Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЗА ГРАНИЦЕЙ»

18 февраля 2018 г.
Первоисточник: vk.com

Автор: M59Gar; перевод — Тимофей Тимкин

Скажу сразу: я отправился в Индию с целью покончить с собой. И получил своё. Отчасти.

Моя жизнь превратилась в холодную и мрачную тюрьму, словно сооружённую из бесчисленных кирпичиков. Деньги. Офис. Вредная еда. Недосып. Уже два года прошло с тех пор, как я выпустился из университета. Далее началась рутина. Меня оторвали от видеоигр и телевизора и забросили во взрослую жизнь, в которой я должен был вести себя, как робот: просыпаться ни свет ни заря, девять часов исходить от тоски на работе, возвращаться домой, ужинать, а затем ложиться спать. На следующий день всё по новой. Разве это можно было назвать жизнью?

В таком состоянии я просуществовал два года, после чего сдался. Хватит с меня быть шестернёй в механизме.

Но наш мир жесток к таким, как я. К тем, кто пытается идти против системы. День изо дня, идя на работу, я встречал на улице бездомных. Я знал, каково к ним отношение общества. Нет. Это не мой путь. Это ведь всё то же самоубийство — только длиною в жизнь. Мне всегда нравились передачи о других государствах, так что я выбрал страну себе по душе и потратил последние деньги с банковского счёта на билет до Индии. И вот я уже там. Хорошенько обойдя достопримечательности и насытившись чужой культурой, я... ничего больше не делал. Никаких планов. Когда в кармане не остаётся ни гроша, ты уже, считай, ходячий труп.

Оказалось, что Индия не так уж сильно отличается от дома. Кофейни, переполненные улицы, вечно занятые люди. Всё та же чёртова еда, лишь с немного новым для меня вкусом и запахом. Это неправильно. Всё должно быть по-другому. Другой континент — и всё та же тюрьма!

Я просил милостыню до тех пор, пока не накопил на баночку со снотворным. Оно даже не было дорогим, но сам процесс попрошайничества в течение двух дней окончательно убедил меня в том, что я всё делаю правильно. Укрывшись в переулке, я подгадал момент и проглотил таблетки, одну за другой.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил Parabellum
3 февраля 2018 г.
Автор: Дуглас Клегг

1

Наоми — которая только-только входила в подростковый возраст, когда дети становятся долговязыми и неуклюжими — прижалась ухом к стене гаража, вытянувшись в полный рост, Кйк будто хотела залезть на крышу. Сначала она услышала звук. Наоми знала про дикую кошку, которая жила на болотах'и которой каким-то непостижимым образом всегда удава-люсь спасаться от стаи койотов, обретавшихся в топях, и вроде бы видела ее раньше, несколько раз рядом с домом. Но этот звук было не спутать ни с чем: так могут мяукать только маленькие котята. Наоми пошла к отцу.

— Они там умрут, котята.

— Нет, — сказал он. — Мама-кошка знает, что делает. Она принесла их сюда, чтобы до них не добрались койоты. Когда придет время, мама выведет их наружу. Они — животные, Наоми, в них заложен природный инстинкт. Лучше, чем мама-кошка, никто о них не позаботится. Стена — замеча тельная защита от хищников...

— Что такое хищники?

— Большие и страшные звери. Все, кто ест котов.

— Вроде койотов?

— Ага.

— А где папа-кот?

— На работе.

Отец показал Наоми участок стены, который был тоньше остальных, и научил ее слушать, что происходит внутри, через стакан. Она приставила стакан к стене и прислушалась. Сначала она удивленно ойкнула, потом прищурилась и случайно уронила стакан, который, разумеется, разбился.

— Надо убрать за собой, — сказал отец.

Наоми была босая, и ей пришлось аккуратно обойти осколки и масляные пятна от автомобиля, чтобы добраться до веника. Она смела осколки в кучку и снова прижала ухо к стене. Отец уже ушел на задний двор и запустил там газонокосилку. Она хотела еще поспрашивать его о котах, но сейчас он был занят и это был один из немногих его выходных за последнее время, поэтому Наоми решила повременить с вопросами. Она пошла в дом и рассказала матери про кошачье семейство. Мама проявила куда больше участия и интереса. Она вообще очень любила животных, и именно мама помогла Наоми спасти малышей опоссумов, которых они подобрали на обочине шоссе неподалеку от Хемета. Маму-опоссума сбила машина, и хотя Наоми понимала, что ее дети наверняка обречены, они с мамой сложили их в сумку с продуктами и отнесли к ближайшему ветеринару, который пообещал сделать все, что сможет. Мама относилась к животным более трепетно, чем отец, и они вместе с Наоми вышли во двор, чтобы проверить стену.

— Вот тут дыра, рядом с водосточной трубой. Наверное, кошка пролезла тут. Молодец, мама-кошка. Сообразила, как защитить детенышей. — Мать указала на место чуть ниже карниза, где труба только отчасти закрывала дыру, которую отец случайно пробил, когда ремонтировал крышу.

— Я ее видела раньше, — сказала Наоми. — Маму-кошку. Она ловит сусликов в поле. У нее вид такой боевой. Отец сказал, что она спрятала здесь котят, потому что это у нее такой инстинкт.

Мама задумчиво посмотрела на мужа, который косил лужайку на заднем дворе.

— У него выходной, и он косит лужайку... Мы его видим только за завтраком и перед сном, а в выходной он косит лужайку.

— Это у него такой инстинкт, — сказала Наоми. В воздухе пахло дымом от выхлопов газонокосилки и свежескошенной травой. Пылинки и пух одуванчиков ярко искрились в желтых лучах солнца.

Наоми думала о котятах весь день.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил Parabellum
1 февраля 2018 г.
Первоисточник: www.e-reading.club

Автор: Роберт Маккаммон

Тихий, жаркий августовский вечер. В конце Брэйервуд-стрит — легкий мелодичный перезвон, похожий на церковные колокола. Мне знаком этот звук. Морожник! Морожник идет!

Субботний вечер. По телевизору — «Корабль любви», лампы в гостиной притушены. На полу — доска для «скрэббла», в который мы играем. Как обычно, я проигрываю — что смешно и нелепо, потому что я преподаю английский язык в школе, и если я что-то знаю, так это правописание! Но дети всегда обыгрывают меня в «скрэббл», а Сандре лучше всех удается придумывать слова, которых никто раньше не слышал. Хорошая игра для жаркого летнего вечера.

— Дисфункция, — говорит она, выставляя свои буквы на доску. И улыбается мне.

— Нет такого слова! — заявляет Джефф. — Скажи ей, папа!

— Скажи, папа! — эхом подхватывает Бонни.

— Извините. Есть такое слово, — говорю я. — Оно означает плохую работу чего-нибудь. Когда что-то разладилось. Так что извините, ребятки., — Я подсчитываю в уме Сандрины очки и понимаю, что она набрала уже достаточно, чтобы выиграть. — Мы должны остановить ее, — говорю я детям. — Она снова нас обыграет! Бонни, твой ход. Думай как следует.

Сетчатая дверь на улицу открыта, и поверх накладного смеха из телевизора я слышу перезвон колокольчиков. Морожник идет!

Маленькая ручонка Бонни перебирает косточки. Она строит слово, которое пытается сложить в голове, но не получается. Я всегда могу сказать, когда она упорно думает, потому что в этот момент над переносицей появляются две параллельные складочки. Глаза у нее — от матери. Темно-зеленые. У Джеффа мои — карие.

