, упоминать, призывать». «Ch’a’ k’uux» — «ненависть, неудовольствие, злоба, ненавидеть, не нравиться»).

Редко попадаются изделия и самих Забытых. Они всегда сделаны из «гранита», подписаны символом «báaxal». Ну, тут все просто: «báaxal» — это «игрушка, игра, играть, развлекаться, шутить». Вероятно, просто игрушки, сувениры.

Когда первый «mayek A’al» был обнаружен, исследователи Первой группы выдвинули гипотезу, что данное сооружение с большой долей вероятности должно нести в себе какую-либо информационную нагрузку, так как дословно перевод названия «mayek» — «стол», а «A’al» — «говорить, рассказывать, повелевать». Никаких признаков отношения этой конструкции к ритуальным действиям они не обнаружили. На поверхности «столешницы» не было характерных сколов и царапин, которые часто возникают от ритуальных орудий, используемых при жертвоприношениях. Также не было никаких приспособлений для фиксации жертвы. Как мы теперь знаем, ученые Первой группы ошибались.

Они продолжили изучение объекта, объявив эту задачу приоритетной. Все попытки воздействовать на «стол» электромагнитным излучением, звуковыми волнами, световыми сигналами не приносили никакого результата. Также проверялась реакция на воздействие химических веществ — кислот, различных щелочей и т. п. Все было тщетно, пока не начались биохимические исследования.

После десяти лет различных экспериментов было доказано: «стол» стабильно реагирует только на одну субстанцию — кровь. Кровь мгновенно впитывается поверхностью, не оставляя следа. Использовали донорскую кровь людей, кровь животных. Но на этом все — дальше никакой реакции. Объект либо не работает, либо что-то идет не так. Исследования зашли в тупик. В конце концов, руководителем проекта — пожилым профессором — было принято отчаянное решение: необходимо провести ритуальное жертвоприношение.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
Первоисточник: the-moving-finger.diary.ru

Я работаю на заправке в маленьком городке в штате Пенсильвания. Работа скучная, несложная, с зарплатой всё в норме. Пару недель назад у нас появился новый работник. Я буду называть его Джереми.

Джереми странный. Ему лет 25, он мало говорит, и у него самый жуткий смех из всех, что я слышал. Мы с начальником оба это заметили, но к работе это не относилось, так что сделать с этим мы ничего не могли. Да и посетители никогда на это не жаловались, а работу свою он выполнял вполне сносно... пока несколько недель назад у нас не стали пропадать товары. Воровство персонала — это проблема для любого розничного бизнеса, а на нашей сравнительно небольшой заправке всегда единовременно работает только один человек.

Около двух недель назад босс стал замечать пропажи моторного масла. Сначала мы недосчитывались нескольких канистр за раз, потом стали пропадать целые полки и ящики из задней комнаты. Скоро у нас начали исчезать уже целые поставки, причем на следующий же день после их поступления. И это всегда происходило после смен Джереми. Начальник проверял записи с камер наблюдения каждый раз, но ему никак не удавалось поймать его на горячем. Джереми закрывал магазин, а на следующий день масло бесследно исчезало. Обычно начальник забирал записи домой, но в тот день у его дочери был матч по софтболу, так что он попросил меня просмотреть их вместо него. Он пообещал приплатить «из-под полы» за переработку, так что я согласился не раздумывая. Всего у нас три камеры — естественно, и кассет тоже три. Ночь обещала быть долгой, но я пытался поднакопить на отпуск, так что деньги лишними не были. Я пришёл домой, пихнул записи в старый магнитофон и откинулся перед экраном.

За два дня до этого, когда Джереми последний раз выходил на смену, он начал работу в 16:00. Сначала всё шло, как обычно. Он принял смену у девушки, работающей перед ним, и стал ждать клиентов. Первой, судя по отметке на плёнке, в 16:03, пришла наша постоянная клиентка, миссис Темплтон. Она взяла сигареты и газету и расплатилась двадцаткой. Всё как обычно. Следующим посетителем был местный парень по имени Рон. Он ездит на мотоцикле и заглядывает раз в несколько дней. Заправившись, взяв упаковку вяленой говядины и расплатившись кредиткой, он ушёл. Потом был какой-то парень в ковбойской шляпе, которого мне никогда раньше не приходилось видеть. Но я и не удивился этому, потому что у нас постоянно бывают приезжие. Ковбой залил дизеля на сорок долларов, заплатил сотенной и отправился по своим делам. Я откинулся и вздохнул. Скучнее выполнения работы — только смотреть, как её выполняют другие.

