Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВЫМЫШЛЕННЫЕ»

25 ноября 2015 г.
Автор: Евгений Мартынов

Наши сны — что это? Маленькая смерть? Может, пророчество или напоминание о том, что прошлого уже не вернешь, а будущее уже не изменишь? А может, наши сны — это проводники между тьмой и светом, и тот, кто умеет их разгадывать, знает, как отогнать тьму?..

Сны о покойниках. Я никогда не придавала им особенного значения. Снятся умершие, значит, помяни их, или погода изменится, а вот если зовёт за собой покойник и ты за ним пойдешь, значит, тебе на этой земле делать нечего, и конец твой скоро. Когда я слышала такие истории, мыслишки закрадывались — бонусы им за это на том свете дают, что ли? Чем больше приведешь на тот свет, тем больше у тебя шансов... ну не знаю, на еще одну жизнь на земле. Им, наверное, не очень-то и хорошо там, в эфемерном пространстве, про которое никто почти ничего не знает и в котором про тебя практически забывают, как только в землю опустят — вот и хочет душа вернуться обратно, пусть даже ценой других душ, лишь бы опять обрести внимание к себе, что ли… Те души, о которых помнят — думаю, им и там неплохо, и не рвутся они сюда. В общем, я никогда в этот бред не верила.

Что-то на лирику меня понесло… Шампанское действует, наверное, или, может, страх. Я такая — когда чего-то бояться начинаю, пускаюсь в философию, и не так страшно становится.

Помню сон — он мне с семи лет снится. Я только начинаю засыпать, и тут передо мной появляется фигура. Я чувствую, осязаю, что это старая бабка, от которой жутко несет какой-то травой. Я не вижу её лица, но мне страшно оттого, что фигура движется ко мне с полной уверенностью, что я никуда не денусь. Родители спят в другой комнате, и она об этом знает. Я хочу закричать, но не могу, не чувствую своего тела, которое мгновенно парализует. Бабка останавливается в двух шагах и тянет ко мне руки — очень длинные руки, — и шепчет, шепчет так, что мой мозг разрывается на части. Я слышу: «Душу ребенка проще всего взять, иди ко мне…» Я вижу тьму. Мне плохо, я не хочу туда, но руки всё ближе…

И тут в комнату врывается мама, по глазам бьёт включенный свет. Перед тем, как отключиться, я вижу растерянное лицо папы.

Через некоторое время прихожу в себя. Папа по-прежнему растерян, мама плачет и говорит ему, что этот рок преследует всю её семью, что её прабабка, забытая своими дочерьми и доживавшая свой век в такой глухомани, что тело её только через сорок дней после смерти обнаружили, прокляла всех женщин в своём роду, и пока не исполнится 18 лет девочке, рожденной в их семье, прабабка в любой момент может её забрать туда, в царство мертвых. Папа внимательно слушает маму, а потом… смеётся ей в лицо. Я снова отключаюсь.

Утром, как ни в чем не бывало, мама меня будит и говорит, что школу я сегодня пропущу. От мамы исходит тепло, и я забываю ночные страхи. Почти. Потому что вдруг чувствую, как в комнате появляется запах трав — мама как-то говорила, что так пахнет валерьянка.

Мне 13 лет. Ночь. Я сплю, мне снится сон: я стою посреди комнаты, и тут ко мне подходит бабка. Я её не знаю. Знаю, что она умерла давно. Я не вижу её лица, просто чувствую, что она очень-очень старая. Или нет, не старая — она древняя, древнее, чем слово, древнее, чем сама тьма. Она подходит ко мне, берет за руку, и под нами разверзается пропасть, похожая на песчаную воронку. Я не вижу лица бабки, я не чувствую боли, но мне страшно — так бывает, когда прыгнешь с разбегу в холодную воду. Словно льдом сковывает тебя невидимая рука. Ни кричать, ни дышать не могу, сил нет. Бабка довольна, я слышу шепот: «Пойдём со мной, соглашайся, надо добровольно уйти, я от тебя не отстану». Бабка становится змеёй и шепчет мне: «Пошли, пошшшли, там хорошшшо…» Меня убаюкивает, но я не иду — что-то держит меня, не даёт уйти, какое-то ощущение присутствия ангела-хранителя…

И снова внезапно на пороге моей комнаты возникает мама и орёт бабке, что не отдаст меня… Бабка смеётся тихим шелестящим шепотом, и я просыпаюсь.

Ненавижу шорох песка и шелест листвы до сих пор. Ненавижу, когда со мной разговаривают шепотом. Ненавижу свою мать, которая в последнее время пьёт, приводит своих хахалей к нам на дом, а они пьют, и голоса у них со временем становятся как песок — «шшш, не спешшши, не говори, шшш».

Ненавижу мать. Это она виновата, что отец ушел к другой, к нормальной, без видений, а не такой, как мать. Она говорит, что я вижу то, чего не видят другие. Я экстрасенс. Ха-ха-ха. Отец меня любит — может, потому что других детей нет… а может, просто любит. Он мне денег даёт всегда, на курорты возит, и эта его новая — она тоже ничего. Молодая, модная, волосы до пояса чёрные, глаза как омут, фигура — обзавидуешься. Всегда меня выслушает, что-то посоветует — про мальчиков, про тряпки... А мама вечно со своим, паранормальным нагнетает: вот такая я у неё родилась, что и жить-то мне недолго. А мне-то всего 18 лет будет через три дня.

Мама в последнее время сильно пьёт, а потом плачет всю ночь — рассказывает, что, мол, скоро её на этом свете не станет, и чтобы я её не забывала. Отец со своей новой смеются, когда я им этот бред пересказываю.

Офигенная вечеринка, да? Папа расстарался — вечеринка организована в его шикарном загородном коттедже, здесь собрались и мои, и его друзья. В общем, все, кроме мамы. Настроение у меня супер, пью шампанское. Правда, мне накануне снился сон: подходит ко мне та бабка и говорит, да ласково так, мол, пойдем со мной, пойдём, и такая она совсем не страшная, и мне так спокойно вдруг становится. И вижу, папа мой стоит, и эта его новая, и так улыбаются, и к бабке этой подталкивают, а тут мама появляется, растрепанная вся, злая, и говорит: «Её не отдам, меня бери». Папа с этой его новой отговаривают, бабке говорят про меня: «Забирай её!» Мама ни в какую. Последнее, что помню перед тем, как проснуться — мама меня от бабки заслоняет, а у той лицо от злобы искорежено, пытается за меня схватиться, но мама мертвой хваткой вцепляется в неё, и губы шепчут: «Не отдам!»

Офигенная вечеринка! Шампанское пью, и все здесь, кроме мамы. Звоню ей, звоню, а она недоступна. Я её с утра не видела. А от этой папиной, которая жена его новая, весь вечер травой какой-то разит. Что-то знакомое чувствуется в запахе, но вспомнить никак не могу. Мама, пожалуйста, возьми трубку!..
♦ одобрил friday13
Первоисточник: vampirecommunity.ru

Автор: Alan Vice

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

------

Я как раз возвращался домой, сходив за хлебом, и на пару секунд остановился прикурить, когда маленькая девочка спросила об этом у меня.

— Иди к маме, — сжимая сигарету в зубах, ответил я.

— Почему ты не хочешь играть со мной?

Потому что это странный вопрос, если задаёшь его незнакомому человеку на улице, ёпт. Я всё же бросил на неё взгляд, из интересного — только платьишко под пуховичком, густые русые волосы и резиновый мячик в руках. Может, ещё цветастые резиновые сапожки. А так обычная — блядь! Я разглядываю девочек на улице! — ничем особо не примечательная девчушка. Мне понравился мячик. Красный, с полосой, из плотной резины — у меня тоже был такой давным-давно в детстве. Я порадовался, что они всё ещё где-то есть.

— Иди поиграй где-нибудь ещё, — я постарался придать голосу максимально усталую интонацию.

Девочка так и стояла, а я развернулся и пошёл домой. Нечего тут. Подумал, что стоило бы добавить, что не стоит пытаться играть с незнакомыми дядями — иногда это заканчивается гаражами и порванным пуховичком. Но, в конце-то концов, на что ещё нужны родители, если они не объясняют таких элементарных вещей? Я кивнул сам себе в знак согласия и полез в карман за ключами. Давно ли я сам себя называю «дядей»?

ДА ЧТО ЗА?! Она стояла прямо позади меня. Шла за мной всё это время и смотрела всё так же.

— Почему ты не хочешь играть со мной?

Потому что я редко обижаю людей, ещё реже — детей, и уж совсем никогда детей женского пола, но сегодня вечером, если я хочу, чтобы ты ушла, мне предстоит нарушить это незыблемое правило. Я поглубже затянулся «впышак» или «не в затяг», то есть, не затягивая дым в лёгкие, а оставляя его в ротовой полости. Так, иногда даже того не замечая, делают, когда жажда никотина уже удовлетворена, а сигарета ещё не кончилась, или когда хотят создать эффектное облако сизого дыма. Так вот, я затянулся, выпустил тугой струёй то самое облако чуть выше и правее линии взгляда и выложил всё, потихоньку наращивая ярость своего тона:

— Потому что я не хочу прослыть педофилом, потому что я устал, потому что не в настроении, потому что мне не нравится, когда меня преследуют, и больше всего — потому что ты прилипчивая и уродливая! Да! Ты — уродливая! А сейчас беги домой и плачься мамочке! А ещё раз тебя здесь увижу — клянусь богом, под жопу напинаю!

Всё, вот теперь я попал. Я уже через полсекунды понял, что перегнул палку так, что она хрустнула, как пальцы дистрофички. Если сейчас она и правда заплачет, я не знаю, сколько буду её утешать. Может, куплю ей чего-нибудь, может, до дому провожу, не знаю, но уже в тот момент я чувствовал, как краснеют мои уши и щёки. Не успела улечься злость, мне уже стало стыдно за всё сказанное разом. В конце-то концов, она просто хотела поиграть, а здоровенный лось раза в два её старше наорал на неё. Каков герой! Черт...

Но она не плакала. Совсем. Как будто совершенно не слышала мои слова. Она даже смотрела как-то... отстранённо. Словно и не тут была вовсе. Она снова задала этот вопрос:

— Почему ты не хочешь играть со мной?

И тут волосы у меня встали дыбом. Моя спина похолодела, но сердце и разум взорвались новой вспышкой ярости:

— ПОТОМУ ЧТО!!!

Я выкрикнул это и быстро-быстро открыл дверь подъезда и захлопнул её. Так захлопнул, что послышался мат жителей квартир первого и, возможно, второго этажей. Я изо всех сил сжимал ручку двери и тянул её на себя — моя фантазия уже наделила девочку невероятной силой, мне казалось, что сейчас она будет вырывать дверь, преследовать меня, я увижу в её глазах красные глаза демона.

Но реальность оказалась похлеще фантазий: девочка по ту сторону двери молчала, и я молчал. Но потом услышал, как она медленно-медленно начала скрести ногтями по железу. И от этого звука у меня волосы на руках зашевелились. Я убежал к лифту.

Спустя десять минут я уже заваривал себе на кухне чай, накладывал в тарелку ужин и вроде бы полностью успокоился. Короче, решил я про себя, это троллинг. Малявка жестоко потроллила меня, и наверняка её дружки всё это снимали и вечером выложат на «Ютуб». Я посмеялся в голос. Ну надо же, а ведь она отлично держалась. Какой взгляд, какое отсутствие эмоций. Она напомнила мне мою давнюю соседку — как-то у неё спёрли коврик из-под двери, так она настолько безэмоционально назвала воров суками, что казалось, матерится не человек, а толковый словарь Ожегова. И вот тут так же — сухо, просто, как чистый лист туалетной бумаги, без дерьма.

Я побренчал ложкой в кружке чая, и резкий звук оборвал мой свет и покой. Весь мир померк, и страх вышел из всех окон сразу. В соседней комнате распахнулась балконная дверь. И раньше, бывало, открывалась, но только одна створка — внутренняя. Она плохо держится закрытой, потому что дерево двери уже основательно разбухло. Теперь распахнулись обе, и в квартире как-то сразу начало холодать.

Я уже не знал, чем закончится вечер, так что взял покрепче в руку кухонный нож и направился в комнату. Смех ушел — я был максимально серьезен в тот момент.

Закрытые шторы колыхались от сквозняка, отчасти скрывая балкон и выпирающие наружу балконные двери. Я помедлил, прежде чем немного отодвинуть ткань. Моя фантазия рисовала на балконе фигуру ожившего мертвеца, призрака или похуже — той девчонки. Но, к счастью, ни того, ни другого, ни третьего там не было. Мне нужен был повод выйти на балкон и всё проверить, так что я сходил к столу за сигаретами (редко держу их в кармане, когда я дома) и вышел. Покурив, я снова немного пришёл в себя, протёр глаза и решил, что на сегодня, пожалуй, невроза хватит.

Люк был открыт.

Люком я называл заваленный деталями хозяйского шкафа лаз в помещение над балконом. Что-то вроде холодного «погреба» или типа того. Если я ещё не упомянул — квартира была на последнем этаже, и над балконом был ещё «балкон», только полностью со всех сторон закрытый — туда вёл только лаз с приваренной к нему железной лестницей, который, как я уже сказал, теперь был открыт.

«Что за дерьмо?» — подумал я. Теперь становилось уже то ли жутко, то ли интересно, так что я не сильно мучился вопросом «лезть или не лезть». Покрепче взяв нож, который я так и не выпускал из руки, я кое-как полез по дрожащей лестнице наверх. Просунув голову внутрь и ничего не увидев из-за кромешной темноты (давно спустился вечер, так что снизу не шло света), я залез ещё на пару ступенек повыше, оперся локтем на край лаза, свободной рукой достал зажигалку и чиркнул пламенем, чтобы осмотреться.

В ту же секунду я кубарем слетел вниз.

Она была там. Девочка. Смотрела прямо на меня — её лицо было в полуметре от моего. И если вы думаете, что это много, отмерьте полметра ради интереса — это охеренно близко. Я пулей вылетел с балкона, схватил нож обеими руками и направил остриём в ночь. Я дышал, как беговая лошадь — мне было страшно. Это вам не детское «до усрачки», тут я в полной мере испытал, каково это, когда фекалии затягиваются как можно глубже. Мне было реально плохо; в какой-то момент я понял, что весь дрожу, всем телом.

Она была там. Я знал — она где-то там. Не просто наверху, а ТАМ, у меня в доме, на моём балконе, она там.

Я чуть не плакал, зубы стучали о зубы, и я не мог уже ни о чём думать, только лихорадочно задавался вопросом: «ЧТО ЭТО, БЛЯДЬ, ТАКОЕ?!»

— Почему ты не хочешь играть со мной? — донёсся голос прямо с балкона.