Я сижу на полу и жду.

— Ну давай, копуша, — подгоняет ее Джефф. — Я уже придумал отличное слово.

— Не торопи меня, — отвечает Бонни. — Я думаю.

— Боже, какой душный вечер, — говорит Сандра, утирая ладонью лоб. — Все-таки нам придется починить кондиционер.

— Обязательно. На будущей неделе. Обещаю.

— Угу. Ты говорил это на прошлой неделе. Если так будет продолжаться, не знаю, как мы переживем это лето. Сейчас, наверное, градусов тридцать пять.

— Скорее, сто тридцать пять, — хмуро заявляет Джефф. — У меня рубашка к спине прилипла.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил Parabellum
22 января 2018 г.
В 1965 году местная газета города Лэвингстоун, штат Пенсильвания, опубликовала объявление о пропаже девочки Клариссы Хейз: в два часа дня малышка, играя с соседскими детьми в традиционную пасхальную забаву «Найди яйцо», увлёкшись поисками, отошла довольно далеко от общественной лужайки, на которой проходил праздник. Когда игра подошла к концу и началось подведение итогов, оказалось, что маленькой Клариссы ни в доме, ни в окрестностях участка нет. Поиски оказались тщетны, и даже полицейский отряд, приехавший на место происшествия, не смог помочь в нахождении ребёнка.

Под подозрение в преступлении попало большинство жителей городка. После многочисленных допросов и судебных разбирательств двум супружеским парам пришлось покинуть прежнее место жительства; пожилой сосед семьи Хейз совершил самоубийство после обвинения в похищении ребёнка (позднее выяснилось, что он действительно не был причастен к преступлению). Старшая сестра Клариссы, Эмили Хейз, с момента пропажи девочки находившаяся под особым контролем родителей, также совершила попытку самоубийства, после чего была отправлена в закрытое учебное заведение в округе Колумбия. По слухам, Эмили, не отличавшаяся примерным поведением, вскоре после поступления в учреждение вновь пыталась покончить с собой вместе со своей подругой Моникой Стелл, которая, испугавшись вызывающего поведения Эмили накануне перед запланированным предприятием, рассказала обо всём наставникам.

Через восемь месяцев дело о пропаже Клариссы было временно приостановлено, однако родители девочки устроили собственное расследование. В результате их активной деятельности в ночь с 15 на 16 января в Левинстоунском лесу отцом Клариссы был подстрелен некий Саймон Браун, который, по словам мужчины, «тащил за спиной подозрительный мешок». Спасти потерпевшего Брауна не удалось в связи с халатностью оперирующего в ту ночь врача, перед операцией осушившего вместе с дежурящей сестрой бутылку виски, и через два месяца местный суд приговорил Джорджа Хейза и Джеймса Уокера к нескольким годам тюремного заключения.

10 апреля 1966 года Филипп Тёрнер, возвращающийся вместе со своей семьёй после загородного пикника, заметил странное скопление белок у обочины дороги. Выйдя из машины, семейство, поначалу так умилившееся открывшейся картине, пришло в ужас: маленькие зверьки усердно обгладывали окоченелый труп пропавшей Клариссы Хейз. В руках малышка держала пасхальное яйцо...

Медицинская экспертиза показала, что со смерти Клариссы Хейз и до момента обнаружения тела прошло около четырёх часов. Девочка была чрезвычайно истощена, однако ни следов побоев, ни сексуального насилия найдено не было. Из горла Клариссы была извлечена кроличья лапка, что позволило предположить смерть девочки от удушья.

О том, где и с кем Кларисса пребывала весь год, узнать так и не удалось. Мери Хейз, мать девочки, вскоре после обнаружения тела навсегда покинула Лэвингстоун. Младшая дочь Филиппа Тёрнера, Лиззи Тёрнер, была временно помещена в психиатрическую лечебницу штата Мэриленд.

Через шесть лет после обнаружения тела Клариссы Хейз в Лэвингстоуне проживало всего лишь около пятидесяти человек, а ещё через пять лет город практически опустел.
♦ одобрила Инна
19 декабря 2017 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Семидесятые годы. Монголия. Я — младшеклассник ЗуунХааринской средней русской школы…

Ежедневно в компании таких же сорванцов пропадал на улице дотемна и в любое время года. Хотя, надо признать, не в ущерб учёбе. Был круглым отличником (ну, это в качестве самокомплимента). Разгуляться там, конечно, было где.

Из нашей разномастной шоблы (местные русские, дети командировочных, монголята) запомнился один парнишка. Настоящее имя сейчас подзабылось. Пусть будет Олежка. Кажется, так его и звали. Этакий отчаянный малый. Не боялся ни людей, ни зверей, ни чёрта лысого. Ни одной школьной потасовки не пропускал после уроков, да и во время тоже.

Стаи бродячих собак, которые рыскали повсюду и постоянно нападали на скотину и людей, разгонял на раз. Камнями и палками. Да ещё спортом занимался усиленно. К примеру, если по всем школьным предметам еле тянул на «трояки», то по физкультуре ниже «пятёрки» никогда не получал. Во втором классе подтягивался на турнике раз тридцать подряд…

И вот как-то взяли этого Олежку на «слабо». Мол, побоишься в одиночку сходить на монгольское кладбище.

А монгольское кладбище по тем временам — особая песня. До прихода русских в эти края аборигены вообще своих усопших в землю не закапывали. Относили в горы и оставляли на вершине. Мы как-то раз, в походе со взрослыми, наткнулись в дальних горах на старые человеческие останки. На каменистой вершине лежали выбеленные ветрами и солнцем, словно мраморные, два человеческих черепа и крупные кости. Тамошние охотники о таких находках частенько рассказывали. Так вот, только с приходом в монгольские степи и горы русских, кочевники стали сооружать для покойников что-то наподобие погостов. Ничем не огороженных, расположенных среди степи участков. Причём закапывали неглубоко, максимум на метр. А в большинстве случаев и того меньше. Грунт-то каменистый везде, лень булыжники почём зря ворочать.

К тому же хоронили без гробов, лишь завёрнутыми в саван. И не закидывали землёй яму, а устраивали сверху настил из досок, чуть присыпанный мелкими камнями. Соответственно, вонь в окрестностях такого кладбища стояла неимоверная. Летом, проезжая на поезде мимо этого смердящего погребалища, которое находилось в сотне-другой метров от «железки», приходилось закрывать все вагонные окна. Спро́сите, а как же родственники навещали упокоившихся в такой нервной обстановке? Ничего на это ответить не могу, к сожалению. Единственное скажу, лично я ни разу ни одной живой человеческой души там не видел. Лишь бродячие собаки рыскают, да крылатые падальщики стаями вьются.

Вот на вечерний поход в такое романтическое место и спровоцировали на спор горячего хлопчика Олежку. Правда, не в летний зной, слава Богу, а уже осенью, когда подморозило. Кажется, октябрь стоял, как сейчас. Помню, когда мы небольшой ватагой его провожали (чтоб не свинтил ненароком в другую сторону) и проходили в темноте мимо одной из многочисленных свалок, наткнулись на жуткую картину. На краю свалки из темноты нарисовалась гигантская ощерившаяся псина, размером со слона! Мы в испуге пустились было врассыпную, но приглядевшись поняли, что это просто куча смёрзшихся в единое целое нескольких десятков отстрелянных бродячих собак. Видно, когда их сгребали трактором, то получилась такая затейливая фигура с оскалившейся пастью здоровенного кобеля сверху.