Тем не менее, предложение моего начальника было достаточным поводом продолжать смотреть. Всё шло обычным путем. У меня сложилось впечатление, что, если Джереми и крал масло, то он знал, что на него пали подозрения, так что я не думал, что он будет настолько туп, чтобы засветиться с кражей на камере. Все шло, как обычно, до пяти вечера.

В 17:03, видимо, забыв что-то, вернулась миссис Темплтон. Хотя, стоп, не забыла. Она купила ту же пачку сигарет и ту же газету, заплатив очередной двадцаткой. Странно. С другой стороны, она довольно рассеянная. Я подумал, что Джереми мог напомнить ей о том, что у неё уже есть это курево, но, в конце концов, продавать кому-либо что-либо дважды не против правил. Тут вернулся Рон. Он купил очередную канистру бензина (снова для своего мотоцикла — позже я проверил внешнюю камеру, чтобы убедиться, что он брал бензин не для другой машины) и очередную пачку говядины. И снова заплатил кредиткой.

Я решил, что это просто странное совпадение, и ничего более. Миссис Темплтон забывчива, а у Рона может быть и не один «Харлей». В этот момент снова зашёл парень в ковбойской шляпе. По моей спине пробежал холодок. «Не бери дизель, не бери дизель», — я услышал собственный шёпот, обращённый в пустоту комнаты… но он взял. Опять на сорок долларов, и опять дал сотню. Каждое его движение было идентично тому, которое он совершал в первый визит, вплоть до почёсывания носа перед уходом. Либо этот парень богач, у него куча грузовиков и он только что перебрался в наш город, либо тут творится что-то действительно странное. Я продолжил смотреть.

Весь следующий час посетители делали то же самое, что и за час до этого. Каждый посетитель. Я был уже на взводе, когда в 18:03 снова пришла миссис Темплтон, снова купила сигареты и газету и снова расплатилась всё той же двадцаткой. Я уже был на грани срыва. Так прошло еще полчаса, после чего я начал прокручивать плёнку вперёд. Всё продолжалось. Каждый посетитель приходил вновь ровно час спустя.

Я знаю, что вы думаете. Этот подлый ублюдок Джереми зациклил первый час съёмки. Но это не так. В кадр камеры попадает окно около кассы, и тени двигались в полном соответствии с течением времени. Активность Джереми тоже не была зацикленной: он подметал и мыл пол, переставлял товары на полках, словом, занимался всеми делами, которые можно было от него ожидать. Но покупатели продолжали и продолжали приходить раз в час.

Я запаниковал. Я видел что-то чертовски неправильное, но не мог этого объяснить. Я промотал плёнку до момента, когда он закрыл заправку, и пошёл к машине. Он ничего не забрал с собой, но я продолжил смотреть, просто чтобы убедиться. Я промотал в последний раз, до полуночи.

Ровно в 00:03 на изображении из ниоткуда появилось лицо Джереми. Нет, он не вошёл в кадр, просто в один момент магазин был пуст, а в следующий всё, что я видел, было его лицо. И смотрел он не в камеру, а прямо на меня, я уверен. Я заорал и начал шарить вокруг в поисках пульта. Когда я вцепился в него, его лицо уже исчезло так же неожиданно, как и появилось. Вот кадр с ним, следующий — уже без него. Мои руки тряслись, как у сумасшедшего, но я всё же включил следующую кассету с внутренней камеры, которая снимала с противоположной точки — я должен был увидеть, как он оказался в кадре. Я сразу же промотал до 00:03, но там ничего не было. Я должен был увидеть его, стоящего на стуле или ещё каким-то образом заглядывающего в камеру, но его там не было. Он вообще не заходил в магазин после того, как вышел из него. Он не знал кодов безопасности, а сигнализации после его ухода не срабатывали.

Однако в 00:03 я всё же кое-что увидел. Я увидел, как с полок разом исчезло моторное масло. Всё сразу. Точно так же, как и с лицом Джереми: в один момент оно на месте, в следующий — нет. Я выключил магнитофон и пошёл спать, но не смог сделать и этого. Моё тело было измотано, но мозг работал, как бешеный. Эта запись определённо была самой волнующей и жуткой штукой из всего, что я когда-либо видел.

Мне нужно на работу через несколько часов. Начальник сказал, чтобы я пришёл с записями и дал знать, что я обнаружил, но какого чёрта, на самом деле, я смогу ему рассказать? У Джереми смена сегодня вечером, сразу после моей, и босс думает прийти перед моим уходом и устроить нам «очную ставку» (предполагая, что на видео я поймал его на краже). Понятия не имею, что мне делать. Думаю показать начальнику записи, но сам не имею ни малейшего желания смотреть их с ним. Никогда в жизни больше не хочу видеть подобное. В мою память впечаталось изображение Джереми, ухмыляющегося прямо в камеру. Никогда ещё не видел такого жуткого выражения на человеческом лице.