— ПОШЛА ТЫ!!! ПОШЛА ТЫ В ЖОПУ!!! ПОЧЕМУ ТЫ МУЧАЕШЬ МЕНЯ?!! — я сорвался на крик. Крик этот отозвался глухим эхом в затянувшей всё тишине. Я не слышал соседей, я не слышал счётчика над входной дверью. Я не слышал шума с улицы. Ничего. Я даже сердца своего не слышал, только что-то сдавливало горло и голову. Стало очень... очень холодно. Я чувствовал взгляд, я чувствовал, что она смотрит на меня, но саму её я не видел.

Я оборачивался по сторонам, направляя лезвие во все углы комнаты. Она могла быть уже совсем рядом. Я чувствовал, что на меня давит её взгляд, давит откуда-то сверху. Я медленно, очень медленно, не переставая стучать зубами, поднял голову, и глаза и рот раскрылись широко от непередаваемого ужаса.

Вместо потолка в моей комнате было лицо девочки. Весь потолок занимало огромное лицо. И она вопрошала снова:

— ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ИГРАТЬ СО МНОЙ?

Я завизжал, как девчонка, и упал на спину. Её лицо вытягивалось навстречу мне. Ещё минута, и она бы раздавила меня своим огромным лицом. Я успел разглядеть только пустоту её глазниц.

— ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ИГРАТЬ СО МНОЙ?

Потому что я кричу, я на четвереньках выбегаю из своей комнаты в коридор, потому что твоё лицо вытягивается вслед за мной, не спускает взгляда с меня, потому что я вдруг чувствую, как с потолка коридора меня хватает за волосы твоя холодная рука, потому что рука твоя растёт из ещё одного рта на потолке, потому что и пол и стены уже захвачены тобой, и последнее, что я вижу — это твой мячик на моём кухонном столе, а потом челюсти твои смыкаются, и ты откусываешь мою голову и руки своими огромными зубами своего огромного рта.

P. S. Конечно, раньше я вас не замечал, вы бы хоть мебель подвигали. Кстати, когда, говорите, вы умерли?..
♦ одобрил friday13
12 ноября 2015 г.
Автор: З. Р. Сафиуллин

Внезапный шорох заставил его вздрогнуть, прямо как в первый день их визита. Джеймс попытался проигнорировать его, сославшись на свою усталость и расшатанную психику. Кажется, у него получилось.

Джеймс Райт сидел в одной из комнат своего двухэтажного дома и смотрел телевизор. На экране мелькали прижившиеся лица Энтони Брауна и Агаты Келли, которые в очередной раз делились опытом приготовления праздничных блюд. Джеймс жил в городе Сиэтл, был обыкновенным офисным работником. Его супруга Дженнифер не работала, но получала доход, сдавая в аренду дом на окраине Эль-Пасо. Сейчас она была на втором этаже и, как предполагал Джеймс, читала зарубежную литературу.

— Чтобы дольки яблока выглядели аппетитно, вам стоит приобрести наш уникальный керамический нож, — звучал голос Энтони Брауна.

— Ну началось... — Райт выключил телевизор и откинулся на спинку дивана.

Довольствуясь наступившей тишиной, он прикрыл глаза и попытался расслабиться. За окном раздавался тихий шёпот ветра и редкостное щебетание мелких птиц. Дом же практически не издавал каких-либо звуков, он был подобен музыкальной комнате, но вовсе не пустой.

Шорох не утихал.

Очень слабый звук, характеризующийся с неким волочением, исходил со стороны прихожей. Джеймс конечно же это слышал, но проверить наверняка не собирался. Присутствие инородного звука в их доме хоть и раздражало его, но и пугало не меньше, и на это была причина — шороху неоткуда было взяться. Райт продолжил сидеть на диване, терзаясь догадками о природе звука.

«Мыши? Невозможно!..» — это было первое, что выдал его разум.

Именно грызуны ассоциировались с каким бы то ни было лишним шумом.

Грызуны долгое время были главной проблемой Райтов. Когда-то эти вездесущие твари бегали по всему дому, точно одержимые. Джеймс давил их ногами, отлавливал целыми группами и топил, травил их химией, но они всё равно откуда-то появлялись и вновь досаждали своим присутствием. Мыши и крысы достались им вместе с домом, хотя об их существовании Джеймс и Дженнифер узнали лишь спустя неделю. Было поздно что-либо менять, оставалось лишь бороться.

Райт захотел обговорить происходящее со своей женой, но быстро откинул эту идею, так как опасался её реакции. Не то, что бы Дженнифер была особо пугливой, однако такие известия могут повергнуть её в самый настоящий шок.

Джеймс решил, что шорох ему мерещится.

«Схожу-ка я за пивом» — пришла в его голову мысль. Джеймсу всегда нужен был серьёзный повод, чтобы встать и выйти из дома. Хоть потребность в пиве и не была таковой, но желание избавиться от надоедливого звука оказалось сильнее лени, и Райт всё-таки встал с дивана.

— Слушай, сходил бы ты за молоком, — еле слышно донёсся голос сверху.

— Ладно! — ответил Джеймс, а затем тихо добавил. — Заодно возьму пару банок «Хмеля».

Подбодренный стечением обстоятельств, он быстрым шагом направился в прихожую, попутно проверяя карманы на наличие кошелька. Открыв входную дверь и надев пальто, Райт на мгновенье прислушался.

Шороха больше не было.

* * *

Как только Джеймс вернулся, Дженнифер тут же приняла пакет и ушла на кухню разбирать содержимое. Он тем временем снял обувь и аккуратно сложил шарф, но затем замер.

— Какого чёрта?..

Из подвала отчётливо донёсся слабый шорох. Дверь, ведущая туда, находилась с левой стороны, буквально в пяти метрах от прихожей, поэтому Райт никак не мог ошибиться. «Сколько это уже продолжается?»

— Дженни, иди сюда, — не выдержал Джеймс.

— Что такое? — донеслось из кухни.

— Шорох...

Дженнифер озадаченно выглянула из-за угла кухни.

— Какой ещё шорох?

Джеймс прислушался и понял, что этот противный звук снова исчез. Ему начинало казаться, что он либо потихоньку сходит с ума, либо имеет дело с какой-то нечистой силой. Да, он никогда не относился к странным явлениям скептически, в отличие от его жены.

Райт ничего не ответил.

— Эй, ты меня не пугай. Что за шорох-то? Надеюсь, не мыши? — она быстро пробежала в ванну.

— Надеюсь, нет...

— А вдруг крысы? Бр-р-р, ненавижу крыс! Ты только вспомни, когда они бегали по дому десятками!

— Ага, поначалу ты и с кровати не слезала. Но я же вытравил этих тварей.

— Это не защищает нас от повторного визита.

— Поставь икону Кота-мышелова. Он точно защитит, — съехидничал Джеймс. — Зачем ты только купила этот мусор?

— А что? Прикольный аксессуар, — ответила Дженнифер. — Кстати, я постоянно забываю спросить, как тебе удалось от них избавиться.

Повисла минута молчания.

Джеймс нашёл эту книгу в недрах подвала. Интересное совпадение, но мышей в этом месте практически не было. Ему сразу показалось это странным, а точнее сказать — неправильным. Книга представляла из себя стопку пятнадцати жухлых листов, собранных в грязном кожаном переплете. Особенно хорошо запомнилось название: «Руководство по замене». Самым странным в книге оказалось содержание, так как оно совершенно не соответствовало названию. Это было пособие по «изгнанию грызунов». Очень странное и являющиеся скорее ритуалом, чем пособием.

«Чьими муками являются приспешники чумы, тому один лишь выход. Крысы — грешники обжорства.»

— Ну, не хочешь — не говори, — выдала Дженнифер, включив кран на кухне.

Джеймс хорошо помнил тот день. Помнил время — семь часов тридцать восемь минут, помнил количество насчитанных грызунов — семьдесят три, помнил внешнее окружение и звуки, но совершенно не помнил ни свои действия, ни сам ритуал.

* * *

Райт даже не заметил, как простоял в раздумьях десяток минут. Вывел его из такого состояния звонкий голос Дженнифер:

— Я уезжаю в Эль-Пасо за деньгами. Будь умницей и не спали дом. Вернусь пораньше, — она вышла из спальни и быстро пробежала по узкому коридору к прихожей, где стоял Джеймс.

Дженнифер поцеловала его в щеку, улыбнулась и выбежала из дома. Сам Райт даже не успел что-либо сказать, лишь проводил её взглядом и тихо закрыл дверь.

Вновь послышался шорох.

— Чёрт! — выругался Джеймс и кинул взгляд на деревянную дверь в подвал. Теперь его трясло не от страха, а от злости. Он решил, что обязан поймать этого паразита, поэтому вернулся в прихожую и открыл дверь в кладовку. Достав оттуда длинную метлу, он направился к злосчастной двери.

— Огромная шерстяная крыса. С длинным хвостом и противной мордой, — выдал Райт. — Зря вы вернулись!..

Джеймс с самого детства не любил крыс, да и вообще всех грызунов. Причиной такой неприязни стали рассказы его бабушки о переносчиках заразы.

«В такой урбанизированной стране крысы — весьма частое явление. Не удивительно, что взрослые ещё в детстве пытаются заложить в своём чаде ненависть к подобным паразитам.»

Джеймс подумал, что одной метлы будет не достаточно, чтобы справиться с незваным гостем, поэтому вошёл на кухню, взял прихватки и железное ведро из-за угла. Держа в одной руке ведро, а в другой швабру, он тихо подкрался к двери подвала и снова прислушался.

Шорох был необычным. Создавалось ощущение, что крыса была размером с целую собаку и вовсе не скреблась когтями, а тёрлась своим телом о деревянные доски. Но Райт всё равно отстаивал своё мнение — это крыса, и, видимо, не одна.

— Какого хрена вы вернулись? — прошептал мужчина и попытался тихо отодвинуть засов.

Получилось.

Райт насторожился. Шорох по-прежнему не смолкал. Полностью сосредоточившись на поставленной цели, он медленно открыл дверь и шагнул на одну из деревянных лестничных ступеней.

Подвал был большим. Джеймс помнил, что в нём хранились старые инструменты, книги и испорченная мебельная гарнитура, но перегоревшая лампа оказалась неприятным сюрпризом, поэтому сейчас это место напоминало знаменитую картину Малевича. Свет позади освещал лишь лестницу впереди и небольшой участок после.

— Чтоб тебя! Надо вернуться за фонарём, а то точно шею сверну, — Райт остановился на шестой по счёту ступени.

В тот день ему не требовался фонарь — достаточно было света нескольких свечей.

Шорох прекратился.

«Ушла? Может, спугнул?» — спрашивал себя мужчина, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в темноте. Теперь ориентироваться на звук было невозможно. «Крыса» совершенно не выдавала своего места положения, что нагоняло на Райта тревогу. Внезапно для себя, точно ребёнок, осознавший отсутствие волшебства в Новогоднюю ночь, он в ужасе понял, что «Крыса» — это лишь его догадка, так как в действительности источник шороха Джеймс так и не увидел.

«Прибудет он, дабы вновь сторожить обиталище и избавить от страданий того, чьё мучение — приспешники чумы.»

— Кто ты? — внезапно для самого себя выдал Райт.

В этой мёртвой тишине его голос прозвучал громогласно, что только сильнее навело панику. Когда эхо стихло, из темноты донёсся какой-то тихий выдох. Тут Райт представил, как неизвестное нечто притаилось под лестницей и теперь тянет свои длинные грязные кисти через промежутки ступеней, чтобы схватить его за щиколотку и затянуть в пыльные земли этого мрачного места.

Джеймс застыл на месте, чувствуя, как лихорадочно начинает биться сердце в груди, как поднимаются дыбом волосы на макушке. Ему казалось, что теперь нечто находится прямо перед ним и смотрит на него.

«Чёртовы детские страхи!»

Райт хотел закричать, кинуться со всех ног к спасительному свету, однако мысль о том, что ему придётся повернуться спиной к неизвестному, наводила ещё больший ужас. Он бы мог попятиться назад, но риск случайно соскользнуть в пустоту ступеней тоже не давал этого сделать.

— Это всего лишь крыса. Это всего лишь крыса, — успокаивал себя Джеймс. — Крыса, мать её!

Безмолвие подвала сотряс внезапный гул и знакомый шорох. Звуки становились громче, а их характер более интенсивным.

Джеймс не выдержал. Ведро со шваброй с грохотом упали в недра подвала и растворились во тьме. Не помня себя, Райт изо всех сил рванулся к выходу, в панике хватаясь за ступени, жадно глотая воздух. Голова его будто наполнилась свинцом, в затылке стало жарко. Он попытался закричать, но выдавил из себя лишь подобие скулежа. Сейчас лестница казалась бесконечной, стены сужались, точно какая-то тёмная масса, а шорох сопровождался громкими шлепками. Джеймс, не помня себя от страха и почти обезумев, чуть не потерял сознание, но всё же выбежал из подвала, резко развернулся и с грохотом захлопнул дверь.

Снова наступила тишина.

Вряд ли он долго простоял так — держась за деревянную ручку и прижавшись к двери плечом. Когда опомнился — на улице по-прежнему было вечернее время.

— Я этого не слышал, — отрешённо сказал себе Джеймс. — Это всего лишь воображение, не более.

Он прошёл в зал, достал из ящика чистый лист и карандаш, а затем сел за стол. Джеймс был бледен как лист бумаги. Глаза его таращились куда-то в пустоту, а рот непроизвольно двигался, издавая лишь причмокивание. Правая кисть подёргивалась, словно в эпилептическом припадке, а ступня отбивала монотонный ритм.

— Мне показалось, что оно ползало, — прошептал Джеймс. Сейчас он слышал лишь стук собственного сердца. — Нет. Я ничего не видел.

* * *

Дженнифер нервно открыла входную дверь запасным ключом и вошла в дом.

— Вот ты козлина! Стоит мне оставить дома ключи, так обязательно надо смыться! — она огляделась по сторонам.

Дом утопал в абсолютной тишине.

— Сапоги и пальто на месте... Так ты дома? — она сняла обувь и прошла в зал, где, предположительно, должен был сидеть Джеймс.

Каково было её удивление, когда вместо него она обнаружила лишь листок бумаги с криво написанным несуразным текстом.

«Прибудет он, дабы вновь сторожить обиталище и избавить от страданий того, чьё мучение — приспешники чумы.

Руководство по замене. Сторож заменит крыс.

Крысы — корм. Нет крыс — нет корма. Нет корма — нет контроля».
♦ одобрила Совесть
11 ноября 2015 г.
Кэлвин Спиндер допил кофе, утерся рукавом, не спеша набил трубку махоркой и, чиркнув спичкой по столу, принялся раскуривать, громко причмокивая.