В общем, уже морально взбодрённые довели Олежку до окраины города ЗуунХаары (хотя какой это город, так, посёлочек небольшой был в те годы) и, подбодрив пацана на дорожку, стали дожидаться его возвращения.

Но прошёл битый час, а героический мальчишка не появлялся. Мы уже стали замерзать на октябрьском ветру, несмотря на подвижные игры. А мне к тому же в девять, как штык, надлежало быть дома. Так что, не дождавшись финальной части приключения Олежки и его увлекательного рассказа о похождениях на зловещем кладбище, я вскоре отчалил домой…

А утром следующего дня в школе выяснилось, что и остальные приятели вчера тоже разошлись по домам, так и не увидев запропавшего Олега.

Взволнованные после уроков побежали к нему домой. Живой ли?!

Олежка был из местных, жил в частном доме. Нам открыли, но в дом не пустили. Лишь сообщили, что парень сильно захворал и лежит почти без сознания. Чуть позже выяснилось, что вернулся домой он почти под утро, весь перемазанный землёй и продрогший до костей. А его даже не хватились. Потому что Олег частенько оставался ночевать, заигравшись, у кого-нибудь из друзей.

Из-за внезапной серьёзной болезни Олежка не появлялся в школе всё первое полугодие. Да и потом я его редко стал видеть. Мальчишка здорово изменился. Исхудал, ссутулился, стал малоподвижным и неразговорчивым. Мы поначалу приставали с расспросами про тот вечер на кладбище, но он как-то истерично реагировал и ничего не рассказывал, а один раз вовсе заплакал. От него и отстали.

Позже моего отца перевели в монгольскую столицу Улан-Батор и своих зуунхааринских приятелей я с той поры не видел. А ещё через полтора года мы всей семьёй возвратились назад в СССР…

Когда подошёл срок, как положено каждому честному парню, я призвался в армию. Там, в лётной учебке под Красноярском, неожиданно увидел знакомое лицо. Мать честная! Да это же Олежка!!! Только то был не сутулый бледный хлюпик, который остался в памяти по Монголии, а мускулистый крепыш. Всё свободное время он кувыркался голый по пояс на уличном турнике и кидал гирьки. Каждое утро вставал за час до уставного подъёма и бежал (опять же полуголый) кросс километров десять, а потом и со всеми на пробежку с зарядкой ещё успевал. Ни дать ни взять, натуральный Геракл, но…
Ростом он остался таким, каким я его видел в детстве. Ну, может, совсем чуточку подтянулся. По крайней мере, стоял в строю последним, и почти на голову ниже самого маленького. И ещё... В свои восемнадцать с небольшим лет парень был наполовину седой.

Мы, конечно, разговорились. Он рассказал, что ещё до окончания пятого или шестого класса его семья перебралась в СССР, в город Иркутск. Там он школу закончил, оттуда и в Советскую Армию пошёл служить. Тут вот и встретились.

Наговорившись о бытовых темах, я наконец задал давно мучИвший меня вопрос. Что всё-таки случилось тогда с ним на кладбище? Сейчас в ответ он, конечно, не заплакал, но сразу посмурнел. Видно было, что совсем не хочет говорить на эту тему.

Нехотя только сообщил, что был очень напуган и всю ночь просидел, спрятавшись в одной из могильных ямок. На мой следующий вопрос — а что же так испугало всегда отважного пацана — ответил коротко: «Было что…» На этом интереснейшую для меня тему закрыли.

И только через несколько месяцев, после окончания учебки, когда нас разбрасывали по разным командам, в разные концы необъятной тогда ещё Родины, напоследок Олег, прощаясь, совершенно серьёзно сказал:

— Я скажу, что там было на монгольском кладбище… Они не умерли. Те, кто там похоронен. Они были рядом и очень долго не отпускали меня. До сих пор не знаю, как мне удалось остаться в живых… Я и сейчас иногда их вижу…

На этой весёленькой ноте мы расстались. С Олегом я больше не встречался и о дальнейшей судьбе его не знаю ничего.

19.10.2017
♦ одобрила Инна
6 ноября 2017 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В. В. Пукин

Мои школьные годы выпали на период начавшегося заката СССР. Но несмотря на это общественная школьная жизнь, как говаривал тесть, «кипэ, аж ревэ…».

Я, правда, никогда особо не рвался в передовики и активисты. Но неугомонная школьная общественность постоянно выдвигала меня на всякие геморройные посты. То редактором стенгазеты (потому что хорошо рисовал), то председателем отряда (потому что хорошо учился), то в Клуб друзей по переписке (потому что хорошо английский знал).

Вот с этим Клубом друзей по переписке и связана история, о которой расскажу дальше. Назывался Клуб, дай Бог памяти, по-моему, «Бригантина». Собирались мы после уроков. И пока друзья-товарищи с рогатками наперевес гоняли футбол на свежем воздухе, я, как последнее мачо, сидел в духоте с несколькими ботанами и перелистывал письма от таких же заучек из стран соцлагеря.

Ничего с этим поделать не мог, так как привитая с детства дисциплина и правильное воспитание не позволяли даже мысли о дезертирстве с такого важнейшего политического мероприятия. Но, конечно, особо перепиской с далёкими братьями-сёстрами по социалистическому разуму себя не утруждал. Хватало и настоящих друзей-товарищей по школе и уличным затеям.

В отличие от двух моих приятелей по клубу — Сашки и Алёшки. Эти, натуральные ботаники, переписывались с десятком-двумя ребят из ГДР, Венгрии, Чехословакии, Болгарии, Кубы и ещё нескольких стран. Мы, хулиганистые пацанчики, постоянно подтрунивали над ними по такому поводу. Подтрунивали, подтрунивали… а потом в один прекрасный день, бац, и проводили обоих завистливыми взглядами в дружественную поездку по обмену к их другу по переписке. Причём, на целых две недели. И причём, в Софию — столицу солнечной Болгарии! Совсем близко к золотому песочку с изумрудным морем. А мы остались в суровых сибирских краях со своими рогатками и обтрёпанным футбольным мячом. Наверное, как раз тогда, шестиклассником, я впервые задумался о приоритетных занятиях в своей жизни…

В общем скатались счастливчики-ботаны за государственный счёт в заграницу на две недели. Вернулись загорелые, довольные, с кучей впечатлений. А вместе с разными сувенирами-безделушками и жвачками привезли такую историю, от которой у меня долго ещё потом гулял мороз по коже.

…Когда Сашка с Алёшкой приземлились в Софии, их встретили чин по чину родители пацанчика-болгарина, с которым они переписывались около года. Имя у пацана было на «Ж», не то ли Живко, то ли что-то в этом роде. Семья Живко проживала в собственном доме, так что дорогим, хоть и маленьким, гостям из братской РСФСР выделили для проживания отдельную большую комнату. Самого болгарского товарища по переписке буквально за день до прилёта с аппендицитом увезли в больничку. Но наши ботаники и без него прекрасно проводили время. Терпеливо ожидая международного друга с выпиской за хлебосольным столом с его родителями и бабушкой, которая проживала здесь же.

На ночь, как и все пацаны на отдыхе, упражнялись друг перед другом в рассказывании страшных историй про «жёлтое пятно», «синий ноготь» и прочую детскую «жуть».

