Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВЫМЫШЛЕННЫЕ»

1 сентября 2016 г.
Автор: Тим Пратт

Грейди вприпрыжку несся вниз по тротуару, в такт шагам шлепали вьетнамки, лицо его было вымазано растаявшим на летней жаре шоколадом. Следом за ним устремилась Гарриет (ей как раз пришло в голову, что он словно брандашмыг из прочитанного накануне стишка) и успела-таки схватить мальчика до того, как он сиганул с обочины.

Он не вырывался, только таращил изумрудно-зеленые глазищи на уродливый клуб мини-гольфа напротив. Вот куда бы ему хотелось пойти, подумала Гарриет, чтобы вмазать палкой промеж ног Франкенштейну да влезть на надгробную плиту из папье-маше. Там произрастали зубчатые искусственные деревья (деревья-вешалки, подумала она, такие покоробившиеся и зазубренные) со свешивающимися с ветвей резиновыми битами, похожими на гнилые бананы. Задыхающаяся от пробежки Гарриет повела мальчика дальше: мимо прибрежных магазинчиков, киосков с лимонадом и дешевых стриптиз-клубов. Искали они общественный пляж. Гарриет постоянно ощущала весомые шлепки висящей через плечо сумки, раздутой до неимоверных размеров напиханными туда полотенцами, кремами от загара и романами из числа тех, что продаются на кассе в супермаркетах.

Племяннику-душке Грейди, милашке Грейди захотелось искупаться. Ему вечно хотелось или купаться, или гоняться за песчаными крабиками. Целые дни напролет он только этим и занимался: они снимали на лето дом, до отказа набитый родственниками, которые скинулись на летний отдых, — ни одному из них не под силу было снять такой дом в одиночку, и поэтому приходилось спать по шесть человек в комнате. Но зато дом стоял на самом берегу моря. Сейчас, впрочем, это было не важно. Гарриет вместе с тремя сестрами и племянником пошла за покупками, Грейди заскучал и раскапризничался, и Гарриет вызвалась отправиться с ним на пляж до вечера. Потому что ей тоже все надоело: сестры могли говорить только о детях, а у нее самой детей не было. Гарриет была тревожной особой под сорок; пятьдесят недель в году она печатала недоступные ее пониманию тексты, чтобы прокормить своих кошек. Теперь же Гарриет приехала на побережье в отпуск на пару недель, и здесь ее постоянно расстраивали выцветшие купальники и разбившиеся очки, окружали вечно ссорящиеся родственники, безмерно раздражающие — все до одного, кроме Грейди, который был ей словно сын. Как-то раз один мужчина обещал жениться на Гарриет и завести детей, но он испарился, а вместе с ним увяли надежды родить ребенка. Хотя они с тем парнем немало времени провели, занимаясь тем, от чего рождаются дети, но, может, делали это недостаточно качественно или же много, как иногда думала Гарриет.

Она отчаянно потела под шляпой с обвисшими полями, и даже темные очки не спасали от вспышек неона и блеска металла. В то, что рядом океан, верилось с трудом. Если она не в тематическом парке курортного городка, значит, в сердце палящей пустыни. Гарриет хихикнула, подумав это, и Грейди засмеялся вместе с ней, потому что даже от чужого смеха ему становилось весело. Мальчик успел дочерна загореть, и на шоколадном фоне сиял только островок светлых волос, таких же, как у матери и у Гарриет (разве что мать редко смеялась и вовсе никогда не смеялась, чтобы развеселить Грейди, так что же это за мама, спрашивается?). Везде металл, шума прибоя вообще не слышно, только машины проносятся мимо со свистом (что-то уж очень близко, хоть она и держит племянника за руку, — но уж все равно слишком близко, и Гарриет отошла подальше от дороги), соленым морским воздухом вовсе не пахнет, зато предостаточно выхлопных газов и разит фастфудом. О близости океана ничто не возвещает, лишь чайки, словно пенополистироловые планеристы, кружили в небе над головой, хотя они обитают не только у моря, но и у станций очистки сточных вод и у свалок. Пляж где-то совсем рядом, подумала она, вертя головой во все стороны и рыская взглядом по зданиям и грязным улицам. Знать бы только где.

И вдруг — голубой знак с синим зигзагом волн и контуром закусочного столика под зонтиком, ржавый и словно прошитый пулями, воткнутый в заросшую сорняками, засыпанную щебнем площадку. На крохотной парковке, втиснувшейся между белым отелем и баром, который они только что миновали, не было ни одной машины.

— Погляди-ка, Грейди, там пляж!

Забыв, что его держат за руку, мальчонка рванул вперед и тут же отлетел обратно, словно в пэдлболе. Пляжа они пока не видели, но через поросшие травой дюны протянулась прогулочная дорожка, на ее ступеньках лежал чудный песочек. Ступая по хрустящему гравию, они прошли через парковку, и тем временем, пока Грейди взахлеб предавался мечтам о дельфинах, русалках, осьминогах и крабах, они оказались у дорожки.

От пляжа их отделяло ярдов пятьдесят. Справа сбегал прямо в море высокий забор из обветрившегося дерева, отгораживающий территорию отеля, лишая надежды пробраться на тот пляж. Из-за забора доносились счастливые возгласы и взрывы смеха. Отель так и светился белизной обращенных к морю балконов: из-за забора Гарриет могла рассмотреть верхние этажи, которые были куда как лучше их собственного обветшалого, до отказа набитого родственниками домика с ржавой сантехникой и песком на матрасах. Но ведь океан один и тот же, подумала Гарриет, пытаясь подавить всколыхнувшуюся зависть, и песок на берегу такой же.

Несмотря на столь достойный настрой, Гарриет все же не смогла закрыть глаза на убогость жалкого крошечного пляжа, отведенного для них. Живчик Грейди извивался и рвался вперед, к серо-зеленой воде, но она крепко держала его за руку и с отвращением ступала между разбитыми пивными бутылками и обрывками полиэтилена. Бескрайний горизонт гнутой дугой терялся вдали, но в воздухе воняло рыбой. В воде, совсем рядом с берегом, плавала мертвая медуза.

— Погляди-ка, вон там мальчик с чайками! — крикнул Грейди, и Гарриет подняла глаза, чтобы выглянуть из-под полей шляпы, и увидела раскинувшего руки мальчонку, славно мессия стоявшего в водовороте кружащихся вокруг и снующих под ногами птиц. У него был огромный пакет с чипсами, которыми он кормил прожорливых пернатых. Когда чайки ссорились из-за очередной порции пищи, их алчность смотрелась отталкивающе: вихрь грязно-белых перьев и мелькание длинных клювов.

— Почему они дружат с ним? — допытывался Грейди, и явственно слышимая в его голосе зависть была созвучна тому чувству, которое посетило Гарриет при виде забора, отгораживающего тот, другой пляж без пивных бутылок и дохлятины.

— Птицы собираются вокруг каждого, кто готов их покормить, — ответила она. — Нельзя сказать, что тому мальчику они приходятся друзьями, ведь чайки совсем не такие, как зверюшки в мультфильмах.

Не спуская глаз с воды, Грейди кивнул, уже напрочь забыв про только что взволновавший его вопрос. Гарриет ласково взлохматила короткие золотистые волосы племянника и решила непременно поговорить с ним о друзьях и о том, как обезопасить себя от неприятностей, ведь малышу так сложно будет понять, кто настоящий друг, а кто просто хочет поживиться за твой счет.

Она расстелила полотенце в длинном прямоугольнике тени от забора и велела Грейди быть осторожным, не забывать о течении и не лезть в глубину. Он кивал в ответ, пожирая глазами океан, и, дождавшись ее разрешения, тут же сорвался с места. Провожая его взглядом, Гарриет улыбалась, а затем полезла в сумку за лосьоном от загара и безвкусным любовным романом. Она отлично знала, что подобная бульварная литература не заслуживает внимания, и уверяла себя в том, что читает лишь потому, что так подобает одиноким женщинам на пляже. Но втайне ей они нравились, и, листая страницы, она предавалась мечтам.

Гарриет оторвалась от книги и нашла взглядом племянника: он уже был на глубине и по-собачьи уплывал еще дальше.

— Грейди! — Она вскочила и подбежала к кромке воды, но мальчик плыл вперед, его сносило к дощатому забору, вдававшемуся в океан.

Грейди не слышал ее. Она отбросила шлепанцы и оказалась в воде, поздравив себя с тем, что, невзирая на бледные тощие ноги, сегодня надела шорты. Шляпа слетела, и она едва успела замочить ступни, когда Грейди исчез за забором. Гарриет на секунду замерла в нерешительности (зависла словно чайка, летящая против ветра), а потом бросилась обратно на пляж. В заборе была калитка с надписью «ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Она толкнула дверь, которая поддалась, и вбежала туда. В глаза сразу бросился чистый песок, шезлонги и холеные загорелые люди в ярких купальниках и плавках, куча детей, но глаза Гарриет были прикованы к Грейди — опасность утонуть ему не грозила, и мальчик с сияющей озорной улыбкой подплывал к берегу. Любопытство, подумала Гарриет, заставляет любого мальчишку заглянуть за забор, невзирая на то, с какой стороны находится он сам.

Лицо Грейди раскраснелось от солнца и натуги, он выбрался на берег и осмотрелся. Гарриет крепко взяла его за руку и принялась отчитывать, пока улыбка не сошла с лица мальчика, глаза не расширились, и он очень серьезно и торжественно кивнул, всем своим видом напоминая глазастую сову. Грейди вовсе не стремился действовать наперекор, и, стоило ему хоть раз указать на провинность, он крайне редко повторял проступок. Гарриет удовлетворилась достигнутым результатом, хотя от пережитого ужаса сердце все еще трепыхалось где-то на уровне горла от того самого страха (как она его себе представляла), который испытывает за свое чадо мать.