Дора Спиндер едва притронулась к завтраку. С опаской взглянув на благоверного, она робко кашлянула и, поскольку тот не нахмурился в ответ, тихо спросила:

— Будешь сегодня копать колодец, Кэлвин?

Маленькие глазки с голыми красными веками уставились на нее. Словно не расслышав вопроса, муж произнес:

— Убери со стола и ступай за мной. Будешь вытаскивать землю наверх.

— Хорошо, Кэлвин, — прошептала Дора.

Прочищая горло, Кэлвин откашлялся: его острый кадык ходил словно поршень под красной шелушащейся кожей, дряблыми складками висящей на шее. Минуту спустя он вышел из кухни, озлобленно пнув рыжего кота, разлегшегося на пути.

Дора смотрела вслед мужу, в тысячный раз силясь понять, кого он ей напоминает. Нет, не соседей, а кого-то другого, но ужасно знакомого. Порой ей казалось, что разгадка совсем близко, — особенно остро она чувствовала это в те минуты, когда Кэлвин начинал откашливаться, дергая кадыком, — но каждый раз что-то мешало. Свою недогадливость она мучительно переживала. Впрочем, Дора почему-то была уверена, что рано или поздно ответ придет к ней. Очнувшись, она поспешно стала убирать со стола.

Посередине двора между домом и амбаром рыхлая горка земли окружала устье колодца. Кэлвин подошел к краю и с отвращением заглянул в яму. Лишь крайняя необходимость вынудила его заняться этой работой. Выбора не было: либо вырыть собственный колодец, либо возить воду тоннами с фермы Норда Фишера за полмили отсюда. С тех пор, как пару недель назад высох его старый колодец, Кэлвин не переставал изумляться жажде своего убогого стада. Овцы выпивали столько воды, что ему приходилось ежедневно ездить на поклон к Норду, — занятие малоприятное, ибо тот в последнее время стал грубо намекать, что вода, мол, тоже стоит денег. В нескольких футах от края колодца Кэлвин вкопал прочную железную стойку, к которой была привязана веревочная лестница. Она понадобилась, когда глубина колодца превысила длину всех деревянных лестниц, имевшихся в хозяйстве Кэлвина.

Сейчас, по его расчетам, глубина колодца достигала небывалых пятидесяти — шестидесяти футов. Кэлвин все-таки надеялся, что рыть осталось совсем немного. Больше всего он боялся наткнуться на скальный пласт — тогда придется раскошеливаться на бурильную установку. А таких расходов ни его заначка, ни его кредит не выдержат.

Кэлвин взял бадью с привязанной к ней веревкой и сбросил в колодец. Вытаскивать ее наверх с землей было обязанностью Доры.

Чертыхаясь, Кэлвин выколотил трубку и полез вниз по веревочной лестнице. К тому времени, когда он спускался на дно колодца и наполнял первую бадью землей, Дора уже должна была ждать сигнала, чтобы тащить землю наверх. Если же она опоздает, то может горько пожалеть об этом.

Некоторое время Дора наблюдала за приготовлениями хозяина, а потом засуетилась, замешкалась на кухне и едва успела к колодцу вовремя.

Напрягаясь изо всех сил, Дора вытянула груз наверх, опрокинула бадью и, опорожнив, вновь опустила в колодец. Ожидая вторую, она разворошила содержимое первой: земля влажная, как обычно на глубине, но не более того.

Дора была по-своему религиозна. Вытягивая каждую десятую бадью, она торопливо шептала молитву, чтобы хоть на этот раз появилась вода. Докучать Богу чаще она считала бестактным и даже изменяла слова в молитвах, чтобы не раздражать Всевышнего одной и той же просьбой.

Вот и теперь она прошептала:

— Пожалуйста, Господи, пусть на этот раз хоть что-нибудь произойдет... Ну, пожалуйста, сделай что угодно, только бы мне не таскать больше эти тяжести. Я не выдержу больше, Господи!

И в то же мгновение что-то случилось. Едва бадья достигла дна колодца и веревка в ее руках ослабла, как снизу донесся отчаянный вопль и веревочная лестница дернулась. Дора упала на колени и, вглядываясь в темноту колодца, крикнула:

— Кэлвин, что с тобой? Ты жив?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
31 октября 2015 г.
Автор: Камилла

Катя, весь день прогуляв по магазинам, вернулась домой. На пороге её встретила мать, она явно была чем-то обеспокоена.

— Что случилось? — спросила девушка.

— Тётя Таня звонила... Олег... — мать начала плакать.

Катя невольно выронила пакеты с обновками из рук.

— Олег... Его мотоцикл обнаружили на выезде из города... Авария... Телефон не отвечает...

Олег был двоюродным братом Кати, 20-летний парень, байкер. Тётя Таня, сестра мамы, не раз высказывала недовольство по поводу увлечения сына. Опасалась, что когда-нибудь он получит травму, так дико гоняя на своём железном коне. А именно там, на выезде из города, и любили устраивать ребята свои гонки.

— Погоди, мам. Не плачь. Что с Олегом? Он в больнице?

Женщина ещё сильнее разрыдалась. У Кати появилось нехорошее предчувствие.

— Недалеко возле мотоцикла обнаружили тело... — сквозь рыдания, наконец, молвила мать. — Таня просто в ужасе, мне надо к ней...

Только тут Катя заметила, что мать стоит в плаще, в сапогах.

— Я с тобой, — сказала девушка.

— Ты... Нет, — перевела дыхание женщина. — Звонила полиция. Нужно прийти в морг, на опознание. Таня не в состоянии, а мне надо к ней, успокоить хоть как-то... Ты съездишь?

— В морг? — переспросила Катя.

— Да. Опознать... Нужно...

— Да... Я сейчас поеду... — молвила девушка.

* * *

Морг... Не самое приятное место. Если не сказать больше.

Эта мысль пришла в голову Кате уже в маршрутке. Но что делать... Олег, братик, да как же так?..

На дворе стоял конец октября, поэтому, ввиду того, что на часах было уже 20.10, было темно. Катя вышла на нужной остановке и через дворы направилась к больничному городку. Улица практически не освещалась фонарями, три или четыре горело. Моросил противный мелкий дождь, дул холодный ветер. Катя одиноко брела по безлюдной улице, цокая каблуками по асфальту, и этот звук эхом откликался вокруг.

Вот и больничный городок. Несколько зданий — корпусов больницы, а чуть поодаль — одноэтажное строение, обшарпанное, обнесенное забором — морг.

Катя остановилась и закурила.

Страшно. Страшно зайти внутрь... Ведь там Олег... Она должна опознать его... Девушка до конца не осознавала, что же происходит.

Олег... Двоюродный брат был младше нее на три года. Они были очень дружны, доверяли друг другу самое сокровенное, поддерживали во всем... Как будто родные брат с сестрой. А сейчас... Где весёлый, добродушный, улыбчивый кузен?..

— Девушка, вам чего? — вдруг услышала Катя голос и вздрогнула. Сигарета упала в грязь. Она обернулась. На крыльце морга стоял мужчина лет 32-35, в медицинском халате. Он курил.

— Я... Я на опознание, — направилась к нему Катя.

— Мотоциклист? — мужчина щелчком отправил окурок в урну.

— Да...

— Пойдемте со мной.

Катя зашла в здание. Обыкновенный вестибюль, коридор, ведущий куда-то вглубь, в темноту. Там, в этой темноте, что-то гудело. Холодильники для трупов? Катя мало что знала о моргах.

— Вы ему кто? — бросил взгляд на девушку мужчина.

— Я... Я сестра. Двоюродная.

Из глубины тёмного коридора вдруг вынырнул ещё один мужчина, по виду немного младше, лет 28, но более крепкий. Он волочил какой-то чёрный полиэтиленовый куль. Он появился так неожиданно, что Катя вздрогнула.

— Ты куда? — спросил мужчина в халате.

Катя решила, что он врач, а тот, второй, с пакетом — санитар.

— Сейчас, — коротко бросил крепыш и вышел из здания.

— Так, — вновь обратился врач к Кате. — Следуйте за мной, на опознание.

— А... А что-то заполнить не нужно?

— Потом, — врач уже шёл вглубь тёмного коридора.

Девушка засеменила за ним следом.

Они остановились возле двери, за которой что-то сильно гудело.

— Процедура опознания не из лёгких. В психологическом плане, — повернулся доктор. — Но возьмите себя в руки. И сделайте это.

Катя не успела ничего ответить, в ту же минуту врач открыл дверь, и они вошли в небольшую комнату. Какие-то столы, инструменты, несколько медицинских каталок вдоль стен. На одной из них было тело, накрытое простыней. Олег?...

Катя посмотрела вверх, на источник гудения. Лампа. Она тускло горела, и казалось, вот-вот лопнет от напряжения.

Девушка вновь перевела взгляд на каталку. Затем вопросительно взглянула на доктора.

— Смелее, — кивнул тот.

Катя подошла к каталке. Трясущейся рукой взялась за край простыни...

— Я не могу, — отдернула она руку. — Мне плохо.

— Вам надо успокоиться. Я дам вам воды, идемте.

Они вышли из помещения, и доктор повёл Катю в кабинет.

Катя села на стул, взяла протянутый врачом стакан с водой.

— Понимаете, я...

— Понимаю, — оборвал тут же доктор. — Но сделать это нужно.

В дверном проеме мелькнул крепыш, санитар. Он снова возник из ниоткуда.

— Ну что? — повернулся к нему доктор.

Крепыш кивнул. Врач, как показалось Кате, подмигнул ему.

Санитар вновь исчез во тьме коридора.

Катя поежилась. Какой-то необъяснимый страх нарастал в ней все больше и больше... И она не совсем понимала, почему. Не от того, что она сейчас увидит мертвого Олега, это точно. Мрачная атмосфера морга? Странный санитар? Немногословный доктор? Что заставляло её тревожиться?

Размышления девушки прервал врач.

— Вы успокоились немного? Пойдемте.

Они вернулись в маленькое помещение с лежавшим на каталке трупом.

Врач подошёл к каталке и отдернул простыню. Катя отвела взгляд.

Доктор встал возле двери и обратился к Кате:

— Подойдите и взгляните. Это ваш брат?

Катя на ватных ногах проследовала к каталке. Дрожа от страха, она остановилась. В тусклом свете ничего толком не было видно. Девушка наклонилась. Мёртвый парень лежал с открытыми глазами и смотрел прямо на нее. Катя в ужасе отпрянула. У него было разбито все лицо, но девушка поняла.

— Это не он! — облегченно выдохнула она и повернулась к двери. Доктора там не было.

В этот же миг лампа, как-то отчаянно загудев, затрещала и погасла.

Катя оказалась в полной темноте. Её моментально стал окутывать дикий, панический страх, переходящий в леденящий ужас.

Лампа снова загудела и мигнула тусклым синим светом. И опять темнота.

Катя на ощупь стала продвигаться к двери. Её всю трясло от ужаса. В тишине раздался какой-то шорох и скрип. Катя замерла, чуть дыша.

Лампа снова мигнула. В этой вспышке света Катя увидела нечто невообразимое — мёртвый парень не лежал, а сидел на каталке!

— Мама! — закричала девушка в диком ужасе.

Лампа снова погасла. И в этот же миг скрип повторился, только гораздо отчетливей, а затем послышались шлепающие шаги.

Лампа быстро замигала. В этих истерических вспышках девушка увидела, как труп стоит уже на полу. А точнее, ковыляет по направлению к ней.

Катя завизжала и ломанулась к выходу.

Она выбежала из помещения в коридор, нащупала первую попавшуюся дверь, забежала внутрь и закрылась на задвижку. Вокруг была кромешная тьма.

Катя обессиленно прильнула к стене. Что это все происходит?..

Вдруг дверь дернулась. Послышался знакомый голос доктора:

— Вы там? Откройте!

— Я не выйду! — закричала в ответ Катя.

— Что случилось? — спросил доктор.

— Там у вас... Мертвец оживший!

Доктор засмеялся:

— Это шутка! Вас снимала скрытая камера! Выходите!

Катя расплакалась, то ли от облегчения, то ли от внезапно накатившей злобы. Она потянулась к задвижке, но тут в её сумочке зазвонил мобильник. Мама. Будто бы почуяла, что дочь её звала.

— Алло, Катюш, ты где?

— В морге, мама. Я...

— Послушай, я сама съездила, — перебила её мать. — Это не Олег, слава Богу! У него угнали мотоцикл, а сам он был в деревне, там связи нет... Вот недавно приехал домой, Таня позвонила. А я только вышла из... Подожди, где, ты сказала?

— В морге, — Катя прошептала, почуяв что-то неладное.

— Но я тебя не видела. В каком ты морге?

— Во второй больнице...

— Так она на ремонт закрыта. В третью больницу нужно было ехать, я тебе забыла сказать совсем из-за паники, что с Олегом несчастье... Как же хорошо, что все обошлось, — мать на том конце провода облегченно улыбнулась.

Катя всхлипнула.

— Мам... Я...

Тут связь оборвалась. Дисплей потух. Батарейка сдохла.

— Ну что там? — послышался снова голос, и дверная ручка задергалась.

Катя застыла.

Она представила, как этот врач дергает дверь, представила его руку... И вспомнила! Вспомнила, что её смутило тогда, там, в его кабинете! Что заставило её тревожиться на подсознательном уровне. На что она не обратила внимания!

Когда он протянул ей стакан с водой... Его рука... Она была в трупных пятнах.

Катя похолодела от ужаса.

— Вы там что, всю ночь сидеть будете? — снова голос доктора.

Катя зарыдала.

— Ну и не выходи, — за дверью вдруг мерзко захихикали. — Думаешь, там ты в безопасности? Как бы не так!

Катя не верила, что все это происходит наяву, с ней.

А «доктор» между тем продолжал:

— В этой комнате, где сейчас ты... — снова хихиканье. — Там вас шестеро. И они уже хотят познакомиться.

Катя тут же, в подтверждение тому, услышала знакомый скрип каталок и шлепанье босых ног по кафельному полу.

Девушка закрыла глаза...

«Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя твоё...»

* * *

Шквалистый ветер бушевал во мгле ночи. Деревья роняли последнюю пожухшую листву, качаясь из стороны в сторону. Возле забора больничного городка валялась сорванная ветром табличка «Ремонт!». Дождь обрушивался холодными потоками на тёмные, пустые здания больницы №2.
♦ одобрила wolff
30 октября 2015 г.
Автор: SectorCBAT

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

— По легенде, после революции советское правительство вскрывало царские гробницы, но гроб Александра Павловича был пуст. Однако, это всего лишь легенда, а официальная версия гласит, что царь скончался в тысяча восемьсот двадцать пятом году и был захоронен в царской усыпальнице в соборе Петра и Павла. На следующем уроке мы будем проходить правление Николая Первого. А по окончанию темы у нас будет традиционный диспут на тему «Палкин-угнетатель или прогрессивный царь». Урок окончен. Все свободны.

