Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЗА ГРАНИЦЕЙ»

15 января 2015 г.
Автор: Уильям Ходжсон

Была темная беззвездная ночь. Штиль застал нас в северной части Тихого океана. Точного нашего местонахождения я не знал, потому что всю эту утомительную безветренную неделю солнце скрывалось за тонкой дымкой, которая словно плыла над самыми мачтами, время от времени опускаясь ниже и укутывая окружающее нас море.

Поскольку ветра не было, мы закрепили румпель, и на палубе я пребывал в одиночестве. Вся остальная команда — двое мужчин и парень — отсыпалась в носовом кубрике, а Уилл, мой друг и владелец этого маленького судна, спал в своей маленькой каюте на корме.

Внезапно из темноты до меня донесся возглас:

— Эй, на шхуне!

Он прозвучал настолько неожиданно, что от удивления я даже не отозвался сразу.

Голос, странно хриплый и словно нечеловеческий, вновь послышался откуда-то из темноты со стороны левого борта:

— Эй, на шхуне!

— Эй! — крикнул я в ответ, успев прийти в себя. — Кто вы такой? Что вам надо?

— Вам нечего меня бояться, — отозвался странный голос, владелец которого, вероятно, заметил в моих интонациях неуверенность. — Я всего лишь старый... человек.

Пауза прозвучала совершенно неуместно, но лишь позднее до меня дошел ее смысл.

— Тогда почему вы не подплываете ближе? — спросил я несколько раздраженно, потому что мне не понравился его намек на то, что я слегка испугался.

— Я... не могу. Это опасно. Я...

Голос неожиданно оборвался, и наступила тишина.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
13 января 2015 г.
Автор: Эдгар Аллан По (перевод К. Бальмонта)

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
Над старинными томами я склонялся в полусне,
Грезам странным отдавался, — вдруг неясный звук раздался,
Будто кто-то постучался — постучался в дверь ко мне.
«Это, верно, — прошептал я, — гость в полночной тишине,
Гость стучится в дверь ко мне».

Ясно помню... Ожиданье... Поздней осени рыданья...
И в камине очертанья тускло тлеющих углей...
О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа
На страданье без привета, на вопрос о ней, о ней -
О Леноре, что блистала ярче всех земных огней, -
О светиле прежних дней.

И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,
Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.
Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:
«Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,
Поздний гость приюта просит в полуночной тишине -
Гость стучится в дверь ко мне».

Подавив свои сомненья, победивши спасенья,
Я сказал: «Не осудите замедленья моего!
Этой полночью ненастной я вздремнул, — и стук неясный
Слишком тих был, стук неясный, — и не слышал я его,
Я не слышал...» Тут раскрыл я дверь жилища моего:
Тьма — и больше ничего.

Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,
Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;
Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,
Лишь — «Ленора!» — прозвучало имя солнца моего, -
Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, -
Эхо — больше ничего.

Вновь я в комнату вернулся — обернулся — содрогнулся, -
Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.
«Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,
Там, за ставнями, забилось у окошка моего,
Это ветер, — усмирю я трепет сердца моего, -
Ветер — больше ничего».

Я толкнул окно с решеткой, — тотчас важною походкой
Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,
Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво
И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей
Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,
Он взлетел — и сел над ней.

От печали я очнулся и невольно усмехнулся,
Видя важность этой птицы, жившей долгие года.
«Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно, -
Я промолвил, — но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда,
Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда?»
Молвил Ворон: «Никогда».

Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало.
Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.
Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,
Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь, когда -
Сел над дверью говорящий без запинки, без труда
Ворон с кличкой: «Никогда».

И взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,
Точно всю он душу вылил в этом слове «Никогда»,
И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он, -
Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,
Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда».
Ворон молвил: «Никогда».

Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной.
«Верно, был он, — я подумал, — у того, чья жизнь — Беда,
У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье
Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда
В песне вылилось о счастьи, что, погибнув навсегда,
Вновь не вспыхнет никогда».

Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,
Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,
И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной
Отдался душой мятежной: «Это — Ворон, Ворон, да.
Но о чем твердит зловещий этим черным «Никогда»,
Страшным криком: «Никогда».

Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,
Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,
И с печалью запоздалой головой своей усталой
Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:
Я — один, на бархат алый — та, кого любил всегда,
Не прильнет уж никогда.

Но постой: вокруг темнеет, и как будто кто-то веет, -
То с кадильницей небесной серафим пришел сюда?
В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости, мученье,
Это бог послал забвенье о Леноре навсегда, -
Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».

И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты — иль дух ужасный,
Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, -
Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,
В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!
О, скажи, найду ль забвенье, — я молю, скажи, когда?»
Каркнул Ворон: «Никогда».

«Ты пророк, — вскричал я, — вещий! Птица ты — иль дух зловещий,
Этим небом, что над нами, — богом, скрытым навсегда, -
Заклинаю, умоляя, мне сказать — в пределах Рая
Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,
Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?»
Каркнул Ворон: «Никогда».

И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда, птица злая!
Ты из царства тьмы и бури, — уходи опять туда,
Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,
Удались же, дух упорный! Быть хочу — один всегда!
Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь — всегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».

И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда.
Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
Свет струится, тень ложится, — на полу дрожит всегда.
И душа моя из тени, что волнуется всегда,
Не восстанет — никогда!
♦ одобрил friday13
9 января 2015 г.
Автор: Роберт Шекли

Эдселю хотелось кого-нибудь убить. Вот уже три недели работал он с Парком и Факсоном в этой мертвой пустыне. Они раскапывали каждый курган, попадавшийся им на пути, ничего не находили и шли дальше. Короткое марсианское лето близилось к концу. С каждым днем становилось все холоднее, с каждым днем нервы у Эдселя, и в лучшие времена не очень-то крепкие, понемногу сдавали. Коротышка Факсон был весел — он мечтал о куче денег, которые они получат, когда найдут оружие, а Парк молча тащился за ними, словно железный, и не произносил ни слова, если к нему не обращались.