Держа племянника за руку, Гарриет вышла из воды, ощущая, что взгляды всех собравшихся прикованы к ней. Она насчитала человек двенадцать взрослых, возрастом немного моложе ее, причем все они едва ли отличались по росту и цвету волос, — наверное, это были братья и сестры, собравшиеся вместе. Женщины суетились с озабоченным видом, а мужчины собрались вокруг жарившегося на решетке мяса, которое лопаточкой переворачивал седой и самый старший из них. До нее донесся необычный, чуть сладковатый аромат, и по запаху Гарриет никак не могла распознать, что за мясо там готовится. Само собой, дохлой рыбой здесь вовсе не пахло. Она покраснела, когда ее окружили женщины с лоснящимися упругими ухоженными телами, молодыми и натренированными. Одна дама с седыми волосами выглядела постарше, хотя и на ее лице морщин было немного, а черный цельный купальник сидел на фигуре безукоризненно. Эта особа была явно достойной парой тому мужчине у гриля; может, они приходятся бабушкой и дедушкой всем этим детям? На шести руках сияли шесть обручальных колец, и Гарриет решила, что эти женщины замужем за теми мужчинами, к тому же их мужья выглядят словно родные братья. Виной тому сходство вкусов и одинаковый уровень жизни, подумала она.

— Все ли с ним в порядке? — приветливо улыбаясь, спросила седовласая дама.

Грейди скользнул взглядом по взрослым и вновь уставился на стайку детей всевозможных возрастов, от совсем малышей до почти подростков, которые хохотали и плескались на мелководье, вовсе не обращая внимания на незваных гостей. Как ему хотелось броситься к ним и поиграть вместе! Но Гарриет крепко сжимала его руку.

— Простите нас, — сказала он. — Я знаю, нам не следует здесь находиться, мы уходим.

Женщины обменялись такими понимающими взглядами, что говорило о родственной связи сестер: ясное дело, это клан дочерей. Но и все мужчины унаследовали квадратную челюсть седовласого мужчины (который, одетый в рубашку-поло, приближался к ним с лопаткой в руке, словно это был скипетр) и, словно братья, стояли вместе, попивая пиво.

— Нет, вы так не уйдете, — твердо сказал седовласый. Самая молодая из женщин улыбнулась и почему-то облизнулась, но потупилась, встретившись с Гарриет глазами. — Мальчик напугал вас, да и пляж за забором просто ужасный. В самом деле, оставайтесь. Мы поможем присмотреть за ребенком. — Седовласый глава клана сопроводил свои слова широкой радушной улыбкой.

Грейди сунул палец в рот и взглянул на женщин, которые ворковали и улыбались ему. Но мальчика впечатлили лишь яркие цвета купальников.

— Спасибо. Мы не хотим причинять вам беспокойство, — поблагодарила Гарриет, остро ощущая дряблость собственной кожи и каждый изъян фигуры, размышляя о широкоплечих мужчинах с волевыми подбородками и задаваясь вопросом, почему же она никогда таких не встречала и отчего сама она не загорелая красавица.

Подошедший как раз вовремя седовласый мужчина в ответ на ее вежливый отказ покачал головой:

— Вы вовсе не обеспокоите нас, не волнуйтесь. Эта семья сама по себе доставляет столько неприятностей, что усугубить их просто невозможно. Мы приглашаем вас остаться и поужинать с нами. Еды у нас предостаточно, — и снова улыбнулся, сверкнув отличными белыми зубами.

Гарриет поймала себя на том, что кивает в знак согласия. Почувствовав перемену обстоятельств, Грейди стрелой помчался к детям, которые приветствовали его и приняли в игру. Похоже на то, что детей никак не меньше тридцати, подумала она и вновь взглянула на женщин. Никаких растяжек, материнство не отразилось на них, им удалось родить чудесных детей и самим не утратить красоты.

Оттесняя Гарриет в сторонку, дамы представлялись и объясняли родственные связи семьи (хоть и весьма вскользь: три поколения на отдыхе, но кто на ком женат, где чьи дети, кто старшая пара и кто родственники со стороны супруга, понять было невозможно). У них всех были длинные ногти и белоснежные мелкие зубки, поэтому Гарриет стеснялась собственных не знающих маникюра заскорузлых рук с заусеницами и совсем не ослепительной улыбки, ибо зубы ее потемнели от кофе. Женщины щебетали и едва ли замечали реплики Гарриет. Да и разве спрашивали они, как ее зовут? Ведь, определенно, по имени они к ней не обращались. Гарриет задавалась вопросом: отчего они так милы по отношению к ней? Жалеют? Ей послышался какой-то посторонний звук: вроде бы со стороны резвящихся детей донесся вскрик, но все ребятишки играли и сбились в кучу-малу. Грейди она не увидела, хотя его золотистая головка должна была бы маячком выделяться среди целого сонма темноволосых голов, но детей было так много, что он наверняка затерялся среди них, а ее новые знакомые требовали внимания, дергая за рукав. Самая молоденькая, та, остроглазая, усердствовала пуще всех, и ее острые ногти даже поцарапали руку Гарриет, оставив кровавую отметину в форме полумесяца. Девушка лишь вновь облизнула губы, а седовласая дама сильно хлестнула дочь (невестку?) по лицу. Та потупилась и пробормотала извинения. Шокированная, Гарриет, широко распахнув глаза, изумленно глядела на все это, но в следующий миг на нее обрушился град многословных предложений помощи, ей протягивали бумажные полотенца, оглушили сочувственными восклицаниями и соболезнованиями — все из-за небольшой ранки.

Седовласая дама снисходительно улыбалась, а потом рассмеялась, глядя поверх Гарриет на воду.

— Ох уж эти дети! — воскликнула она. — Вечно они хотят подкрепиться именно тогда, когда мы собираемся пообедать.

С заготовленной любезной улыбкой Гарриет обернулась, чтобы проследить взгляд дамы. Смуглые детки присели в круг, тянулись ручонками, что-то поедая прямо с песка. Одна совсем маленькая девочка молча угрюмо сидела поодаль с недовольным видом и вгрызалась зубами в полусгнившую рыбину, и, пока жевала, метала в сторону кузенов (сестер? братьев?) свирепые взгляды.

— Что?.. — начала было Гарриет, делая вдох, чтобы позвать Грейди.

Тут седовласый мужчина громогласно объявил:

— Еда готова! Несите еще мясо!

И Гарриет вновь почувствовала неопределенный сладковатый запах, распространяющийся от гриля.

«Так почему они столь дружелюбны? — подумала она. — Что же им могло от меня понадобиться?»

Услышав, что обед готов, дети вскочили и поспешили к грилю: слаженное мелькание изящных рук и ног, безмятежных, спокойных лиц. Вприпрыжку минуя Гарриет, они оглядывали ее холодными темными глазами, сияющими на хищных лицах. Что там растерзанное на песке, изорванное, расчлененное, склизкое? Она увидела месиво золотистых волос, а рядом из песка торчала какая-то белая палка, то ли кусок прибитого морем плавника, то ли кость, но не было никого, кого бы она могла назвать Грейди. Седовласый мужчина снова потребовал принести еще мяса, и его жена и дочери принялись щипать кожу Гарриет, на сей раз безмолвно, без лишних разговоров. Гарриет тоже не издала ни звука, лишь стояла, едва ли чувствуя, как щипки сменяются рывками, оставляющими рваные раны. Она не сводила глаз со снижающегося вихря белых чаек, готовых броситься на остатки трапезы детей.
♦ одобрил friday13
Первоисточник: mrakopedia.ru

Не ожидал я встретить здесь такую рекламу. Улица в старой части тихого среднерусского городка, куда занёс меня автостоп — ей подобает что-нибудь патриархальное, благочестивое… А тут вдруг скелет стоит на асфальте.

Понятное дело, что реклама, но всё равно неожиданно. Да и что именно рекламирует — непонятно: ни одной надписи ни на нём, ни рядом. Может, заведение за спиной, конечно — там какая-то вывеска у входа виднеется, но маленькая совсем, издали ни слова не разберёшь… Я и не стал разбираться. Не хватало ещё возле рекламы застрять, будто я совсем уж провинциал какой дремучий.

Пошёл мимо, а скелет возьми да пошевелись! И голос такой механический: «Привет!»

Я аж вздрогнул сперва. А потом, конечно, рассмеялся. Да я и впрямь как деревенщина! Будто про фотоэлементы никогда не слышал. А внутри у этого скелета, понятное дело, моторчик спрятан.

Сделал я шаг назад — скелет в прежнюю позицию вернулся, стоит как ни в чём не бывало. Снова я вперёд пошёл — снова он ожил: «Не проходим мимо!»

Тут уж невольно пригляделся я к нему. А это и не скелет вовсе. Манекен стоит в чёрном костюме в обтяжку, а поверх кости нарисованы фосфоресцирующей краской. Краска ярко светится — вот и не поймёшь сразу, что скелет нарисованный, а не настоящий.

А может, и не манекен это. В самом деле, станет ли захолустная фирма связываться с такой техникой?

— Привет, — говорю.

Так и думал, что он ответит — совершенно нормальным голосом, не деланным механическим:

— Привет, приятель! Блин, ты первый, кто поздоровался…

Снимает с головы шлем, который череп изображает, и прямо на асфальт его кладёт. Оказалось — парень лет двадцати, лицо такое простое, улыбающееся. Копна светлых волос на лоб падает.

— А ты что рекламируешь-то? — спрашиваю.

— Рекламирую… Да какой там! — вздохнул парень грустно. — Мимо все проходят. Я-то думал, нельзя такого, как я, не заметить… Как же! Улыбнулся бы хоть кто. А поздороваться, вот как ты — уж и не надеюсь…

— Ну ты даёшь! Я так вообще чуть не подпрыгнул, когда ты пошевелился, — удивился я. — Это что же за город у вас такой, непрошибаемый?

— Да не в городе дело, — снова вздохнул парень. — Это я какой-то неприметный… Что раньше, что сейчас, когда сюда пришёл. Кем только не одевался — нет, хоть бы кто остановился, задержался… Не смотрят на меня, хоть что делай! Я уж и самим собой оделся, и народ пугать начал. Думать уже начал, может, хоть кто кулаком стукнет или пнёт. До чего докатился, а!.. Да и ты тоже, — добавил он после паузы, — сейчас мы с тобой говорим, а секунда пройдёт, и забудешь про меня, как будто и нет меня вовсе.

— Постой, в смысле, самим собой оделся… — начал я, но тут кто-то хлопнул меня сзади по плечу:

— О! Здорово! Какими судьбами тут?! А чего стоишь тут просто так?

А это уже приятели мои старые, тоже стопщики. Не сговаривались встретиться, и вообще давно не общались, а тут смотри-ка ты — встретились, да ещё и в стороне от основной трассы, в незнакомом городке… Чудо, а не совпадение!