Дети рванули с криками и гамом, достойными дивизии Красной Армии, выпрыгивающей из окопа.

— Так! Выходим тихо, а то мне к завучу по зеркалам придется заходить. Звонка еще не было.

— Игнат Петрович, а по зеркалам это как?

— Подрастешь — поймешь, Гришин. Свободны.

* * *

— Маш, ты с нами?

— Нет, девочки. Вызывайте сами, я во все это дерьмо не верю.

— Да ты что? Это же реально работает.

Третья восьмиклассница сделала страшное лицо и завыла:

— Этис атис аниматис! Этис атис аматис! — и, внезапно приблизив лицо к прагматичной Маше, резко крикнула. — Волшебный кролик!

— Это ваш ритуал? — девочка поморщилась.

— Нет. Это видео с какого-то детского конкурса. Уже полгода по сети гуляет. Включай блютуз — передам.

— У меня айфон.

— Ха! Ничего, зато модная.

— Так Бафомета идем вызывать?

— Не, я домой.

— Зассала? Ну и хер с тобой.

Лера посмотрела вслед удаляющейся Маше и, поежившись, произнесла:

— Блин, девочки. Что-то я очкую. Фух, идемте покурим и начнем. У кого сигареты есть?

— У меня. Держи, — прыщавая забитая девочка достала пачку некста.

— Что за дерьмо ты куришь? Юль, может у тебя есть?

— Не, мне папка сказал, больше денег не даст, пока не брошу.

— Ладно, давай свой некст. Двенадцать рублей пачка. Ну, ясно.

На крыльце девочки чуть не попались завучу по воспитательной работе, что еще сильнее испортило им настроение.

* * *

Спустившись в подвал, они расстелили заранее приготовленный лист формата А3, по углам расставили свечи, украденные в храме.

— А где кровь девственницы брать будем? — робко спросила Даша.

Она была девственной, но даже под пытками не призналась бы в этом. Потом от клейма не отмоешься. Девственницей быть стремно.

— Не ссыте, — подмигнула Лера, — я свою целку сберегла. Думаю, хватит.

Из сумочки «хелло китти» был извлечен шприц с иглой, наполненный кровью.

— Ну-с, приступим.

Карандашом под линейку начертили пентаграмму, аккуратно обвели кровью, зажгли свечи.

— Блин, Машка ушла. Кто умеет по-латыни читать?

— Да что там читать! Как английский, Юль, дай сюда, без Маньки обойдемся. Ботаничка хренова, зассала идти.

* * *

Странное место эта вторая школа. Когда-то это был дом местного помещика Грядова. Барин очень любил забивать крестьян и пьянствовать. Детей не оставил, в пьяном угаре забив свою жену насмерть. А потом и сам повесился рядом с ней в подвале. Еще, поговаривали, был он сатанистом или масоном из тех, что пьют кровь христианских младенцев. Игнат Петрович в теории заговора не верил, но одно было фактом. Для похода на ежегодное причастие Грядов нанимал лихоимцев или посылал крестьян, что известно из его неотправленных писем к другу с фамилией Бакланов.

Во время гражданской войны в этом доме останавливались то красные, то белые. А потом, когда при Сталине вырос город, здесь в этом доме был наркомат внутренних дел. Ох и наворотили они дел в тридцать седьмом. Со всех деревень английских шпионов свозили с троцкистами-бухаристами. Многие остались в подвале.

* * *

— Девчонки, там сияние, смотрите! Звезда светится!!!

— Звезда у тебя знаешь где? А это, Даш, пента… А-а-а!!!

Девочки наперегонки с визгом бросились из подвала. Едва не сбив возвращавшегося с перекура завуча.

— Блин, девчонки, я не знала, что это дерьмо работает. Думала, там ветерок подует, еще что-нибудь.

— Бли-и-и-н, что делать?

— Да что тут сделаешь? Идемте по домам и никому говорить не будем, а то Петровна опять разорется из-за мусора.

Из подвала раздался крик.

* * *

Игнат Петрович проверял последнюю стопку тетрадей у девятиклассников. Хорошо с ними. Можно просто учить, не надо захламлять им мозги с этим ЕГЭ. Ходят слухи, что скоро введут такой же экзамен для девятых классов. Тогда наступит трындец, как любит говорить молодежь. Все. Еще семь тетрадей и можно к Шурочке заглянуть.

Для школьников она Александра Ивановна, а для него, сорокалетнего мужчины в самом расцвете сил, милая Шурочка.

Внезапно открылась дверь, и раздалось хриплое дыхание. Учитель оглянулся. Никого нет. Странно. Показалось. Надо меньше работать. Мало было преподавательской нагрузки, так он еще устроился ночным сторожем. Ничего с тетрадями не случится. Лучше навестить Шурочку, в портфеле как раз припасена белая шоколадка, как она любит.

Уже в коридоре историк услышал из подвала душераздирающий крик.

Черт, опять дети хулиганят. Ничего не поделаешь. Надо сходить, посмотреть. Сколько раз говорили завхозу, чтобы закрывал спуск в подвал. Ему хоть бы хны.

На первом этаже почувствовался запах дыма. Вахтерши нигде не было. Дверь в подвал распахнута, снизу тянет дымом и серой. Телефон, фонарик. Все нормальные раздвижные телефоны называются слайдерами. А у него флиппер. Флай Хаммер. Словно имя голливудского героя.

Хаммера Игнат Петрович любил за основательность и возможность читать книги. Где же этот фонарик? Черт с ним. Пальцы нашли в меню кнопку камеры. Так. Видеосъемка. Включить. Готово!

Неизвестно, как Игнат Петрович не повредился рассудком, когда увидел светящуюся пентаграмму и выходящее из нее существо. Огромный, рогатый, покрытый красной чешуей и слизью. Огромные черные, как у инопланетянина, глаза источают ненависть, злобу и похоть.

Что делать? Если он пошевелится, демон однозначно его заметит. А если останется здесь? У начальных классов продленка. По позвоночнику змейкой пробежала струйка пота. Как он будет смотреть в глаза родителям? Но эту тварь в одиночку не остановить. Надо дождаться, когда демон уйдет, и бежать вверх. К продленщикам. Там же еще Шурочка! Она погибнет.

Демон бормотал что-то ужасное. Послышались слова:

— Sordida meretrix. Sordida meretrix. Me non prohibere sanguine sordida. Puella in asino irrumabo. Sanguine olet sicut feces.

Немного знавший латынь Игнат невольно улыбнулся. Значит, демона вызвала девушка, увлекавшаяся… не время об этом. Надо бежать к продленщикам.

* * *

Ирина Петровна, завуч по воспитательной работе, глубоко возмущенная поведением пигалиц, которых к тому же не смогла поймать, зашла в свой кабинет, дверь за спиной захлопнулась. Где-то раздался крик, но взведенная тетка не обратила на него внимания.

— Нет! Это уму непостижимо! Какие-то дети сбивают с ног завуча и бегут, как ни в чем не бывало. Как так?! Это же полное падение нравов! Родители бестолковые, и дети в них. Невозможно!

Через какое-то время, успокоившись, пожилая женщина начала проверку журналов. Дверь распахнулась.

— Закрой дверь с той стороны! Видишь, некогда!

— Ирина Петровна. Разве так должна разговаривать интеллигентная женщина с посетителями?

Подняв глаза, завуч увидела импозантного мужчину лет сорока. Седоватые бакенбарды, цилиндр, смокинг и темные очки.

— Ой, простите, пожалуйста. Эти дети…

— Понимаю. Я как раз пришел поговорить насчет ваших учениц. Кажется, из восьмого Б? Дария, Валерия, Иулия.

— А что они сделали? Ох уж эти хулиганки.

Учительница схватилась за сердце. Как бы не из милиции. Тогда же можно попрощаться с карьерой. А она шла на заслуженного учителя.

— Нет, Ирина Петровна. Я не милиционер. Просто эти девочки, — демон принял истинный облик, — вызвали меня из Ада.

* * *

Когда учитель выбрался из подвала наощупь, прошло минут десять. Весь первый этаж был в дыму. Что делать? В Первую Мировую от иприта защищались мочой. Игнат развязал галстук, помочился на него и прижал ко рту. Теперь вверх. К детям или к Шурочке? К детям или к Шурочке? Лестницу перегородила вахтерша.

— Игнат Петрович, куда это Вы?

— Там дети, Варвара Ильинична, — убрав для разговора галстук от рта, он закашлялся. — Вызывайте пожарных.

Как она так спокойно стоит в этом дыму? И… что у нее с глазами? Где радужная оболочка? Где зрачки?! Невыносимый ужас пробрал преподавателя. Ужас и отчаяние. Демон не смог внушить того страха. Он казался лишь отражением голливудских фантазий. Он даже ухмыльнулся пошлой фразе беса. А вот вахтерша с бельмами вместо глаз смогла.

— Дария, Иулия, Валерия, — с каждым именем вахтерша делала шаг вперед, — Дария, Иулия, Валерия.

Приблизившись вплотную, старушка раскрыла рот так, что у нее порвались обе щеки, а голова запрокинулась назад.

— Где он-и-и-и?

— Я, я н-н-не з-з-знаю.

Страх, омерзение и стыд. Страх от неестественно раскрытой пасти. Омерзение от вида металлических коронок, кариеса и выползающего из глотки таракана. Стыд от страха перед старушкой. Собрав все силы, учитель резко оттолкнул труп и побежал вверх.
Оглянувшись, он увидел огонь. Деревянные стены полыхали, словно покрытые бензином. Еще пара секунд, и корчился бы он там в агонии. Остается один путь. Только наверх.

* * *

Александра Ивановна тоже проверяла тетради. Если разбудить ее через сто лет и спросить, что сейчас делает среднестатистический учитель математики, она твердо и уверенно скажет: «Проверяет домашнее задание». В свои тридцать два она проверила столько тетрадок, что из них можно построить самую высокую в мире башню. Интересно, зайдет ли сегодня Игнатка? Он такой смешной, когда смущается. Правда, дело портит эта козлиная бородка… С другой стороны, такой славный мужчина. И, похоже, она ему нравится. Дай Бог, чтобы что-то вышло. Даже волнительно как-то. Ведь у нее никогда не было мужчины. То есть, совсем не было. Сначала учеба. Потом мама заболела. Потом дела, работа. И вот она одинокая тридцатилетняя… женщина? Девушка? Смешно. Тридцатилетняя девушка.

Учительница почувствовала резкий запах дыма. Похоже, ученики бумагу подожгли. Или нет?

* * *

В кабинете Игнат Петрович обнаружил всех детей без сознания. За учительским столом сидела, положив голову на руки, Ларочка, любившая вздремнуть на продленках. Решение было принято быстро. Детей шестеро. Все маленькие. Первый-второй класс. Спускать по два человека на улицу.

Как их уберечь от огня и дыма? Точно! Шторы! Учитель содрал их вместе с гардинами, быстро понес в туалет. Как хорошо, что санузел рядом с классом. Осталось как следует пропитать ткань водой.

Пока замачивались первые три шторы, Игнат разбил все окна в классе, чтобы было чем дышать. До второго этажа огонь пока не дошел, а так хоть дым будет выходить. Одну штору на пол под дверь, в остальные завернуть двух детей. Плевать, каких. Главное, не выбирать. Только не думать, как будут смотреть родители тех, кого он может не успеть спасти. Главная лестница в огне. И там безумная вахтерша. Значит, идем по запасной.

Стоило выйти из класса с тяжелой ношей, как вновь появился демон.

— Игнат Петрович, — раздался хриплый голос, — у вас разве нет дел поважнее?

Он обернулся. Демон принял человеческий облик, но глаза его не могли обмануть. Черные, зияющие пустотой, но при этом наполненные ненавистью, злобой и похотью. Никогда мужчина не боялся так, как сейчас. Но на плечах у него два драгоценных свертка.

— Игнат Петрович! Не шутите! Там огонь!

— Нет. Я пройду.

— Обезображен будешь! — куда только делась вежливость. — И тебя убью и родных сварю! Стой, мешок с костями, кому говорю!

Голос стал трескучим и сварливым, но в нем оставалась неизгладимая злоба.

— Ну иди, иди, смертничек!

И он пошел. Пошел сквозь дым с тяжелой ношей на руках. Мимо кабинета химии, на лестницу.

Ступенька первая и всюду кровь. Молчавший до этого приемник завопил на тысячу голосов.

— Ты мертве-е-е-ц! Гнойная мразь! Истечешь струпьями. Сдохнешь от боли!

Вторая ступенька и крик не прекращается. Третья и перед глазами встает искаженное болью лицо Шурочки.

— Игна-а-а-т!

Еще ступеньки и снова безумные крики. Обнаженные мертвецы тянут свои руки. Игнат бежит. Бежит, не забывая о ноше. Первый этаж. Стена в огне. От нее идет такой жар, что шторы с детьми вот-вот закипят. Два мальчика. Стас и Витя. Братики. Их мама работает допоздна, а папы нет. Кто они ему? Никто. Спастись бы самому, но что-то внутри не дает бросить беззащитных детей. И он снова идет вперед. Вот запасный выход. От лестницы два метра, но что это за метры. На двери замок. Неужели все напрасно? Игнат положил детей. Рядом есть пожарный щит. Топором можно сбить дужки. К счастью, щит нашелся быстро. И даже не сгорел. Теперь бегом к выходу. Дверь открыта. Быстро развернуть шторы и назад. Снова в ад. Прости, Шура, но там дети. Прости.

По щекам слезы, то ли от дыма, то ли от боли, а может, это отчаяние, вызванное суровым выбором.

Учитель вспомнил про гидранты. Где же они? Оба гидранта отгорожены пламенем. Остается только снова подниматься по лестнице и уповать на чудо. Пламя вплотную подобралось к лестнице. Что делать? Разогнавшись, историк рывком проскочил огонь. Обожгло лицо. Голову невероятно запекло. Это сгорали волосы и козлиная бородка. Металлический браслет часов тоже дал о себе знать. Его учитель отдирал вместе с кожей. Еще двое детей. Поменять шторы в раковине. Свежие на детей. Обожженные в воду.

Мальчик и девочка. Артем и Лидочка. Родители обоих работают на заводе в одной смене. Оставить детей было не с кем, и их отправили на продленку.

— Спаси-и-ите-е-е!

До боли знакомый голос. Сашенька. Шурочка. Милая математичка с васильковыми глазами и темными волосами.

— Саша, прыгай в окно!

Из горла вырвался сухой, обжигающий кашель.

— Игнат! Не оставляй меня с ним!

Демон добрался до Саши? Почему же он не трогает детей? И его? Странно. Очень странно. Или дети невинные? Бред. Ничего не понятно.

На этот раз путь от кабинета до улицы был невероятно тяжелым.