Эдсель был на пределе. Они раскопали еще один курган и опять не нашли ничего похожего на затерянное оружие марсиан. Водянистое солнце таращилось на них, на невероятно голубом небе были видны крупные звезды. Сквозь утепленный скафандр Эдселя начал просачиваться вечерний холодок, леденя суставы и сковывая мышцы.

Внезапно Эдселя охватило желание убить Парка. Этот молчаливый человек был ему не по душе еще с того времени, когда они организовали партнерство на Земле. Он ненавидел его больше, чем презирал Факсона.

Эдсель остановился.

— Ты знаешь, куда нам надо идти? — спросил он Парка зловеще низким голосом.

Парк только пожал плечами. На его бледном, худом лице ничего не отразилось.

— Куда мы идем, тебя спрашивают? — повторил Эдсель.

Парк опять молча пожал плечами.

— Пулю ему в голову, — решил Эдсель и потянулся за пистолетом.

— Подожди, Эдсель, — умоляющим тоном сказал Факсон, становясь между ними, — не выходи из себя. Ты только подумай о том, сколько мы загребем денег, если найдем оружие! — От этой мысли глаза маленького человечка загорелись. — Оно где-то здесь, Эдсель. Может быть, в соседнем кургане.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
26 декабря 2014 г.
Автор: Александр Дюма-отец

Публикуем на сайте отрывок из повести А. Дюма-отца «Тысяча и один призрак»:

------

... Доктора, сопровождавшего Вальтера Скотта во Францию, помнится, звали Симпсоном. Это был один из самых выдающихся членов Эдинбургского факультета, поддерживавший связи с наиболее известными людьми в Эдинбурге.

В числе этих лиц был судья уголовного суда, имени которого он мне не назвал. Во всей этой истории он счел нужным сохранить в тайне одно лишь это имя.

Этот судья, которого он лечил, на вид совершенно здоровый, таял день ото дня: он стал добычей мрачной меланхолии. Семья несколько раз обращалась с расспросами к доктору, тот, со своей стороны, расспрашивал своего друга, который отделывался общими фразами, усиливавшими его тревогу, так как ясно было, что тут скрывается тайна, которой больной не хочет выдать.

Наконец, однажды доктор Симпсон так настойчиво стал просить своего друга сознаться в своей болезни, что тот, взяв его за руку, с печальной улыбкой сказал:

— Ну, хорошо, я действительно болен, и болезнь моя, дорогой доктор, тем более неизлечима, что она коренится всецело в моем воображении.

— Как! В вашем воображении?

— Да, я схожу с ума.

— Вы сходите с ума? Но в чем дело, объясните, пожалуйста. Глаза у вас ясные, голос спокойный (он взял его руку), пульс прекрасный.

— И это-то ухудшает мое положение, милый доктор, то есть то, что я вижу его и обсуждаю его.

— Но в чем же состоит ваше сумасшествие?

— Заприте, доктор, дверь, чтобы нам не помешали, и я вам все расскажу.

Доктор запер дверь, вернулся и сел подле своего приятеля.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
20 декабря 2014 г.
— Папа, ну папа, когда же мы пойдем покупать праздничного человека? Я видела, Гринги вчера уже купили себе, такого красивого, высокого. И все мои друзья уже имеют дома человека, а у меня его ещё нет.

— Разве тебе его не жалко?

— А чего его жалеть, это ведь только человек. Какой же это будет праздник без него? — дочка умоляюще посмотрела в глаза отцу.

— Не отнимай у ребёнка праздник, — поддержала мать. — Почему она должна завидовать Грингам — мы что, хуже их?

— Ну ладно, уговорили, — устало произнес отец. Звонкие крики радости заглушили его недовольное кряхтенье.

Они направились на рынок. Уже на подходе можно было почувствовать сладостные ароматы человеческих испражнений, пота и крови, которые будили в душе детские воспоминания, создавая праздничную атмосферу. Отец с наслаждением втянул в трепещущие ноздри воздух и подумал, что купить на праздник человека — не такая уж плохая идея, ведь, действительно, незачем лишать девочку праздника. Они подошли к рядам связанных вместе людей, вокруг которых толпились покупатели, а стоявшие рядом продавцы расхваливали свой товар. Ноги покупателей месили снег вперемешку с человеческим калом, кучки которого в обилии валялись вокруг. На спинах некоторых людей была видна кровь, видимо, они пытались убежать, но их вовремя отстегали.

В их наполненных слезами глазах читался ужас. Дрожа на морозе, люди ожидали своей судьбы, своего покупателя. Кроме зазывных криков продавцов, голосов покупателей и сдавленного мычания товара, на рынке не раздавалось почти никаких посторонних звуков, так как языки у всех людей вырывались перед продажей. После недолгого выбора они купили красивого мужчину ростом 1 метр 83 сантиметра и, остановив такси, погрузили его, связанного по рукам и ногам, в багажник. Через полчаса они были дома.

Дочка просто светилась от счастья, когда его втаскивали в дом. Она видела, как завистливо смотрел гринговский мальчишка, ведь её праздничный человек был намного красивее. «А как он обзавидуется, когда мы его, наконец, установим…» — думала девочка.