Сколько лет, сколько зим, новостей ворох у каждого… Заболтались, словом. Забыл я про своего нового приятеля…

А забытый скелет так и стоял, понурившись, чуть в стороне. Я и впрямь напрочь забыл о своём собеседнике. И он, укоризненно опустив голову, смотрел на свой шлем-череп, что по-прежнему лежал на асфальте. Дешёвый жиденький парик сбился в сторону и наполовину сполз. Бумажная маска, изображавшая лицо, пожелтела от времени, а краска на ней наполовину размылась. В нижней части бумага лопнула, и в прорехе желтела оскаленная челюсть.
♦ одобрил friday13
8 февраля 2016 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Юлия Пономарева

Кирилл просыпается глубокой ночью. Открывает глаза и ничего не видит: комната утонула, растворилась в темноте, висящей под потолком густым, плотным облаком.

— В чёрном-пречерном доме, — бормочет Кирилл хриплым со сна голосом, пытаясь прогнать невесть откуда взявшееся беспокойство, — на чёрной-пречёрной кровати...

Который час? И что его разбудило? Тут же слышит шорох и следом дробный, раскатистый топот. Протягивает руку, нашаривает лампу, хлопает по кнопке.

— Уууууу, — недовольно сообщает кот всё, что он думает о людях, включающих свет как раз в разгар его ночной охоты.

— Зараза ты, — вздыхает Кирилл, — между прочим, кому-то завтра рано вставать.

Кот дёргает ухом — не моё дело, хозяин, — и, не обращая больше на Кирилла внимания, прыгает, пружиной распрямляясь в воздухе, растопыренными когтями вцепляется в ковёр в том месте, где тень от лампы легла особенно густо, и начинает раздирать на части воображаемую добычу.

— Хорошо, что у нас нет мышей, — задумчиво говорит Кирилл, глядя, как кот расправляется с тенью. — Моё доброе сердце, боюсь, этого не вынесло бы.

Он выключает свет, пытается заснуть. Некоторое время у него не получается, сердце часто колотится. Интересные дела, с чего бы это. Кошмар приснился, что ли? Потом на кровать с мягким шлепком приземляется тяжёлое, тёплое и пушистое, топчется, устраиваясь поудобнее, раскатисто урчит, и Кирилл почти мгновенно проваливается в сон.

Всегда любил кошек, но своей у него не было, всё как-то не складывалось. Сначала родители были против, потом бестолковое, суматошно-общежитное студенчество, какие уж там кошки.

Наконец, всерьёз задумался завести котёнка — но, пока собирался, кот появился сам. Ничего удивительного, на самом деле, для котов такое в порядке вещей.

Пришёл ниоткуда и сидел себе под дверью, на коврике, дожидаясь Кирилла. В квартиру вошёл, как к себе домой, осмотрелся, милостиво одобрил: так и быть, сойдёт, остаюсь. Кот был рыжий, желтоглазый. Тигр, не кот, уважительно говорила мама. Неординарная личность, соглашалась Алёна. С Алёной кот сходился долго, придирчиво наблюдал, оценивал, и когда, в конце концов, позволил её оставить, Кирилл был по-настоящему счастлив, поскольку всерьёз волновался за их отношения.

В восемь утра подаёт голос будильник: выспался, не выспался, пора вставать. Кирилл наливает себе кофе, кормит кота. Пытается проснуться — ну, хотя бы наполовину — перед тем, как выйти из дома.

Звонок в дверь раздаётся в восемь тридцать. Неужели Алёна вернулась из своей Праги на три дня раньше, думает он радостно, но тут же понимает: нет, Алёна бы непременно позвонила, с её-то характером! Идёт открывать, недоумевая.

На лестничной площадке стоит женщина. Молодая, в ярко-зелёном пальто нараспашку, Алёне бы такое понравилось. Лицо у женщины озабоченное, кто-то её с утра расстроил, наверное. На лбу вертикальная морщинка, брови нахмурены. Всё это Кирилл успевает как следует рассмотреть, потому что, когда он распахивает дверь и говорит: «Здравствуйте. Кто вы?», — женщина молчит. Смотрит выжидающе — как будто это не она, а он, Кирилл, позвонил в её дверь в восемь тридцать утра и должен дать какие-то объяснения по этому поводу.

— Здравствуйте, Кирилл Владимирович, — говорит она, в конце концов. — Я прошу прощения.

— За что? — удивляется он.

Тут же спохватывается:

— Мы знакомы?

— Не совсем. Я могу войти?

Кирилл открывает рот, чтобы ещё раз спросить, кто она, но тут между его ног проскальзывает кот и прыгает к ногам женщины в зелёном пальто.

— Осторожно! — быстро говорит Кирилл. — Он не любит, когда его трогают посторонние…

Женщина не слышит: опустившись на колени, она гладит кота. А кот — хвост трубой, усы дрожат — мурлычет так громко и раскатисто, что, кажется, вибрирует всем телом. Он бодает женщину лобастой головой (Алёна говорит, их кот в профиль похож на льва, вспоминается внезапно не к месту), жмурит жёлтые глаза и от наслаждения даже высунул кончик языка.

— Обалдеть, — растерянно произносит Кирилл.

Женщина поднимает голову:

— Так я могу войти?

Кирилл колеблется не больше секунды: если кот считает эту особу достойной доверия, глупо сомневаться.

— Заходите, конечно. Кофе?

— Да, прошу вас.

Пока Кирилл готовит гостье кофе, а заодно и себе, вторую чашку, подумаешь, на работу всё равно опоздал, неважно — она снимает своё зелёное пальто и устраивается в кресле. Кот немедленно запрыгивает к ней на колени, продолжая мурлыкать. Под пальто у гостьи бежевое какое-то платье, которое немедленно покрывается рыжей кошачьей шерстью.

Кирилл думает: ну, дела. Не выдерживает:

— Ни разу такого не было, послушайте! Он никогда к чужим людям не идёт.

— Так я и не чужой человек, — говорит женщина с непонятным вздохом.

Тогда до Кирилла с опозданием доходит, и он с ужасом спрашивает:

— Вы что, его предыдущая хозяйка?

Женщина кивает, продолжая гладить совершенно счастливого на вид кота.

Не отдам, понимает Кирилл с холодным ужасом — а как не отдать, тут же осознаёт он. Кот её узнал, тут и доказательств не надо, какие уж тут доказательства.

— Послушайте, — беспомощно говорит он, — я… Откуда вы… Вы же не хотите, вы не можете вот так прийти и забрать…

— Не могу, — опять вздыхает женщина. — Собиралась, но не могу. Раз уж он сам хочет у вас остаться.

— Почему вы так решили? — невольно возражает Кирилл.

Он вовсе не желает с ней спорить, чувствует неимоверное облегчение — кот остаётся с ним! — но, по дурацкой привычке, не может не обратить внимание на очевидное. Он говорит:

— Я вовсе не уверен, что кот выберет меня. За то время, пока вы здесь, он на меня даже не посмотрел!

— Видите, в чём дело, Кирилл Владимирович, — очень серьёзно и грустно говорит женщина, — дело в том, что, как я и сказала, он уже вас выбрал. Сегодня утром я действительно собиралась забрать его. И вас вместе с ним.

— В каком смысле? — переспрашивает Кирилл, совершенно не представляя, что она имеет в виду.

— В прямом. У вас вчера был трудный день, Кирилл Владимирович. Вы опоздали на автобус, пришлось ехать по окружной.

— Откуда вы… подождите. Какое это имеет значение?

— Потом, — не обращая внимания на его слова, говорит женщина, — вы едва не упали в яму на разрытой дороге. Потом чинили неисправную розетку. Наконец, проснулись ночью от того, что вам было трудно дышать.

— Подождите, — просит он снова.

— Автобус попал в аварию, — сообщает она ему, не прекращая гладить кота. — Потом прочтёте в новостях. К счастью, без жертв. Вот если бы вы не опоздали, другое дело.

— Я вам не верю, — говорит Кирилл после длинной паузы. — Прошу вас. Уходите. Бред какой-то.

Он смотрит на женщину перед собой: бежевое платье в кошачьей шерсти, русые волосы, светло-зелёные глаза. Наверное, она подбирала пальто под цвет глаз, думает он, господи, какая чушь лезет в голову.

Она улыбается. От этой улыбки у него что-то сжимается внутри, сердце опять стучит, как сумасшедшее.

— Не верю, — повторяет Кирилл.

— Вы бы предпочли, чтобы я пришла к вам в чёрном балахоне, с косой наперевес, скалясь голым черепом? — спрашивает она сочувственно. — Тогда вам было бы легче поверить?

— Тогда я просто решил бы, что сошёл с ума, — подумав, честно признаётся он. — По правде говоря, я и сейчас подозреваю, что так оно и есть.

— Вы совершенно нормальны. И совершенно здоровы. Второе, между прочим, стало для меня сюрпризом. Я-то рассчитывала встретиться сегодня с вами в больнице, и…

Она щёлкает пальцами, раздаётся неожиданно громкий и сухой звук, как будто щёлкнули кости. Кирилла передёргивает. Женщина наклоняется к коту.

— Не нагулялся, за восемь-то лет, — говорит она укоризненно, понизив голос. — Нехороший мальчик…

— Вы хотите сказать, — очень размеренно и спокойно уточняет Кирилл, — что, если бы не кот, я бы тут сейчас не сидел?

— Именно.

— Но это же просто кот, — беспомощно говорит он. — Как он мог?

Она поясняет:

— Во-первых, это не просто кот. Это мой кот. Существенная разница. А во-вторых… кое-что вы, как я понимаю, видели. Это к вопросу «как».

Кирилл возражает:

— Не видел, — и тут же понимает, что всё-таки видел.

Кое-что, да. Тень на ковре, и впившиеся в неё кошачьи когти. Вот, значит, как.

Говорит, закрыв глаза:

— Хорошо. Я понял. Ваш кот сбежал от вас восемь лет назад? А я его случайно подобрал, так?

— Нет, вы не случайно его подобрали. Он хотел поселиться именно у вас.

— Почему? — спрашивает Кирилл.

Она улыбается, Кирилл даже с закрытыми глазами слышит в её голосе улыбку:

— Потому что когда-то, давно, до того, как стать моим, он был вашим котом.

— У меня никогда не было кошек, — возражает Кирилл.

— В этой жизни — действительно, не было. То, о чём я говорю, случилось раньше. Гораздо раньше.