По выходу из кабинета их встретил огромный черный пес. Из пасти вместо слюны капал гной. Шкура облезлая, а глаза светятся красным.

— Отдай детей! — залаял он.

Этот лай стал бы последней каплей перед истерикой, но где-то сзади обвалилась главная лестница. А значит, надо спешить. Но собака... Эти твари с детства преследовали Игната. Первый раз на него напал соседский волкодав. Тогда его зашивали. Потом в любом дворе на него лаяли, пытались укусить все, даже пекинесы, даже хаски. Холодный пот пошел по спине.

— Отдай детей!

— Нет!

Игнат побежал. Побежал так, как никогда в жизни. Сквозь дым, с тяжелыми свертками, наступая на горящие угли на первом этаже. А самое страшное: он бежал от криков Саши и хохота демона. И он выбежал. Выбежал на спасительный воздух, увидел небо. Но что делать? Горит школа. И пусть в ней осталось четыре человека, надо возвращаться.

— Куда путь держишь, мертвец?

— Я живой.

— Нет. Ты мертв!

Но Игнат не слушал демона. Преодолевая боль в обожженных ногах, он шел вперед. По второму этажу до кабинета он уже полз. Остались двое детей и учительница. Увы, он не осилит еще раз спуститься вниз. Он переоценил свои силы. Но, может, он успеет дотащить детей до кабинета напротив? Там окна выходят на кустарник, и у детей есть шанс пережить падение. Когда он ползком тащил их за шкирки, ему на спину наступила огромная нога. Вся тяжесть грехов, вся тяжесть Ада легла на позвоночник.

— Оставь детей! Это жертва!

— Нет!!! Пусти, сука!!! Пусти!!!

Невероятным рывком он сбросил со спины тяжелое копыто. Перевалиться за подоконник и отпустить детей. Готово. Теперь спастись самому. В дверях показалась Ларочка:

— Отдай печать! Отдай, труп!

— Лариса?! Какого хрена?

Искаженное смертью и безумием лицо приблизилось к нему.

— Отдай печать!

— Какую к черту печать?

Очень хотелось убежать, но Игнат не чувствовал ног.

— Из которой я вышел. Она у тебя.

— У меня. Но знаешь, бес, мне и тебя хватило. Я не хочу, чтобы кто-то еще вышел оттуда. Я правильно понял, что остался человеком только потому, что у меня твоя пентаграмма?

— Да, мертвец. Но ты уже не человек. Ты зомби, поднятый силой, украденной тобой у Меня!!!

— Значит, ты связан с пентаграммой. И получить ты ее сможешь, только если я отдам ее добровольно. Но знаешь, хрен тебе. Ты еще за Шурочку не ответил.

Учитель достал сложенный вчетверо формат А3, аккуратно развернул, пальцы схватили раскаленный уголек. Что ему жар пламени, если он мертв? Он ясно и четко осознал, что у него перебит балкой позвоночник, а из груди торчит ножка от стула, на которую он напоролся, вытаскивая последних детей.

— Не смей!!! Я подарю тебе вечную жизнь!!! Залечу раны!!! Оживлю Шуру твою. Ну! Отдай печать!!!

Нет. Такое существо не должно жить в нашем мире. Остывающим углем Игнат начал чертить на пентаграмме крест:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь.

Демон исчез. Впрочем, мертвый Игнат этого уже не видел. Через секунду после того, как душа покинула тело, здание школы обвалилось.

* * *

А что же Шурочка, спросите вы? Демон не смог ее тронуть, ибо она была девственна, а потому, выпрыгнув из окна, она отделалась переломами обеих ног. В больнице познакомилась с хорошим человеком, и теперь ей с демонами лучше не встречаться. На могиле милого историка Саша была один раз. И то случайно наткнулась, когда шла к бабушке на Радуницу.

В газетах писали, что причиной пожара стал поджог. Завуч Ирина Петровна сошла с ума и бегала с растворителем по первому этажу, аккуратно его поджигая. По слухам, после поджога, выбравшись из здания, она навестила трех восьмиклассниц, которых после встречи с завучем увезли в больницу.

Одну странность заметили медэксперты. По результатам вскрытия женщина была мертвой уже в тот момент, когда по показаниям свидетелей бегала с растворителем по школе. А вахтершу так никто после пожара и не видел.

Спасенные дети быстро оклемались и маленькой группкой в шесть человек иногда навещают могилу человека, не читавшего им историю, но давшего главный урок жизни.
♦ одобрила Совесть
23 октября 2015 г.
Первоисточник: www.yaplakal.com

Людмила шла по улице, пытаясь обходить хотя бы самые большие лужи. Большого смысла это не имело, потому что ноги уже и так безнадежно промокли. И делала она это на автоматизме, особо не задумываясь. В Харькове наступил сезон дождей. Пришла осень, и весь город превратился в грустное, тоскливое и пасмурное существо.

Сегодняшний день, как, впрочем, и предыдущие, не задался. Сегодня Люда поняла, что она не нужна. У нее был роман, последняя страница которого сегодня была дочитана. Ее мужчина, пряча глаза, что-то мямлил, пытался объяснять... Люда даже не помнила, что именно он говорил. В ее голове пульсировала фраза: «Я не нужна». Какая уж разница почему? Вот она и не вслушивалась.

Личная жизнь Люды, да и жизнь в целом, не сильно задалась. Карьеры у нее особой не было, была просто работа, на которой просто платили деньги. Семья? Когда-то была семья, но потом все кончилось, и этот период жизни для Люды был как в тумане, как старая кинопленка: вроде бы это были ее воспоминания, ее жизнь, но воспринималось все, как просто история. Увлечений Люда также не имела, внутри нее было пусто — ни интересов, ни целей, ни желаний. Она просто жила. А точнее — ее жизнь шла своим чередом, изо дня в день, из года в год. Сама. Без участия Людмилы.

Этим вечером, с мокрыми ногами, разбрызгивая лужи, тщетно пытаясь не намочить обувь больше, чем есть, Люда шла в кафе.

Кафе называлось «Душа». Оно пряталось в одном из двориков старого Харькова. Никто не знал, когда оно появилось, казалось, что оно было здесь всегда, с момента основания города, как его часть, или душа. Это было своеобразное, ни на что не похожее заведение. Легко было пройти мимо и не заметить его. Ни яркой вывески, ни рекламы, ничего. И посетителей в нем много не бывало. Люда в свое время случайно нашла это кафе. В тот день ей тоже было грустно и тоскливо, и она брела по городу, не разбирая дороги. И вдруг перед ней оказались двери, и вкрадчивый голос (позже выяснилось, что это администратор и одновременно хозяин заведения) произнес: «Мадемуазель принесла грусть?»

Именно так и сказал. «Принесла грусть». Не «здравствуйте», не «проходите». ПРИНЕСЛА ГРУСТЬ. И это было сущей правдой. У нее действительно была грусть и... да, она ее несла по городу, и получается, что донесла.

Своеобразность кафе «Душа», в котором Люда тогда пробыла до самой ночи, заключалась во многом. Во-первых, как только посетитель ступал за порог, у него возникало ощущение, что он пришел в гости, причем к очень близкому человеку, в место, где его поймут, где даже не нужно объяснять, что случилось, потому что поймут и так, без слов. Во-вторых, посетитель (гость — здесь всех посетителей называли не иначе как «гость») ничего не решал. Ни в каком зале он сядет, ни что будет заказывать.

Залов было пять: летом всех отводили на площадку с натянутым тентом, столиками вокруг маленьких фонтанчиков и перегородками, увитыми цветами. Когда ты сидел в этом зале, казалось, что ты не в городе, а каком-то уютном саду. Там очень удачно выходило прятаться от летнего зноя, всегда было прохладно. Когда наступала осень, гостям были рады (там так и говорили: «Сегодня мы вам рады в таком-то зале») в «осеннем зале». Там был приятный полумрак, играла тихая ненавязчивая музыка, а столики были расположены у камина, возле которого так приятно было отогреваться. И кроме того, каждого гостя в осеннем зале укутывали в плед. И еще там были окна, во всю стену, по которым приятно было смотреть на стекающие капли дождя. Зимой же гости находились в зале с очагом. Окон там не было, в центре стоял очаг, вокруг которого и были расставлены столики. «Весенний зал» — зал, в который можно было попасть весной, находился на крыше, он был из прозрачного стекла. Весь. Полностью. И там было здорово наблюдать на синим небом и облаками.

И еще был отдельный особый зал. Назывался он «печаль». Зал находился в подвале, и обслуживался он лично администратором. Необъяснимым образом, встречая у входа гостя, администратор понимал, что сегодня человеку не просто грустно, а очень-очень плохо, говорил фразу: «Мадемуазель/месье принесли грусть?» — и провожал в этот зал. Особенность зала заключалась в том, что он был поделен перегородками на отдельные зоны, и к каждому гостю на коленки заползала кошка. Да. Именно так. Стоило вам выбрать столик и присесть, как тут же откуда-то появлялась кошка, устраивалась у вас на коленях и начинала мурлыкать.

В тот день, когда Людмила впервые попала в это кафе, администратор ее и проводил в этот зал. На колени тут же умостилась кошка. Люда вздрогнула, хотела согнать ее, но администратор сказал: «Нет, на сегодняшний вечер это ВАША кошка, и она будет с вами». Люда не стала спорить, на споры у нее сил не было. Кошка так кошка, в конце концов, от ее мурлыканья становилось чуть легче. Потом Люда решила попросить меню и услышала весьма неожиданный ответ: «Мадемуазель в гостях. А в гостях не заказывают, а принимают угощение». Пожав плечами, Люда стала ждать развития событий. Сегодня она действительно не смогла бы ничего выбрать, ей было все равно. Жизнь текла своим чередом. Даже в отношении выбора еды. Но того, что случилось дальше, Людмила никак не могла ожидать. Ей принесли БАБУШКИНО варенье. Именно так. Не варенье, похожее на то, которое делала бабушка, а именно БАБУШКИНО варенье!

И тут Люду прорвало. Она вспомнила свое детство, свою бабушку, которая была для нее самым близким и дорогим человеком, которой она всегда была нужна, которая любила. Слезы ручьем текли из глаз, Люда всхлипывала и начала рассказывать историю своей пустой жизни администратору. О том, как она никогда не ладила с матерью (отца не было), о том, как мать постоянно попрекала ее, как она знала, чувствовала, что является обузой для собственной матери и мешает ей вести беззаботную жизнь, о своем краткосрочном и неудавшемся браке, где она тоже была не нужна.... Она говорила и говорила, а перед глазами был внимательный и все понимающий взгляд администратора... Она чувствовала, что он действительно ее понимает. Когда слезы схлынули и она перестала всхлипывать, администратор начал говорить:

— Нет ничего плохого ни в грусти, ни в печали. Они по-своему очаровательны. Грусть — она уютная, она свидетельствует о том, что человеку есть, о чем грустить, что в жизни его что-то все-таки было, то, что он потерял. Что лучше? Иметь и потерять — или ничего не иметь?

Люда не нашлась с ответом.

Дальше, глядя прямо в ее душу, администратор сказал:

— Приходя сюда, можно принести грусть и выпить ее до дна, продолжая жизнь, а можно... можно подарить грусть этому заведению, которое соткано из грусти. Если мадемуазель устанет, не захочет больше жить так, как живет, если мадемуазель больше ничего не будет держать — она может прийти в и сказать: «Я принесла свою грусть и хочу ее отдать».

В Харькове начался сезон дождей. Тщетно пытаясь обходить лужи, хотя ноги и так промокли, Людмила подошла к дверям кафе «Душа» и встретилась взглядом с администратором.

— Мадемуазель принесла грусть?

Люда выдохнула, подумала о том, что ее держит в этом мире, в очередной раз убедилась, что никому не нужна, и произнесла:

— Я принесла свою грусть и.... и хочу отдать ее.

— Нет ничего плохого ни грусти, ни в печали... — услышала Люда голос Хозяина, удобно устраиваясь на коленках у посетителя и начиная мурлыкать. Сейчас она была ЧЬЯ-ТО и была нужна. А в кафе «Душа» на одну кошку стало больше.
♦ одобрил friday13
Автор: Яна Петрова

02.02.10, на четвёртый год обучения на факультете психологии, меня посетила потрясающая идея. Если быть совсем точным — только тень, набросок того, что может...

Хотя, для чистоты эксперимента я не опережал события и на несколько дней погрузился в пристальное ознакомление с историей психологической мысли. Не то, что бы этот предмет был мне в новинку, но я должен был освежить память и убедиться в оригинальности своих идей.

Не прошло и недели, а я уже мог поздравить себя с первой крошечной победой! За столько лет никому не пришло в голову развернуть психотерапию в подобном направлении — даже не верится!

Травмирующие воспоминания, порождающие разрушительные сценарии и страхи — те вещи, которые нельзя ампутировать, как злокачественную опухоль — они навсегда отпечатываются в памяти, продолжая отравлять существование человека.

На данный момент наиболее эффективными в психотерапии, вне зависимости от выбранного подхода, считаются принятие и последующая адаптация личностью своего опыта. То есть в качестве обязательного этапа предполагается встреча клиента лицом к лицу с проблемой и честное признание самому себе в её существовании. Это ключевой, поворотный момент в существующей парадигме терапии — личность начинает освобождаться, разрешая себе иметь не идеальное прошлое.

Образно говоря, не имея возможности избавиться от скелета в шкафу, человек устраивает ему достойные похороны — закапывает в саду и венчает погребение мемориальной доской. Теперь всё на своём месте — в шкафу висит одежда, а все призраки прошлого покоятся с миром.

Здоровая личность даёт себе право быть собой. Но ведь именно необходимость быть собой невыносима для клиента. Он приходит к терапевту и на любую жалобу слышит примерно следующее: «Да, вам было тяжело, да, немалая часть ответственности лежит на вас, да, с вами обошлись жестоко. НУ И ЧТО? Живите дальше!» Так и хочется добавить: «Грехи отпущены!» Та же самая исповедь, только светская.

Всё это полумеры, пластыри, костыли, заставляющие клиента подружиться с персональными кошмарами, которые невозможно ЗАБЫТЬ. Более того, попытки забыть, стереть из памяти вредят и всегда сопровождаются побочными невротическими эффектами. Что неудивительно, ведь здание личности полностью складывается из кирпичей опыта и становится шатким, если попробовать убрать часть конструкции.

А если заменить всю конструкцию целиком? Построить новое здание? Что, если полностью «ампутировать» старую и пересадить клиенту другую личность, с прошлым, в котором просто не существует тех самых болезненных воспоминаний?

Естественно, придётся оставить часть информации, необходимую для плавного вхождения новой личности в социум. Профессиональные знания, например. Но полностью извлечь из них всю «заражённую» индивидуальную составляющую и заменить её на здоровую — создать новые привязки к местам и событиям.