Настал радостный миг установки. Отец, сидя на табуретке, строгал кол, мама вырезала на извивающемся теле человека красивые узоры, не забывая их сразу же прижигать, чтобы он не умер от потери крови и не испортил этим праздник, а дочка радостно носилась вокруг них, только мешая им в своих попытках помочь. Наконец, отец установил кол посередине комнаты, вставив в металлический держатель. Дочка от предвкушения захлопала в ладоши. Родители подняли человека и принялись насаживать его на кол. Он отчаянно сопротивлялся — но в крепких руках мамы и папы не особенно-то и повертишься. Наконец, по столбу заструилась кровь, а ноги человека встали на специальное приспособление — металлическую ступеньку, которая постепенно медленно опускалась. Без неё некоторые люди набирались мужества и резко насаживались на кол, пронзая себе внутренности и получая в награду быструю смерть, но эта ступенька не давала им шанса испортить праздник. Семья, обнявшись, наблюдала прекрасные гримасы боли, возникающие на лице праздничного человека.

Он продержался все праздники, целых два дня радуя их. Дочка приглашала к себе всех своих друзей и знакомых, и все ей завидовали. Теперь она была уверена, что её родители самые лучшие на свете. Когда же праздничный человек умер, его отволокли на мусорку, откуда его труп, как и тысячи таких же, отвезли в крематорий и сожгли. А в доме еще несколько дней сохранялся сладкий праздничный аромат крови и пота.
♦ одобрил friday13
Я русская, но детство мое прошло в другой стране. Мама вышла замуж за иностранца, и мы уехали из России. Мой отчим любил мою маму, да и ко мне относился хорошо. Сначала. А потом все пошло наперекосяк.

Чтобы нам было легче привыкнуть к стране, к правилам и порядкам, да и к самим людям, он продал свою квартиру и купил небольшой коттедж в русскоговорящем квартале. Он заботился о нас. Где-то с год все шло хорошо. Я изучала язык, который мне давался с очень большим трудом — мозг ну никак не хотел обрабатывать полученную информацию. Я старалась контактировать только с детьми, говорящими на русском, так как с местными я чувствовала себя ущербно. К чему я все это рассказываю?... К тому, что с этого все и началось. По крайней мере, я так запомнила. Для меня это является отправной точкой моего личного ада. Первый скандал с мамой был именно из-за этого. Я была свидетелем ссоры, но мало чего понимала. Говорили они не на русском. Все, что я запомнила и перевела со своим скудным запасом знаний, сводилось к тому, что я тупая. Что я не хочу учиться и общаться с людьми не моей национальности. Что надо меня отправить обратно. А потом он ее ударил. Сильно. Я запомнила этот хруст навсегда. Маму увезли в больницу — отчим сломал ей челюсть. В ту ночь я не могла уснуть, плакала и все звала маму. А потом вдруг резко все прекратилось. Я не знаю, как это описать. Как будто мир замер, время остановилось. Я не могла ни дышать, ни двигаться. Даже слезы замерли на моих щеках. Не было ни шума ветра, ни какого-либо движения на улице. Не было ничего. В этот момент, именно в этот, я поняла, что в доме есть какая-то угроза. Как и откуда я это поняла, для меня загадка до сих пор. Я просто это знала. Я знала, что за моей дверью кто-то стоит. Я жутко боялась, что она откроется. Я боялась того, что могу увидеть. И я ничего не могла сделать. А потом с меня резко слетело одеяло, и все прекратилось так же, как и началось — внезапно. Надо сказать, что в доме никого не было: отчим уехал с мамой, и со мной осталась наша соседка Анелька. Ей было 16 лет тогда. И спала она со мной в комнате на раскладушке. Я завизжала так, что, наверное, проснулся весь район. Анелька вскочила и стала меня успокаивать, а я не могла ничего сказать. Меня колотило так, как будто на улице минус двадцать, а я в одних трусах. Это не детская выдумка — всё было было на самом деле. Я помню это до сих пор в мелких деталях. Я помню одеяло, валяющееся прямо у двери, отлетевшее на пять метров. Мне было шесть, я физически не могла это тяжелое одеяло швырнуть с такой силой. И Анель не могла — она спала.

Отчима я увидела только на следующий день вечером. Он принес много сладостей, всячески возился со мной. Сейчас я понимаю, что он хотел извиниться передо мной таким образом. Дети легко покупаются. И может быть, я бы тоже купилась, если бы не события прошедшей ночи. Я о них не забыла и весь день пребывала в страхе. Я перенервничала, и мне было не до вкусностей. Мне хотелось к маме. Я закатила истерику, плакала, топала ногами, кричала и визжала. Мне почему-то казалось, что мамы нет больше, что я ее никогда не увижу. И что этот монстр за дверью сегодня меня сожрет. Почему именно сожрет — я не знаю. Я была уверена, что он питается исключительно маленькими детьми, поэтому и Анельку не тронул. В общем, мой воспаленный, замученный последними событиями мозг выдал такую вот реакцию на все заискивания отчима. Он в шоке убежал. Пришел с Анелькой. И только после того, как она посадила меня к себе на колени и прижала к себе, он рассказал, что мама жива-здорова, и что завтра я смогу ее увидеть.

Вы же знаете, что если ребенок устал за день, спит он без задних ног. Я практически не спала прошлой ночью и весь день переживала из-за мамы и ночных приключений. По идее, я должна была вырубиться, но... Глаза закрываться не хотели, и все тут. Страх заставлял слушать все, что происходит в доме и на улице. Впрочем, ничего примечательного не произошло. Уснула я к утру, а проснувшись, поехала к маме. Она не могла говорить — просто обнимала меня, и все. Стало легче. Скоро она вернулась домой, и все пошло так, как прежде.

Но недолго это длилось. Примерно через полгода ситуация накалилась. Отчим пришел с работы. Наверное, с час он пребывал в своем обычном настроении — они о чем-то общались с мамой, шутили. Я помню, как они смеялись. А потом мама разбила тарелку. Я не знаю, что произошло в тот момент с отчимом, но он резко переменился и начал орать. Мама стояла и ничего не могла сказать. Просто стояла и смотрела. А он все орал и орал. Да так, что окна звенели. Он успел замахнуться, но мама схватила меня, вывернулась и убежала со мной в комнату. Дальше ничего особенного не происходило. Прошло некоторое время, отчим постучал в дверь, извинился. И весь конфликт вроде бы сошел на нет.