С тех пор мы с вами успели встретиться. Несколько раз.

Кирилл открывает глаза. И рот заодно.

— Что значит несколько раз? — спрашивает он.

Женщина в кресле машет рукой:

— Я уже не помню точно. Семь? Восемь? Это так важно?

Кирилл тихо спрашивает:

— Ему… коту. Сколько лет?

— Много.

— И он до сих пор жив?

Смерть откидывается в кресле и хохочет, заливисто, взахлёб. Как девчонка.

Да, действительно. Надо же было сморозить такую глупость.

— Он был вашим котом, — повторяет она. — Вы его когда-то подобрали на улице совсем маленьким котёнком. Спасли.

— От чего?

Она хмыкает:

— От меня, само собой. Вырастили, воспитали. А когда я в тот раз пришла и забрала вас, кот… ну, увязался следом. Такое редко, но бывает. Но с вашим котом совсем особый случай: я никак не могла его прогнать. Он у меня… знаете ли, как-то прижился.

— Прижился, — повторяет Кирилл. — У вас. Я понимаю.

Он открывает рот, чтобы спросить: а у вас — это где? У вас — это как вообще? Но его собеседница молча качает головой и машет рукой: не надо. Кирилл понимает: и в самом деле, не надо.

Она продолжает:

— Так и живёт у меня с тех пор. Но время от времени сбегает вам. В тех случаях, когда у вас есть возможность и желание держать кота. Я первые несколько раз волновалась: мало ли, вы же ничего не помните, вдруг не возьмёте уличного бродяжку, прогоните, а он потом будет переживать и расстраиваться. Но вы всегда его подбираете. Каждый раз.

— Всегда, — произносит Кирилл, глядя на кота. — Каждый раз.

— Я полагала, что восьми лет с вами ему в этот раз будет достаточно, но у него, как видите, другое мнение. Придётся вам провести в этом мире ещё некоторое время. Уверена, вы не расстроитесь.

Кирилл молчит. Укладывает сумасшедшую информацию в голове. Как ни странно, это оказывается не так уж сложно.

Потом он спрашивает:

— Сколько? Сколько у меня времени?

Смерть внезапно раздражается:

— Я вам что, базарная торговка? Живите уж, пока живётся.

— Спасибо, — говорит Кирилл. Ему отчего-то трудно говорить.

— Не за что, — она успокаивается так же быстро, как рассердилась. — В конце концов, рано или поздно, он вернётся ко мне. Я подожду.

— Спасибо, — повторяет Кирилл, не в силах придумать ничего лучше.

Смерть встаёт, опускает кота на пол (тот продолжает мурлыкать, но с готовностью спрыгивает с её рук), кивает коту, машет Кириллу — и уходит.

Кирилл идёт открыть ей дверь, но в прихожей уже никого нет. Спохватывается: она ведь забыла своё зелёное пальто! Возвращается в комнату, и, конечно же, никакого пальто на стуле тоже нет, только кот, свернувшийся клубком, рыжий, похожий на маленького тигра, с жёлтыми глазами.
♦ одобрила Инна
Автор: Марьяна Романова

Эта жуткая история произошла в небольшом городишке на берегу Черного моря, в начале девяностых, и потом годами обсуждалась местными жителями, обрастая новыми подробностями.

Тихий курортный городок, с октября по май почти пустой, никаких новостей, и поэтому время плавится так медленно, что старожилам уже к сорока годам начинает казаться, что за их плечами — вечность. Да и в сезон городок не был похож на Ялту или Евпаторию, кишащие толпами, — здесь туристам можно было предложить только море и пляжи с сероватым песком, поэтому приезжали в основном мамы с маленькими детьми, да пенсионеры.

И вот в самый первый день лета, ранним утром, одна из местных жительниц зашла во двор соседки, чтобы попросить яиц. Долго звала, но та не отвечала, и, заметив, что дверь дома не заперта, визитерша с дежурным: «Есть кто живой?» — ступила внутрь.

Потом она рассказывала следователю, что еще на пороге почувствовала слабость в коленях, что некое «шестое чувство» подсказало: что-то не так. «Есть кто живой?» — повторила она, проходя в гостиную, но никто ей не ответил, потому что на протяжении последних трех часов живых в доме не было. Зато были два мертвеца — спустя несколько минут женщина нашла их лежащими в собственной постели.

Она едва взглянула и тут же сползла по стене, и потом ползком выбиралась на улицу, и ей казалось, что ее душит воротник. Это было так страшно. Кровь повсюду. Только спустя полчаса она догадалась позвонить в милицию, а до того ощущала себя попавшей в липкий кошмарный сон — сидела на траве у соседского дома, прислонившись к старой яблоне, и с места двинуться не могла.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
1 февраля 2016 г.
Первоисточник: ficbook.net

Автор: Aniri Yamada

— Чистота, во всем должна быть чистота! Во всём и всегда, только она одна-а-а, — весело напевая, девушка натирала мочалкой раковину. Закончив, она вытерла руки кипенно-белым полотенцем, после чего, придирчиво его осмотрев, решительно отправила в корзину для белья. Такие корзины стояли у неё по всему дому, чтобы грязное бельё ни в коем случае не оказалось на полу или, не дай бог, мебели.

На мгновение девушка замерла, внимательно прислушиваясь, но в доме стояла тишина.

Резкий звонок заставил её вздрогнуть и едва ли не подпрыгнуть от неожиданности. Рассмеявшись от собственной реакции, она направилась в прихожую.

За дверью оказался курьер из магазина хозяйственных товаров. У его ног стоял объёмный пакет с бытовой химией.

— Добрый день, мэм! Доставка от магазина «Всё для чистоты».

— Здравствуйте! — девушка мгновенно выделила взглядом маленькое пятнышко на футболке курьера. Она слегка нахмурилась, но заставила себя оторвать взгляд от вопиющего непорядка.

Паренёк-курьер тоже не тратил время и во все глаза разглядывал симпатичную девушку. Её фигурка в нежно-зелёном платье, идеальная кожа без следа косметики и аккуратно, волосок к волоску, уложенные волосы явно произвели на него впечатление. Он был новеньким и доставлял заказ в этот дом впервые, но, как ему и сказал оператор, посмотреть было на что.

— Э… С вас сорок восемь долларов, — с запинкой сказал он.

— Конечно, — девушка взяла со стоящего рядом комода конверт с деньгами и не раскрывая передала ему, после чего забрала пакет.

Заглянув в конверт, курьер полез в карман за сдачей.

— Остальное можете оставить себе, — быстро сказала девушка и, глянув напоследок на его футболку, захлопнула дверь.

Вновь оказавшись в кухне, она начала быстро разбирать покупки. Расставила все пакетики и бутылки на столе, сняла лишние упаковки и этикетки, сложила вместе в мусорный пакет и тут же вынесла на улицу, в мусорный бак. После чего достала антибактериальные салфетки, тщательно протёрла ими все покупки, стол и даже дверные ручки с обеих сторон входной двери.

Закончив, она несколько раз вымыла руки с мылом, намыливая их до самых локтей. Вытерла чистым хрустящим полотенцем.

Только после всех этих процедур с её лица исчезло сосредоточенное выражение и вновь вернулась улыбка.

— Чистота, чистота-а-а… — промурлыкала она, направляясь в ванную.

Едва оказавшись на пороге, девушка нахмурилась, оглядывая помещение.

— Ты только посмотри, что ты натворил! Это же ужасно! — гневно сказала она.

Мужчина, к которому она обращалась, ей не ответил. Он лежал в ванной, запрокинув назад голову, свесившуюся через бортик. Он был мёртв.

Вообще, опознать в нём молодого мужчину сейчас вряд ли кто-то бы смог. Он был весь покрыт кровавой коркой, в которую превратилась его кожа. В некоторых местах на лице, ключицах, ребрах, коленях и локтях кожа была стёсана до самых костей, которые ярко белели в кровавом месиве, бывшем когда-то его телесным покровом.

Человек был связан по рукам и ногам и в ванной лежал скорчившись, словно в последнем своём движении попытался, перегнувшись через её край, выбраться наружу. Во рту у него был кляп, в который последние несколько часов он стонал, показывая девушке, что ещё рано приступать к уборке.

Вокруг всё было забрызгано уже подсохшей кровью. Девушка горестно огляделась, и, натянув резиновые перчатки, принялась отмывать устроенное безобразие. Вид крови её не пугал, она относилась к ней как к грязи, которую следовало немедленно уничтожить.

Закончив с полом и стенами, девушка подступилась к ванной. Она достала из шкафчика под раковиной рулон целлофана, и, расстелив его, с трудом перевалила тело через бортик на пол. При падении тела на чистый кафель снова брызнуло несколько капель крови.

— Ты только посмотри, сколько из-за тебя грязи! — нараспев произнесла девушка, с помощью скотча закрепляя целлофан. — А ведь когда-то я тебя любила. Я любила тебя ещё вчера. До тех пор, пока ты не сказал мне, что у тебя другая.

Она оттащила тюк с трупом к двери и начала отмывать ванную.

— Встречаясь со мной, ты посмел спать с кем-то ещё, — продолжила она. — Разве ты не знал, что измена — это грязь? Изменяя мне, ты и сам стал грязным. Настолько, что я не смогла отпустить тебя. Ведь ты должен был быть всегда чистым, все всегда должны быть чистыми.

Девушка брезгливо оглядела металлическую мочалку, завалявшуюся на дне ванной, и, упаковав её в пакетик, выбросила в мусорное ведро.

Закончив уборку, она строго посмотрела на упакованное тело.

— А знаешь, что самое печальное? — девушка начала раздеваться. — Став грязным, ты сделал грязной и меня. Как я смогу спокойно жить дальше, зная, что ты сделал?

Аккуратно сложив одежду в корзину для белья, она забралась в ванную.

— Но ты можешь не беспокоиться. Теперь ты чистый, а скоро и я тоже обрету прежнюю чистоту.

Девушка взяла новую металлическую мочалку, с жёсткой и острой щетиной, включила горячую воду и начала с остервенением тереть ею кожу.

Когда из-под мочалки показались первые струйки крови, она усилила нажим и, с улыбкой глядя на стекающую с тела красную воду, начала подрагивающим голосом напевать:

— Чистота, во всем должна быть чистота. Во всём и всегда, только она одна-а-а…
♦ одобрила Инна
1 февраля 2016 г.
Первоисточник: ficbook.net

Автор: Aniri Yamada

Спенсер с трудом разлепил глаза и тут же снова зажмурился. Зачем, зачем он вчера так надрался?!