Мне было пока не совсем понятно, как быть в том случае, когда клиент захочет проверить подлинность информации из своей новой истории... Зыбко, очень зыбко. Мысленные выкладки давали слишком много вероятных исходов. Без экспериментальных данных, без фактов, теория оставалась спорной.

А что, если кто-то уже приступил к исследованиям? Или готовится вот-вот обнародовать результаты? Вероятность собственной неисключительности в этом вопросе пугала и злила меня.

Я остервенело торопился на поезд собственной славы. Ясно освещённая цель — пересадка личности, оставляла в тени способы её достижения. Я составил в голове лишь примерный план, относительно чётко вырисовывались только первые этапы — найти объект исследования и начать подробное изучение истории формирования его «злокачественной» личности, подлежащей удалению. На каждой встрече клиент максимально подробно рассказывает о трудных детстве, отрочестве, юности, диктофон записывает, я тщательно, штрих за штрихом, рисую портрет его субъективно невыносимого прошлого. На такую работу уйдёт никак не меньше полугода — время достаточное для того, чтобы определиться с моими дальнейшими действиями.

Оставалось только найти испытуемого. Однокурсники для этого не подходили — мне требовался человек искренне заинтересованный лишь в исцелении, «не испорченный» знаниями в области психологии и не претендующий на соавторство в случае удачного исхода.

Идеальная кандидатура — страдающий от низкой самооценки и хронической подавленности, в прошлом толстоватый и затравленный школьный изгой с не в меру строгими родителями, привыкший ставить себя на последнее место в любом ряду, не может избавиться от зацикленности на прокручивания в памяти старых мнимых и реальных обид. Только подобный заурядный случай мог повысить чистоту эксперимента.

Реальные трагедии в анамнезе, вроде изнасилований, похищений или депривации жизненно важных потребностей (крайняя нищета, пара дней в лесу в отсутствии еды и людей), почти всегда остаются бомбой замедленного действия. Да, пережившие подобное часто ищут способы забыть, обмануть себя и перескочить на другую линию развития событий, где с ними ничего страшного не происходило. Потенциал пересадки новой личности у них крайне высок, и в будущем моя теория обратится и к этой категории клиентов. Но я опасался, что в работе с подобным случаем обычный психологический блок на нежелательной информации невозможно будет отличить от действительной пересадки личности. Мою теорию сочтут необоснованной и лженаучной. К тому же, на старте сложно было оценить, насколько широко можно распространять подобный метод.

Поиски подходящей кандидатуры на роль объекта исследования оказались простым делом. Я оставил на нескольких форумах заманчивое объявление об оказании совершенно бесплатных консультативных услуг в рамках психологической практики, заверив адресата в их качестве и конфиденциальности. О своих настоящих целях я, естественно, умолчал. Даже если честность и не отпугнёт испытуемого, то уж наверняка повлияет на его поведение и внесёт неясность в результат исследования.

Я старался подойти к делу со всей возможной серьёзностью. Даже снял крохотный угол в офисном центре почти на окраине города. Пространства едва хватило, чтобы разместить кресло, стул и узкий платяной шкаф. Ради «кабинета психолога» пришлось пожертвовать комфортной жизнью в однокомнатной квартире и переехать в университетскую общагу.

* * *

Очень скоро мне позвонила девушка. Она старалась заставить свой голос звучать безразлично, но проскакивающие гнусавые нотки выдавали недавно пролитые слёзы. Моя будущая подопечная жаловалась на пресловутый замкнутый круг, непроницаемую стену собственной же незадачливости и нерешительности, которую она не в силах пробить. Как выяснилось позже, в тот день Тамара, так звали девушку, провалила очередное собеседование при приёме на работу.

Стесняясь, она протараторила приветствие, а затем без паузы, заученно, как рецепт аптекарю, произнесла, очевидно, заранее подготовленные и для верности отрепетированные предложения. Мы условились встретиться в тот же день.

Я застал Тамару за неуверенным стуком в дверь кабинета, она пришла минут на десять раньше. Тощая блондинка лет двадцати пяти, среднего роста, в дешёвом пуховике, покрытом выбившимися из подкладки перьями — одним словом тень, глазу не за что зацепиться. Хотя, я намеренно постарался отключить личное отношение и по возможности воспринимать девушку не предвзято. Впереди нас ожидал почти год кропотливой работы.

Первое впечатление невзрачности было верным определением не только для внешности Тамары, но и для всей её жизни. Уже в раннем детстве дети не хотели дружить с ней из-за полноты и дразнили за смешную фамилию. В школе единственными её развлечениями были книги, рисование и прогулки строго в пределах двора. Родители не разрешали девочке заводить животных («разносят грязь»), ходить в кружки («дорого»), ездить в летний лагерь («тебя ВСЕ будут обижать»). Игрушки, популярные у сверстников, естественно, тоже не покупались («ядовитый китайский пластик»). А те, что дарились немногочисленными подругами Тамары на дни рождения, мама и папа выбрасывали под предлогом охраны здоровья.

В подростковом возрасте моя пациентка была влюбчива, ни один из объектов её привязанности не ответил ей взаимностью, зато почти все посмеялись над ней. Закончив школу, она поступила в ВУЗ на неинтересную ей специальность, выбранную родителями. Сейчас работает на ненавистной работе, живёт с парнем, которого не любит, потому что лучше уж с ним, чем в родной семье.

В течение полугода я стойко выслушивал мельчайшие подробности её бесцветной жизни. Самая заурядная, самая типичная, невыносимо скучная судьба. Тамара кляла свою участь яростно и не раз высказывала желание переиграть заново детство и всё последовавшее за ним. Несмотря на обещанную непредвзятость, я думал — как она вообще может настолько страстно желать забыть прошлое, если в нём особо и вспоминать нечего? Но для моего исследования случай был идеальным. Забавно, первый раз в жизни Тамаре удалось стать номером один.

Чем бледнее «исходная» личность, тем проще будет полностью заменить её тщательно продуманной моделью с насыщенными и реалистичными воспоминаниями. Я не собирался устилать путь нового прошлого испытуемой исключительно лепестками роз, но хотел привить дух победителя. Тамара никогда не видела, а потому и не имела целей, окружённая глухими стенами навязанных препятствий. На самом дне этого колодца, высохшего под палящим солнцем родительского контроля, её воля, любопытство, жажда борьбы зачахли и умерли. Любой другой психотерапевт принялся бы терпеливо доказывать Тамаре, что колодца больше нет («ложки нет, Нео», хах). Я собирался создать в её теле человека, никогда не знавшего такого колодца.

Поток откровений Тамары вплотную приблизился к событиям из области настоящего. Исчерпав запас невысказанного, она начала повторяться. Это стало для меня сигналом — портрет её прошлого готов, пора приступать к его уничтожению.

* * *

— Тамара, вы не раз говорили мне, как сильно вам хочется начать свою жизнь сначала, помните? — поинтересовался я у её спины. Девушка стояла напротив окна. Я разрешил ей курить, хоть это и было против правил офисного центра. Дешёвый трюк, но на него почти всегда можно купить немного доверия клиента.

— Конечно, да... А хотелось бы забыть... — моя пациентка дышала на стекло, выводя пальцем солнышки и облака на исчезающем конденсате.

— Представьте себе — ежедневно, каждую минуту, в любой ситуации вас сопровождает... так скажем, наблюдатель. Человек, не знакомый ни с вашим характером и привычками, ни с вашим прошлым. У него самобытное представление о том, как нужно реагировать на разные события, думать, чувствовать, решать проблемы. И он не стесняется озвучивать своё мнение вслух. Этот человек словно смотрит фильм о вашей жизни. Сопереживает главному герою, ставит себя на его место, комментирует действия. Заметьте, не критикует, а даёт конструктивную информацию. Как бы вы к этому отнеслись?

— Плохо. Мне родителей хватило. Больше всего ненавижу, когда стоят на душой и тыкают в каждую мелочь, — Тамара затушила сигарету и тут же достала другую.

— А у спутника-наблюдателя могли быть демократичные родители. Или он вовсе сирота...

Девушка обернулась в мою сторону. В такой позе она напоминала знак вопроса.

— Вам необходимо альтернативное мнение. Считайте, я прописываю его вам, как лекарство. Принимайте ежедневно, дозировку определите сами.

— Но где мне взять такого наблюдателя? Дневник в интернете, что ли, открытый вести? — сбита с толку, но заинтересована. Это хорошо.

— Вы уже ведёте подобный дневник, общаясь со мной. Я имел ввиду немного другое. Воображаемый помощник. Дети неосознанно используют подобный метод для преодоления трудностей в общении. Это новое, развивающееся направление в терапии, о нём пока мало известно в России. Книги автора ещё только переводятся на английский с немецкого...

Я самозабвенно врал, наблюдая за реакцией Тамары. Мой архетипичный авторитет человека, наделённого знаниями, заставил её прислушаться, поверить. Утопающий послушно принял протянутую соломинку. В конце той встречи испытуемая самостоятельно сформулировала своё домашнее задание — попробовать в любой затруднительной ситуации обращаться к голосу воображаемого стороннего наблюдателя. Я предупредил девушку об изменении тематики наших встреч — теперь она должна будет подробно описывать только то, что касается взаимодействия с наблюдателем.

Слушая меня, Тамара кивала с напускным энтузиазмом, лицо при этом оставалось отсутствующим и рассеянным. Ей, как и большинству посетителей психологов, не хотелось совершать самостоятельные действия по изменению собственной жизни. Иначе она бы здесь не сидела. Но детская привычка терпеливо выполнять задания из-под палки должна была победить лень. Так и случилось.

— Она постоянно спорит со мной! — вместо приветствия возбужденно выкрикнула Тамара при следующей нашей встрече.

Испытуемая принялась нервно кружить по моей каморке психолога. Живой тайфун из размашистой жестикуляции и неистовствовавшей бури слов наводнил пространство, снёс громоздкое кресло, стул, а меня самого вдавил в подоконник.

Последние пару месяцев Тамара работала в магазине бижутерии. «Лакейский труд» — её собственное выражение. К своим обязанностям девушка относилась с обречённостью узника. Общаться с людьми она не любила и не умела, но ежедневно упорно занималась именно этим, потому что искренне верила — для большего она слишком глупа. Когда в очередной раз Тамара разговаривала сквозь зубы с покупательницей, рядом раздался ровный спокойный голос: «Почему хозяйка притворяется забитой слугой?» Тем же вечером испытуемая не успела на последний автобус и, давясь слезами от жалости к себе, отправилась домой пешком. «В сумке деньги на сигареты — запас до конца недели. Она предпочтёт его такси?» — прозвучал голос. Эти брошенные мимоходом замечания застали Тамару врасплох. По привычке хотелось устыдиться, начать оправдываться, только перед кем? Голос утратил всякий стыд, впервые встретившись с молодым человеком моей подопечной. Начав с глубокого горестного вздоха, он посоветовал вернуть парня обратно в каменный век.

Голос наблюдателя быстро осваивался в голове Тамары — через неделю мы придумали ему (точнее сказать, «ей») имя — Лола. Через месяц Лола без спроса начала рассказывать истории из собственной жизни. Про археологические поездки в школе, про домашних животных, вечеринки и романы. Всё описывалось в мельчайших подробностях с датами, именами и указаниями конкретных мест. Кстати, имена, места и некоторые события совпадали с встречавшимися в описаниях реального прошлого Тамары. Однако, воспоминания Лолы несли куда более широкий спектр переживаний, в отличие от вялотекущей тоски «злокачественной» личности. Знакомые и однокашники преобразились. Затесавшись в сценарий Лолы, они смогли сохранить лишь имена и внешность — характер и отношенческая начинка были безжалостно переписаны. Мне в голову почему-то навязчиво приходил образ коридора с кривыми зеркалами, глядясь в которые, образы прошлого всё пытаются вспомнить своё истинное лицо.

А не истерика ли это? Не раздвоение личности? Сомнения мучили меня. Звучит дико, но, доучившись до последнего курса, я никогда не сталкивался с реальными сумасшедшими. Практика психолога этого не предполагает. Но даже если ситуация и вышла из под контроля, я принял твёрдое решение довести эксперимент до конца.

Спустя три месяца после появления Лолы (полное имя — Виолетта, как нам стало известно из рассказов голоса), Тамара начала по кусочкам забывать своё прошлое. Возможно, этот процесс запустился раньше, но впервые я явно заметил признаки исчезновения информации из памяти испытуемой, когда она не могла назвать собственную фамилию, пока не заглянула в паспорт. Но даже тогда на её лице не промелькнуло признаков узнавания — Тамара с удивлением посмотрела на данные, а затем сказала, что здесь явно какая-то ошибка. Самое интересное — девушка не смогла назвать фамилии, которую бы она считала настоящей. Тревоги в её поведении я не заметил — она казалась немного растерянной, словно недоумевала, как умудрилась прожить двадцать пять лет с бракованным паспортом.

— Знаете, я совершенно не могу вспомнить последние три-четыре года... Я поэтому стала к вам ходить, да? — с такого вопроса начался наш очередной сеанс.

Не успел я и слово промолвить в ответ, а Тамара уже сменила тему на отчёт о приключениях Виолетты. Без сигарет, ноги сложены в кресле по-турецки, голова чуть запрокинута назад, взгляд сосредоточен где-то в районе моей макушки — раньше моя подопечная предпочитала безостановочно дымить, глядя в окно, сутулиться и присаживаться на самый краешек кресла, предварительно спросив разрешения.

Вскоре Тамара сменила имя и фамилию во всех документах, которые этого требовали. Также она поступила с номером телефона. Забегая вперёд, скажу, что парню и месту работы не удалось избежать той же участи. В отличие от однокашников, бывший сожитель был стёрт без следа. Лола с семнадцати лет жила одна. Не считая кошки.

Я был ошеломлён — события развивались слишком быстро. То, на что должны были уйти месяцы кропотливой работы, с каждым днём нарастало реактивным снежным комом. А я опасался, что мне не хватит фантазии для достаточно убедительного сценария. Версия личности, предлагаемая Лолой, могла пройти проверку на подлинность. Конечно, не на сто процентов, может, и не пятьдесят. А кто с уверенностью и объективной точностью сможет описать каждый день своей жизни? Я встречал немало людей с воспоминаниями неустановленного происхождения. Они ясно могли описать место, событие, человека, но сомневались, реальность ли это или только приснилось. Как я и рассчитывал — вся индивидуальная составляющая вытравливалась. Осталась лишь пустая ракушка анкетных данных — дата рождения, пол, места учёбы, скормленная теперь ростку новой личности.

Настал день, когда Тамара забыла, кто я. Хотя, к тому моменту никакой Тамары не существовало.