А вот ночью снова началось необъяснимое. Я не помню, почему я проснулась. Не успела я слезть с кровати, как снова пришло то же чувство, будто все замерло. Времени нет, пространства нет. Я не знаю, как это описать. Я не могла двигаться и как будто даже не хотела, навалилась какая-то апатия и только после случившегося — неимоверный ужас. Дверь распахнулась. Я не видела, что там, не могла повернуть голову. Распахнулось окно, слетели шторы, причем я видела, что их как бы тянут снизу. Карниз упал на мою подушку и на комод, где стоял старый советский будильник. Он начал звенеть, как сумасшедший. На минуточку, он был сломан всегда, сколько я его помнила. На шум будильника прибежала мама, я взахлеб начала ей все рассказывать — и про эту ночь, и про ту первую. Мама меня обняла и посмеялась, начала успокаивать. Она осталась спать со мной, и все снова стало тихо.

Прошел, наверное, год. Ситуация в доме ухудшалась. Постоянные скандалы и постоянные ночные приключения. Мои игрушки разбрасывались сами собой, двери и окна отрывались, падали вещи. Один раз даже свалился комод. Я уже не удивлялась и не боялась. Я привыкла. Такова человеческая натура. И я сделала вывод: это случалось тогда, когда отчим злился. Причем перепады его настроения ни от чего не зависели. Была ли это разбитая тарелка, или двойка, мною принесенная, или соседка не дала денег в долг, или на работе неудача, или... или... Миллион причин. И еще я заметила, что вне дома он нормальный. Вне дома на него не влияли все эти мелкие неурядицы. Сам по себе он всегда был добродушным. С этих пор я начала чувствовать угрозу в доме постоянно. Днем, утром, вечером — всегда. А потом я заговорила с мамой про ее сломанную челюсть. Я сидела с ней рядом на диване. Она вязала, а я смотрела мультик. Как сейчас помню — диснеевскую «Русалочку». И в тот момент, где ее гладит принц по щеке, я вспомнила, что маме отчим сломал челюсть. Я начала маму гладить в том месте и спросила, больно ли ей было и зачем отчим ее ударил. Она очень удивилась и сказала, что ее никто не бил, она упала сама. Я начала говорить, что я все видела — ее ударил отчим. Она сказала мне, чтобы я не говорила глупостей. И все. И, что самое интересное (забегу вперед), она до сих пор говорит мне, что в тот день он ее не бил — она мыла пол и поскользнулась. Не то, что мама не хочет это признавать — она до сих пор считает, что я несу ересь. Сейчас мне двадцать пять, и мы с мамой довольно откровенны друг с другом. Говорили об отчиме много раз, но она все это отрицает, впрочем, как и многое другое.

И вот в один прекрасный день, точнее ночь, я проснулась и услышала внизу звук работающего телевизора. Я спустилась и увидела маму. Я хотела подойти к ней, и в эту минуту открылась дверь. Пришел отчим. Я видела его улыбающееся лицо, во мгновение ока оно исказилось злобой. И снова все замерло. ВСЕ. Мама, телевизор, отчим. Все. Мое тело тоже. И знаете, что я увидела? Как некая субстанция, напоминающая туман, окутывает отчима. И да, я все поняла в тот момент — что весь этот ужас, в котором мы живем, не от отчима, а от этой вот хрени. Я не знаю, как это назвать. Это «что-то» делало его злым. На тот момент мне было где-то восемь. Взрослый человек наложит в штаны — а ребенок? А ребенок воспримет почти как должное. Особенно после ночных приключений с падающим комодом. Я не удивилась, во мне не было той апатии, что раньше. Я просто все поняла. Поняла, что надо бежать. Как только вот это вот ощущение потери времени, мира и пространства прошло, когда я смогла пошевелиться, то побежала к маме, схватила ее за руку и начала тянуть, кричать и вопить, как только может восьмилетний ребенок. И правильно сделала, потому что отчим с порога сразу накинулся на мать. Уже не орал, просто молча бил. В чем мы были, в том и побежали к нашей соседке. Она была мамой той самой Анельки, что когда-то ночевала со мной. Потом мы уехали к дяде моего отчима. Там прожили еще года четыре, иногда возвращались, но для меня это было каждый раз чем-то ужасным. Со временем я поняла, что то, что я вижу, не видит никто. Что нет ни для матери, ни для отчима этого ощущения «потери пространства». Что отчим просто так вот становится зверем. И мать моя до сих пор не помнит тех вещей, которые знаю и видела я. Для нее их просто не было. Как он ломал ей челюсть, как она с лестницы падала. Она помнит лишь скандалы, из-за которых они развелись.

В последнюю ночь в этом доме (мне было около тринадцати — уже тот возраст, где на детскую фантазию не спишешь) я вышла на улицу, потому что услышала мяуканье котенка. Я налила молока и пошла его накормить. И когда я стояла в двух метрах от дома, то увидела, что дом полностью в том белом тумане, что когда-то окутывал моего отчима. Я слышала ругань моих родителей в ту ночь, но не пошла в дом. Я не знаю, почему. Мне было просто страшно. Я простояла так до рассвета, пока туман не рассеялся. Мама вышла искать меня, а за ней отчим уже в привычной позе «извини-я-больше-так-не-буду». Мама забрала меня, и мы снова уехали к дяде, а потом и обратно в Россию.