Хотя, вчера было весело, но, боже, стоило ли оно того?

Одновременно хотелось пить, отлить и умереть.

Он со стоном перевернулся на бок, по скрипу догадавшись, что вчера отрубился на старом диване в гостиной.

Собственная голова казалась чугунной, уши словно набиты ватой, да и вообще, какой-то странный дискомфорт не давал ему покоя.

Спенсер сполз с дивана и уселся рядом с ним на пол, ощущая, как внутренности сжимаются от ядрёного похмелья.

Глаза наконец-то открылись, он проморгался:

— Какого чёрта? — комнату и окружающую мебель он видел, но так, словно смотрит в прорези маски. Руки взметнулись вверх, Спенсер в тупом оцепенении ощупал предмет, надетый ему на голову. — Нет, не может быть!

Он подёргал его, стараясь освободиться, но ничего не вышло. Пришлось подниматься на ноги и идти в ванную.

Точно, как он и думал. Какие же они идиоты...

Вчера вечером, уже здорово налакавшись в баре в честь Хэллоуина, он и два его приятеля, Митч и Скотт, медленно плелись по улице. Все были одинаково пьяные, поэтому шатались и поочередно поддерживали друг друга, спасая от падения.

Неизвестно кому из них пришла в голову та идея, но они отправились к дому, где жила старуха, которую все считали ведьмой. Троица решила сходить и посмотреть, появится ли какая-нибудь нечисть возле её дома.

Нечисти не было, света в окнах тоже. Зато на большом крыльце стояли тыквы. Около десятка маленьких тыковок, пара средних и одна большая. У средних и большой были вырезаны улыбающиеся рожи, а внутри горели свечки.

Разочарованный Митч подошёл поближе к крыльцу, осмотрелся и взял в руку тыковку. Повертел туда-сюда и бросил Скотту, который этого даже не заметил. Тыковка упала на газон и откатилась к тротуару, где её радостно пнул Спенсер, отправив в полёт через дорогу.

Следующей они успели пару минут поиграть в подобие футбола, прежде чем она треснула пополам и развалилась. Третью с первой же попытки ботинком раздавил Скотт, потерявший равновесие и вместо пинка придавивший её подошвой.

Кончилось их пьяное развлечение тем, что Спенсер швырнул тыковкой в Митча, но промахнулся и попал в окно, тут же со звоном осыпавшееся.

Не успели они сообразить и убраться подальше, как входная дверь распахнулась, явив их мутным взорам приземистую фигуру в лучах электрического света. Старуха в длинной ночной сорочке принялась громко кричать на них, троица же, здорово струхнув, рванула прочь с газона.

От неожиданного появления ведьмы они слегка протрезвели и умудрились, не останавливаясь, добежать до конца улицы, пока не стих крик старухи. Только остановившись, Скотт со Спенсером заметили, что в руках у Митча большая тыква, которая раньше стояла на разоренном ими крыльце. Свечка внутри неё упала и потухла, но сама тыква была цела, а довольный Митч так и не смог объяснить, зачем он её украл.

Потом они добрались до дома Спенсера и распили у него ещё бутылку виски. Затем, кажется, друзья ушли, а хозяин дома отрубился на диване.

И вот теперь оказывается, что приятели перед уходом решили подшутить и напялили ему на голову ту треклятую тыкву. Идиоты.

Видимо, они отрезали донышко, прежде чем осуществить свой план, по другому голова бы просто не влезла.

Спенсер мрачно уставился на своё отражение в зеркале. Парень в помятой одежде с тыквой на плечах. В прорезях злобно поблескивают глаза, а за щербатой тыквенной улыбкой виднеется его недовольно перекошенный рот. Как смешно, умереть не встать.

Он вцепился в нижние края тыквы и дернул вверх. Ничего не вышло. Как же они напялили её через такой маленький вырез?

Вторая попытка тоже не увенчалась успехом. Спенсер начал ощупывать шею, в поиске места, где кончается его тело и начинается тыква. И не нашёл.

Судорожно перебирая руками, он искал промежуток, куда можно запустить пальцы, но чувствовал только свою кожу, сразу переходящую в тыквенную корку.

— Что за дерьмо? — прохрипел он в ярости. Не может такого быть! Не могли же они как-то проклеить края, верно? Он покрутил головой, но она вопреки законам логики не двигалась внутри тыквы. Тыква поворачивалась вместе с головой. Так, словно была частью его тела. — Да это бред какой-то!

Спенсер решительно развернулся и покинул ванную. В кухне он достал из шкафчика нож и вернулся к зеркалу.

Раз он не может её снять — он её разрежет. А куски потом запихает в задницы Скотту и Митчу.

Он всмотрелся в своё отражение и решительно занёс нож над правым ухом. Надо начать резать сверху вниз. Да.

Нож упёрся в рыжую корку, начал вдавливаться в неё. Так, ещё чуть-чуть...

— Чёрт! — Спенсер дёрнулся всем телом, а нож с громким лязгом загремел в раковину. Не может такого быть! Он же едва проткнул корку, почему так больно?!

Рука дотянулась до места надреза, палец погладил тонкую полоску, оставленную ножом, а затем, подцепив краешек, попытался углубиться в тыквенную мякоть.

— Да твою же мать! — громко взревел он, отдёрнув руку. Как такое возможно — чувствовать боль, ковыряясь в тыкве, надетой на голову? Было полное ощущение того, словно он собственный скальп расковыривает.

Перед глазами всё помутнело, и Спенсер осел на пол, прислонившись спиной к ванной. Обхватив руками тыкву, он замер, раздумывая над своим положением. Мысли путались, скакали туда-сюда, но он всё-таки смог выцепить одну из них.

Может, позвонить Митчу или Скотту? Вдруг это какой-то их глупый прикол?

Он с трудом поднялся на ноги и вернулся в гостиную. Телефон валялся на полу, возле дивана. На заставке обнаружилась фотография: спящий с тыквой на голове Спенсер, а рядом две довольные и пьяные физиономии друзей. С ними никакие враги не нужны.

Дрожащими пальцами он набрал номер Скотта. Смотреть сквозь прорези было не очень удобно, но благослови, боже, быстрый набор!

Скотт на звонок не ответил. Как, впрочем, и Митч. Долгие, долгие гудки.

Что же делать? Спенсер беспомощно осмотрелся вокруг, но никакой подсказки, естественно, не обнаружил. Позвонить в 911? И что он им скажет? Голова застряла в тыкве? Его либо осмеют, либо попросят приехать и осмеют уже на месте. Хотя, если у спасателей возникнут проблемы при снятии тыквы, они наверняка перестанут смеяться. Да и плевать, пусть смеются, лишь бы сняли...

Телефон пискнул, извещая о новом сообщении. Спенсер неловко потыкал пальцем в экран, открывая его, и застыл. Текста в сообщении не было. Только фото. На столе стоял поднос, на нём лежали цветы, стояли свечи, а в самом центре... человеческая голова. Глаз у неё не было, только чёрные окровавленные провалы, вокруг рта же было вырезано некое подобие большой кривой улыбки со свисающими неаккуратно отрезанными лоскутами кожи. Кровь уже запеклась и засохла, и оттого выглядела ещё более отталкивающе, в некоторых местах отваливаясь сухими чёрно-бурыми чешуйками.

Имитация хэллоуинской тыквы, сделанная из человеческой головы. Из головы Скотта, с номера которого и пришло сообщение.

Спенсер несколько секунд тупо смотрел на экран телефона, а потом с резким криком отбросил его в сторону.

Перед глазами поплыл туман, он резко сел на пол и схватился за тыкву. Хватит! Надо избавиться от неё!

Он крепко уцепился за неё с двух сторон и подёргал. Бесполезно. Тогда он попробовал повернуть тыкву, покрутить её, как-то расшевелить. Но голова поворачивалась одновременно с овощем-захватчиком, так, словно они срослись воедино. Крутишь вправо — голова против воли двигается в ту же сторону, влево — тоже самое.

Через пару минут, когда уже нестерпимо заболела шея, а истерика пошла на убыль, Спенсер остановился и снова отчаянно закричал.

Кто?! Кто это сделал? Зачем? За что?

И тут же пришёл ответ — старуха-ведьма. Они её разозлили, разнесли её крыльцо, разбили окно. Могла ли она сделать всё это? Могла?

Она вчера что-то кричала им в след, но никто не разобрал, что именно. Скотт вообще сказал, что это был какой-то иностранный язык, а может, и заклинание.

Что, если она и правда ведьма? И она прокляла их? И теперь голова Скотта изображает праздничную тыкву, а голова Спенсера застряла внутри тыквы. И, кажется, срослась с ней...

Где же Митч? Что с ним? Может быть, он в порядке, спит и вообще не знает, что происходит. Может быть, он приедет и поможет Спенсеру. Ему нужна помощь, очень нужна.

А если... Если самому поехать к нему? Сейчас только семь утра, людей на улице немного, сумерки только недавно отступили. Поймать такси, подумаешь, едет человек с тыквой на голове. Вчера был Хэллоуин, мало ли кто и как его отметил. Может, он с вечеринки возвращается.

Да. Так и надо поступить. Сначала убедиться, что Митч в порядке, а потом всё остальное. Вместе они придумают, как быть дальше.

Спенсер решительно поднялся на ноги, и его тут же качнуло в сторону. Мысли пустились вскачь с такой силой, словно пытались покинуть голову. Так, словно им не место в голове-тыкве.

Что-то изменилось. Он больше не смотрел сквозь прорези. Он видел всё чётко, так, как-будто тыквы и не было.

Спотыкаясь, Спенсер побежал в ванную. Из зеркала на него всё так же смотрел оранжевый овощ, вот только теперь дыры, вырезанные для глаз и рта, больше не выглядели пустыми. Теперь его глаза смотрели прямо из прорезей, словно и не было промежутка в виде тыквенной плоти между лицом и окружающим миром. А рот...

Спенсер попытался выругаться, но по ванной разнеслось только невнятное мычание. Рот сросся с тыквенной мякотью и, похоже, увеличился до размера вырезанной уродливой улыбки. Присмотревшись, он увидел свой язык, бестолково мечущийся в навсегда открытом улыбающемся рте. Зубов видно не было, но он почувствовал их, проведя по ним языком. Зубы стали большими и какими-то округлыми и плоскими.