Ладно, как бы то ни было, попробую всё же урвать немного сна перед тем, как пойти и разобраться с этим. Я дам вам знать, что будет дальше…

* * *

ОБНОВЛЕНИЕ (14:49): пишу с телефона, заранее прошу прощения за ошибки. Мой начальник только что досмотрел последнюю кассету. Я сказал ему, чего ожидать, но к такому просто невозможно подготовить. Он, как и я, изрядно испугался. У нас есть чуть больше часа, чтобы собраться с мыслями, пока не приедет Джереми. Но на самом деле мы понятия не имеем, что ему сказать. Он просто чокнутый, который любит красть моторное масло и пугать людей до чертиков? Или он — нечто иное? Не знаю, насколько безумно это прозвучит, но кто-то считает, что он может управлять этими временными петлями? Босс говорит, что он никогда не замечал на записях ничего подобного, но то, как лицо Джереми выпрыгнуло на кадре после полуночи, заставляет меня задуматься о том, что он знал, что я буду это смотреть. Такое чувство, будто он хотел показать мне, на что способен. Он как будто рисовался, он улыбался в камеру, как ребёнок, который хочет показать тебе свой песчаный замок или что-то вроде того. Не знаю, возможно — это звучит безумно. Я хочу ещё раз поговорить со своим начальником, чтобы мы оба успокоились и обсудили наши дальнейшие действия. Я напишу вечером, но у меня очень плохие предчувствия.

* * *

ОБНОВЛЕНИЕ (16:33): от Джереми ни слуха. Пытались дозвониться до него, но телефон выключен. Мы вызываем полицию.

* * *

ОБНОВЛЕНИЕ (17:33): от Джереми ни слуха. Пытались дозвониться до него, но телефон выключен. Мы вызываем полицию.

* * *

ОБНОВЛЕНИЕ (18:33): от Джереми ни слуха. Пытались дозвониться до него, но телефон выключен. Мы вызываем полицию.

* * *

ОБНОВЛЕНИЕ (19:33): от Джереми ни слуха. Пытались дозвониться до него, но телефон выключен. Мы вызываем полицию.

* * *

ОБНОВЛЕНИЕ (20:33): от Джереми ни слуха. Пытались дозвониться до него, но телефон выключен. Мы вызываем полицию.

* * *

ОБНОВЛЕНИЕ (23:58): Вот черт. Черт, черт, черт, черт. Я только что добрался до дома и прочитал свои предыдущие записи. Всё происходящее начинает иметь всё меньше и меньше смысла. Вот что я могу добавить — Джереми не появился и мы решили вызвать полицию, как вы уже знаете. Однако, когда я взял трубку, солнце уже зашло. Я не шучу, я действительно внезапно отключился ровно на пять часов: когда я посмотрел на часы, было уже 21:33. Похоже, я застрял во временной петле Джереми, а затем вылетел из неё ровно в той же точке, если можно так сказать. Но потом стало твориться что-то совсем странное.

Когда я отключился, мой начальник был рядом, готовый подтвердить мои слова полицейским. Когда я пришёл в себя, телефон был у меня в руке, но он был мёртв. Не было даже гудков. Начальник всё ещё был здесь, но он не шевелился, просто стоял, будто окаменев. Я снова посмотрел на часы, но они тоже стояли. Секундная стрелка замерла на двенадцати. Было ровно 21:33. Часы на экране кассы встали. Телефон молчал. Около кассы замер посетитель в ожидании, когда мой босс продаст ему сигареты. Держу пари, уже пятую пачку за день.

Я сбежал оттуда. Не закрываясь, не выключая свет и (извините, ребята) не прихватив с собой записи, чтобы залить их в Сеть. Поверьте, тогда это было последним, о чём я думал. Наша заправка находится на главной улице, и по всей её длине были припаркованы машины. Правда, есть один нюанс. Они были не припаркованы, а заморожены — так же, как и всё остальное. Люди внутри сидели, как восковые статуи. Я сел в свою машину и стал молиться, чтобы она завелась. К счастью, она так и сделала.

На половине дороги домой время снова пошло. Статика из магнитолы сменилась музыкой, как и положено, и, если судить по репликам ведущего между песнями, никто не заметил этой временной заморозки, или что это там было. Я был единственным. Ну, полагаю, что и Джереми тоже заметил. Я до сих пор не имел ни малейшего понятия, где он и что делает.