Вот в разгар одного такого «страшно исторического» вечера в их комнату сначала тихо постучала, а потом осторожно вошла болгарская бабушка этого Живко. Она, как и родители друга по переписке, очень неплохо говорила по-русски, поэтому сложностей в общении ни у кого не возникало.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Зефирная Баньши
5 августа 2017 г.
Автор: Рэмси Кэмпбелл

День выдался почти невыносимый. Он уже шел домой, но привычная маска все еще давила на него, словно ржавые доспехи. Поднимаясь по лестнице, он разорвал конверты: блестящий буклет от фирмы, производящей бинокли, пакет скромнее — от Общества защиты дикой природы. Он раздраженно швырнул бумаги на кровать и присел у окна, чтобы расслабиться.

Пришла осень, дни становились все короче. Процессия автомобилей, напоминающая похороны, двигалась вдоль Принс-авеню под сенью золотой листвы, толпы людей спешили домой. Безостановочное движение безликих масс, казавшихся меньше ростом с высоты третьего этажа, нагоняло на него тоску. Люди с такими же лицами, как у этих смутных, расплывчатых видений, — самовлюбленные, поглощенные собой, уверенные, что они ни в чем не виноваты, — приводили к нему в клинику своих питомцев.

Но куда же запропастились все местные жители? Он наблюдал за ними с удовольствием, это занятие увлекало его. Где мужчина, бегавший по улице, гоняясь за клочками мусора, словно за мухами, и запихивавший их в свой рюкзак? Или другой человек — он шагал по тротуару со свирепым видом, пригнув голову, хотя никакого встречного ветра не было, и кричал что-то, ни к кому не обращаясь? А Радужный Человек, выходивший в самые жаркие дни в нескольких ярких разноцветных свитерах, надетых друг на друга? Блэкбанд уже несколько недель не видел ни одного из них.

Толпа редела; по проезжей части ползли последние машины. Зажглись фонари, окрашивая листья в серебристый и неестественно золотой цвета. Часто с появлением этого освещения — ах, вот и она, она возникла из боковой улочки, словно по сигналу — приходила и Леди Лампы. Она передвигалась старческой походкой. Увядшее лицо напоминало лежалое яблоко; голова была закутана в изорванный шарф. Просторное пальто, доходящее до щиколоток, покрытое пятнами неопределенного цвета, развевалось на ходу. Дойдя до пятачка на середине улицы, она остановилась под фонарем.

Хотя рядом находился пешеходный переход, люди сознательно пересекали дорогу в других местах. «Как всегда», — подумал Блэкбанд с горечью. Точно так же они игнорировали стаи бродячих собак, ничто их не касалось, прохожие не замечали животных или надеялись, что кто-нибудь усыпит их. Возможно, они считали, что бездомных людей тоже следует усыпить, возможно, кто-то уже усыпил Радужного Человека и остальных!

Женщина расхаживала, не останавливаясь ни на секунду. Она кружила под лампой, словно расплывчатый круг света на асфальте был сценой. Ее тень напоминала филигранную часовую стрелку.

Разумеется, она слишком стара для проститутки. Может быть, она когда-то работала на панели, а теперь нуждалась в этой прогулке, воскрешающей прошлое? С помощью бинокля он смог подробно разглядеть ее лицо: застывшее, как у лунатика, углубленное в себя, как у нерожденного младенца. Ее голова, искаженная линзами бинокля, раскачивалась вверх-вниз. Она скрылась из поля зрения.

Три месяца назад, когда он поселился в этой квартире, женщин было две. Однажды вечером он увидел, как они ходят вокруг фонарей. Вторая женщина передвигалась медленно, словно во сне. Наконец Леди Лампы отвела свою спутницу домой; они шли, едва переставляя ноги, словно изможденные недосыпанием. Несколько дней у него не выходили из головы эти старухи в длинных выцветших пальто, вышагивавшие вокруг фонарных столбов на пустынной улице, словно боящиеся идти домой сквозь сгущающийся мрак.

Вид одинокой женщины по-прежнему немного нервировал его. Квартира погрузилась в темноту. Он задернул занавески — фонари окрасили их в оранжевый цвет. Наблюдение за улицей помогло ему немного расслабиться. Пора приготовить салат.

Кухонное окно выходило на дом, где жили старухи. Взгляни На Мир С Чердака Принс-авеню. Перед Тобой Вся Человеческая Жизнь. Задние дворы, окруженные каменными стенами и полуразрушенными кабинками туалетов; дома на противоположной стороне дальнего переулка, похожие на коробки без крышек, наполненные дымом. Дом, стоящий прямо напротив его окна, был безжизненным, как обычно. Как могли две женщины — если вторая еще жива — обитать в подобном месте? Но они, по крайней мере, имели возможность позаботиться о себе, позвать на помощь; в конце концов, они были людьми. Он тревожился за их животных.

Он больше не видел вялую женщину. С тех пор как она исчезла, ее подруга начала приводить домой кошек и собак; он заметил, как она заманивала их к себе. Несомненно, они составляли компанию другой женщине. Но какую жизнь могли вести животные в темном доме, предназначенном на снос? И зачем так много? Может быть, они сбегали обратно к хозяевам или снова отправлялись бродить по улицам? Он качал головой: одиночество старух не извиняло их. Им не было дела до животных, как и тем хозяевам, которые приходили к нему в клинику, хныча, подобно своим собакам.

А может, женщина ждет под фонарем, пока кошки посыплются с деревьев, как плоды. Он хотел пошутить сам с собой. Но к тому времени, как он закончил готовить ужин, мысль эта привела его в такое смятение, что он, выключив свет в гостиной, выглянул из-за занавески.

На освещенном тротуаре никого не было. Раздвинув занавески, он заметил женщину: она неуверенной походкой спешила к своему дому. В руках она держала котенка, склонившись над комочком меха, словно обнимая его всем своим существом. Когда он снова вышел из кухни, неся тарелки, то услышал, как ее дверь со скрипом открылась и снова закрылась. «Еще один», — с беспокойством подумал он.

Через несколько дней она привела домой бродячую собаку, и Блэкбанд начал размышлять, не следует ли что-нибудь предпринять. В конце концов женщинам придется отсюда съехать. Соседние дома пустовали, зияя разбитыми окнами. Но как они повезут с собой весь этот зверинец? Скорее всего, они выпустят животных или, рыдая, понесут их усыплять.

Что-то нужно предпринять, но он ничего делать не собирался. Он пришел домой, чтобы отдохнуть. Его работа — вытаскивать куриные кости из глоток; его утомляли извинения хозяев: «Фидо всегда кушает цыпленка, такого никогда раньше не случалось, я не могу понять». Он кивал сухо, с едва заметной принужденной улыбкой. «Ах, вот как? — без выражения повторял он. — Ах, вот как?»

Он, разумеется, не думал, что это поможет в общении с Леди Лампы. Но вообще-то он не собирался вступать с ней в спор: что, черт побери, он скажет ей? Что он заберет всех животных к себе? Едва ли. А кроме того, при мысли о разговоре с ней он ощущал смутный страх. Она становилась более чудаковатой. С каждым днем появлялась все раньше. Часто отходила в сторону, в темноту, но тут же спешила обратно, в плоское озерцо света. Казалось, свет действует на нее, как наркотик.

Люди глядели на нее в изумлении и обходили стороной. Они шарахались от нее потому, что она была не такой, как все. Чтобы угодить людям, думал Блэкбанд, она должна вести себя, как они: закармливать своих животных, пока животы у них не начнут волочиться по земле, закрывать их в машине, где они задыхаются от жары, оставлять их на целый день дома, а потом бить за то, что они портят вещи. По сравнению с большинством хозяев, известных ему, она выглядела святым Франциском.