В полной прострации Спенсер рассматривал своё отражение. Ужас сковал его мозг, не позволяя шевельнуться. Нет. Не может этого быть. Это просто сон, навеянный алкоголем. Пора прекращать пить.

Ведь он даже не чувствует ничего. Он не моргает, ведь больше нет век, не чувствует, что его рот растянут в щербатой улыбке и больше не закрывается. Ощущения такие, словно так и должно быть, словно так и было всегда.

Он попытался что-нибудь сказать, но снова вышло только жалкое мычание.

Спенсер запустил палец в рот и нащупал верхний зуб. Покачал его и, к своему ужасу, почувствовал, как тот подаётся, движется в десне и, наконец, выскальзывает из своего ложа. Без боли. Абсолютно.

Он подцепил зуб вторым пальцем, вытащил его и положил на ладонь.

В его трясущейся руке лежало тыквенное семечко, покрытое оранжевым соком.

Это стало последней каплей, издав очередное невнятное мычание, Спенсер швырнул семечко в раковину и бросился прочь из ванной. Не останавливаясь, он проскочил коридор, распахнул дверь и остановился на крыльце.

Нет. Нет, нет, нет...

Он нашёл Митча. И тот совсем не в порядке.

Сидит на земле справа от крыльца, прислонившись к нему спиной. Голова, лежащая на ступеньке, откинута назад так, что затылок касается гладкого полированного дерева. Могло бы показаться, что он просто спит, если бы не широко распахнутые глаза и огарок свечи, торчащий из открытого рта.

Видимо, свеча была довольно большая и к моменту появления на крыльце Спенсера прогорела почти до конца, успев даже слегка обжечь губы Митча.

Всё его лицо было залито застывшим воском, который не только заполнил рот, но и белыми дорожками расчертил щёки, подбородок и даже застыл в мёртвых глазах, покрыв их тонким белесым слоем. Вообще, всё лицо Митча из-за воска стало похоже на блестящую стылую маску, размывая и без того обезображенные смертью черты лица.

Непонятно было, от чего он умер, тело его, в отличие от лица, не выглядело поврежденным. Ноги вытянуты, а руки спокойно лежат вдоль тела.

Спенсер сделал шаг в сторону Митча. Ещё один. И ещё.

Он стремглав бросился с крыльца, мимо трупа приятеля. Ужас гнал его прочь. Он не понимал, куда и зачем бежит, но не мог остановиться. Хотелось убежать от обрушившегося на него кошмара. Прекратить его.

Как, как можно поверить во всё то, что с ним произошло? Как это исправить? Как пережить?

Хотелось кричать, но он не мог, хотелось рвать на голове волосы, но их больше не было, хотелось биться головой об стену, но вместо неё у него теперь была проклятая тыква.

Спенсер выбежал на дорогу и, словно через толстый слой ваты, услышал гудок автомобиля. Обернулся и успел увидеть перекошенное лицо водителя приближающейся машины. В следующую секунду она с силой ударила его бампером, подбросив к себе на капот.

Мужчина, сидевший за рулём, начал отчаянно давить на педаль тормоза, но не успел. Выбежавший на дорогу чудак, с тыквой на голове, даже не попытался избежать их столкновения, словно не сразу услышал гудок.

Когда автомобиль почти настиг его, мужчина резко крутанул руль, но всё было зря. Машина содрогнулась от удара, а чудак, перекатившись по капоту, впечатался в лобовое стекло. Машина, наконец, затормозила, и тело резко сорвало инерцией с капота и сбросило на асфальт. Раздался какой-то хлюпающий хруст и наступила тишина.

Водитель на негнущихся ногах выбрался из машины, одновременно с этим нащупывая в кармане телефон. Набрал номер службы спасения и медленно обошёл машину, страшась будущего зрелища.

Сбитый им парень лежал в изломанной, нетипичной для живого человека, позе. Тыква на его голове треснула от удара об асфальт и развалилась на несколько ярко-оранжевых кусков.

Мужчина подошёл ближе и замер в изумлении. Рука с телефоном сама собой опустилась вниз. Это что, шутка?

У лежащего перед ним тела не было головы. Только лопнувшая тыква, разбросавшая вокруг свои косточки и растекшаяся оранжевым соком. Разномастные куски овоща валялись в том месте, где должна была бы быть голова сбитого парня.

И только шея, окровавленным обрубком торчащая из воротника рубашки, говорила, что сбит был действительно человек.

— Служба спасения слушает. Вы меня слышите? Вам требуется помощь? Где вы находитесь? — встревоженно спрашивал женский голос из забытого телефона.

А чуть в стороне от места происшествия лежал ещё один кусок тыквы. С аккуратно вырезанной на нём пустой глазницей.
♦ одобрила Инна
21 января 2016 г.
Отрывок из романа Стругацких «Град обреченный»:

--------------

За столом Изя все еще листал свои бумажки. Теперь он взял себе новую дурную привычку — бороду кусать. Завернет волосню свою на горсть, сунет в зубы и грызет. Экое чучело, право… Андрей подошел к раскладушке и принялся застилать простыню. Простыня липла к рукам, как клеенка.

Изя вдруг сказал, повернувшись к нему всем телом:

— Так вот. Жили они здесь под управлением Самого Любимого и Простого. Все с большой буквы, заметь. Жили хорошо, всего было вдоволь. Потом стал меняться климат, наступило резкое похолодание. А потом еще что-то произошло, и они все погибли. Я тут нашел дневник. Хозяин забаррикадировался в квартире и помер от голода. Вернее, он не помер, а повесился, но повесился от голода — сошел с ума… Началось с того, что на улице появилась какая-то рябь…

— Что появилось? — спросил Андрей, переставая стаскивать ботинки.

— Какая-то рябь появилась. Рябь! Тот, кто попадал в эту рябь, исчезал. Иногда успевал еще заорать, а иногда и того не успевал — просто растворялся в воздухе, и все.

— Бред какой-то… — проворчал Андрей. — Ну?

— Те, кто вышел из дому, все погибли в этой ряби. А те, кто испугался или сообразил, что дело дрянь, те поначалу выжили. Первое время по телефону переговаривались, потом стали понемножку вымирать. Жрать ведь нечего, на улице — мороз, дров не запасли, отопление не работает…

— А рябь куда делась?

— Ничего по этому поводу не пишет. Я тебе говорю, он к концу с ума сошел. Последняя запись у него такая… — Изя пошелестел бумагами. — Вот, слушай: «Не могу больше. Да и зачем? Пора. Сегодня утром Любимый и Простой прошел по улице и заглянул ко мне в окно. Это — улыбка. Пора». И все. Квартира у него, заметь, на пятом этаже. Он, бедняга, петельку к люстре приладил… Петелька, между прочим, так до сих пор и висит.
♦ одобрила Инна
20 января 2016 г.
Первоисточник: vk.com

Когда в городе еще не завыли сирены, я уже всё знал.

Знал, потому что много таких «потому что» было вокруг меня. Прикосновение холодного ветра к открытой шее, будто кто-то мертвый тронул её ледяными пальцами. Скрип трамвайных колёс на стыке рельсов, крик вороны в темнеющем небе. Пульс горящих окон: затухающий, рваный.

Последний.

Я вышел из трамвая, дошёл до набережной и сел на первую попавшуюся скамейку. Закурил и закрыл глаза, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом, точно превращаясь в мелкие острые иголки.

Сирены раскололи вечер надвое — время «До» и время «После», которого оставалось так мало.

Четырнадцать минут.

Их хватит на многое, если, конечно, не жадничать. Тратить по минуте. Закрыв глаза, я сидел и слушал, как мир вокруг меня стремительно сжимается. Он был уже мёртв, но ещё не понимал этого. И только отдельными искрами в нём, как в остывшем костре, светились те, кто никуда не торопился.

14 минут

— Воздушная тревога! Радиационная опасность! — заревели вечно молчащие динамики с фонарных столбов.

— Воздушная тревога! Радиационная опасность! Это не учения! Внимание! Немедленно укройтесь в ближайших убежищах!

Он вздрогнул, потому что как раз стоял под рупором. Растерянно огляделся, ненужным уже движением прикрывая букет от ветра. И тут же увидел её — она бежала от автобусной остановки, спотыкаясь, взмахивая сумочкой. Не отрывая глаз от его лица. Он следил за ней, и все другие прохожие казались угловатыми картонными силуэтами, покрытыми пеплом.

— Господи… Как теперь-то? — сказала она, схватив его за руку.

— Возьми цветы, — сказал он.

— С ума сошел? Какие цветы? — крикнула она.

— Возьми, — сказал он, — и отойдем, а то затопчут. Пойдём лучше в переулок, погуляем. Как раз успеем дойти до нашего любимого дерева.

Она вдруг успокоилась.

— Обещаешь?

— Конечно, — он улыбнулся, чувствуя, как все внутри леденеет от страха.

13 минут

Он выстрелил три раза и увидел, как директор оседает в кресле, дёргаясь сломанной куклой и брызгая кровью — с шипением, как сифон.

— Nothing personal, — буркнул под нос, — just business.

Прицелился в секретаршу, которая стояла у двери кабинета на подгибающихся ногах, но передумал. Подойдя ближе, киллер аккуратно выдернул у нее из-под мышки кожаную папку.

— Бегите, — посоветовал мягко. Тут же заметил, что случайно испачкал штанину чёрных джинсов пылью, похлопал по ней ладонью.

— Бегите, правда. Может, успеете, — посоветовал еще раз и вышел.

12 минут

Старик сидел неподвижно и глядел на шахматную доску, где его чёрный король жался в угол, под защиту последних фигур. Его противник, если так можно было назвать старинного партнера по шахматам, только что откинулся назад, захрипел и упал со складной табуретки, царапая руками пиджак напротив сердца. Они встречались здесь, на Страстном бульваре, каждую пятницу — вот уже тридцать лет. Хороший срок.

Старик посмотрел вокруг. Где-то слышались гудки, звон стекол и скрежет бьющихся машин. Он проводил глазами странную пару — мужчину с острым худым лицом и его спутницу, прижимавшую к себе букет цветов. Мужчина обнимал девушку за плечи. Их взгляды скользнули по старику, не замечая.