Я заперся в своей комнате, и с утра снова постараюсь вызвать полицию. Я не знаю, удалось ли мне дозвониться до них раньше и, если удалось, восприняли ли они меня всерьёз. Сейчас мне действительно страшно за свою жизнь. Я напишу завтра, если смогу.

* * *

ОБНОВЛЕНИЕ (10:33): провалился в сон около 4 часов утра. Без понятия, как мне это удалось — полагаю, измотанность сделала своё дело. Утром я проснулся от названивающего мне с шести часов начальника. Сам он очнулся, когда время вернулось в норму, и сразу же вызвал копов. Они приехали, и он всё им рассказал. Местные полицейские — весьма занятые ребята; их куда больше заинтересовало пропавшее масло, чем что-либо ещё, но мой босс решил завладеть их вниманием и не дать им уйти от темы. Поэтому они решили найти информацию о Джереми.

У нас хранятся все заявления о приёме на работу, и найти недавнее заявление от Джереми не составило труда. Полицейские решили проверить дом Джереми по адресу, взятому оттуда. Вы не поверите, что они обнаружили!

По указанному адресу был пустырь. Сейчас, по крайней мере, там пустырь. Раньше там был дом, но он сгорел дотла ещё в 1993 году. Город у нас маленький, поэтому почти все помнят о том пожаре. Там жила семья из четырёх человек. Ходили слухи, что у них был сын, живший отдельно от них, и о котором они никогда не рассказывали, но я не могу этого подтвердить или опровергнуть. Зато я могу точно сказать, что расследование страховой компании после пожара показало, что это был поджог. Весь дом был облит маслом и подожжён коктейлем Молотова. Вся семья спала, когда это произошло. Не выжил никто.

Виновного так и не поймали. Говорят, что, когда пытались связаться с тем самым сыном, его не смогли найти.

Как бы то ни было, мой босс позвонил и выложил мне это, и это повергло меня в шок. Затем он попросил меня приехать на заправку. «Ты спятил?» — спросил я, но он заверил, что с ним будет полиция. А потом он и вовсе ошарашил меня, сообщив, что ФБР тоже в городе и они так или иначе хотят со мной побеседовать, так что лучше бы мне прийти. Было около 7:15, и мне ужасно хотелось вернуться ко сну, но я понял, что выспаться у меня сегодня не выйдет, так что я отправился на заправку.

Меня поприветствовали четыре человека в штатском и предложили присесть. Я пересказал всю историю дважды или трижды, пока они не выяснили все детали. Я рассказал им про Джереми, про записи, про последний вечер на работе. Про всё. Наконец, когда я закончил, один из агентов сказал: «О, Господи, ещё один на нашу голову». Потом они заставили меня расписаться в куче бумаг, гласящих, что я никому не расскажу о случившемся, так что я не могу рассказать подробнее. Я, видимо, нарушаю закон уже тем, что пишу это.

Так что теперь я дома и не знаю, что делать. Слова агента будут преследовать меня до конца жизни...

В любом случае, мне пора. Нужно кое-что доделать, а потом мне нужно будет съездить на работу и забрать кое-какие видеокассеты. Мы с боссом думаем, что наш новый продавец Джереми (жутковатый парень, честно говоря) крадёт машинное масло, и мне нужно проглядеть записи с камер, чтобы поймать его на этом. Не то чтобы у меня совсем не было дел, но начальник приплатит мне «из-под полы» за переработку, а я пытаюсь подкопить на отпуск, так что деньги лишними не будут. Думаю, это будет несложно: масло всегда пропадает после его смен. Я просто просмотрю эти кассеты, поймаю его на «горячем», и дело сделано.
♦ одобрил friday13
3 марта 2015 г.
Двенадцать лет назад мне предложили неплохую работу в Швеции, в Стокгольме. Моя старая знакомая, она же коллега, выбила себе тогда неплохое местечко в головном офисе нашей корпорации и уехала туда работать, а спустя несколько лет порекомендовала на это место меня.

Город красивый, вычищенный, облизанный, намытый, аккуратный. Туристы и местные жители корректные, улыбчивые, аккуратные, доброжелательные. Для такого места беспредел и злоба не существуют, кажется. Разве что на иммигрантских окраинах, вполне себе такое человеческое, обыденное и бытовое зло.