Я, честно говоря, не знаю, о чем эта история — о домашнем насилии или об этом тумане непонятном. Знаю только, что мой отчим не такой плохой человек, как здесь описано. Сейчас на протяжении десяти лет он живет с другой женщиной. У нее двое своих детей и один от него. Я встречалась с ними просто для интереса. Разговаривала о поведении отчима. Никакого насилия в их семье не было никогда. Может, потому что они живут в другом доме?
♦ одобрил friday13
9 декабря 2014 г.
Автор: Нил Гейман

Я не знаю, чем она была. Никто из нас не знает. Родившись, она убила свою мать, но и это недостаточное объяснение.

Меня называют мудрой, но я далеко не мудра, хотя и провидела случившееся обрывками, улавливала застывшие картины, притаившиеся в стоячей воде или в холодном стекле моего зеркала. Будь я мудра, то не попыталась бы изменить увиденное. Будь я мудра, то убила бы себя еще до того, как повстречала ее, еще до того, как на мне задержался его взгляд.

Мудрая женщина, колдунья — так меня называли, и всю мою жизнь я видела его лицо в снах и отражении в воде: шестнадцать лет мечтаний о нем до того дня, когда однажды утром он придержал своего коня у моста и спросил, как меня зовут. Он поднял меня на высокое седло, и мы поехали в мой маленький домик, я зарывалась лицом в мягкое золото его волос. Он спросил лучшего, что у меня есть: это ведь право короля.

Его борода отливала красной бронзой на утреннем солнце, я узнала его — не короля, ведь тогда я ничего не ведала о королях, нет, я узнала моего возлюбленного из снов. Он взял у меня все, что хотел, ведь таково право королей, но на следующий день вернулся ко мне, и на следующую ночь тоже: его борода была такой рыжей, волосы такими золотыми, глаза — синевы летнего неба, кожа загорелая до спелости пшеницы.

Когда он привел меня во дворец, его дочь была еще дитя, всего пяти весен. В комнате принцессы наверху башни висел портрет ее покойной матери, высокой женщины с волосами цвета темного дерева и орехово-карими глазами. Она была иной крови, чем ее бледная дочь.

Девочка отказывалась есть вместе с нами. Не знаю, где и чем она питалась.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
28 ноября 2014 г.
Из книги А. Бушкова «НКВД. Война с неведомым»:

------

Сержант застрелил венгра. Всадил в него длинную очередь из ППШ шагов с десяти. Событие было не бог весть какое, не вызвавшее, если честно, ровным счетом никаких эмоций. Сержант воевал давненько, с сорок второго, то есть два с лишним года, и на счету у него было немало вражья — немцы, румыны, уже здесь — парочка венгров, еще до этого, нынешнего. Не безоружного шлепнул, в конце-то концов, и уж безусловно не мирного жителя — венгр был военный, в полной форме, в каске, с автоматом, не цветочки собирать вышел, не прохлаждаться…

Наши брали небольшой городок на самой границе с Австрией. Немцы отступали, Венгрию они уже потеряли, и ловить им тут было нечего. Венгры тоже уже выдохлись — но вот местные партийцы еще кое-где пытались сопротивляться.

Выскочивший на сержанта мадьяр был как раз партийным, судя по повязке со скрещенными стрелами на рукаве — салашисты долбанные, ничего удивительного, уже видали таких… Упрямый, как все фашисты. Вылетел из-за угла, вскинул автомат здешнего производства, судя по перекосившемуся лицу, собирался рубануть по сержанту очередью решительно и всерьез.

Ну, а сержант опередил. Для него это был далеко не первый уличный бой. Мадьяр завалился на кучу кирпича возле угла полуразрушенного дома, чуть-чуть подергался и кончился. Убедившись в этом быстрым опытным взглядом, сержант махнул своим, и они бросились дальше, к окраине.

Но этот «стрелочник» оказался последним. Больше сопротивления они нигде не встретили, городок был взят окончательно, и войска принялись в нем осваиваться.

А с темнотой — началось…

На ночлег взвод расположился в каком-то складе, капитальном строении с крохотными окнами в решетках. Венгерского никто не знал, но, судя по большим аляповатым вывескам и тому, что склад примыкал к домику, который определенно был магазином, принадлежала эта хоромина какому-то торговцу не из мелких. Грустно только, что и в магазине, и на складе было хоть шаром покати — не нашлось ничего, подходившего бы под категорию полезных в хозяйстве военных трофеев. И бесполезных тоже не было — лабаз, такое впечатление, вымели под метелку. Быть может, отступавшие немцы постарались, движимые тем же хозяйственным рефлексом. На складе все еще стоял слабый, но стойкий запах колбасы, копченостей и еще чего-то съестного — а мимо таких вещей ни один расторопный солдат любой армии ни за что не пройдет…

Ночью сержант проснулся оттого, что в ноздри настойчиво лез другой запах, гораздо более неприятный, насквозь знакомый — душный, сладковатый запашок разложения.

Он открыл глаза. Непонятно было, как это получается, что он видит окружающее, что твоя кошка — внутри огромной коробки с парой крохотных окошечек под самым потолком должно быть темно, как в погребе. И все же он отчетливо видел, что рядом вместо Васьки Кондакова лежит давешний мадьяр, и не просто лежит, а поглядывает. Лицо у него было определенно неживое — этакой восковой белизны, стянутое гримасой, рот приоткрыт, да так и застыл — но глаза смотрели, как живые. Воняя знакомым запашком начинавшегося разложения, венгр явственно издал звук, что-то вроде: «Хыр-хыр-хыр».