Он поглядел на доску, потом, покашляв, вытянул худую руку и холодными пальцами аккуратно уложил короля на чёрную клетку.

11 минут

— Интересно, а если я сейчас уйду, не заплатив, вы меня арестуете? — Сергей повертел в пальцах золотую печатку, потом поглядел на продавщицу за витриной ювелирного салона. Она его не услышала — стояла с белым лицом, и трясущимися руками бесконечно поправляла и поправляла кулон на шее. «Мама, ма-а-а-ма, хватит, ну хватит!», — вторая девушка визжала в углу, но сирены заглушали её голос. Охранник тупо поглядел на Сергея, потом вдруг сорвался с места, подбежал к визжащей продавщице и два раза сильно ударил её по лицу.

— Заглохни, сука!

— Нехорошо, земляк, — улыбаясь, громко сказал ему Сергей. Он надел печатку на палец и сунул руку в карман дорогого пальто.

— Чё? — заорал охранник, двигаясь на него. Сергей увидел капли пота на лбу и секунду разглядывал их, думая о том, что печатка сидит на пальце как надо — не жмёт и не болтается. Потом достал из кармана пистолет и выстрелил охраннику в лицо.

10 минут

Они сидели в остановившемся трамвае и передавали друг другу бутылку коньяка.

— Плохо получилось, — сказал Андрей. Он попытался улыбнуться, но нижняя челюсть прыгала, и лицо белело с каждым глотком, — неохота так умирать.

— Может, все-таки учения? — возразил Димка, но тут же осёкся.

— Жаль, что не доехали до Пашки. У него сейчас как раз все собрались. День рождения, дым столбом наверно…

— Думаешь, легче было бы?

Андрей подумал.

— Нет, — сказал он. — Не легче. Ладно, давай ещё по глотку. Закусывай, торт всё равно не довезём.

Он посмотрел в окно.

— Гляди, живут же люди.

На перекрестке высокий человек в пальто расстреливал чёрный джип. Каждый раз он тщательно и долго целился — похоже, очень хотел сшибить выстрелом антенну, но у него никак не получалось. Расстреляв патроны, он махнул рукой и облокотился на капот.

— Приехали, — усмехнулся Димка. Он сделал глоток коньяка и поморщился.

9 минут

— Давно хотел тебе сказать… — он закончил щёлкать пультом, с одного шипящего пустым экраном канала на другой, и оставил телевизор в покое.

— Что? — вяло отозвалась она.

— Никогда тебя не любил. Надо было тебя еще тогда, в Крыму утопить. Подумали бы, что несчастный случай.

— Сволочь! — она ударила его по щеке. Перехватив руку, он резко выкрутил её. Когда жена завизжала и согнулась от боли, погнал её к открытому балкону, сильнее выгибая локоть.

— Не надо! — она попыталась уцепиться длинными ногтями за дверной косяк. Ноготь сломался и остался торчать в щели.

Он выбросил её с балкона, сам еле удержавшись у перил. Посмотрел, как тело шлепнулось на асфальт — звука было не слышно, все перекрывали сирены.

Закурил. Десять лет уже не чувствовал вкуса сигаретного дыма, потому что так хотела жена. Выдохнул, затянулся глубже.

8 минут

Люди бежали по улице — в разные стороны, кто куда. Натыкались друг на друга, падали, кричали и ругались. Один только нищий смирно сидел у забора, кутаясь в драный плащ. Шапку, в которой бренчала какая-то мелочь, давно запинали на другую сторону тротуара, но он за ней не торопился. Замер, вздрагивая, опустил нечёсаную голову.

— На тебе, — кто-то бросил на колени нищему пистолет с оттянутым назад затвором, — я сегодня добрый. Один патрон там еще остался вроде. Сам разберёшься.

Нищий не поднял голову, исподлобья проводил глазами ноги в черных джинсах, мазок пыли на штанине. Смахнул пистолет на асфальт, завыл тихо, раскачиваясь из стороны в сторону. Рядом, осторожно косясь блестящим взглядом, опустился голубь, клюнул какую-то крошку.

7 минут

В кинотеатре кого-то убивали, толпа пинала ворочающееся под ногами тело, возившее по полу разбитым лицом.

— Не смотри, — он ласково взял её за подбородок, повернул к себе, поцеловал в губы.

— Я и не смотрю, — она храбро пожала плечами, хотя видно было, что напугана.

— Я тебя не брошу, — сказал он тихо.

— Что? — девушка не услышала, заткнула уши, громко закричала:

— Как эти сирены надоели! Я тебя совсем не слышу!

— И не слушай! — крикнул он в ответ. — Я тебя все равно не отпущу!

— Правда?

— Конечно!

Несколькими секундами позже их застрелил заросший грязной щетиной нищий, у которого откуда-то оказался пистолет. В обойме было всего два патрона, и нищему не хватило, чтобы застрелиться самому.

— Твари! Чтоб вы сдохли! — он кричал ещё долго, но его никто не слушал, только двое парней в пустом трамвае рядом руками ели торт.

6 минут

— Ты так быстро всё сделала, — сказал он, — спасибо, Маша… И сирен этих почти не слышно.

— Молчи, — строго приказала человеку в кровати высокая женщина, — тебе говорить нельзя.

— Теперь-то уж что толку? — хрипло засмеялся-закашлял он. — Чудная ты, Маша. Так и будем врачей слушаться?

Она заботливо подоткнула ему одеяло, сама села рядом, глядя на острый профиль в полумраке комнаты.

— Маша, — он слова зашевелился, поднял голову, — почитай что-нибудь?

— Хочешь Бродского? — спросила она, не шевелясь.

— Очень.

Ей не нужно было тянуться за книгой и включать свет. Еле шевеля губами, почти беззвучно, она начала:

— Я не то, что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла все это —
Города, человеков, но для начала зелень…

5 минут

— Мама, нам долго здесь сидеть? — спросил из глубины молчаливо дышащего вагона детский голос.

— Тихо. Сколько скажут, столько и будем сидеть, — шикнула женщина. И снова все затихли, только дышала толпа — как один смертельно раненый человек.

— Выйдем на перрон? — спросил машинист своего сменщика.

— Зачем? В кабине хоть не тесно. А там сейчас сплошная истерика, особенно когда эскалаторы отключили.

Машинист прислушался.

— Вроде тихо, — он пожал плечами.

— Это пока. Ты погоди еще немного.

— Да скоро будет уже всё равно, сам знаешь. Мы же на кольцевой. Здесь всё завалит.

— Это точно.

Не сговариваясь, оба закурили.

— Прямо пилотом себя чувствую, — сказал сменщик. — Как будто самолёт падает, и уже чуть-чуть осталось. Только на покурить.

— Самолёт, метро — то же самое, только без крыльев, — попытался пошутить машинист.

Оба невесело посмеялись. Потом сменщик щёлкнул тумблером, и фары поезда погасли.

4 минуты

За углом кто-то играл на гитаре, нестройный хор старательно вытягивал слова песни. Саша поднялся по тёмной лестнице на верхний этаж дома. Сначала ему показалось, что на лестничной площадке никого нет, но потом он услышал тихий плач у двери, обитой красным дерматином.

— Ну? Чего ревёшь? — Саша присел на корточки перед маленькой девочкой в красном комбинезоне.

— Страшно… — сказала она, поглядев на него серыми глазами. — Мне мама дверь не открывает. Они с папой ругались сильно, а потом замолчали, я через дверь слышала.

— Замолчали — это плохо, — серьёзно сказал Саша. — Слушай, хочешь на крышу? Сверху все видно далеко-далеко.

— На крышу нельзя, — девочка помотала головой, пряча зареванное лицо в ладошки. Саша аккуратно отвёл ладошки от лица, подмигнул серым глазом.

— Сегодня можно. Я же не чужой дядька, а твой сосед снизу. Вот честно-честно. Пойдём, сама посмотришь.

Грохоча листами железа, они взобрались на самый верх крыши. Саша крепко держал девочку за руку.

— Ага. Вот мы и пришли, — он огляделся, потом снял свой плащ и постелил его прямо на ржавую жесть, — садись. Хорошо видно?

— Да, — девочка, не отрываясь, смотрела в небо.

— Ну и замечательно. Посидим, а потом и мама вернётся, и папа…

Саша растянулся рядом, заложив руки за голову, и тоже начал смотреть на облака, гадая про себя — успеет он или нет заметить ракету.

3 минуты

Город затихал. Я сидел на скамейке, по-прежнему не открывая глаз, чувствуя, как люди забиваются поглубже в щели, чтобы спрятаться, хотя прятаться было бесполезно. Те, кому повезёт выжить, были отсюда далеко. А я не считался, я даже не отбрасывал тень, сидя под тускнеющим фонарем.

2 минуты

Ветер перестал дуть. Время сжималось, стремительно скручивалось в клубок, потому что миллионы человек сейчас думали только об одном — как бы замедлить эти минуты. Никогда не бывает так, как хотят все. Неторопливые и торопливые, они были на равных, хотя у первых в запасе оказалось несколько лишних мгновений.

Минута

В небе будто кто-то прочертил белую полоску. Она всё удлинялась, и впереди сияла раскаленная точка — словно метеорит, который сейчас упадёт, оставив после себя просто маленькую воронку. «Маленькую! — взмолился я, не разжимая губ. — Пожалуйста! Маленькую! И чтоб все потом вернулись, вышли, убрали мусор, снова стали такими как раньше!»

В мире была тишина, и я понял, что меня никто не слушает. Скоро этот город превратится в стеклянный пузырь, застывший, навечно вплавленный в корку земли.

А я? Ведь я останусь?

Останусь?
♦ одобрила Инна
Первоисточник: www.litmir.co

Автор: Татьяна Адаменко

Андрей Григорьевич зашел в подъезд и поприветствовал консьержку, делая вид, что не замечает идущую от нее вонь.

— Когда уже это крыльцо отремонтируют, — пробурчал он. — Обещали-обещали, обещалкины поганые… Я так вторую ногу сломаю.

— А как ваше колено?

— Ноет на погоду, выпрямить не могу.

— А жена ваша как? Давно на улицу не выходила.

— Да так себе, на таблетках.

— А дочка ваша?

— Отлично. Как обычно. Звонит, если ей деньги нужны.