Квартиру пришлось искать самой, в самом городе у меня было всего три знакомых, напрягать никого не хотелось. Риелтор нашелся быстро, с ним мы объехали двенадцать квартир и комнат, и ни одна не пришлась по душе. В конце концов, я уже приготовилась отчаяться и разориться, т.к. жить в отеле неплохо било по карману. Начальство предложило пожить пока во временной квартире командировочных из разных стран, но мне отчего-то совсем туда не хотелось. В конце концов, как-то, в выходной, возвращаясь с очередного бесполезного осмотра недвижимости в отель, в автобусе я разговорилась с какой-то тетушкой вполне приличного, но слегка потустороннего вида. Знаете, бывают такие дамы, неопределенного возраста, в высоких ботинках со шнуровкой, одетые в немыслимые наслоения разнообразной одежды, головы которых непременно венчают шляпы, а шеи — каменные бусы. Вот такой была моя собеседница, высокодуховная и театральная Карин.

У Карин была лишняя квартира в центре. Вернее, не то чтобы лишняя, в Швеции нет лишних квартир, тем более в центре города, но квартира была свободна. Дочь Карин уехала в теплые страны, квартиру сдала, матери поручила следить за состоянием жилья. В общем, схема проста и повсеместна. Квартира уже месяц пустовала, поскольку, по словам Карин, последняя жиличка спешно умотала оттуда по неизвестным причинам, а поскольку жилье своеобразное, а дама не пользуется услугами риелтора, новых желающих снять эту квартиру не находилось. Я, разумеется, согласилась квартиру посмотреть, тем более, что заявлен был центр города, а плата показалась нереально низкой.

Мы вышли из автобуса и пересели на метро. Я хотела позвонить риелтору, чтобы он приехал и составил договор, если квартира мне понравится, поскольку желала официально запротоколировать сделку, но Карин остановила меня и сказала, что идти туда надо только ей и мне, посторонних лиц сейчас нежелательно впутывать.

Я не знаю, почему я не испугалась. Незнакомая женщина предлагает мне сходить вдвоем в некое помещение, не желая видеть свидетелей… Должно звучать подозрительно, но меня это вообще не смутило.

От станции метро нам пришлось пройти несколько минут в сторону маленькой площади, войти на эту площадь и пройти по темной коричневой брусчатке ровно десять секунд. Площадь была странная. Сквозная аллея, с двух сторон обрамленная двумя уроненными на бока буквами П, ну или как будто аллея взята в квадратные скобки. Вот так, для простоты визуализации: [||]. Скобки — два жилых дома. Огромных, тоже темно-коричневых, чуть темнее брусчатки, каменных, тяжелых, виснущих над тобой дома. Они затеняли эту и так не большую площадь. На улице была осень, листьев на деревьях не было, а уж на самой площади вообще не было никакой растительности. Только коричневый цвет всех оттенков. В конце площади было какое-то такое же каменное коричневое строение, ветер вокруг гулял беспрепятственно. Я представила, какой тут зимой будет студеный коридор и передернулась. Вокруг, что характерно, шаталось от силы человек пять. На площади — один, сидел на лавочке и курил.

Мы с Карин вошли на площадь, прошли несколько секунд и повернули налево, в нижний левый угол левой скобки. Угол был темный, фонари еще не включились, поэтому я не сразу поняла, что это даже не скобка, у скобки оказался еще хвостик, так что мы с Карин стояли в темном, окруженном с трех сторон домом закутке. Третья сторона, открытая, смотрела на площадь и то сооружение в конце, которое я так никогда и не рассмотрела впоследствии.
На кой ляд мы сюда пришли? Тут ничего же нет! Мне захотелось рассмеяться, думаю, как же так, она меня сюда ограбить что ли привела? Но Карин и не думала веселиться. Она посмотрела на меня просто и открыто, сдвинула свою вязаную шляпу с розой на макушку и спросила, что я вижу вокруг себя.

Вокруг себя я видела коричневые каменные стены с серыми крапинами. Но внезапно поняла, что в одной из стен я вижу дверь. Разумеется, темно-коричневую, поэтому я и не сразу ее разглядела. Над дверью — глазок видеофона. Я показала Карин на дверь и предположила, что это и есть та самая квартира. Я не ошибусь, но на лице у нее проступило облегчение. Она улыбнулась, достала из сумочки какую-то несусветную связку ключей весом килограмма в два, облепленную брелоками, перьями на веревочках и деревянными амулетиками, выудила из нее один ключ, вставила в замочную скважину, и мы вошли в квартиру. Прямо с улицы.

Ну что ж, квартира как квартира. Типичный шведский апартамент: одна спальня, кухня-гостиная, санузел. Маленькая, уютная, обставленная в бежевом и (конечно) темно-коричневом цвете. Икеа взяла бы на обложку. Множество уютных мелочей, которые понятны только небольшому количеству мужчин, всякие пледики, коврики, висючки, полочки. Живые цветы на подоконнике. Мне понравилось. Надо сказать, Карин тоже понравилось, что мне понравилось. Чувства облегчения она и не скрывала. Дама она была инопланетная, поэтому, когда она сказала мне: «Этой квартире нравятся не все. Их тут четыре таких, по одной в каждом углу площади, и у них у всех свое настроение и свой смотритель!», я восприняла ее слова как само собой разумеющееся.