Это был никакой не кошмар. Слишком реально бил в нос запах, и покрытый шинелью дощатый пол был жестким, пыльным, и все прочее, абсолютно все, свидетельствовало, что это не сон…

Сержант заорал — чисто машинально. Поднялись две-три головы и тут же упали, никто не проснулся, привыкли, каждую ночь кто-нибудь вот так да орал во сне…

Однако сам сержант не просыпался — а значит, и не спал вовсе, и покойничек в том самом мундире, с фашистскими стрелами на рукаве, со знакомой рожей, ухоженными усиками лежал рядом, все так же издавая свое «хыр-хыр-хыр»…

Здесь был даже не страх, а что-то другое — быть может, ощущение острой неправильности момента. Сержант в жизни с таким не сталкивался, не верил ни в какую загробную жизнь и бродящих ночами мертвецов. Однако дохлый мадьяр был здесь, совсем рядом, лежал, таращился и хыркал…

Сержант осторожненько приподнялся, переступая меж лежащими, отступил бочком-бочком, отошел в угол. Старательно пытался себе внушить, что все это ему только мерещится, бывает такое из-за расстроенных нервов. Закрыл глаза, прилег на свободное местечко, прижался к стене и попытался задремать.

Очень быстро ноздри вновь ощутили противный запашок, и рядом послышалось: «Хыр-хыр-хыр»… Покойный опять был тут. Лежал, таращился в лицо и издавал прежние звуки, то ли хрюкал, то ли фыркал. Сержант крепко зажмурился, надеясь, что как-нибудь само собой обойдется. Время шло. Мертвец так его и не коснулся, и на том спасибо — но его присутствие чувствовалось совсем рядом: окоченевшее, распространявшее холодок тело — или только казалось, что веет этот холодок? — запах, хорканье…

Сержант вскочил и решительно вышел во двор, под звезды. Видно было неподалеку бдительно прохаживавшегося часового. Достав кисет, сержант проворно, на ощупь свернул себе цигарку. Высек огонь, припалил, затянулся.

Рядом послышалось хорканье, потянуло тлением. Чертов мадьяр торчал рядом, у самого плеча, фыркая и таращась. Часовой смотрел прямо на них, но никак не реагировал — и сержант понял, что тот не видит странного гостя…

Так и прошло несколько часов до рассвета — когда сержант уходил внутрь, ложился и пытался задремать, мадьяр возникал рядом, укладывался — непонятно, как он оказывался меж сержантом и его соседом — и снова начиналось фырканье. Когда сержант выходил на свежий воздух, покойник очень быстро появлялся рядом…

К утру он как-то незаметно улетучился. Выспаться сержант, как легко догадаться, не смог совершенно. День прошел кое-как, в обычных заботах командира отделения в только что взятом неприятельском городе.

Ночью сержант добровольно напросился в караул, сославшись на бессонницу и на то, что выспался днем.

С темнотой мадьяр опять возник неведомо откуда. Повернувшись, сержант обнаружил его прямо перед собой. На бледной роже появились темные пятна, как и следовало ожидать, кожу еще больше свело, так что рот кривился в застывшем оскале — одним словом, мертвец прошел следующую стадию разложения.

И, пока сержант прохаживался вправо-влево — шагов двадцать в одну сторону, шагов двадцать в другую — венгр таскался за ним, как приклеенный. Все так же тянул свое дурацкое «хыр-хыр-хыр», придвигаясь почти вплотную, но не касаясь. Он вовсе не был полупрозрачным видением, он выглядел вполне реальным, разлагающимся помаленьку мертвецом — только этот мертвец вместо того, чтобы лежать смирнехонько, вторую ночь таскался за тем, кто его застрелил, чуть ли не наступал на пятки…

Сержант уже не боялся. Он попросту был злой, как черт. Раздражало его как раз то, что покойник ничего не предпринимал — не пытался сгрести за горло окостеневшей рукой, не проявлял никакой агрессии, вообще не прикасался. Торчал рядом, таращился неотрывно и тянул свое «хыр-хыр-хыр».

Под утро он опять как-то незаметно пропал.

На третью ночь снова заявился, пристроился к лежащему, еще более обезображенный, еще сильнее воняющий… В эту ночь смертельно уставший сержант смог все же уснуть. Спал урывками, видел короткие, какие-то дерганые сны. Просыпался то и дело, вдыхал трупную вонь, слышал хорканье… Проснулся с рассветом совершенно разбитый.

Поделиться своим несчастьем он ни с кем не решался. Кто бы ему поверил? Никто ведь, кроме него самого, ночного гостя не видел. Деваться было некуда — они так и обитали в том складе. Краем уха сержант слышал, конечно, что подобных гостей испокон веков отгоняли молитвой либо наговорами — но, человек сугубо атеистический, он не знал молитв. И уж тем более наговоров. Вырос он в небольшом уральском городке, в рабочей семье, не имевшей никаких родственников в деревне, а ведь давно известно, что в городах знатоки заговоров, наговоров и прочей чернокнижной премудрости попадаются крайне редко, если они и есть, шифруются надежно. В деревне таких, ходили слухи, вроде бы побольше, даже несмотря на двадцать с лишним лет Советской власти — но не поедешь же в деревню их искать, даже если возникла такая житейская необходимость…

Одним словом, сержант превосходно понимал, что совета, помощи и поддержки ему отыскать негде. Не к политруку же идти, не жаловаться, что убитый им фашистюга вопреки твердым установкам марксистско-ленинского мировоззрения три ночи подряд не дает покоя некрещеному советскому воину, кандидату в члены ВКП(б)… Вряд ли политрук мог бы чем-то помочь.

Хорошо еще, на четвертый день их подняли по тревоге и передислоцировали в другой городок, километрах в десяти западнее. Вот там чертов мадьяр уже не появлялся. Никогда.

Сержант клялся и божился, что все с ним произошло на самом деле. Больше всего, даже спустя многие годы, его бесило то, что он не мог понять: почему вдруг? Ему и до того венгра приходилось убивать врагов, да и после на его счету появилось еще с десяток — но ни один из них, ни до, ни после, не тревожил по ночам.