— Слушайте, Григорьич, тут за гаражами кошка окотилась, котята здоровенькие, хорошенькие, видно, от породистого она их нагуляла… Не хотите взять? У вас ведь Муська сбежала…

— Да какое сбежала, выгнал я ее. Денег нет кормить.

— О как.

— Да, так! — с вызовом ответил мужчина и направился к лифту.

— Третьего воду отключат, говорят, профилактика! — сообщила ему вслед консьержка.

— Да я знаю уже! — рявкнул Андрей Григорьевич и скрылся в пропахшей кошачьей мочой кабине.

— Да ты даже не знаешь, что уже три года как помер, — фыркнула ему вслед консьержка, показав длинные и тонкие иглы клыков.
♦ одобрила Инна
29 декабря 2015 г.
Автор: Frikadel

Вы когда-нибудь испытывали чувство, когда понимаешь свою значимость и уникальность, появляется твердая убежденность в своей правоте и четкая цель? Если да, то тогда вы наверняка должны понять, что испытал Антон, проснувшись ночью с криком и в холодном поту. Сев на кровати и окинув еще мутным спросонья взглядом свою маленькую, обшарпанную комнату со старой советской мебелью, которая досталась ему в наследство от покойной матери, он невольно скривился. Но тут же, подобравшись, Антон отбросил подкравшиеся было мрачные мысли, рывком встал с кровати и побежал умываться. Еще никогда, еще ни разу в жизни у него не было такого четкого видения.

Сегодня Антон наконец-то понял, почему в течении 23 лет его жизни ему постоянно является Он. О да, сегодня он все понял, сегодня ночью настал момент истины, наконец он узнал о своем месте в этом мире и своем предназначении. Антон часто общался с Ним во сне, а иногда и днем во время работы или поездки в метро — стоило только расфокусировать взгляд и очистить голову от лишних мыслей, как неясная фигура появлялась перед глазами. Иногда Он говорил, иногда просто стоял молча и смотрел прямо в глаза Антона. И хотя Антон не видел Его лица или деталей одежды, но точно знал, что Он смотрит на него. Его звали Друг.

Стоя с зубной щеткой во рту, Антон смотрел в зеркало и не мог поверить своим глазам, мутная миниатюрная фигура Друга колыхалась прямо над левым плечом. Что ж, все правильно, теперь он мог видеть Друга постоянно, время для исполнения предназначения пришло.

— Пора, Антон… — тихий шепот словно шелест листвы пробежал по комнате.

Антон судорожно закивал головой, бросил в сторону щетку и сплюнул накопившуюся слюну. Подобрав с пола грязные брюки и рубашку, он кинулся в комнату, но Друг торопил.

— Время уходит, Антон…

Бросив одежду на пол, он подбежал к двери и дернул ручку.

— Черт побери, закрыто! — мысли роились в голове, спотыкаясь одна о другую. Бешено вращая красными от напряжения глазами, Антон пытался сообразить, куда же он бросил ключи от этой проклятой двери.

— Я не могу ждать… — пронеслось холодком у левого уха.

Еще раз чертыхнувшись себе под нос, Антон схватил подвернувшуюся под руку табуретку и со всего размаха швырнул в окно. Стекло с дребезгом осыпалось вслед за улетающей в ночь табуреткой, своим задорным звоном будя соседей. Тремя большими прыжками Антон преодолел расстояние, отделявшее его от окна, и с разбегу прыгнул в образовавшийся проем.

— Хорошо, что только второй этаж, — успело промелькнуть у него в голове.

Приземлившись на согнутые ноги и перекатившись, чтобы погасить удар (спасибо службе в ВДВ), он встал на ноги и побежал.

— В арку… Теперь налево… Прямо между домами… — подсказывал путь Друг.

— Спрячься здесь и жди… — наконец, раздалось над левым ухом.

Антон стоял в узком проходе между облезлыми металлическими гаражами, тяжело дыша, прижавшись к холодной стене одного из них. Стоял тяжелый запах мочи и сырости. Босые ноги жгло от боли, с подбородка струйкой стекала слюна, смешанная с оставшейся зубной пастой и кровью из языка, который он прикусил при падении. Через просвет между гаражами виднелась узкая улочка. На улице стоял сентябрь, и в одних семейных трусах и дырявой, засаленной майке было довольно холодно, но замерзнуть Антон не успел. Неожиданно он услышал приближающиеся шаги…


— Это он, — послышалось над левым ухом.

Антон замер, он чувствовал себя тигром, который выследил добычу и готовится схватить ее в молниеносном, смертоносном прыжке. В просвете между гаражами промелькнула фигура в плаще.

— Убей, — прошептал Друг.

Бесшумно выскользнув из проема, Антон покрался за своей жертвой. Внезапно преследуемый человек замедлил шаг, обернулся и замер с расширившимися от страха глазами.

— Вы что… что вам н-надо?

— Твоя смерть! — закричал Антон и бросился на незнакомца. Повалив на мокрый асфальт, он сжал руки на его шее и начал душить.

— Да! Да! Убей его, убей! — раздавалось откуда-то слева.

Глаза незнакомца налились кровью, в них уже не было страха, только непонимание и безысходность. Через минуту все было кончено, он перестал сопротивляться и затих. Отпустив шею своей жертвы, Антон удивленно уставился на его лицо. Наваждение спало. Весь ужас произошедшего наконец начал доходить до Антона.

— Господи… зачем… как же так, зачем… — зашептал он, не отрывая взгляда от выпученных, удивленных глаз трупа.

— Обыщи его, — раздалось над плечом.

Антон дернул полы плаща, отрывая пуговицы. С внутренней стороны был прикреплен длинный, зазубренный как пила нож.

— Что… зачем ему нож?

— Ищи дальше, — сказал Друг.

Через секунду Антон понял, что имел ввиду Друг: во внутреннем потайном кармане он нашел маленький пальчик, явно принадлежавший ребенку или подростку, с аккуратным накрашенным ноготком. Вскрикнув и отбросив его в сторону, Антон вскочил на ноги.

— Он был плохим человеком, ты отомстил за многих, а спас еще больше. Иди домой и отдыхай. Пока что…

Сидя на кухне и допивая уже остывший чай, Антон прокручивал снова и снова все события, произошедшие с ним за последние восемь месяцев. Их было уже двенадцать. Двенадцать кровавых историй, которые он прервал. Двенадцать незнакомцев в темных переулках, подъездах, парках, в карманах или квартирах которых обязательно находились ужасающие доказательства их преступлений. Некоторые, самые безобидные из этих доказательств он как трофеи принес домой. Телефон, маленький брелок в форме швейцарского ножа, несколько прядей волос, фотографии убитых, снятые на поляроид, все это ему было нужно, чтобы не забывать, ради чего он это делает, чтобы помнить, кем были убитые им люди. Они были чудовищами, и он спасал мир от них.

Да, он чувствовал себя героем, настоящим спасителем сотен невинных жизней. Единственное, что его тяготило, это то, что никто не знал о его подвигах, никто не мог сказать ему спасибо, его никогда не покажут по телевизору и не похвалят за спасенные жизни. Никто не любил его. Еще до начала ночных вылазок с Другом он был одинок. Редкие знакомства в баре с девушками обычно заканчивались после одной-двух ночей вместе, плюс встречи с бывшими сослуживцами раз в полгода — этим и ограничивался круг общения Антона. А в последнее время и от этих редких встреч пришлось отказаться, он должен был быть постоянно наготове, в любой момент Друг мог указать новую цель. Больше он не бегал в одних трусах по улицам, теперь он всегда был готов, с ним всегда был его отлично заточенный армейский нож, который уже не раз отнимал жизнь у этих чудовищ.

Закончив с чаем, Антон оделся, взял портфель и вышел на улицу. Надо было идти на работу, обычная работа, обычным рабочим на обычном производственном предприятии. Это было тем необходимым минимумом, от которого отказаться было нельзя. Нужно было есть и платить по счетам, а его героические ночные подвиги, к сожалению, не приносили ничего, кроме морального удовлетворения.

Настроение у Антона было замечательным. Апрельское солнце подпекало сквозь редкие облачка, воздух был свеж и наполнен весенними запахами. Неспешно идя по знакомому до тошноты маршруту, он, как всегда, разглядывал прохожих и представлял, как они, обычные обыватели, узнают его и приветствуют, своего героя, улыбаясь и почтительно склоняя головы. Лениво скользя взглядом по проходящим мимо людям, он заметил маленькую девочку лет двенадцати. Грязная розовая курточка явно была ей велика на пару размеров, синие джинсы были порваны в нескольких местах, а обе коленки украшали большие коричневые пятна. Девочка стояла, смешно закусив губу, и с серьезным видом вглядывалась в толпу. Их взгляды встретились, ее лицо сразу просветлело и губы разошлись в приветливой улыбке. Подбежав к Антону, она взяла его за руку и потянула за собой.

— Пойдем, ты должен обязательно это увидеть.

— Постой, кто ты? Что я должен увидеть? — удивился Антон.

Девочка на секунду замерла и внимательно, совсем не по-детски посмотрела прямо ему в глаза.

— Время уходит, Антон, — произнесла она.

Его моментально прошиб холодный пот.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Идем, я все объясню.

В полном молчании они свернули с оживленной улицы на узкую грунтовую дорожку, с одной стороны которой шел белый бетонный забор, огораживающий промзону, а с другой был небольшой парк, который облюбовали местные собачники для прогулок со своими питомцами. Пройдя по дорожке несколько десятков метров, девочка остановилась у небольшой дыры в заборе.

— Сюда, скорее! — улыбнувшись и заговорщически подмигнув Антону, она юркнула в дыру.

Дыра была низкой и довольно узкой, поэтому ему пришлось согнуться, чтобы протиснуться внутрь. Подняв голову, он увидел лицо девочки прямо перед собой. Теперь ее улыбка не казалась детской и невинной, она скорее походила на безумный оскал, глаза были выпучены, а с уголка губ тонкой струйкой стекала слюна. Внезапно ее рука метнулась вверх, и Антон почувствовал острую боль в груди, со стоном он разогнулся, уронив портфель в грязь. Опустив глаза, он увидел рукоятку отвертки, торчащую из его груди.

Антон упал на землю, боль застилала разум, последним, что он увидел, было улыбающееся лицо девочки и маленькая размытая фигурка над ее левым плечом…

— Ты плохой человек! — произнесла она.
♦ одобрила Инна