Он включил телевизор. На экране насекомые ухаживали друг за другом и спаривались. Их ритуальные танцы зачаровывали его, затрагивали в нем какую-то струну: игра цветов, тщательно воспроизводимые образцы поведения — в этом заключалась сила жизни, они инстинктивно разгадывали и разыгрывали ее. Микрофотографии открывали ему этот мир. Если бы люди были такими же прекрасными и занимательными!

Даже его увлечение Леди Лампы уже не было чистым, как прежде; он сопротивлялся этому. Может быть, она заболела? Она передвигалась мучительно медленно, сутулилась и выглядела какой-то сморщенной. Тем не менее она каждый вечер выходила на свой пост, медленно бродила по озерам света, словно лунатик.

Как она управляется со своими животными? Как она с ними обращается? В одной из этих машин, направляющихся домой, наверняка едет кто-то из социальной службы. Кто-то должен заметить, что она нуждается в помощи. Как-то раз он уже направился было к двери, но при одной мысли о разговоре с ней у него пересохло в горле. Он представил себе, как подойдет к ней, и внутри у него словно сжалась тугая пружина. Это не его дело, у него и без того достаточно проблем. Пружина внутри сжималась все крепче, пока он не отошел от двери.

Однажды вечером полисмен появился раньше, чем обычно. Полиция ежедневно обходила район незадолго до полуночи, отбирала у людей ножи и битые бутылки, запихивала задержанных в фургоны. Блэкбанд напряженно наблюдал за происходящим. Полицейский обязательно должен отвести ее домой, он увидит, что скрыто в недрах ее жилища.

Блэкбанд перевел взгляд на круг света под фонарем. Там никого не было.

Как она смогла ускользнуть так быстро? Сбитый с толку, он уставился на тротуар. Где-то почти за пределами поля зрения притаилась едва различимая тень. Нервно взглянув туда, он заметил женщину — она стояла в яркой полосе света у столба в нескольких десятках метров дальше по улице, гораздо дальше от полисмена, чем он думал. Как он мог так ошибиться?

Прежде чем он смог осмыслить этот факт, его отвлек какой-то звук: громкий шорох, словно по кухне яростно металась случайно залетевшая птица. Но кухня была пуста. Птица легко вылетела бы в открытое окно. Может быть, это шевелилось что-то внизу, в темном доме? Наверное, птица попала туда.

Полисмен ушел. Женщина с трудом вышагивала по своему светлому островку; полы ее пальто волочились по асфальту. Блэкбанд некоторое время наблюдал за ней, беспокойно размышляя, пытаясь вспомнить, что напомнил ему этот звук, — напомнил что-то еще, кроме хлопанья птичьих крыльев.

Возможно, именно после этих размышлений ближе к рассвету ему приснился какой-то человек: он, спотыкаясь, шел по пустынному переулку. Зубчатые кучи булыжника преграждали ему путь; человек карабкался через них, хватая воздух пересохшими губами, глотая клубы пыли. Сначала он показался Блэкбанду всего лишь изможденным и встревоженным, но затем он заметил преследователя: огромную, широкую тень, скрытно ползущую по крышам. Тень была живой — у нее были лицо и рот, хотя с первого взгляда по цвету и форме ему показалось, что это луна. Глаза мерцали голодным блеском. Когда человек, услышав хлопанье, с криком обернулся, тень с лицом устремилась на своих крыльях прямо на него.

Следующий день оказался необыкновенно изматывающим: пес со сломанной ногой и хозяин-страдалец: «Вы делаете ему больно, пожалуйста, поосторожнее, ах, иди ко мне, мой мальчик, что с тобой сделал этот противный дядька»; дряхлая кошка и ее опекунша: «А где тот врач, что обычно, он так никогда не делал, вы точно знаете, что нужно делать?» Однако вечером, когда он наблюдал за старухой, словно поглощенной навязчивой идеей, ему пришел на ум сон о тени. Внезапно он вспомнил, что никогда не видел эту женщину при свете дня.

«Так вот в чем дело», — подумал он, давясь от смеха. Она же вампир! Непростое занятие, когда у тебя не осталось ни одного зуба. Он покрутил колесико бинокля, и ее лицо приблизилось. Да, она была беззубой. А может быть, она пользуется вставными клыками или сосет кровь деснами. Но он не смог долго смеяться над этой шуткой. Лицо высовывалось из серого шарфа, словно из клубка паутины. На ходу она непрерывно что-то бормотала. Язык тяжело ворочался во рту, словно не помещался внутри. Глаза, неподвижно глядящие в одну точку, походили на серые головки гвоздей, забитых в череп.

Он отложил бинокль и почувствовал облегчение, когда она отошла прочь. Но даже издалека вид ковыляющей фигурки вызвал у него чувство тревоги. По ее глазам он понял, что она занимается этим против воли.

Она пересекла проезжую часть и направилась к его воротам. На какой-то миг у него мелькнула безумная мысль, вызвавшая приступ сильного страха: сейчас она войдет в дом. Но она пристально разглядывала живую изгородь. Руки ее взметнулись, словно отгоняя что-то ужасное; глаза и рот широко раскрылись. Она постояла, дрожа всем телом, затем, спотыкаясь, почти побежала к своему дому.

Он заставил себя спуститься. Рыжие листья на живой изгороди отливали серебром, словно выкрашенные свежей краской. Но среди листьев ничего не было, да и никто не смог бы пробраться сквозь тесно переплетенные ветви, обвитые паутинками, мерцавшими, как золотая проволока.

На следующий день было воскресенье. Он доехал поездом до Мерси и пошел пешком по лесной дороге Уиррел-Уэй. Краснолицые мужчины и женщины с безжизненными от лака волосами оглядывали его так, словно он вторгся в их частное владение. Несколько бабочек перепархивали с цветка на цветок; они осторожно складывали крылья, затем снова взмывали верх и летали над заброшенной железнодорожной веткой. Они мелькали слишком быстро, чтобы он смог рассмотреть их, даже при помощи бинокля; у него не выходила из головы мысль о том, как близок этот вид к вымиранию. Депрессия отупляла его; казалось, его неспособность подойти к старухе отгораживала его от окружающего мира. Он не может заговорить с ней, не может найти слов, а тем временем ее животные, должно быть, страдают. Он страшился возвращения домой, очередной ночи, заполненной беспомощным наблюдением.

Может быть, заглянуть в дом, пока она бродит по улице? Вдруг она оставит дверь незапертой. В какой-то момент он интуитивно почувствовал, что ее компаньонка мертва.

Сгущались сумерки, и это заставило его возвратиться в Ливерпуль.

Охваченный тревогой, он пристально вглядывался вниз, туда, где светили фонари. Лучше что угодно, чем это бессилие. Но он уже заранее приговорил себя к неудаче.

Действительно ли он сможет спуститься вниз, когда она появится? А если вторая женщина жива и закричит при виде его? Господь милосердный, он может не ходить, если ему не хочется. Пятна света лежали на асфальте, словно ряд тарелок на полке. Он в глубине души надеялся, что старуха уже закончила свою сегодняшнюю прогулку.

Готовя обед, он время от времени раздраженно подбегал к окну, выходящему на улицу.