А вот этот усатый фашистюга, чтоб ему ни дна, ни покрышки, отчего-то повадился беспокоить по ночам, и объяснения этому решительно не имелось. Ни материалистического, ни какого-либо иного. Случилось так однажды, вот и все.
♦ одобрил friday13
Автор: Артур Конан Дойль

Этот рассказ был обнаружен в бумагах доктора Джеймса Хардкастля, скончавшегося от чахотки четвертого февраля 1908 года в Южном Кенсингтоне. Лица, близко знавшие покойного, отказываясь давать оценку изложенным здесь событиям, тем не менее единодушно утверждают, что доктор обладал трезвым, аналитическим умом, совершенно не был склонен к фантазиям и потому никак не мог сочинить всю эту невероятную историю.

Записи покойного были вложены в конверт, на котором значилось «Краткое изложение фактов, имевших место весною прошлого года близ фермы Эллертонов в северо-западном Дербишире». Конверт был запечатан, а на его оборотной стороне приписано карандашом:

«Дорогой Ситон! Возможно, вы заинтересуетесь, а может быть, и огорчитесь, узнав, что недоверие, с каким вы выслушали мой рассказ, побудило меня прекратить всякие разговоры на эту тему. Умирая, я оставляю эти записи; быть может, посторонние отнесутся к ним с большим доверием, нежели вы, мой друг».

Личность Ситона установить не удалось. Могу лишь добавить, что с абсолютной достоверностью подтвердились и пребывание покойного мистера Хардкастля на ферме Эллертонов, и тревога, охватившая в то время население этих мест вне зависимости от объяснений самого доктора.

Сделав такое предисловие, я привожу рассказ доктора дословно. Изложен он в форме дневника, некоторые записи которого весьма подробны, другие сделаны лишь в самых общих чертах.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
17 ноября 2014 г.
Автор: Наталия Варгас Чайкина

Эту историю я написала, услышав «Легенду о Сибири». Её рассказали мне мой муж Вольтер Варгас, перуанец, и его друзья, вспоминая об учебе в Военной Академии Леонсио Прадо, в перуанском городе Лима. Хотя первый, кто упомянул о «Сибири», был известный писатель и в прошлом кадет Академии, Марио Варгас Льоса. В этом году Академии исполняется 70 лет, и посему я и выбрала данную легенду.

------

Родриго, тощий озорной мальчишка, отгрыз горбушку хлеба и протянул собеседникам.

— Жуйте, — буркнул он, скрипя зубами о солоноватую твердь мучной массы, — это наша последняя...

Он хотел было сказать «история», но ветер железными когтями царапнул заиндевевшее окно, и слушатели передернулись. Ночь страшных историй в одном из корпусов кадетского училища на берегу Тихого океана волновала воображение юношей, собравшихся вокруг Родриго.

— Не тяни, рассказывай! — зашипели ребята, передавая обгрызенный хлебец из рук в руки.

По спальне, рассчитанной на двадцать курсантов, разносился хруст, чавканье, нервный шепот и напряженное сопение. Родриго почесал бритый затылок.

— Там, в Сибири, есть комната, — начал он, приподняв плечи так, что голова его до ушей скрылась в широкой воронке оттопыренного ворота пижамы. — Именно из-за неё весь корпус расселили, и здание пустует уж более пятидесяти лет...

Немного о «Сибири». Так среди кадетов назывался один из наиболее отдаленных корпусов военного училища Прадо в городе Лима (Перу). Мало того, что он располагался на самом краю обрыва, так никто толком не мог объяснить, отчего он, собственно, пустовал.

— Говорят, — продолжал Родриго, — когда училище открыли, туда поселили самых отчаянных кадетов...

— А это правда, что раньше там было кладбище? — вдруг пискнул самый мелкий из мальчишек, Энрике.

— Ты то ли слушай, то ли сам рассказывай! — рявкнул Родриго, вытянув обратно из-под пижамы веснушчатую голову на тонкой петушиной шее. — Было кладбище, но не простое... В старые времена здесь безымянных мертвецов хоронили со всей округи. Буйных духов боялись, вот в отдалении от селений и зарывали. Таковых мало было, заблудившихся, но как только новый корпус заселили, кадеты пропадать начали...

— А разве они не самоубийством жизнь оканчивали? — вновь вмешался мелкий.

На него укоризненно зашипели, раздался щелчок подзатыльника и обиженное хлюпанье в ответ. Родриго нахмурился.

— Так наш старый комендант в отчетах сочинял, — печально констатировал он. — Мол, те сами с обрыва ходу давали... Но ходят более правдоподобные слухи о том, что в полнолунные ночи мертвецы являлись в «Сибирь» и кадетов аж с постелей стаскивали, чтобы до обрыва дотащить и сбросить в бурные воды океана!

— Зачем?

— Как зачем? Дабы те им путь обратно указали... — здесь Родриго сам не понял, что ляпнул, и на всякий случай глубокомысленно замолк. Тишина спальни наполнилась подозрительно-суетливым шепотом. Ему надо было хоть что-нибудь добавить! — Одни говорят, что это не просто духи, а самые настоящие демоны, и будто они парализуют жертву гипнотическим взглядом своих желтых глаз. А чтобы никто не видел вытаскиваемых из корпуса «Сибири» кадетов, демоны обмазывают их черной сажей!...

Шебуршание одеял впечатленных слушателей успокоило рассказчика. Напуганные мальчишки попрятались в постелях, даже не сообразив задаться вопросом о том, как могли утонувшие дети указать демонам-мертвецам путь, и куда, собственно, те желали попасть?