С Виолеттой же мы знакомы с детства. Подружка на зимние каникулы. Нам было лет семь-десять, мы каждый день под бдительным надзором бабушек встречались в ледовом городке возле городской ёлки. Его и теперь возводят каждый год. Потом начиналась новая учебная четверть, и наши пути расходились до следующих новогодних праздников. С тех пор мы не виделись лет пятнадцать, но у Виолетты прекрасная память на лица, а у меня нос с незабываемым рельефом. Имена она запоминает хуже, поэтому напрямик спросила про ёлку, приметив знакомый профиль прохожего — Лола не боится показаться странной, она ничего не стесняется. С тех пор снова дружим.

Такую новую роль я получил в жизни Лолы — кудрявой рыжей толстушки в очках. Да, Тамара-Лола изменилась до неузнаваемости, заметно располнела, килограмм на двадцать, пожалуй. Видимо, «злокачественная» личность крайне калорийная пища.

Еженедельные сеансы у психолога трансформировались в дружеские посиделки на кухне. Дружеские для испытуемой, но не для меня. Несмотря на всю притягательность харизмы пересаженной личности, я не забывал о своей отстранённой роли объективного наблюдателя.

Результаты моей работы ни в коем случае нельзя было предавать огласке. Если испытуемая узнает о пересадке личности, последствия могут быть непредсказуемыми. Как и реакция учёного сообщества. Эти трусливые ханжи наверняка признают эксперимент над человеком, да ещё и проведённый без ведома испытуемого, антигуманным. А затем с чистой совестью украдут бесценные находки «бесчеловечного» исследования. Мне оставалось только продолжать фиксировать происходящие перемены и отмечать признаки стабильности новой личности, без надежд когда-либо опубликовать эти бесценные сведения и обрести признание.

* * *

Сегодня Виолетта по обыкновению пригласила меня к себе поболтать. Кухня, кружки с кофе, за стеклом розово-голубое слоёное вечернее небо. За полчаса моего прибывания в квартире Лолы она не сказала ни слова, кроме приветствия на пороге. Я тоже молчал, следил за её поведением.

— Завтра съезжаю, не могу дальше здесь находиться, — наконец, мрачно выдавила из себя девушка. — Останься сегодня на ночь, пожалуйста? Одна я не выдержу...

Она была чем-то напугана и не пыталась этого скрыть.

— Похоже на начало страшной истории про нехорошую квартиру. Или это приглашение несёт романтический характер?

— Чёрт... — Лола пропустила мою шутку мимо ушей, — тут кто-то есть кроме меня, понимаешь? Перья разбрасывает, дымит... Неделю назад началось. Прихожу с работы домой — всё, понимаешь, ВСЁ — пол, кровать, столы, кухня, ванная усеяны белыми перьями. Будто кто-то подушку разрезал и раскидал. Я всю ночь их собирала, выносила пакетами... Кто это сделал, зачем?

— Может, хозяйка квартиры? — неуверенно вставил я.

— Пришла и ощипала гусей посреди комнаты? Бред! Зачем? А потом решила, что этого маловато, и стала каждый день кухню прокуривать, пока меня нет дома. Ты чувствуешь запах? Чувствуешь?

В воздухе действительно пахло сигаретами. Я не сразу обратил внимание, по привычке вдыхая знакомый аромат. Ведь Тамара всегда много курила. Хм, возвращение старых привычек, интересно... Но причём тут перья?

— Вита, ты сидишь прямо под вентиляционной решеткой. Чувствуешь связь? Кто-то из соседей курит, а пахнет у тебя на кухне. Элементарно!

— Если бы только пахло — дым стоял пеленой! Я думала, пожар, обежала всех соседей... позавчера и поза-позавчера... Вчера те, кто открыл дверь, смотрели, как на сумасшедшую. Вот и ты тоже мне не веришь, — голос Лолы дрожал. — Но я знаю — с этой квартирой что-то не так. Не хочешь оставаться — твоё право. Переночую в гостинице.

Виолетта метнулась в прихожую к чемодану с вещами. Кажется, она вызывала такси. А я не мог оторвать взгляд от окрашенного закатом розово-голубого квадрата окна. Кто-то невидимый осторожно дышал на стекло, рисуя на конденсате солнышки и облака.
♦ одобрила Совесть
10 октября 2015 г.
Автор: Роджер Желязны

«... Мое? изумлении в застывшим, слушателям оскорбленным подобно замереть их заставляет и звезды блуждающие заклинает скорби слово Чье...»

Он выпустил дым сквозь сигарету, и она стала длиннее.

Он взглянул на часы и увидел, что их стрелки идут обратно.

Часы показывали 10:33 вечера, возвращаясь к 10:32.

Затем пришло чувство, близкое к отчаянию, и он вновь осознал, что бороться с этим бессмысленно. Он был в ловушке и пятился назад, минуя всю последовательность своих прошлых действий. Случилось так, что он неосторожно пропустил предупреждение.

Обычно мир вокруг него разбивался на радужные осколки, как бывает, когда смотришь сквозь призму, его тело словно пронзал разряд статического электричества, затем приходила вялость и наступал момент нечеловеческой ясности восприятия...

Он перелистывал страницы, и глаза его бегали по строчкам — справа налево, снизу вверх.

«? силу такую несет печаль чья, он Кто»

Он беспомощно следил за собственным телом.

Сигарета вернулась к полной длине. Он щелкнул зажигалкой, которая секундой раньше вобрала в себя язычок пламени, и втряхнул сигарету в пачку.

Он зевнул, сделав сначала выдох, а затем — вдох.

«Все это нереально», — уверял его врач. Это было его бедой, необычной формой эпилепсии, проявляющейся в странном синдроме.

Приступы бывали и раньше. Диалантин не помог. Это была посттравматическая локомоторная галлюцинация, вызванная депрессией и усиленная бесконечными повторами. Так ему объяснили.

Но он не верил в это и не мог поверить — после двадцати минут, прошедших в обратном направлении, после того, как он поставил книгу на полку, встал, попятился через комнату к шкафу, повесил пижаму, снова надел рубашку и брюки, в которых ходил весь день, спиной подошел к бару, глоток за глотком выбулькал из себя охлажденный мартини, пока стакан не наполнился до краев, не уронив при этом ни капли.

Вернулся вкус маслины... и затем все изменилось.

Секундную стрелку на его часах потащило в правильном направлении.

Было 10:07.

Он почувствовал, что может двигаться свободно.

И снова выпил свой мартини.

Теперь, если бы что-то принуждало его снова повторить те двадцать минут, он должен был надеть пижаму и постараться читать. Вместо этого он смешал еще один коктейль.

Теперь прежняя последовательность была нарушена.

Теперь ничто не могло произойти так, как случилось и... не случилось.

Теперь все было иначе.

Все доказывало, что обратное время было галлюцинацией.

Даже представление о том, что в каждом направлении это длилось двадцать шесть минут, было лишь попыткой подсознания объяснить необъяснимое. Ничего этого просто не было.

«... Не надо бы пить, — решил он. — Это может вызвать приступ».

Истина — в безумии, вот в чем штука... Вспоминая, он пил.

Утром, проснувшись поздно, он, как обычно, не стал завтракать, выпил две таблетки аспирина, принял чуть теплый душ, залпом проглотил чашку кофе и вышел на улицу.

Парк, фонтан, дети со своими корабликами, трава, пруд — он ненавидел все это; а вместе с этим — утро, солнечный свет и голубые проплешины неба в высоких облаках.

Он сидел и ненавидел. И вспоминал.

Он решил, что если оказался на грани безумия, то больше всего ему хочется погрузиться в него до конца, а не метаться, пытаясь соединить расколотый на две половины мир.

И он помнил, почему именно так, а не иначе.

Но утро было ясным, слишком ясным и воскрешающим все четким и ярким огнем зеленой весны под знаком апрельского Овна...

Он смотрел, как ветер сгоняет остатки зимы к серому забору, и видел, как он подталкивает кораблики через пруд, чтобы оставить их на грязной отмели, истоптанной детскими ногами.

Фонтан раскрыл свой холодный зонтик над зелеными медными дельфинами, и солнце сверкало в нем, а ветер о чем-то говорил его струями. Птицы на асфальте расклевывали конфету, прилипшую к красной обертке.

Воздушные змеи покачивали хвостами, ныряли вниз, затем взмывали снова, когда дети дергали за невидимые бечевки. Телефонные провода перепутались с деревянными строениями и клочьями бумаги, как сломанные скрипичные ключи.

Он ненавидел и телефонные провода, и воздушных змеев, и детей, и птиц.

Но искреннее всего он ненавидел себя.

Способен ли человек отменить то, что уже произошло? Не мог же он это сделать? Нет под луной таких чудес. Он мог страдать, вспоминать, раскаиваться, проклинать или забывать. Больше — ничего. В этом смысле прошлое неизменно.

Мимо прошла женщина. Он не успел увидеть ее лица, но светлая волна волос на плечах и стройность ее уверенных, легких ног, ритмичное цоканье каблучков перехватили ему дыхание и заманили его взгляд в колдовскую сеть ее шагов, ее грации и чего-то еще, неуловимо созвучного с его последними мыслями.

Он успел привстать в тот момент, когда жесткий разряд ударил ему в глаза и фонтан стал вулканом, выплескивающим радуги.

Мир застыл и потускнел, словно отгороженный от него толстым стеклом.

... Женщина прошла назад, и он слишком быстро опустил взгляд, не сумев увидеть ее лица. Ад начался снова, понял он, когда летящие хвостами вперед птицы промелькнули перед ним.

Он отдался этому. Пусть это держит его, пока он не сломается, пока полностью не иссякнет, пока не останется в нем ничего...

Он ждал, там, на скамье, следя, как фонтан всасывает в себя свои струи, выгибая их в широкую дугу над неподвижными дельфинами, как кораблики бегут назад через пруд, а забор очищается от заблудившихся клочков бумаги, и как птицы, пощелкивая клювами, восстанавливают конфету, прилипшую к красной обертке.

Лишь мысли его не нарушались, а тело было приковано к обратному потоку времени.

Он поднялся и пятясь вышел из парка.

На улице мимо него задом прошел мальчик, всвистывая в себя обрывки шлягера.

Он поднялся в свою квартиру, причем похмелье его усилилось, вылил из себя кофе, выглотнул две таблетки аспирина и в отвратительном состоянии лег в постель.

— Ладно, будь что будет, — решил он.

Слабо запомнившийся ночной кошмар пробежал в обратном направлении через его сонное сознание, принося всему этому незаслуженно счастливый конец.

Когда он проснулся, было темно.

Он был очень пьян.

Пятясь, он прошел к бару и начал выглатывать коктейль в тот самый стакан, из которого пил ночью раньте, и выливать выпитое из стакана обратно в бутылки. Разделить джин и вермут вообще не составило труда: они просто прыгали в воздух, когда он держал над баром открытые бутылки.

И пока это продолжалось, опьянение его становилось все слабее и слабее.

Наконец, он остановился перец первым мартини, и в этот момент на часах было 10:07 вечера. Находясь внутри одной галлюцинации, он спрашивал себя о другой. Пойдет ли сейчас время петля к петле, устремляясь вперед, а затем опять назад — по пути его предыдущего припадка?

Нет.

Все шло так, как будто того варианта просто не было.

Он продолжал возвращаться вдоль своего вечера.

Он поднял телефонную трубку, сказал «свидания до», затем заявил Мюррею, что завтра снова не придет на работу, послушал немного, опустил трубку на рычаг и некоторое время смотрел на телефон, пока тот звонил.

Солнце взошло на западе и люди ехали назад на работу.

Он прочитал прогноз погоды и страницу новостей, сложил вечернюю газету и вынес ее в прихожую.

Припадок был длиннее всех предыдущих, но это его не слишком тревожило. Он обосновался в своей галлюцинации и следил, как день переходит в утро. На рассвете вернулось похмелье, и особенно плохо ему стало, когда он опять лег в постель.

Проснулся он предыдущим вечером. И снова был сильно пьян. Он наполнил выпитым накануне две бутылки, закрыл их пробками и запечатал. Он знал, что вскоре возьмет их с собой в магазин и получит обратно деньги.

Находясь в этом странном времени с извергающим перевернутые проклятья и выплевывающим вино ртом и с глазами, читающими справа налево и снизу вверх, он знал, что новые автомобили возвращаются в Детройт и разбираются на конвейерах, что мертвые пробуждаются в смертные муки и что священники всего мира говорят, отбирая у своих прихожан слово Божие.

Ему хотелось смеяться, но он не мог заставить свои губы сделать это.

Он восстановил две с половиной пачки сигарет.

Затем пришло новое похмелье, он лег в постель, и солнце село на востоке.

Крылатая колесница времени летела перед ним, когда он открыл дверь и сказал «свидания до» своим утешителям, а они сидели и уговаривали его не убиваться так.

И он плакал без слез, когда понял, что должно произойти.

Несмотря на безумие, ему было больно...

... Больно, пока дни катились назад...

... Назад, неумолимо...

... Неумолимо, пока он не понял, что это уже близко.

И мысленно заскрежетал зубами.

Огромны были его горе и ненависть и любовь.

Он был одет в черный костюм и выливал из себя стакан за стаканом, пока люди где-то разрывали лопатами глину, которой была засыпана могила. Он подъехал на своей машине к похоронному бюро, припарковал ее и забрался в черный сверкающий лимузин.

И все вместе они вернулись на кладбище.

Он стоял среди друзей и слушал проповедника.

«. праху ко прах; золе к Зола», — сказал этот человек, но какие слова тут ни произноси, все равно получается одно и то же.

Гроб положили на катафалк и возвратили в похоронное бюро.

Он отсидел всю службу и пошел домой, восстановил бритвой щетину, загрязнил щеткой зубы и лег в постель.

Проснувшись, он опять оделся в черное и вернулся в бюро.

Все цветы снова были на месте.

Друзья со скорбными лицами убрали свои подписи из книги соболезнований и пожали ему руку. Затем они прошли внутрь, чтобы немного посидеть и посмотреть на закрытый гроб. Потом они еще не пришли, и он остался наедине с директором похоронного заведения.

Затем он остался с самим собой.

Слезы текли вверх по его щекам.

Его костюм и рубашка стали свежими и выглаженными.

Он вернулся домой, разделся, взлохматил расческой волосы. День вокруг него сжался в утро, и он вернулся в постель, чтобы проспать наоборот еще одну ночь.

Проснувшись предыдущим вечером, он понял, куда направляется.

Дважды он напрягал все свои силы, чтобы разорвать ход событий, но безуспешно.

Он хотел умереть. Если бы он убил себя в тот день, сейчас ему не пришлось бы идти туда.

... Он думал о том прошлом, до которого осталось меньше двадцати четырех часов.

Прошлое подкралось к нему тем днем, когда он повел перевернутый разговор о покупке гроба, могилы и похоронных принадлежностей.