Риелтор приехал, составил договор, я внесла плату и заселилась на следующий же день. Будни потекли потихоньку, ездить с работы оказалось удобно, автобус другого маршрута ходил прямо до площади. Я выяснила, что квартир таких и впрямь четыре. Все остальные квартиры имели вход с другой стороны здания, и только четыре угловых, на первом этаже, со стороны площади. Я никогда не видела жильцов двух дальних квартир и даже не ходила на другой конец площади, но жилец квартиры напротив познакомился со мной сам. Мы ходили в один супермаркет за продуктами, он представился и вежливо поинтересовался, не в квартире ли 114 я живу. Да, в ней. Мы поговорили ни о чем, мужчина попрощался и ушел. Я даже не помню его лица. Жесты его были сдержанны, манера разговаривать — спокойная, чуть настороженная. Звали его Йонас, и лет ему было от 30 до 50.

Каждый вечер я возвращалась домой около 8 вечера, на улице было уже темно, на площади горели фонари, но достаточно светло там не было никогда, поэтому мне все время приходилось смотреть под ноги, чтобы не посшибать пальцы о брусчатку. Каждый вечер за пределами площади нещадно дул ветер. На площади ветра не было.

Примерно через месяц я поняла, что посреди площади растет дерево, стоят две скамьи и урна. Когда я первый раз сюда пришла, мне показалось, что растительной жизни в этой каменной трубе нет, а ветер свищет, как в поле. Не тут-то было! Площадное пространство всегда было безжизненным, тихим, и даже веточка на дереве не колыхалась. Изредка по площади гуляли люди, в основном мамы с младенцами, гуляли в такой же тишине, какую я привыкла наблюдать, младенцы не плакали, не кричали, подросшие дети радостно бегали по площади, не издавая ни звука. Иногда я видела Йонаса, он сидел под деревом и курил. Все было так чинно и неспешно, что я всегда удивлялась этому. В других местах Стокгольма такого не наблюдалось и в помине. Дети были как дети, веселились, кричали друг на друга, громко топали и смеялись. Но не на моей площади Тюстаторьет.

Еще через три месяца меня попытались ограбить. Или убить и ограбить. Или изнасиловать. Не знаю точно, потому что я спаслась. Неприметного вида мужчина шел за мной от метро, прибавляя шаг и приближаясь постепенно. Я, конечно, заметила его, испугалась и побежала. Когда вбежала на свою площадь, под желтый свет фонарей, тот мужик уже почти догнал меня. Я завернула в свой закуток, не знаю, как открыла дверь и захлопнула ее поскорее. Дверь у меня была надежная, бронебойная, сантиметров пятнадцати в толщину, без глазка. Отдышавшись, я включила видеофон и увидела своего преследователя, который стоял в моем закутке и озирался по сторонам. Что-то приговаривал он себе под нос, но слов я не поняла, это были не русский и не шведский языки. Еще минуты три постояв и выругавшись уже по-шведски, он пугливо выбежал из моего угла. Сквозь стену не пробежишь, я-то точно знаю! Не знаю, зачем, но именно в стену он и побежал. И уж тем более не знаю, как, но ему это удалось. Потому что обратно он не выбегал. Он не пошел в сторону площади, на открытое пространство, он потрусил именно в стену, и в густом мраке моего странного угла он исчез. Я позвонила Карин.

Карин только хмыкнула, когда прослушала мой короткий пересказ. У Карин было объяснение, но она не хотела слишком рано мне его доносить. Ее объяснение, конечно, звучало диковато, но в этом была вся Карин, немного сумасшедшая, не от мира сего. Квартира на площади выбирает себе хозяев сама, сама же и отпускает потом этих хозяев. Защищает их от внешнего воздействия, в ответ жильцы берегут ее и содержат в надлежащем порядке. Карин жить там не может, для нее время проживания там окончено, квартире больше она не нужна. Да и квартира ли оно? Карин считает это место чем-то вроде пункта наблюдения. На Тюстаторьет таких пунктов четыре, у каждого свой смотрящий, и каждая квартира несет свою охранную функцию. Что охраняют? Саму площадь? Дерево на ней? Ответов у Карин не было. Карин знала только, что это жилье досталось ей случайно, никакого наследования не было, после ее смерти владелицей квартиры на бумаге будет ее дочь, но дочери в квартиру хода нет. Она ее попросту никогда не видела и не увидит, она не подходит. К чему? К должности смотрящего.