Родриго улегся, похлопал сытое брюхо и усмехнулся. Кадетская детвора, одиноко ютясь в военном училище, любила слушать его фантазии и щедро награждала всякими съестными запасами. «Тощий Петух», так его прозвали, всегда был накормлен и обласкан. Сочинителя уважали и даже боялись...

Вдруг далекий хохот притянул внимание Родриго. Тонкий веселый смех прорывался через шум прибоя за окном. Он насторожился, приподнялся. В иллюзорном свете луны ему показалось, что кровати пусты. Как так — он не услышал уходящих соседей?

«А вдруг проверить решили?» — догадался Родриго.

Все его истории были чистым враньем. Ясное дело, что должен был наступить момент, когда кто-нибудь заявит об этом прямо в его узкий, наглухо перекрытый складками сомнения лоб… До слуха откуда-то со стороны берега начали доноситься язвительные слова — «врунишка», «фантазер». Кто-то предлагал потребовать от «Тощего Петуха» вернуть всю отданную ему за глупые истории еду, а кто-то (эх, то был мелкий Энрике!) требовал разыграть «сочинителя»...

— Предатели! — бросился к одежде Родриго. — Вот западня!

Уж кто-кто, а он понимал, чем грозили эти насмешки! Навевая страх на соседей, он рассчитывал держать любопытных друзей подальше от места, где сам проводил часы безделья в мире и спокойствии. Легенда о «Сибири», конечно, существовала, но он вдохнул в неё новую жизнь, влил особую разновидность кладбищенских тонов, примешал средневекового драматизма и дополнил ночной кошмар мрачными деталями... Теперь его бесценному созданию грозило полное и бесповоротное разоблачение!

Родриго вышел из корпуса, украдкой оглянулся на плац, где обычно дежурили часовые. Бросил взгляд в сторону океана. Нет, вряд ли бы его заметили, бегущего вдоль обрыва к пустующему корпусу. Луна со стороны океана размывала силуэты для наблюдавшего с берега. Он стремглав добежал до угла «Сибири», прижался к стене и глянул в окно. Внутри по пустому пространству танцевал мигающий свет, но участников веселья было не рассмотреть. Впрочем, по голосам можно было понять, кому нынче не спалось... Были там басок Мигеля, резкие фразы кучерявого Тинаку и, конечно же, писк мелкого Энрике! Родриго расстроенно засопел. Эх, как бы его заначку не нашли, всякие «взрослые» журналы, кои тот стащил у старшего брата!.. Он юркнул в коридор, прислушался. Веселье набирало силу. Его «личные дела» таки нашли и шумно обсуждали.

— Ну, я вас проучу, — буркнул Родриго.

У него был план. В коридоре одиноко темнела полуразвалившаяся стенная печь. В неё-то он и запустил руку. Уголь! Черный, гадкий сгусток скрытых человеческих страстей и страхов! Обмазал сажей лицо, шею и руки.

— Щас вы у меня порезвитесь! — злобно цедил он сквозь сжатые зубы. — Журналы мои читать…

Ну вот, картина закончена, осталось лишь найти ей достойное применение. Мальчишка потер нос и презрительно сплюнул. План был таков: тихо подойти к двери, где происходило наглое собрание, незаметно отворить замок, а далее со страшным воем ворваться в центр толпы, размахивая руками, и по возможности нечеловечески сверкать глазами. Именно так всё и было проделано, но его встретила гробовая тишина. Нет, не от остолбеневших от ужаса мальчишек. В комнате никого не было. Не было даже фонарей, свет которых Родриго видел с улицы. Тишина, полная затаенной печали, казалось, сгустилась вокруг удивленного гостя и вот-вот должна была наброситься липкими тенями на его плечи, схватить за ноги и потащить к обрыву… То была та самая комната, под которой и находились погребенные тела заблудившихся странников…

— Испугался!!! — вдруг знакомый писк взвинтил сонливый воздух. — Ребята, да он описался!

С треском открылась дверь в соседние покои, и толпа недавних слушателей «Тощего Петуха» с грохотом ввалилась в сжатое пространство страшной комнаты. Родриго понял, что пришел конец царствию его фантазий. Гнусное разоблачение оскорбило сочинителя. Он зажмурился от бессильного возмущения и стремительно покинул «Сибирь». По пути перед ним, беснуясь, кривлялась публика, коя совсем недавно не могла пошевелиться от вкрадчивого ужаса, сплетаемого великим сочинителем… А теперь, назойливо дразнясь и потешаясь, детвора гульбой тянулась за раскрасневшимся Родриго.

— Описался! Описался! — пищал Энрике, мухой кружась вокруг Тощего Петуха.

Тот раздраженно отмахнулся. Он грозил пальцем мелкому зануде и, не переставая повторять «дураки», пытался схватить того за шиворот. Но сине-блеклый свет луны ослеплял, смешивая силуэты с тенями камней, заставлял его щуриться... Постойте-ка, минуточку! Если бы Родриго шел обратно в корпус, то луна светила бы ему в спину...

Вопль отчаяния и ужаса разбудил старого коменданта училища. Впрочем, тот не спал, а дремал, вспоминая «Легенду о Сибири». Он всегда думал о ней в полнолуние, украдкой подливая ром в остывший чай. «Неужто еще одного в пропасть затянуло?». Комендант подошел к окну, откинул занавесь и воззрился на печально-тусклый край обрыва. Там над безумной бесконечностью океана сгущались тени, похожие на фигуры стариков.

— Мы, понимаете ли, сами в спальни кадетов врываемся… — насмешливо покачала головой одна из них, собирая закатный сумрак в пустых глазницах. — И к берегу насильно тащим…

— Придумать же такое! — одобрительно сверкнули желтыми глазами остальные. — Сочинитель!
♦ одобрил friday13