Затем он направился домой в самом сильном похмелье из всех и спал, пока не проснулся, чтобы выливать из себя стакан за стаканом и затем вернуться в морг и пойти назад во времени, чтобы повесить телефонную трубку перед тем вызовом, тем вызовом, что нарушил...

... Безмолвие его гнева своим звоном.

Она была мертва.

Сейчас она лежала среди обломков своей машины где-то на девяностом шоссе.

Меряя комнату шагами, куря растущую сигарету, он знал, что она лежит там, окровавленная...

... Затем умирающая, после той аварии на скорости 90 миль в час.

... Затем живая?

Затем невредимая вместе со своим автомобилем и опять живая? А теперь возвращающаяся домой с чудовищной скоростью, чтобы отхлопнуть дверь перед их последним объяснением? Чтобы кричать на него и выслушивать крики в ответ?

Он рыдал без слов. Он мысленно ломал себе руки.

Это не могло остановиться здесь! Нет, не сейчас!

Все его горе и его любовь и ненависть к себе привели его сюда, так близко к тому мгновению...

Это не должно кончиться сейчас!

Затем он двинулся в гостиную, где ноги его вышагивали, губы извергали проклятья, а сам он — ждал.

Дверь открылась.

Она всматривалась в него, и слезы смешались с размазанной тушью на ее щеках.

«! черту к иди и Ну», — ответил он. «! ухожу Я», — сказала она. Она шагнула в прихожую, закрыв дверь. И торопливо повесила пальто в шкаф.

«. считаешь так ты Если», — сказал он, пожав плечами.

«! себя кроме, ком о ни думаешь не Ты», — крикнула она.

«! ребенок как, себя ведешь Ты», — сказал он.

«! прощения попросить бы хотя мог Ты».

Глаза ее сверкнули, как изумруды, сквозь пронзающий разряд, и она опять была живой и прекрасной. Мысленно он ликовал.

Изменение пришло.

— Ты мог хотя бы попросить прощения!

— Я прошу прощения. Я виноват, — сказал он, сжав ее руку так, что она не смогла бы ее вырвать, даже если бы и хотела. — Виноват. А как сильно, ты никогда не узнаешь.

— Иди ко мне, — и она подошла.
♦ одобрил friday13
5 октября 2015 г.
Автор: kangrysmen

Скрипучий голос диктора, раздавшийся из дребезжащих колонок, и топот проходивших мимо пассажиров, разбудили меня. Посмотрев по сторонам и в окно, заключаю, что я заснул и проехал свою остановку. Взглянул на часы: светящиеся фосфором стрелки на циферблате показывали ровно одиннадцать вечера. Выходит, что, согретый теплом вагона, я расслабился и проспал не меньше часа.

Люди уже покинули трамвай (видимо, это была конечная); уставший кондуктор, в синем с серебристыми пуговицами пиджаке, вопросительным взглядом недвусмысленно призывал последовать примеру остальных. Я нехотя поднялся и направился к выходу. Не успел я выйти, как за спиной лязгнули автоматические двери; трамвай с шумом тронулся.

Другие пассажиры успели разойтись кто куда, и на остановке я остался один. В первом же порыве ледяного ноябрьского ветра, смешанного со снежной пылью, растворилось все накопленное тепло и ощущение приятного комфорта. Я поежился и поднял ворот своего коричневого кашемирового пальто.

Остановка представляла из себя две поставленные в длину деревянные лавки, два зацементированных металлических столба по двум их краям, к верхушкам столбов был прикручен оцинкованный лист. Но разглядывать более местный колорит не было желания: я не знал это место. Оно казалось мне знакомым, но, скорее всего, это впечатление было обманчивым, ведь город наш не отличается архитектурным разнообразием.

Вид двухэтажных каменных домов, расположившихся по обе стороны дороги, не вызывал к себе доверия: чаще, чем на каждом втором из них, окна были заколочены широкими деревянными досками, и судя, по состоянию древесины, сделано это было явно не вчера. Вдобавок, ни в одном из окон этих домов, тех, что находились в моем поле зрения, не горел свет. Это немного странно, ведь на улице давно стемнело. Из фонарей, выстроившихся вдоль дороги, на этом участке улицы работали лишь три.

Итак, после нехитрых умозаключений, ситуация представлялась мне следующим образом: я нахожусь один, ночью, с несколькими мелкими монетами в кармане, в совершенно незнакомом и несколько жутковатом районе, а мыслей, как отсюда выбираться, у меня пока нет. Внутренний голос получил прекрасную возможность позлорадствовать и не утруждал себя выбором выражений, комментирующих рассеянность и бестолковость основного «Я», так нелепо нажившего себе и этому самому голосу приключений.

На противоположной стороне улицы я заметил прохожего. Он вынырнул из проулка и широкими шагами направлялся в ту сторону, куда уехал пустой трамвай. Я окликнул его один раз, затем снова, — он продолжал идти, не останавливаясь, и вскоре исчез в сумерках дальних домов.

Стоять на остановке, зная, что после одиннадцати часов в нашем городе общественный транспорт прекращает курсировать, не имело смысла. За время моего здесь нахождения мимо не проехала ни одна машина, и надеяться, что она появится и даже остановится, чтобы меня довезти домой, было немного наивно. К тому же я совсем замерз, и нужно было двигаться, чтобы хоть как-то согреться. Потому я побрел в том направлении, в котором шел этот единственный замеченный мной прохожий. Может быть, удастся выйти на трассу, или же мне удастся кого-нибудь встретить и разузнать дорогу, найти, от кого позвонить — да что угодно. Стоявшие рядом дома с заколоченными окнами, напоминавшими пустые глазницы трупа, не подавали признаков жизни. Возможно, дальше по улице есть жилые дома.

Тем временем я заметил постепенное появление тумана, который с каждой минутой становился все объемней и гуще. Ветра не было, и, когда я начал идти, мне стало значительно теплее. Я шел вперед по краю дороги, путь освещали редкие работающие фонари, которые гудели и трещали так, что казалось, вот-вот они потухнут, или лампы разлетятся вдребезги и оставят меня в непроглядной темноте, смешанной с туманом вида дымовых клубов. Уже через десять минут пути я не видел ничего впереди меня дальше, чем на десять метров. Ничего, кроме стены из белого дыма и пробивающегося через ее толщу тусклого отблеска впереди светящего фонаря. Улица совершенно не меняла свой облик: все та же полоса домов, похожих друг на друга, как две капли воды. По моим подсчетам, я миновал уже около полусотни таких домов с каждой стороны. Каждый в два этажа, с маленьким круглым окошком под самой крышей. Крыши имели вид треугольника и были довольно высоки для таких небольших домов. Серый камень местами зарос мхом, покрылся черно-белыми пятнами, вызванными то ли сыростью, то ли чем-то еще. Некоторые из домов обладали немалыми трещинами, начинавшимися прямо с фундамента и расползавшимися несколькими трещинами поменьше по всему зданию.

Не знаю, почему, но с первых минут появления в этом месте меня посетило чувство узнавания, будто я уже бывал здесь, когда-то давно. И с каждой минутой, проведенной тут, это ощущение только усиливалось. Возможно, это связано с тем, что обстановка вокруг и мое блуждание в темноте и тумане напоминают смутный ночной кошмар, какие в том или ином образе видел каждый человек, я не исключение.

На одном из фонарных столбов я заметил наклеенную выцветшую пожелтевшую листовку. Текст гласил о розыске пропавшего человека — пропал молодой человек моего возраста, к тому же имя его было, как у меня. Он вышел из дома и не вернулся. Одет был в черные кожаные ботинки, темно-синие брюки, коричневое пальто с серым вязаным шарфом. За любую информацию о его местонахождении обещалось денежное вознаграждение. Объявление это, кажется, висело здесь не первый год, и фотография пропавшего оказалась размытой. Что с ним случилось? Давно ли это произошло? Нашелся ли он в итоге живой или, может быть, мертвый? Этот промелькнувший крик о помощи в виде листовки из прошлого и сочувствие судьбе человека сделали мое и без того безрадостное состояние еще более мрачным.

Мою задумчивость внезапно прервал резкий голос, раздавшийся из тумана, метрах в трех от меня.

— Кто ты, как тебя зовут? — прокричал он.

И, не дав мне ответить, продолжил:

— Этого не может быть, я тебя помню! Убирайся отсюда, о, проклятье!

Спустя мгновение со стороны безумца послышался звук шагов, и я, недолго думая, решил спастись бегством. Я развернулся и побежал в противоположную от него сторону. Я не был трусом, но кто знает, что у этого сумасшедшего на уме, и, может быть, у него есть оружие. Холодный воздух обжигал мне легкие, пар изо рта шел сплошным густым потоком. Топот моих ботинок по подмерзжей дороге отдавался на пустой улице эхом, также я тяжело дышал и не слышал, преследует ли меня этот человек. Пробежав не останавливаясь минут пять, я решил передохнуть и посмотреть, бежал ли этот человек за мной. От напряжения я покраснел, пар шел изо рта, поднимался с влажных от пота волос. Холод исчез, мне уже было жарко, как в самый знойный летний день. Вокруг меня я никого не увидел и слышал лишь привычное гудение и потрескивание фонарей. Видимо, этот человек отстал или решил совсем меня не преследовать. Неудивительно, что в таком месте водятся разные нездоровые люди. Повстречавшийся мне нес невообразимый бред.

Скитаться и дальше по этим улицам оказалось не только бесполезно, но и, как показала практика, небезопасно. Нужно было что-то придумать, и я начал рассматривать очередной дом, перед которым остановился. Такой же, как все остальные, ничем не примечательный.

Нужно было решаться, на улице оставаться более не следует, а в доме этом вряд ли кто-то живет. Помедлив какое-то время, я вбежал по крыльцу к двери и постучал. Не получив ответа, постучал снова и снова. Затем повернул ручку двери, которая, к моему удивлению и облегчению, поддалась, и дверь, заскрипев, приоткрылась. Осторожно переступив порог, я окликнул хозяев. Ничего не услышав, я прикрыл за собой дверь и закрыл ее на замок. Следом нащупал рукой включатель света, щелкнул им несколько раз, но безрезультатно — света не было. Тогда достал из кармана пальто коробок спичек и начал зажигать по спичке, извлекая хоть какой-то, но свет. Израсходовав половину короба, я смог найти в гостиной большой фонарь в форме керосиновой лампы. Фонарь оказался рабочим, что не могло не обрадовать. С фонарем в руке я исследовал каждую комнату, каждый уголок в этом доме на предмет нахождения в нем кого бы то ни было, будь это законные обитатели дома или проходимцы вроде меня, заглянувшие на ночлег.

С каждым шагом, с каждой минутой, проведенной в этом доме при дрожащем свете фонаря, мной все больше овладевало чувство дежа-вю, чувство близости и узнавания. Эти половицы, каждый скрип которых отдавался в душе знакомой нотой, словно на каждый мой шаг таинственный музыкант подбирал мелодию на пианино. Эти ободранные стены с многочисленными картинами, каждое изображение на них заставляло что-то мучительно вспоминать, но так и остановиться в шаге от разгадки. Сам запах дома казался мне знакомых, едва ли не родным, но забытым.

Пройдя последовательно все комнаты, я убедился в том, что в доме, кроме меня, никого нет. В самой крайней комнате дома я, уставший, прилег на кровать. Недолго я вглядывался в кружок света от фонаря, застывший на потолке посреди темноты. Очень скоро глаза мои начали закрываться, сопротивляться я не мог и не хотел, и вот, уже совсем расслабившись, погрузился в глубокий, но тревожный сон.

* * *

Я проснулся, как мне показалось, среди ночи. Однако, открыв занавески и ощутив на лице теплый лучик зимнего утра, я понял, что мне показалось. Всю ночь я плохо спал, снились кошмары, суть которых сейчас уже вспомнить не мог.

Я вышел из своей комнаты и неторопливо направился в ванную — умыться и почистить зубы. Умывшись холодной водой, почистив зубы и причесавшись, я спустился вниз к завтраку.

— Доброе утро, родители, — улыбнувшись, сказал я матери и отцу и сел за стол.

За столом повисла гробовая тишина, воздух как будто застыл и натянулся, как струна. Мать побледнела и в упор смотрела на меня. Она хотела что-то сказать, руки и губы ее дрожали.

— Мам, ты будто привидение увидела, — попробовал я пошутить.

Однако такой реакции на свои слова я не ожидал. Кровь хлынула к ее лицу, веки задрожали и закатились глаза — она падала в обморок.

Отец, все это время растиравший ладонью глаза и сжимая виски как при головной боли, подхватил ее и бережно опустил на пол. Держа мать за руку, он поднял на меня испуганные и одновременно полные злобы и боли глаза и закричал:

— Кто ты такой, что тебе нужно? Убирайся!

Внутри будто что-то оборвалось и полетело вниз с самой высокой башни. От ошеломления и непонимания происходящего я не мог пошевелиться и что-то ответить. С трудом я выдавил:

— Пап, это я, твой сын... Что случилось?

Отец молча взглянул на меня и закрыл глаза. Когда он выпрямился во весь рост и открыл глаза, я увидел, что они наполнились слезами, которые медленно скатываются по щекам на рыжеватую бороду. Сглотнув, он проговорил, медленно и спокойно, сдерживая себя:

— Мой сын погиб несколько лет назад, его убили... Кто ты такой, откуда ты взялся? Если ты решил так пошутить, будь ты проклят! Назови свое имя!

— Папа, что происходит, я здесь, я жив, — сдерживая слезы пробормотал я.

— Назови свое имя, назови свое имя, черт тебя подери! Назови свое имя! — в бешенстве кричал отец, оставив мать на полу и приближаясь ко мне.

— Меня зовут Алекс, пап...

— Этого не может быть, не произноси это имя, мерзавец! — в исступлении прокричал отец и бросился на меня.

Следом все помутнело, будто в тумане. В белом и густом тумане, который с каждой минутой становился все объемней и гуще, заполоняя собой все, образуя сплошную и непреодолимую белую стену.

* * *

Меня разбудил скрипучий голос диктора, раздавшийся из дребезжащих колонок, и топот проходивших мимо пассажиров. Посмотрев по сторонам и в окно, заключаю, что я заснул и проехал свою остановку. Взглянул на часы: светящиеся фосфором стрелки на циферблате показывали ровно одиннадцать вечера. Выходит, что, согретый теплом вагона, я расслабился и проспал не меньше часа.

Люди уже покинули трамвай (видимо, это была конечная); уставший кондуктор, в синем с серебристыми пуговицами пиджаке, вопросительным взглядом недвусмысленно призывал последовать примеру остальных. Я нехотя поднялся и направился к выходу. Не успел я выйти, как за спиной лязгнули автоматические двери; трамвай с шумом тронулся.
♦ одобрил friday13