Объяснение вышло так себе, но, склонная к размышлениям и интересующаяся темой непознанного и параллельно существующего, я поймала себя на мысли, что верю. Скептик во мне боролся с желанием поверить. Я даже от души повеселилась, представив, что лет в 70 буду, как Карин, разгуливать в бирюзе и шерстяных юбках в пол, разглагольствуя о параллельном мире и пространстве.

Я прожила в квартире двенадцать лет. Летом, весной и осенью я сидела под деревом с ноутбуком или читала книги. Зимой даже не высовывалась за пределы своих четырех стен. Гулкая, глухая тишина площади действовала умиротворяюще. Здесь даже снег шел сказочно, неспешно, всегда крупный и мокрый. Я ухаживала за своим пространством, мыла, чистила его, меняла трубы, розетки, поставила новую плиту, проветривала его и обихаживала. Йонас пропал, на его место въехала боевого вида девушка лет двадцати трех.

За эти двенадцать лет шестьдесят четыре раза меня преследовали, и все эти шестьдесят четыре раза я успевала спрятаться в квартире 114, а преследователи исчезали в коричневом камне глухой стены. Несколько раз это были наркоманы (обоеполые), семь раз — женщины, два раза — старики. В основном, конечно, мужчины, в самом расцвете сил, не всегда шведы, судя по внешнему виду.

Было ли мне страшно? Да, было. Но не так страшно, как бывает, когда читаешь о каких-то трупах или хоррор-истории. Не так страшно, когда в реальности встречаешься с чем-то ужасным. А страшно чужеродно. Ощущение, будто ты живешь в каком-то подпространстве, которого не видят другие люди, был страшнее реальных кошмаров. Последний раз я ощущала такое, когда читала «Лабиринты Ехо». Нет, это не реклама, это попытка пояснить свои переживания. Симпатичный, дружелюбный мир, но… не твой. Категорически чужой, живущий по своим законам физики, которые тебя пугают.

В шестьдесят четвертый раз мне было труднее всего, от преследователя меня отделяли доли секунды, захлопнула дверь я перед ее (а это была она) носом, уверенная, что не успею, сердце колотилось, тело покрыл холодный пот, я задыхалась, но я успела. На дворе была весна, и я отчетливо поняла, что мне пора уезжать.

Вечером я позвонила Карин, мы немного посплетничали, и я доложила, что, похоже, мое время покинуть пост пришло.

Мое начальство помогло мне собрать вещи, которыми я обросла за эти двенадцать лет основательно, и через неделю я уехала. Когда в день переезда я отнесла последнюю коробку в машину нашей фирмы, я вернулась в последний раз, посмотреть на мой приют, который дал мне этот угол Тюстаторьет, хотя я уже закрыла дверь на ключ. Двери в стене не было. Шершавый, темно-коричневый в серую крапину, камень окружал меня с трех сторон. Я потеряла доверие квартиры 114, и на мое место шел уже кто-то другой, а я уезжала в банальную студию в университетском городке на окраине Стокгольма. И мне было по-настоящему страшно.
♦ одобрила Happy Madness
21 февраля 2015 г.
Автор: Асиния Кручевская

В общежитии за границей проживают несколько типов людей. Бывают неурядицы временные, бывают пожизненные, бывает, что человеку из тюрьмы выйдя некуда податься, есть одинокие — специально селятся, педофилы общежития тоже любят, потому как много там бесправных иностранцев без документов с детьми. Ну, любителям детишек мы с другом Жоном (одинокий он был) такое «веселье» устроили, что они боялись смотреть в сторону детей.

Подруга жила там с мужем и двумя детьми. Один лет семи, а второй — новорождённый. Айсарат, по-простому Асиния. Вот её и коснулась беда нежданная. Она для меня русская, росла в Москве, ВУЗ закончила, постарше меня, терпеливая и добрая. Самой мне лет двадцать было с небольшим. Мы и документы с ней вместе получали, и съезжали оттуда в одном месяце.

Комнатки маленькие, душ общий с бомжами-алкоголиками (их силой туда селили), умывальники в коридоре, жуткая столовая внизу. Грязные туалеты — мы сами их мыли ради детей. Ни мне, ни Асинии с мужьями не повезло: бросив на нас детей и заботы, рванули они на юга, якобы работу искать.