Телевизор уже не занимал его; вместо этого он смотрел за окно. Таяли круги света, окружавшие фонари. Под кухонным окном лежал кусок ночи и темноты, В конце концов он отправился спать, но ему мешал шелест, — без сомнения, это клочья мусора летали по заброшенной улице. Но в его снах эти клочья имели человеческие лица.

Весь понедельник он готов был сорваться, хотел поскорее оказаться дома и покончить со всем и не мог сосредоточиться на делах. «О бедный Чабблс, этот человек делает тебе больно!» Ему удалось уйти с работы раньше. Когда он пришел домой, солнце склонялось к закату. Он торопливо сварил кофе и, потягивая его, уселся у окна.

Караван автомобилей поредел, в сплошном потоке появились просветы. Последние прохожие спешили домой, освобождая сцену. Но женщина не появлялась. Обед он готовил урывками, то и дело подбегая к окну. Где же чертова старуха, у нее что, забастовка? Лишь на следующий вечер, когда она снова не появилась, он начал подозревать, что больше не увидит ее.

Огромное облегчение, охватившее его, длилось недолго. Если немощь, терзавшая старуху, наконец сделала свое дело, то что будет с ее животными? Следует ли ему выяснить, что там случилось? Но отчего он решил, что она мертва? Возможно, она, как перед этим ее подруга, уехала в гости к родственникам. А животные, без сомнения, давно разбежались он не слышал и не видел ни одного из них с тех пор, как она принесла их в дом.

Безмолвная глыба тьмы притаилась под его окном.

В течение нескольких дней в переулках было спокойно; тишину нарушал лишь шорох мусора и хлопанье птичьих крыльев. Он уже без тревоги смотрел на темный дом. Скоро его снесут; дети разбили все стекла в окнах. И сейчас, когда он лежал в ожидании сна, мысль о доме, погруженном во мрак, утешала его, снимая груз с его души.

В ту ночь он дважды просыпался. Он оставил окно кухни открытым, чтобы проветрить квартиру, — стояла необычная для этого времени года жара. С улицы до него донесся тихий стон: стонал мужчина. Может быть, он пытался сказать что-то? Голос звучал приглушенно, неясно, как из радиоприемника, у которого сели батарейки. Должно быть, пьяный; наверное, упал — послышалось слабое царапанье по камню. Блэкбанд, будто пытаясь спрятаться, закрыл глаза, призывая сон. Наконец смутное бормотание стихло.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва различимым царапаньем. Блэкбанд лежал и ворчал про себя, пока в сновидениях не встретился с лицом, ползущим через кучи булыжника.

Несколько часов спустя он снова проснулся. Четыре часа утра; безжизненная тишина окружала его, туманный воздух казался тяжелым, неподвижным. Неужели этот новый звук ему приснился? Он послышался снова и заставил его вздрогнуть: тоненькие, плачущие голоса — они доносились откуда-то снаружи, из кухонного окна. На какой-то миг, еще не проснувшись, он решил, что это дети. Откуда могут взяться дети в пустом доме? Голоса были слишком слабыми. Котята.

Он лежал среди давящей темноты, окруженный тенями, которые ночь сделала неузнаваемыми. Он желал, чтобы голоса смолкли и в конце концов наступила тишина. Когда он проснулся, стояло позднее утро, и у него хватило времени лишь на то, чтобы торопливо собраться на работу.

Вечером в доме было тихо, как в клетке, накрытой одеялом. Должно быть, кто-то спас котят. Но ранним утром его снова разбудил плач — раздраженный, растерянный, голодный. Он не мог сразу отправиться туда — у него не было фонаря. Плач звучал приглушенно, словно из-за каменной стены. Он снова не спал полночи и опоздал на работу.

Бессонные ночи измучили его. Улыбка выходила перекошенной и нетерпеливой, он кивал отрывисто и презрительно. «Да», — согласился он с женщиной, которая говорила, что по собственной вине прищемила собаке лапу дверью, и, когда она высокомерно подняла брови, поправился: «Да, я вижу». Он понял по ее лицу, что она решила найти другого ветеринара. Пусть идет, пусть кто-нибудь другой ее утешает. У него свои проблемы.

Он взял из конторы карманный фонарь — лишь для того, чтобы успокоить себя. Разумеется, необязательно заходить в дом, разумеется, кто-то уже… Он шел домой, туда, где темнело вечернее небо. Ночной мрак сгущался, словно сажа оседала на стенах домов.

Он торопливо приготовил ужин. Нет необходимости копаться на кухне, нет смысла пялиться вниз. Он спешил; уронил ложку, и эхо удара пронзительно отозвалось в его мозгу, терзая нервы. Осторожнее, осторожнее. Снаружи, среди камней, не переставая, свистел ветер. Нет, не ветер. Когда он заставил себя поднять раму, то услышал плач, тихий, как шелест сквозняка в расщелине.

Теперь писк звучал слабее, уныло и отчаянно; это было невыносимо. Неужели больше никто ничего не слышит, неужели никому нет дела? Он уцепился за подоконник; ветер слабо попытался схватить его за руки. Внезапно, охваченный смутным гневом, Блэкбанд взял фонарик и неохотно, с трудом направился вниз по лестнице.

По проезжей части ковылял хромой голубь, размахивая обрубком ноги, тяжело хлопая крыльями; мимо проносились машины. Улица была завалена мусором, словно здесь прошло кочевое племя, оставив после себя отбросы — удобрение для плит, покрывающих тротуар. Свет фонарика мелькал по грязной поверхности; Блэкбанд пытался определить, из какого дома доносились тревожащие его звуки.

Лишь отойдя назад и встав напротив своего окна, он смог решить, куда идти, но даже после этого чувство неуверенности не отпустило его. Как могла старуха перебираться через высокую кучу, загородившую вход? Парадная дверь валялась на полу холла, на груде штукатурки, насыпавшейся с потолка, среди полос обоев. Должно быть, он ошибся. Но пока он водил фонариком по холлу, выхватывая из темноты обломки и снова оставляя их во мраке, он услышал крик, слабый и приглушенный. Звук доносился изнутри.

Он двинулся вперед, осторожно ступая. Прежде чем он смог войти, ему пришлось вытащить дверь на улицу. Доски пола были усыпаны обломками камня. Мелькали блестящие куски штукатурки. Луч фонаря неуверенно дрожал впереди, затем повел его направо, к зияющему дверному проему. Блэкбанд направил фонарь в комнату, разогнав мрак.

На полу лежала дверь. Сквозь штукатурку из потолка торчали планки, словно открытые ребра; развевались клочья обоев. Коробки с умирающими от голода котятами не нашлось — комната была совершенно пуста. Стены покрывали влажные потеки.

Он неуверенно пробрался через холл в кухню. Плита была измазана толстым слоем жира. Обои совершенно отвалились, образовав кучи неясных очертаний, — они шевелились, когда свет фонарика падал на них. Сквозь заляпанное грязью окно Блэкбанд различил смутный оранжевый свет в своей кухне. Как могли две женщины существовать здесь?

Он тут же пожалел, что вспомнил ее. Перед ним словно возникло лицо старухи: глаза, неподвижные, словно металлические, кожа, похожая на слоновую кость. Он нервно обернулся; луч света заплясал. Разумеется, там была лишь дверь в холл, напоминающая разинутый рот. Но лицо присутствовало здесь: оно выглядывало из-за ниспадавших складками теней, окружавших его.

Он уже готов был все бросить — и предчувствовал облегчение, с которым он окажется на улице, — как вдруг до него донесся плач. Почти беззвучный, словно его издавал умирающий: жуткое, слабое свистящее дыхание. Он не мог вынести этого. Он бросился в холл.