Комнаты располагались одна напротив другой, и разделял их узкий коридор. В один день в нашу обитель привезли умирать старика, уже не ходячего. Есть дома престарелых, но побывал он во всех, и они принимать его уже отказывались — и лечебницы, и психбольницы тоже. Дети его не появлялись, но, как выяснил мой друг Жон, ни одна сиделка не соглашалась за ним смотреть ни за какие деньги, и мне показалось это забавным. Слишком бедно мы жили. Не знаю, сколько ему было лет, утеряны были его метрики, не удивлюсь, если больше ста. А вселили его в комнату напротив Асинии. У неё заболел младенец, и старший стал вялым, зато ожил старик. Была я тогда скептиком, и пишу непредвзято. События эти не связала между собой. Асиния была такой же, пока в одну ночь не постучала ко мне в дверь. Уложили мы детей у меня и вышли поговорить.

Рассказ Асинии:

«Дед дверь всегда держит распахнутой, сначала я не боялась, думала — в одиночестве боится, что плохо станет. Просил и меня дверь открытой держать по возможности, так я и делала, жаль его. По ночам стали меня кошмары терзать, молоко с кровью стало. К врачу обратилась, анализы сдала — не больна. А потом, случайно проснувшись, увидела, как старик стоит в моей комнате рядом с постелью младенца, и такое у него лицо было, когда я ночник зажгла — не человеческое. Тут он и меня, и детей моих матом стал крыть. А с утра пожаловался, что я плохая мать — младенец орёт, старший сын конфеты ворует. Конечно мне досталось, да ты помнишь, вы с Жоном тогда сами услышали и начали орать про маразм. Спасибо вам, смелые вы. Но всего я вам не сказала. Сама думала, что померещилось. Дверь стала запирать днём, но у нас на вахте дубликаты от всех дверей, разжиться ключом при желании можно. Дети болеют, грудь кровоточит, а старик бегает как мальчик, но обитатели наши невзлюбили его за злость и постоянные проклятия в чей-то адрес. Так вот, кошмары меня измучили, и всё одно снится — старик этот, но во сне он — демон страшный, зубы красные и рядом тени, словно от бесов всяких, гнилой, как покойник или прокажённый, и всё к детям моим лезет, хоровод с ними водит, а с ними и тени бесовские. Я говорила, что боюсь его, а почему — помалкивала. Не поверят. Сама психолог, на стресс спишут послеродовой. А сегодня ночью проснулась, а старик грудь мою сосёт. Я и раньше синяки замечала, а тут резко его отбросила, и вот, посмотри...».

Грудь у Асинии была разорвана, и если я хоть что-то понимаю в укусах — разорвана грудь была зубами человеческими. У неё и спина была покусана, причём укусы старые, жёлтые, а она не замечала. Как в тумане её всегда острый разум, или под гипнозом.

Мы были бесправные, но не шли со мной работники на конфликт. Умела с ними воевать, да и любили меня граждане настоящие, стеной за меня стояли. Поддерживали, а у них права были, они помогли нам, и Асиния переехала ко мне.

Старик слёг. Маты и проклятия доносились из его комнаты день и ночь. Орал и выл он страшно, а в психушку так и не забрали. Жон, знающий всё, рассказал, что детки его в социальный фонд такой вклад внесли, что хоть все с этажа съедут, помрёт он здесь.

За отсутствием православной церкви, сохраняя в душе огонёк веры, заложенный мамой, я хранила самодельные святыни: фотографии крестa и икон из газет, но больше я тогда почитала народного святого — мальчишку-солдата, который погиб в чеченском плену мучительной смертью, не предав православную веру, портрет его, вырезанный из старой газеты, повесила на видное место (храню до сих пор). Возможно, потому и шарахался Кощей от моей двери.

Помирал дед долго, понося веру и всех святых. Более страшной смерти никто из живших в общежитие не видел, хоть и бывала она там частой гостьей. Перед самой смертью старый хрыч внезапно заговорил по-немецки, диктовал доносы, перечисляя тех, кого мы не знаем, и жителей нашей «казармы». Уверял кого-то, что мы евреи, и требовал немедленно отправить всех в газовую камеру. При этом умудрялся вовремя напоминать о приёме лекарств и просил обезболивающее вполне вменяемо. Как дряхлый мухомор стол железный в пластиковое стекло бросил и пробил его, медики объяснить не могли. Жил в нём нечистый дух.

Асиния до сих пор лечится у психиатра. У неё частые панические атаки. Мы встречались недавно, и она сказала, что тревожно ей, мучает её старик мёртвый, ходит у неё за спиной, а если она одна, то к ней подкрадывается зловещий холод, a с ним чудовищные тени, и безобразный мертвец пытается завладеть её душой.
♦ одобрил friday13