Может быть, животные наверху? В свете фонарика Блэкбанд заметил щели почти в каждой ступени; сквозь эти щели он различил на стене огромное, симметричной формы пятно. Конечно, женщина никогда не смогла бы туда взобраться — значит, оставался лишь подвал.

Дверь находилась рядом. В поисках ручки он посветил фонариком, затем нащупал ее.

Лицо скрывалось рядом, среди теней; поблескивали неподвижные глаза. Он боялся найти ее лежащей на ступенях. Но плач молил его. Он потянул дверь, и она зашуршала по камням. Он направил луч в отверстие, из которого тянуло сыростью, и застыл, ошеломленный, с открытым ртом.

Перед ним находилась каменная комната с низким потолком. Темные стены блестели.

Помещение было завалено мусором: кирпичи, доски, обломки дерева. С обломков свисали груды старой одежды, одежда валялась и под грудами сора. Какие-то белые нити тянулись через все помещение — когда открылась дверь, они слабо заколыхались.

В углу возвышалась странная светлая куча. Луч фонаря устремился к ней. Это оказался большой мешок из какого-то материала — не из ткани. Его разорвали; он был пуст, за исключением мелких камешков и кучки каких-то кусочков, похожих на картон тусклого цвета.

Плач доносился откуда-то из-под досок. Несколько раз взмахнув фонариком, Блэкбанд убедился, что в подвале никого нет. Хотя лицо с раскрытым ртом преследовало его, он, сделав над собой усилие, спустился вниз. Ради бога, нужно покончить с этим; он знал, что у него не хватит смелости прийти сюда еще раз. По пыли, покрывавшей ступени, протянулась какая-то полоса, словно нечто выползло из подвала или что-то втащили внутрь.

От его движений растянутые нити заколебались; они поднимались, словно щупальца, осторожно вибрируя. Белый мешок ожил, его рваный рот пришел в движение. Сам не зная почему, Блэкбанд старался держаться от мешка как можно дальше.

Плач исходил из дальнего угла подвала. Торопливо пробираясь среди камней, Блэкбанд заметил кучу одежды. Это оказались свитера кричащих расцветок, которые носил Радужный Человек. Они были навалены поверх досок — надетые друг на друга, как будто человек высох внутри или его высосали.

Беспокойно озираясь, Блэкбанд заметил, что одежда запятнана кровью. На всех тряпках виднелись следы крови, хотя и слабые. Потолок, темный, давящий, нависал совсем низко над головой. Ступени и дверь скрылись во мраке. Свет фонарика выхватил их из тьмы, и Блэкбанд, спотыкаясь, направился к выходу.

Плач заставил его остановиться. Теперь голосов стало меньше, казалось, они всхлипывают. До источника звука было ближе, чем до двери. Если бы он смог быстро найти животных, схватить их и убежать… Он карабкался среди преграждающего путь мусора к проходу, образовавшемуся среди обломков. Дыра в мешке зияла; нити хватались за него, едва ощутимо тащили к себе. Когда он направил луч в проход, темнота сразу же окружила его.

Там, за кучей сора, была вырыта яма. Земляные стенки частично обвалились, но он заметил, что из осыпавшейся земли торчат кости. Слишком большие для животных. В центре ямы лежала кошка, полузасыпанная землей. От нее почти ничего не осталось — лишь шкура да кости; тело было покрыто глубокими язвами. Но ему показалось, что глаза слегка шевельнулись.

Он наклонился над ямой, охваченный ужасом, не зная, что делать. Но ему так и не пришлось ничего предпринять: стенки ямы зашевелились. Посыпалась земля, и возникла голова величиной с кулак. За ней еще несколько; беззубые рты и острые языки потянулись к кошке. Когда он бросился бежать, то услышал жуткий плач.

Фонарик метался в поисках лестницы. Блэкбанд упал и поранил колени. Он думал, что лицо с мерцающими глазами встретит его в холле. Он выбежал из подвала, молотя фонариком по воздуху. Спотыкаясь, он понесся на улицу, а перед глазами у него по-прежнему стояли лица, выползающие из земли: полупрозрачная кожа, рудиментарные черты — но в этих лицах уже было что-то человеческое.

Он прислонился к столбу у своих ворот, под фонарем, и его вырвало. В мозгу мелькали беспорядочные образы и воспоминания. Лицо, ползущее по крышам. Видимое лишь по ночам. Вампир. Хлопанье крыльев у окна. Ее ужас при виде живой изгороди, кишащей пауками. Calyptra, вот что это такое, Calyptra eustrigata. Бабочка-вампир.

Последствия, хоть и смутно представшие перед ним, привели его в ужас. Он бегом устремился в дом, но в страхе замер на ступенях. Этих существ необходимо уничтожить; откладывать это дело — безумие. Он представил, как сегодня ночью они, обезумев от голода, выползают из подвала, направляются в его квартиру… Как ни абсурдна была эта мысль, он не мог забыть, что они наверняка видели его лицо.

Он стоял, нервно хихикая, охваченный смятением. Кому следует звонить в подобных обстоятельствах? Полиции, ликвидаторам? Он не сможет избавиться от ужаса, пока не увидит, что выводок уничтожен, и единственный путь — сделать это самому. Сжечь. Бензин. Он замешкался на лестнице, не решаясь что-либо сделать, размышляя, что не знает ни одного соседа, у которого можно было бы попросить горючего.

Он побежал к ближайшему гаражу.

— У вас есть бензин?

Человек пристально оглядел его, подозревая, что он шутит.

— Вы удивитесь, но есть. Сколько вам?

И правда, сколько? Он заставил себя прекратить хихикать. Наверное, нужно спросить у этого человека совета! Простите, сколько нужно бензина, чтобы…

— Галлон, — выдавил он.

Добежав до переулка, он включил фонарик. Тротуар загромождали кучи мусора. Далеко наверху, над темным домом, он заметил оранжевый свет в своем окне. Он пробрался через обломки в холл. В качающемся свете фонаря лицо приблизилось, встречая его.

Разумеется, холл был пуст.

Он заставил себя двинуться вперед. Луч выхватил из мрака дверь в подвал — она беззвучно хлопала. Может быть, просто поджечь дом? Но при этом выводок может остаться в живых. «Не раздумывай, быстро вниз». Над лестницей неясно вырисовывалось пятно.
В подвале ничего не изменилось. Мешок зиял, валялась пустая одежда. Пытаясь отвинтить крышку канистры, он чуть не выронил фонарь. Он ногами сгреб в яму доски и начал лить бензин. И тут же услышал снизу стоны.

— Заткнитесь! — закричал он, чтобы они замолчали. — Заткнитесь! Заткнитесь!

Канистра опустела не сразу; бензин казался густым, словно масло. Блэкбанд с грохотом отшвырнул канистру прочь и бросился к выходу. Зажав фонарь между коленей, он неловкими пальцами вытащил спички. Когда он бросил зажженные спички на пол, они погасли. Лишь приблизившись к яме с зажатым в руке комком бумаги, найденным в кармане, он смог разжечь огонь и достиг своей цели. Раздался резкий вой пламени и хор не поддающихся описанию жалобных криков.

Когда, борясь с тошнотой, он карабкался по лестнице в холл, то услышал сверху какое-то хлопанье. Должно быть, влажные обои качаются на ветру. Но ветра не было — вязкий воздух словно сковывал его движения. Он помчался по камням в холл, размахивая фонарем во все стороны. На верхней ступени лестницы маячило что-то белое.

Еще один разорванный мешок. Он не заметил его раньше. Мешок был пуст, стенки его обвисли. Рядом на стене распласталось пятно. Слишком симметричное; оно напоминало вывернутое наизнанку пальто. На какой-то миг он подумал, что это свисает бумага, что зрение обманывает его в неверном свете фонарика — и тут пятно медленно поползло вниз, к нему. С раскачивающегося лица на него яростно уставились глаза. Хотя лицо было перевернуто, он сразу узнал его. Язык высунулся из уродливого рта и потянулся к своей жертве.

Он резко обернулся и бросился бежать. Но тьма за входной дверью ожила и теперь приближалась. Он в панике споткнулся, и камни полетели у него из-под ног. Он упал с подвальной лестницы на кучу кирпича. И хотя почти не чувствовал боли, он услышал, как хрустнул позвоночник.

Мысли беспомощно мелькали. Тело отказывалось подчиняться мозгу — оно лежало на полу, поймав его в ловушку. Он слышал, как по улице едут машины, слышал радио, звон ножей в квартирах, далекий и безразличный. Плач смолк. Блэкбанд попытался крикнуть, но мог лишь вращать глазами. Озираясь, он сквозь щель в стене подвала заметил оранжевый свет в своей кухне.

Фонарик лежал на ступенях, свет его потускнел от удара. Вскоре шелестящая тьма медленно спустилась в подвал, закрыв свет. Он слышал во мраке звуки; что-то бесплотное окружило его. Он выдавил придушенный крик — такой тихий, что сам едва услышал его.

Наконец тень с лицом уползла в холл, и в подвал снова упал свет.

Уголком глаза Блэкбанд увидел тех, кто окружил его. Они были округлыми, молчаливыми, лишенными черт — и пока еще едва живыми.
♦ одобрила Совесть
Автор: Фредерик Браун

Доктор Грэйнгер торжественно объявил:

— Джентльмены, первая машина времени.

Три его друга изумленно вздрогнули.

Д-р Грэйнгер держал в руке небольшой кубик с циферблатами и выключателем.

— Достаточно поставить стрелки на нужную дату, — пояснил он, — нажать кнопку, и вы окажетесь там, где хотите.

Смидли, один из трех ближайших друзей доктора, потянулся за кубиком и повертел его, осматривая со всех сторон.

— Ты не шутишь? — спросил он.

— Убедился на собственном опыте, — ответил Грэйнгер. — Я настроил его на вчерашний день и, представляешь, увидел собственную спину, когда выходил из кабинета. Даже страшно стало.

— Интересно, тебе не захотелось дать самому себе хорошего пинка?

Доктор Грэйнгер рассмеялся.

— У меня могло ничего не выйти, ведь тогда я изменил бы прошлое. Старый парадокс путешествий во времени, который все обсуждают. Что произойдет, если отправиться в прошлое и убить дедушку, пока он еще не встретился с бабушкой?

Смидли, все еще сжимая кубик в руке, неожиданно попятился и, глядя на трех своих друзей, недобро усмехнулся.

— Именно это я я собираюсь сделать, — заявил он. — Пока ты тут рассказывал, я поставил стрелки ровно на шестьдесят лет назад.

— Смидл! Не смей! — Д-р Грэйнгер сделал шаг вперед.

— Стой на месте, или я нажму кнопку. Но если хочешь, попытаюсь объяснить, почему я так поступаю.

Грэйнгер остановился.

— Я тоже слышал об этом парадоксе, — продолжил Смидли, — и он всегда меня интересовал, так как я не сомневался, что убью своего дедушку, если мне только представится такая возможность. Он был жестоким тираном и превратил в ад жизнь моей бабушки и моих родителей. Считай, что я дождался своего часа.

Смидли нажал на кнопку.

В глазах у него помутилось, и... он очутился на невспаханном поле. Не прошло и минуты, как Смидли сориентировался. Если он находится на том месте, где когда-то построят дом Грэйнгера, ферма его прадедушки была расположена всего в миле к югу. Смидли пошел вперед. По дороге он подобрал обломок дерева, из которого получилась неплохая дубинка.

Неподалеку от фермы он увидел рыжеволосого юнца, избивающего собаку.

— Немедленно прекрати! — взревел Смидли, кидаясь на помощь псу.

— Не суй нос не в свое дело, — ответил юнец и поднял кнут.

Смидли взмахнул дубинкой.

* * *

Через шестьдесят лет доктор Грэйнгер торжественно объявил:

— Джентльмены, первая машина времени.

Два его друга изумленно вздрогнули.
♦ одобрила Совесть
Первоисточник: raybradbury.ru

Автор: Рэй Брэдбери

Его уложили на свежие, чистые, накрахмаленные простыни, а на столике под неяркой розовой лампой всегда стоял стакан свежего апельсинового сока с мякотью. Стоило только Чарльзу позвать, как мать или отец заглядывали в его комнату, чтобы узнать, как он себя чувствует.

В комнате было слышно все, что делалось в доме: как по утрам в туалете журчала вода, как дождь стучит по крыше, шустрые мышата бегают за стенкой, на нижнем этаже поет в клетке канарейка. Если ты умеешь слушать, то болезнь не так уж и страшна. Чарльзу было тринадцать лет. Стояла середина сентября, и осень только слегка коснулась природы желтым и красным.

Он валялся в постели уже трое суток и только сейчас начал испытывать страх.
Что-то случилось с его рукой. С его правой рукой. Он смотрел на нее, она была потная и горячая и лежала на покрывале, казалось, отдельно от него. Он мог слабо пошевелить пальцами, немного согнуть локоть. А потом она опять становилась чужой, неподвижной, и цвет ее менялся.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
1 июня 2017 г.
Первоисточник: www.ficbook.net

Автор: Черный Дракон

Еще в тот момент, когда радио разражается мелодией новостной заставки напополам с белым шумом, Дуглас понимает, что его нужно выключить, но раньше, чем он успевает — от резкого подъема боль простреливает спину — выдернуть штекер из розетки, ведущая сообщает о том, что в окрестностях туннеля Норт-Рок найдено мертвое тело.

«Как и в предыдущих случаях, никаких признаков насильственной смерти не обнаружено, — замечает девушка в студии. Голос у нее отчетливый, но мягкий — такой бы уроки в младших классах вести, а не считать трупы у Норт-Рок, думает Дуглас рассеянно. — Однако это уже четвертая человеческая жертва за последнюю неделю. Напоминаю, в связи с экстремальными погодными условиями представители службы спасения настоятельно рекомендуют оставаться в помещениях и воздерживаться от длительных переходов и переездов. Регулярное междугородное сообщение временно приостановлено в связи с угрозой грязевого селя…»

Договорить ей Дуглас не позволяет, все-таки выдергивает шнур и вытирает полосатые от пыли ладони об одеяло.

Конечно же, он знал, что о Норт-Рок ему постараются не говорить, даже будь он на смене, а уж звонить домой в выходной — точно не станут; но сейчас его охватывает ярость. Лишь секундой-двумя позже он понимает, что обращена она не на коллег — а на тварь, которая сидит там, в водостоке под туннелем, убивает и даже не жрет (хотя кто ее знает, думает он, может быть и жрет, но в каком-то другом смысле) бродяг. И все время норовит подмигнуть ему, Дугласу, одним глазом.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть