Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВЫМЫШЛЕННЫЕ»

Автор: Марта Сукап

Вот единственный способ избавиться от крыс.

Мы с мышами относились друг к другу со сдержанной злобой, или, лучше сказать, со злобной сдержанностью. Я им ставила мышеловки, а они смеялись над мышеловками. По ночам я слышала, как они шептались между собой, и почти разбирала детали их планов, по-мышиному мелочные. Они думали, как бы стянуть кусок сыра или даже шматок орехового масла из-под рокового рычага, который по идее должен был их прикончить смертельным ударом по шее. Я слышала, как они хихикают над мышеловкой-кормушкой.

Злобный, съедобный: мыши обожают стихи и вообще любят всякие банальности и глупые игры; из-за них у меня в голове засели эти дурацкие рифмы. Из-за этого я тоже не люблю мышей. Но все эти глупости — еще полбеды. Самое большее, на что способны мыши с их идиотскими играми, — это докучливое, мелочное беспокойство, и к нему я постепенно привыкла. Все-таки я — человек, а они — всего лишь мелкие грызуны.

А вот с крысами у нас война. Тут уж или ты, или крысы — что-нибудь одно. Крысы все равно выиграют. Но сражаться надо до последнего.

Я обязана их победить.

Сначала я пробовала то, что мне предлагали продавцы в магазине скобяных товаров, для которых война — это способ нажиться. Я пробовала железные рычажки на пружине — вроде тех, над которыми смеялись мыши, только крысиного размера: больше и грубее. Крысы тихонько освобождали их от напряжения и приманки. Их партизаны прокрадывались на поле боя под самым носом врага — под моим то есть носом — и так же тихо уходили обратно. И притом ни малейшего движения, ни звука, ни шороха.

Я отравляла приманку, но они с отвратительной крысиной догадливостью избегали яда. Я купила специальные ловушки для крыс: продавец меня уверял, что они прижмут и зафиксируют их коварные мерзкие лапки, и поутру обездвиженному грызуну ничего не останется, как только пялить на меня свои злобные глазки. Я этого так и не дождалась. Крыса знает разницу между невольным подарком и человеческой хитростью. Крысы не шутят и не смеются: где-то в стенных проходах они тайно злословят на мой счет.

Однажды, когда у меня еще было недостаточно выдержки, чтобы не обращать внимания на мышей, я купила кота. Я приобрела его за пять долларов у обыкновенной домохозяечки, жившей на той же улице, из тех соображений, что выносить присутствие в своем доме одного чужака все же лучше, чем терпеть десятки пискливых и глупых маленьких грызунов. Кот был толстый и белый, с бессмысленными голубыми глазами и с каким-то нелепым именем — не то Пушок, не то Пышка, — которое я отклонила сразу, как только эта дурочка мне его назвала. Вместе с уверениями, что, если бы у ее сопливой дочки не было аллергии, она бы лелеяла это животное, пока оно не состарится и не помрет от ожирения.

Я принесла кота в его корзинке к себе домой и наказала ему, чтобы он окупил свое содержание мышиной бойней. Но очень скоро поняла, что он сам — паразит, и ничего больше. Эта тварь просто сидела на полу рядом с моим стулом или кроватью и смотрела на меня так, словно я ей что-то должна. «Корми себя сам», — сказала я ему.

Он не желал. Жирные мыши так и носились сквозь стены, но несчастная скотинка хотела кормиться за мой счет, как она привыкла, и еще имела наглость надеяться, что я ее с удовольствием обслужу. Ее присутствие становилось все более и более ощутимым, как будто это был не мой дом, а ее. Кот таращился на меня часами. Просто невыносимо. В конце концов при помощи метлы, которую я потом выкинула, я была вынуждена запихать костлявую тварь обратно в ее корзинку и отнести в засохший лесок подальше от дома.

«Не надо притворяться, — говорила я коту, когда он не хотел вылезать из корзинки и бежать в лес. — Кто ты: мужчина, вольный стрелок или паразит?» И я ушла, зная, что от мышей никуда не деться: по крайней мере я больше никогда не пущу к себе в дом самоуверенных эгоистов. Мыши хотя бы трусливы, несмотря на склонность к браваде.

О крысах я тогда даже не думала.

Мыши кошачьего вторжения почти не заметили. Их смогли вытеснить только крысы. Когда появились крысы, мышиная возня умолкла. Мыши знали, кого бояться.

Чтобы избавиться от крыс, необходимо было принять меры гораздо суровее, чем те, которые не помогли избавиться от мышей.

Я купила оружие. И стала сидеть допоздна на кухне. Одну, вторую, третью ночь. Днем я спала, сказавшись больной, — крысы терпеливы, и одну, две, три ночи они могут и подождать. На пятую ночь одна крыса тихонько вышла погулять перед плитой. Мне было слышно, как клацают о линолеум ее когти. Я медленно подняла дуло своего девятимиллиметрового пистолета. Эта тварь остановилась на полпути и посмотрела на меня. Она была размером примерно как два моих кулака, со сдержанной злобой в глазах. Я прицелилась в ее темное неряшливое тело и нажала курок. От выстрела я оглохла, и прежде чем я стала искать глазами остатки трупа, прошло какое-то время. Отчетливая черная дырка в дверце духовки — вот все, что я увидела. Крыса убежала.

Следующие три ночи они ходили взад-вперед по кухне, уже ничего не стесняясь. Заложив уши ватой, я палила при малейшем признаке появления крыс. Глаз мой зорок, а рука тверда, но мне не удалось убить ни одного зверя. На третью ночь ко мне пришли двое полицейских, и когда мне в конце концов удалось отправить их восвояси (тот, который поменьше, подозрительно на меня оглянулся), я разрядила обоймы в своих пистолетах. Вообще-то человек, который защищает свой дом от непрошеных гостей, не должен привлекать к себе внимание блюстителей закона — но я вот почему-то привлекла.

Крысы, бессовестные обманщики, были бы рады и такой «победе», одержанной за чужой счет. Но я не доставлю им этого удовольствия. В этой войне человек сражается со зверем: тут или я их, или они меня. Я не позволю им вступить в союз с людьми — моими одноплеменниками. Я убрала оружие подальше в чулан.

Я ввернула во все патроны самые яркие лампы, в одиночные плафоны на потолке вставила прожекторы, а в люстры с несколькими патронами — лампы накаливания по 150 Ватт и не выключала все это круглые сутки. Я купила еще плафоны и тоже ввернула в них лампы по 150 Ватт. Ходила я в темных очках; спала днем, повязав глаза черной тряпкой. Но даже в темных очках свет меня ослеплял. Я обнаружила, что не могу дойти до ванной, не споткнувшись. Крысы, не выдержав этой пытки, будут лежать у меня на полу, визжать и биться. За стенными панелями была темнота, которой они жаждали, но они бы оставались голодными, если б сидели там все время. И они не могли уйти.

И все-таки, когда в своем перегретом, ослепшем от света доме я ощупью добиралась до шкафа на кухне и брала с полки коробку с хлопьями для каши, я находила новые дыры, прогрызенные в картонной коробке и внутренней целлофановой упаковке. Рядом с россыпью крошек от пшеничных хлопьев лежало несколько твердых темных какашек — небрежно-уверенная роспись наглого паразита.

Как они это делали? Крепко зажмуривали свои глаза-бусинки, чтобы избежать световой радиации, и ориентировались в моем доме по подсказкам коварной памяти? Я хотела это выяснить, но в ослепительном электрическом блеске не могла проследить за ними. Они опять обратили мою атаку себе во благо.

Раз мне не удалось уморить их голодом с помощью света, приходилось просто лишить их пищи. Я убрала с кухни все, что могло быть съедено. Остатки пиццы и китайских блюд, которые я приносила домой, я заворачивала в целлофан, а по ночам отвозила их на машине к контейнеру для отходов, стоявшему в одном тупике в полумиле от моего дома, и выбрасывала.

Крысы не ушли. Я слышала их возню. Какашки стали появляться посреди кухни, где я — о ужас — наступала на них и поскальзывалась, пока не научилась смотреть себе под ноги. Они были рядом с моей кроватью, в коридоре, на дне ванны. Крысы совсем обнаглели.

Я выскребла кухню дочиста. Не оставила ни потеков апельсинового сока на шкафу, ни крошек от тостов. Я часами пылесосила пол. В любом углу моего дома можно было проводить хирургическую операцию.

Если, конечно, не считать следов крыс, все время перебегавших мне дорогу.

В их проделках не было ничего забавного: тут проглядывала смертельно серьезная цель. Они провозгласили себя хозяевами места, где я, человек, живу; им теперь нужно мое полное поражение, они ждут, когда я отдам им все, что имею. Это было написано отметинами зубов, которые они оставляли на ножках моей мебели. На крысином языке эти отметки означали требование капитуляции. Их захват моего дома был тщательно спланирован и чужд всякого милосердия — несмотря на то, что мне удалось отчетливо увидеть лишь одну крысу: ту, которая увернулась от первой пули. Я не смогла их уничтожить.

Как я могла от них избавиться? Крысы для людей — не пища, а нежеланные приживальщики. Пока не было человека, крысам приходилось честно конкурировать с сотней других зверей, и они влачили жалкое существование. Им наступило раздолье, когда появились люди. Крыс создала человеческая цивилизация. Чтобы омрачить их ленивое, преступное торжество, не жалко эту цивилизацию и разрушить.

Так я думала, сидя на кухне — она была холодной, очень светлой и стерильно чистой, но все-таки оставалась игровой площадкой этих паразитов. Нигде не было видимых следов их присутствия, как и следов присутствия мышей, которые были здесь раньше и которые сбежали от крыс, испугавшись их мускулов. Но я-то чувствовала, что крысы здесь. Я знала, что теперь они осмелели и бродят по всем комнатам моего дома, стараясь не попадать в поле зрения. Кухня, где совершенно не было пищи, — это их цитадель. Я сижу у себя на кухне, со свечой и зажигалкой. Рядом, в бумажном пакете, лежат утренние газеты за две последние недели, аккуратно свернутые. Их девственный вид был испорчен. В одном углу бумага покусана и оторвана. Где-то из нее сделали гнездо для отвратительных розовых писклявых крысят.

Я то зажигаю, то гашу зажигалку. Зажгла свечу и подношу к пакету. Немного отодвигаю; снова подношу ближе. Я выключаю свет, снова подношу свечку к газетам и впиваюсь взглядом в отгрызенный край, освещенный оранжевым пламенем. Если я подожгу дом, они все погибнут, поджарятся в проемах между стен, их трупы съежатся и обуглятся. Пожарные зальют их водой из шлангов, и по кусочкам они выплывут в сточную канаву.

Пламя коснулось пакета. Я почувствовала, что вот сейчас их глазки внимательно за мной наблюдают. И поняла, что огонь не причинит им никакого вреда, что они уже готовы удрать с корабля, как всегда удирают крысы. Пламя их не настигнет. Они будут смотреть на пожар из кустов, окружающих двор, а когда пепел остынет, вернутся за трофеями и растащат последние остатки пищи.

Газета съежилась, показались желтые языки пламени. Я затоптала его ногами. Даже древнейшее и самое смертоносное оружие человека бессильно перед крысами. На бежевом линолеуме, как напоминание об окончательной победе грызунов, осталась черная рябь.

Пока человеческая нога попирает землю, паразит по имени крыса будет пользоваться плодами нашего труда. Чтобы справиться с крысами, надо уничтожить все, что сделано людьми. Это не в моих силах.

Но на войне, как на войне. Выйти из боя — значит капитулировать, капитулировать — значит попасть в рабство.

Вздувшийся линолеум воняет чем-то химическим. Я чувствую, как они подглядывают из-за шкафов, из-за плиты и холодильника, чтобы узнать, чем кончились мои эксперименты с огнем. Конечно, разочарованы тем, что я так и не довела это дело до конца: не осталась бездомной и не сгорела, — а они бы в это время просто-напросто переселились в соседний дом. Одним человеком меньше, двумя десятками крыс больше.

Я слышу их безостановочную возню. Мне кажется, я вижу, как они подергивают усами. Они здесь, вокруг — интересуются, что я еще предприму, ждут очередной трагически-безнадежной попытки. Их упрямое стремление выжить любой ценой убеждает меня в том, что животные и правда превосходят нас, людей, в плане жизненной силы. Мне казалось, что я вложила в борьбу все силы, но крысиных сил оказалось больше. В этот миг я почти поддалась отчаянию. Я применила все средства, которые способен выдумать человеческий ум, но их звериная живучесть одержала верх.

Когда я почти сдалась, наступил переломный момент.

Человеческими силами тут не справиться. Их звериный мир слишком мал, слишком настойчив, слишком полон жизненных сил. Мне не достать их из нашего «верхнего» мира, мне не навлечь на них гибель.

Только в их собственном мире, мире животных, их можно поймать, разорвать на клочки, уничтожить. У животных не бывает такой ненависти, как сейчас у меня в душе. В ненависти с крысиной душой может соперничать только душа человека. Только человеческая ненависть, соединенная с голодом животного, может равняться с ненавистью и голодом крыс. Я бы все отдала, чтобы убить хотя бы одну из них. Во мне растет жажда убийства крыс. Она меня пожирает. И я послушно делаю все, что велит мне страсть.

Чтобы преследовать убегающих крыс, мне надо быть меньше в размере. Чтобы настигнуть их за углом, я должна быть проворной и гибкой. Я должна чувствовать, как они пахнут. Я должна их слышать. Свое широкое лицо я превратила в охотничье острие, в плотоядный кончик стрелы. Я тянула свои уши вверх — все выше и выше, — чтобы слышать их прогорклое дыхание. Я расширила свои зрачки так, чтобы никакая темнота не могла скрыть крыс от моего взгляда. Ноги напружинились для прыжков. Ногти на руках загнулись и заострились. Я вся — только зубы и когти. Я слышу, как они бросились во все стороны. Слишком поздно.

Я — крысиная смерть.

Кошка рвет на себе неудобную одежду, запутавшиеся рукава, застежки-молнии, в которые попадает шерсть. И вот она свободна, и одним плавным прыжком оказалась за холодильником.

Шипение, горловой рык, короткий сдавленный писк — эти странные звуки много часов раздаются по всему дому, от подвала до чердака.

В конце концов власти объявили, что дом покинут хозяином.

Когда владение выставили на продажу, его пришел осматривать подрядчик покупателя. Он сказал, что в его многолетней практике это владение самое чистое и опрятное из всех, если не считать дыры от пуль на кухне.
♦ одобрил friday13
Автор: Харви Джейкобс

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Дарлин Крэнц не была поэтом. Песенка просто возникла у нее в голове, да так там и осталась. И певицей она тоже не была, единственная ее попытка петь в хоре закончилась полным фиаско, но свою кошачью песенку она пела всякий раз, когда Джабел приносила ей подарок. Никто, кроме Джабел, ее не слышал, так что какое песенка могла иметь значение в бесконечном здании бытия?

Большую часть своего времени Дарлин проводила, занимаясь всякими мелочами по дому. Подобное одиночество стало ее убежищем в бурном и полном эмоциональных травм внешнем мире. Ее собственный тихий городок превратился в поле боя. Когда заходило солнце и вставала луна, особое тяготение ночного светила словно поднимало из сточных канав всевозможную грязь. Уже небезопасно выходить после наступления сумерек. Это было одной из причин, почему она завела кошку. Ей нужна была живая душа в этой ее самодостаточной вселенной.

Дарение подарков началось, когда Джабел была еще котенком размером не больше блюдца. Покувыркавшись в траве, она являлась домой с листиком или сучком, а иногда и с жирным червяком или слизняком и все это клала к ногам Дарлин. Дарлин этот жест был понятен. Она всегда поднимала особый шум из-за добычи Джабел, делая вид, что это — что бы оно ни было — настоящее сокровище, потом ждала, пока Джабел, позабыв о подарке, не скроется из виду, и лишь тогда выбрасывала его в пакет с мусором. Вот тогда-то к ней и пришла кошачья песенка — вскоре после того, как Дарлин выбрала Джабел в зоомагазине, еще до того, как киска получила имя.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Пропев песенку и изображая небывалую радость, Дарлин устраивала Джабел праздник, предлагая подарок в обмен на дар, обычно это было какое-нибудь лакомство или новая игрушка из универмага за углом. Тогда Джабел переворачивалась на спину и просила, чтобы ей почесали брюшко. Дарлин знала, что есть люди, считающие кошек холодными и безразличными, гордыми и высокомерными, неспособными на истинные чувства. Хотелось бы ей, чтобы эти глупые критиканы поглядели в глаза Джабел, когда разыгрывался этот их маленький ритуал.

Джабел быстро росла. Она стала довольно большой кошкой: хороших пропорций, черной как ночь и с белым пятном, которое сидело у нее на макушке будто шапочка. Джабел была самой обычной кошкой, деловым и серьезным потомком подзаборных котов и кошек, не претенденткой на какой-то там титул, но с особой, одной ей присущей красой. И она действительно была милой и доброй кошкой, идеальным животным для Дарлин, которая жила на небольшое наследство, а чтобы сводить концы с концами, обрезала купоны для рекламы в супермаркете и отказывалась от таких искушений, как кабельное телевидение.

Дарлин наблюдала за ужимками Джабел, делая вид, что занята, ожидая, когда кошка потянется и выгнет спину. Она думала, что в эти мгновения Джабел похожа на живой готический собор, великолепную архитектурную дань любящему, но со скверным характером богу. Даже моцион Джабел походил на ритуал подношения.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

По мере того, как Джабел взрослела, менялись ее дары. Более невинные подарки сменились мышками и даже мелкими птицами. Разумеется, охота — у зверя в крови, а ни в коем случае не признак особой жестокости или злобы. Дарлин принимала дары с мягким порицанием, пытаясь донести до Джабел, что мертвые грызуны и воробьи не самые дорогие ее сердцу трофеи. Но Дарлин неизменно отдавала должное жесту и награждала намерение. Вытирая кровь и перья с озадаченной мордочки кошки, она пела свою кошачью песенку.

От новых сюрпризов Джабел не всегда легко было избавиться. Особенно если учесть, что умная кошка начала следить за Дарлин после того, как приносила свое сокровище, и казалось, могла делать это часами. Даже покатавшись, чтобы ей почесали брюшко, Джабел ложилась и глядела на хозяйку, в то время как сама Дарлин продолжала изображать удовлетворение. Когда Джабел наконец убредала в другую комнату или покидала дом через кошачью дверцу в кухонной двери, чтобы обойти дозором двор, Дарлин укладывала застывший трупик в непрозрачный целлофановый пакет и крепко его завязывала. Во всяком случае, память Джабел с возрастом не улучшилась. Кошка никогда не дулась из-за этих загадочных исчезновений.

Целлофановые пакеты отправлялись в металлический бак, который дважды в неделю опустошал городской мусорщик, собравший в один пакет обычный мусор Дарлин, а в другой то, что шло в переработку: бумагу, пластик, бутылки и консервные банки. Если у мусорщика и были какие жалобы на мешки с крохотными хвостами, крыльями, ногами и клювами, вслух он о них никогда не упоминал. Дарлин оставляла ему на чай, а на Рождество вынесла фруктовый пирог.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

После того, как Джабел по совету ветеринара стерилизовали, Дарлин оставалось только смотреть, как кошка уныло и ко всему безразлично бродит по дому. На время ее дух и усы обвисли. Дарлин чувствовала, что в этом есть доля и ее вины, но сознавала, что это к лучшему. Ветеринар сказал, что, учитывая прогулки Джабел, Дарлин лишь чудом не стала бабушкой. Котята — товар неходовой. Раздать бы их не удалось, а сама мысль о том, что их усыпят, казалась невыносимой. И у Дарлин был не тот темперамент, чтобы устроить дома кошачью ферму вроде тех женщин, что всегда фигурируют в шутках соседей кошатников. Одной кошки для нее было вполне достаточно.

Но исцеление Джабел было быстрым и полным. Через каких-то пару недель она вновь стала самой собой, но без былой фривольности. Тело ее уплотнилось, мех стал жестче, темнее. И золотые глаза глядели теперь из глубоких глазниц. Она стала намного более серьезной кошкой и еще лучшей компаньонкой для Дарлин.

Джабел стала больше времени проводить в доме. Но когда она выходила на улицу, ее былые пределы — забор, ворота, дорога — растворились, чтобы уступить место дальним горизонтам. Она начала странствовать по всему городу. Эта новая для Джабел география тревожила Дарлин, которая сама ничего большего не желала, кроме как оставаться в крепких стенах собственного дома и сада.

На рынке, в магазинах и в церкви знакомые то и дело упоминали, что видели, как ее кошка бежит по какой-нибудь отдаленной улице, по чужому району, пересекает опасные автомагистрали. Дарлин подумала, не забить ли ей кошачью дверцу, но отказалась от мысли держать Джабел пленницей. Как бы ни беспокоили ее путешествия кошки, она испытывала и определенную гордость, восхищаясь смелостью и любопытством Джабел. Опасность, как знала Дарлин, есть цена свободы.

Даров не было долгие месяцы, никаких жуков, мышей или птиц, даже ни одного сухого листика, которыми Джабел когда-то так любила хрустеть. Дарлин вдруг осознала, что всю осень не пела кошачьей песенки. Но потом заботливая привязанность Джабел вернулась. Дарлин возилась на кухне, когда почувствовала холодок на уровне коленей. Она знала, что это внезапный сквозняк от кошачьей дверцы. И конечно, следом за сквозняком появилась проведшая ночь в городе Джабел. Присев у тапочка Дарлин, кошка потрясла тем, что держала в зубах. Дарлин вздохнула. Она было подумала, что это какой-то мелкий зверек, но быстро сообразила, что перед ней человеческий палец. Впервые в жизни Дарлин ударила свою кошку. Потом тут же подхватила Джабел на руки и принесла ей свои извинения. То, как и почему эта ужасающая дрянь оказалась там, где ее подобрала Джабел, не кошкина вина.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Завернув отрезанный палец в бумажное полотенце, Дарлин положила его в раковину и под взглядом Джабел пошла звонить в полицию. Когда на том конце ответили, она повесила трубку. Она подвергает опасности себя и свою кошку. Кто может знать, что скажут или сделают полицейские? В лучшем случае история окажется в газете и, вероятно, с фотографией. И чего ради? Палец уже безвозвратно потерян. Он слишком уже съежился, чтобы его можно было пришить, тут бессильны даже чудеса современной медицины.

Когда взгляд Джабел отпустил ее, Дарлин нашла чистый черный целлофановый пакет. Но это же не имеет смысла. Мусорный бак может перевернуть ветром. Еноты шастают повсюду. Если мусорщик найдет палец, торчащий из рваного пластикового пакета, Дарлин никак не сможет этого объяснить. Даже если она рассмеется над нелепостью самой мысли о беседе с полицейским, которой может потребовать такая находка.

Завернув палец в алюминиевую фольгу, Дарлин убрала его в морозилку. Ей нужно время, чтобы все обдумать. Джабел она обнаружила растянувшейся на коврике в ванной и долго громким голосом (скорее твердым, чем суровым) читала кошке нотацию. Разумеется, кошка понятия не имела о причинах столь длинной речи хозяйки и перевернулась на спину, чтобы ей почесали брюшко.

Три ночи спустя Джабел принесла домой новый сувенир. Он почти прятался у нее во рту. Кошка потерлась о ногу хозяйки, потом выплюнула ей под ноги чей-то глаз. Целый и неповрежденный глаз лежал на ковре в гостиной. Он как будто уставился на стену, где Дарлин развесила семейные фотографии.

С глазом управиться было сложнее. Он вроде был в порядке, но когда Дарлин ткнула в него салфеткой, из него начало сочиться какое-то желе. Ей пришлось соорудить совок из фольги, которым она переправила глаз в пустую консервную банку из-под редиски, а банку боком запихнуть в холодильник.

Дарлин была настолько расстроена этим глазом, что позабыла спеть Джабел кошачью песенку. Кошка же требовала своего — завывая, прыгала со стула на стол и обратно. Приятно было знать, что Джабел и вправду узнает мотивы и чувствует себя такой обделенной.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Дарлин выглянула в окно на полускрытую туманом луну, магнит, вытягивающий из его логова зло. Почесывая кошке брюшко, она объясняла ей, что времена настали сложные и что в сложные времена особенно важно держаться правил, хотя бы и самой установленных. Ошметья чужого кошмара, конечно, очень привлекательны, но следует бежать от соблазна и оставлять их, где лежат. Опасность случайного насилия не стоит путать с безделушками или цветами.

Джабел зевала.

Дарлин решила не смотреть больше новости по телевизору. Хотя она не совсем верила, что новости оказывают какое-то воздействие на Джабел, но кто скажет, что это не так. В каждом репортаже говорилось о гнили в городе, о стычках, об ужасных несчастных случаях, о зверских преступлениях, об обманах. По совету друзей она установила систему безопасности, которая должна была поднимать тревогу, если взломщик сломает невидимую печать. Ей также пришлось купить большую морозилку, поскольку Джабел продолжала собирать урожай с чужих улиц.

В консервных банках, в упаковках, в бутылках, коробках, бумажных пакетах и в пергаменте хранились у Дарлин части преступника или жертвы или того и другого, замороженные в ее собственном холодильнике. У нее были кусочки лица, обрывок скальпа, уши, пальцы ног, сама нога с вытатуированным на ней созвездием, полный набор мужских гениталий и сердце, больше смахивающее на печень. Сколько бы раз она ни пыталась вразумить Джабел, ее попытки терялись в кошачьем порыве угодить, дать что-нибудь от себя в обмен на исходящие от Дарлин любовь и тепло. И заслужить справедливую награду.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Время от времени Дарлин рассматривала свой тайный склад даров — недвижных, безмолвных, окостеневших под действием холода и времени, даров, которым вернули мир, простили, исцелили, превратили в магию, искупили, обратили в ледяной кристалл. Она дала своей коллекции имя — Эррол. Наделила Эррола историей, прошлым, настоящим и, что самое важное, будущим. Она краснела, признаваясь себе в том, что чувствует себя теперь не столь одинокой.

Джабел старела и становилась ленивой, но Дарлин побуждала ее выходить на охоту, дарила лакомствами и похвалами и, разумеется, кошачьей песенкой.
♦ одобрил friday13
1 августа 2015 г.
Автор: kangrysmen

— Кто здесь? — еле слышно произнес мальчик дрожащим голосом, всматриваясь в тёмную пустоту ночного сада.

В комнате слабо мерцал ночник. Мальчик настежь открыл окно и несколько минут прислушивался к шепоту листьев, пытаясь разглядеть среди деревьев того, чей голос разбудил его среди ночи. Ничего, кроме знакомых очертаний двора он не увидел, никакой посторонней фигуры, — все как всегда. Ничего, кроме шума ветра и лая соседских собак он не слышал. Вот только двор, погруженный во мрак, такой знакомый и родной в дневном свете, сейчас казался ему если не чужим, то, по крайней мере, немного необычным и зловещим. Деревья будто подошли к дому ближе, чем обычно — подошли и протягивали свои крючковатые ветви к дому. Будучи замеченными, они словно замерли на месте и, как заговорщики, перешептывались друг с другом, раскачиваясь из стороны в сторону и кивая своими густыми кронами. Фарфоровые садовые гномы переливались в лунном свете, который еле проникал через слой черных туч. На зелёной, залитой солнцем лужайке они весело улыбались — теперь же улыбка их превратилась в угрожающий самодовольный оскал, не предвещавший ничего хорошего. Будто бы со злорадным интересом ждали они события, которое должно произойти этой ночью, и рассчитывали сполна насладиться зрелищем. Все здесь казались заговорщиками и соучастниками замысла того, кого так боялся мальчик...

Всю ночь он плохо спал — снились кошмары. В каждом из снов он ощущал чье-то незримое присутствие; в легком дуновении ветра из приоткрытого окна ему казалось, что он ощущает его дыхание. В последнем сне мальчик даже решил бросить вызов своему видению. Для этого он сосредоточил всю свою волю и потребовал от него убираться. Правда, это только рассмешило гостя, а затем и разозлило. Тут же мальчик ощутил, что более не владеет своим телом, пошевелить рукой или ногой не способен, даже крик, и тот не сходит с его губ, а гаснет где-то внутри, зарождаясь. Тогда он мысленно посылал в сторону видения проклятия и ругательства, что не осталось без ответа. Мальчик тут же ощутил, как волей противника он поднимается в воздух — и в это же мгновение он полетел в стену прямо перед кроватью. Удары повторились несколько раз к удовлетворению мучителя. Затем от слов «проснись, я жду тебя», мальчик проснулся. Сердце бешено колотилось, волосы взмокли от пота. Уверенный, что слышал этот голос со двора, он зажег ночник и вскочил с постели.

— Кто здесь? — громче повторил он свой вопрос, стоя перед окном.

— Расскажи мне о себе, мне интересно знать о тебе все, ведь я хочу дружить... — спустя какое-то время раздался голос со двора. Непохожий на голос человека, скорее напоминавший скрип старой несмазанной телеги, он заставил мальчика вздрогнуть от неожиданности. Вместе с тем было в голосе что-то беспрекословное, заставляющее бездумно подчиняться, дрожа от страха. Вот уже мальчик начинал отвечать на вопросы, сам не понимая, зачем он это делает. Воля его была порабощена этим нечеловеческим, ужасным голосом.

— А теперь спустись вниз и открой мне дверь. Мы с тобой хорошенько поиграем, ты ведь хочешь поиграть со мной?

— Хочу, — ответил мальчик, выходя из своей комнаты и направляясь к лестнице вниз. Он спустился и открыл дверь, впустив поток свежей прохлады и своего ночного друга.

Спустя какое-то время после этого двор приобрел свой прежний, привычный вид. Деревья больше не протягивали свои ветви к дому и не шевелились. Ветер совсем утих. Тучи освободили лунный диск, и двор в лунном свете выглядел весьма миролюбиво. На физиономии садовых гномов вернулись веселые улыбки. В своем привычном облике провожал двор ночного гостя, который неспешно ступал по выложенной декоративным камнем дорожке, на которой так еще совсем недавно любил играть мальчик.
♦ одобрил friday13
Автор: Герберт Уэллс

Покупка орхидей всегда дело несколько рискованное. Перед вами темный комок каких-то высохших тканей, а в остальном вы должны довериться, смотря по вкусу, или собственному выбору, или уговорам аукционщика, или просто счастливому случаю.

Растение может оказаться или почти совсем мертвым, или оно может оказаться покупкой, в которой вы не раскаетесь, хотя только-только оправдаете затраченные деньги. Иногда же — сколько бывает и таких случаев! — покупателю посчастливится, и перед его восхищенными глазами каждый день начнут раскрываться всё новые прелести; богатство нежных красок, причудливый изгиб невиданных лепестков, неожиданная мимикрия... Всего один тонкий зеленый стебель, а на нем цветут и гордость, и красота, и доход, и может быть — даже бессмертие. Ведь этому чуду природы понадобится особое имя, а что лучше имени владельца? Например, «Джонсмития»?! Что ж, бывают названия и похуже.

Может быть, именно надежды на подобное счастливое открытие побудили Уинтер-Уэддерберна стать постоянным посетителем цветочных аукционов, а возможно, что ему решительно нечего было делать и ничто на свете его не интересовало. Застенчивый, одинокий, по натуре бездеятельный, он был достаточно обеспечен, чтобы не нуждаться, но недостаточно энергичен, чтобы искать занятий, требующих усилия. Он мог бы, пожалуй, коллекционировать марки или монеты, или переводить Горация, или переплетать книги, или открывать новые разновидности диатомовых водорослей. Но случилось так, что он выращивал орхидеи, гордясь своей единственной оранжерейной.

— У меня предчувствие, — сказал он как-то за утренней чашкой кофе, — что сегодня со мной должно что-то случиться.

Говорил Уэддерберн не торопясь, так же медленно, как двигался и думал.

— Не надо так говорить, — сказала экономка (она приходилась ему дальней родственницей). В ее понимании «что-то случится» имело только один, и притом самый печальный смысл.

— Вы меня не так поняли. Я не имел в виду ничего дурного, хотя... вряд ли я сам знаю, что имел в виду. Сегодня, — продолжал он, помолчав, — у Питерса будут продавать партию растений из Индии и с Андаманских островов. Поеду-ка и я взглянуть на них. Может, случайно мне и попадется что-нибудь хорошее. Вот и оправдается мое предчувствие.

Он протянул экономке пустую чашку.

— Вы говорите о цветах, собранных несчастным молодым человеком, о котором вы мне как-то рассказывали? — спросила она, наливая ему кофе.

— Да, — задумчиво ответил он, с ломтиком поджареной булки в руке. — Никогда со мной ничего не случается, — размышлял он вслух. — Почему бы это? Чего только с другими не бывает! Возьмите Харвея: на прошлой неделе — в понедельник он нашел шестипенсовик, в среду все его цыплята заболели вертячкой, в пятницу возвратился из Австралии его родственник, а в субботу Харвей сломал ногу. Какой вихрь переживаний! А у меня?..

— Пожалуй, я бы обошлась без такого вихря, — сказала экономка, — да и вам это было бы вредно.

— Возможно, что такие переживания и не всегда приятны. Но со мной, увы, вообще ничего не случается. Когда я был мальчишкой, со мной не бывало никаких происшествий. Когда вырос, ни разу не влюблялся. Никогда не был женат!.. Даже не представляю, как люди себя чувствуют, когда что-нибудь случается, что-нибудь действительно необыкновенное... Этому собирателю орхидей, когда он погиб, было всего тридцать шесть лет — он был на двадцать лет моложе меня. А он успел два раза жениться и один раз развестись, четыре раза переболеть малярией и раз сломать бедро. Однажды он убил малайца, и раз сам был ранен отравленной стрелой. В конце концов погиб от пиявок в джунглях... Само собой, всё это беспокойно, но зато как интересно! Кроме, пожалуй, пиявок...

— Я уверена, — убежденно вставила экономка, — ему это было вредно.

— Может быть! — Уэддерберн взглянул на часы. — Двадцать три минуты девятого. Я поеду поездом одиннадцать сорок пять, так что времени еще много. Я думаю надеть легкий пиджак — ведь еще совсем тепло, — серую фетровую шляпу, коричневые туфли. Думаю...

Он взглянул в окно на совершенно ясное небо, на залитый солнцем сад, затем — с легким сомнением — на лицо своей родственницы.

— Мне кажется, — сказала она твердо, — раз вы едете в Лондон, надо взять зонтик. Погода быстро меняется, а до станции отсюда далеко.

Из Лондона Уэддерберн возвратился несколько возбужденный.

Он приехал с покупкой! Редко случалось, чтобы он сразу решался, но на этот раз решился сразу и купил.

— Это Ванды, — перебирал он купленные орхидеи, — вот это Дендробиум, а здесь — несколько видов Палеонофиса.

Пока ел суп, он с нежностью посматривал на свои покупки. Растения были разложены перед ним на белоснежной скатерти, Уэддерберн медленно ел и всё рассказывал и рассказывал о них экономке. У него давно вошло в привычку по вечерам заново переживать вместе с ней, к их обоюдному удовольствию, свои поездки в Лондон.

— Я же знал, что сегодня со мной что-нибудь да случится. Вот я и купил всё это! Уверен, что некоторые из них, понимаете, хоть некоторые, должны оказаться замечательными. Не знаю — почему, но я просто уверен. Так уверен, будто кто-то мне обещал.

— Вот этот, — указал он на сморщенный клубень — точно не установлено, какой. Может быть, Палеонофис, а может быть, и нет. Вдруг это новый вид орхидеи, даже какой-нибудь новый род! Это последняя орхидея из тех, которые собрал бедняга Бэттен.

— Не нравится она мне, — заявила экономка. — Уж очень безобразная форма у этого клубня!

— По-моему, он просто без всякой формы.

— Как противно торчат вот эти штуки, — твердила она.

— Ничего, завтра упрячу их в горшок.

— Точно паук, который притворился мертвым, — сказала экономка.

Уэддерберн улыбнулся и, чуть наклонив голову набок, снова оглядел сморщенный клубень:

— Он, конечно, некрасив, этот жалкий комочек, но нельзя о таких растениях судить, пока они в сухом состоянии. Из каждого может выйти очень, очень красивая орхидея. Завтра у меня будет много дела! С вечера я всё обдумаю, а завтра уж примусь высаживать.

— Бедняга Бэттен! Его нашли не то мертвым, не то умирающим в мангровом болоте, — продолжал он через некоторое время, — а под ним одну из этих самых орхидей, раздавленную его телом. До этого он несколько дней болел какой-то местной лихорадкой. Кажется, даже был без сознания. Эти тропические болота такие страшные... Говорят, всю кровь до последней капли из него высосали пиявки в джунглях!.. Кто знает, может быть, именно этот цветок и стоил ему жизни.

— Цветку, по-моему, это ценности не прибавляет!

— Жена пусть слезы льет, обязан муж трудиться, — глубокомысленно заметил Уэддерберн.

— Подумать только, умирать и в таких условиях, в мерзком болоте! Болеть лихорадкой, а кроме хлородина да хинина и принять нечего. Предоставьте мужчин самим себе, они и будут жить только хлородином и хинином. А вокруг ни души, кроме противных туземцев! Говорят, андаманские островитяне — самые ужасные дикари, и уж во всяком случае ухаживать за больными они не умеют, кто же их там обучит как следует? И для чего жизнью жертвовать? Чтобы у людей в Англии были орхидеи!

— Что и говорить! Приятного в этом мало, но есть люди, которым такие приключения, кажется, нравятся, — сказал Уэддерберн. — Как бы то ни было, туземцы в его партии были достаточно цивилизованными, чтобы сохранить коллекцию, пока не вернулся его коллега-орнитолог из внутренних районов острова. Правда, они не разобрались в разновидностях орхидей и к тому же дали им завянуть. Хотя, знаете, от этого цветы мне кажутся лишь интереснее...

— Не интереснее, а отвратительнее. Я бы боялась, ведь на них, может быть, сидит лихорадка. Представить себе только: на этих уродах лежало мертвое тело... Я об этом раньше не подумала. Как хотите: мне кусок в горло не лезет!

— Хорошо, я уберу их со стола и положу на подоконник. Мне их там будет не хуже видно.

Несколько дней Уэддерберн почти не выходил из своей жаркой и влажной теплицы: всё возился с древесным углем, кусками тикового дерева, мхом и другими тайнами, известными любителям орхидей. Он считал, что для него настало замечательное, полное неожиданностей время. По вечерам, в кругу друзей, он не уставал рассказывать об орхидеях, снова и снова повторяя, что ждет от них чего-то необычайного.

Несмотря на тщательный уход, несколько орхидей из вида Ванда и Дендробиум погибли, но странная орхидея вскоре начала проявлять признаки жизни. Уэддерберн был в восторге. Как только он заметил, что орхидея оживает, он сразу позвал экономку, которая варила варенье.

— Вот это почка, — объяснял он. — Вот здесь скоро появится множество листьев. А эти штучки, которые пробиваются тут наружу, — воздушные корни.

— Они мне напоминают растопыренные белые пальцы, торчащие из бурого комка. Не нравятся они мне! — сказала экономка.

— Но почему?

— Не знаю. У них такой вид, точно хотят меня схватить. Нравится так нравится, противно так противно, — ничего с этим не могу поделать!

— Может, это только мне так кажется, но я не помню другой орхидеи с такими воздушными корнями. Смотрите, они чуть-чуть сплющены на концах!

— Нет, не по душе они мне, — повторила экономка, поежилась, точно ее знобило, и отвернулась. — Знаю, что глупо... Мне, право, жаль... а вам-то еще они так полюбились, — но я не могу забыть этот труп.

— Ну, может, он лежал и не на этом именно месте. Это просто моя догадка.

Экономка пожала плечами.

— Как бы там ни было, а эта орхидея мне совсем не нравится, — твердила она.

Уэддерберна и на самом деле немного обидело ее отвращение к орхидее. Однако это нисколько не помешало ему, когда вздумается, разговаривать со своей родственницей об орхидеях вообще и этой — в частности.

— Странная вещь — орхидеи, — сказал он как-то, — в них столько сюрпризов и неожиданностей. Знаете, сам Дарвин изучал их опыление и доказал, что у обыкновенной орхидеи такое строение, чтобы мотыльки могли легко переносить пыльцу от цветка к цветку. И что же? Оказывается, есть множество известных нам орхидей, строение которых препятствует обычному опылению. Например, некоторые Циприпедиумы. Среди известных нам насекомых нет таких, которые могли бы их опылить. А у иных Циприпедиумов вовсе нет семян.

— Но как же в таком случае они размножаются?

— Специальными отводками, клубнями, вот такими отростками. Это объяснить нетрудно. Загадка в том, для чего тогда цветы?

— Очень возможно, — продолжал он, — что и моя необычная орхидея может оказаться в этом смысле исключительной. Если так, я буду ее изучать. Мне давно хотелось стать исследователем, как Дарвин, но до сих пор всё было некогда или что-нибудь мешало. Сейчас начинают распускаться листья. Ну, пойдите же на них поглядеть!

Но экономка сказала, что в оранжерее чересчур жарко: голова разбаливается. Она ведь видела орхидею совсем недавно. Некоторые воздушные корни, теперь уже длиной свыше фута, к сожалению, напомнили ей длинные жадные щупальца. Даже во сне ей привиделось, будто они растут с невероятной быстротой и все тянутся к ней. Нет, она твердо решила, что больше на цветок и не взглянет.

Пришлось Уэддерберну восхищаться листьями необычайного растения в одиночестве. Они были, как всегда, широкие, но необычно блестящие, с темно-зеленым глянцем и с ярко-красными пятнами и точками у основания. Таких листьев у других орхидей он до сих пор не встречал.

Растение поставили на низкую скамейку, около термометра, рядом с нехитрым приспособлением — краном, вода из которого, падая на горячую трубу, проложенную в теплице, помогала сохранять здесь необходимую влажность.

После обеда Уэддерберн теперь только и делал, что гадал, как будет цвести необыкновенная орхидея.

Наконец, это великое событие свершилось!

Не успел он как-то раз войти в маленький стеклянный домик, как догадался, что орхидея распустилась, хотя большой Палеонофис и закрывал угол, где стояла его новая любимица. Воздух был напоен особым ароматом, пряным и душистым; он подавлял все остальные запахи в этой тесной, насыщенной испарениями теплице.

Едва уловив это благоухание, Уэддерберн бросился к орхидее.

Да! На трех свисающих, стелющихся побегах раскрылись огромные пышные цветы. От них и шел опьяняющий аромат, душистый и приторно-сладкий. В радостном восхищении Уэддерберн замер перед расцветшим растением. Лепестки крупных белых цветов были покрыты золотисто-оранжевыми прожилками. Самый нижний стебель извивался сложными кольцами, и местами к золоту примешивался чудесный голубовато-пурпурный оттенок.

Уэддерберн сразу понял, что его орхидея — совершенно нового, неизвестного вида.

Но какой невыносимый аромат! И какая нестерпимая жара!..

Цветы вдруг поплыли перед его глазами...

Он захотел проверить температуру. Нагнулся к термометру.

Внезапно всё зашаталось. Кирпичи под ногами заплясали. За ними — белые пятна цветов, потом — зеленые листья. И, наконец, вся оранжерея, казалось, наклонилась вбок и куда-то поплыла...

В половине пятого экономка, как обычно, приготовила чай. Однако Уэддерберн не приходил.

«Наверное, молится на эту ужасную орхидею», — подумала она и подождала еще десять минут.

«Нет, должно быть, у него часы остановились. Придется пойти его позвать».

Она пошла прямо в оранжерею, приоткрыла дверь и позвала его. Никакого ответа. Душный воздух теплицы был насыщен сильным запахом цветов. Что-то лежало на кирпичном полу между трубами отопления. Минуту она стояла в оцепенении.

Уэддерберн лежал лицом вверх под самой орхидеей. Воздушные корни ее теперь не извивались отдельными щупальцами в воздухе, а, тесно переплетенные в клубок серых жгутов и туго натянутые, впивались в его шею, подбородок и руки.

Она ничего не поняла. Потом разглядела, что к нему властно протянулись торжествующие щупальца и под одним из них по его щеке струйкой сочится кровь.

Она вскрикнула, кинулась к Уэддерберну и попыталась оттащить его от воздушных корней, которые присосались к нему как пиявки. Она обломала два отростка: из них закапал красный сок.

Теперь и у нее закружилась голова. Как они впились в него! Изо всей силы она старалась разорвать крепкий жгут, но внезапно и Уэддерберн, и белые цветы поплыли у нее перед глазами. Ей стало дурно, но поддаваться было нельзя. Оставив Уэддерберна, она быстро распахнула дверь: секунду она глотала свежий воздух. Тут ее осенило вдохновение.

Схватив цветочный горшок, она перебила им стекла в конце оранжереи. Затем быстро вернулась и с новыми силами стала оттаскивать безжизненное тело Уэддерберна. Орхидею она сбросила на пол. Цветок всё еще крепко цеплялся за свою жертву. Вне себя от ужаса, она вытащила на свежий воздух Уэддерберна вместе с орхидеей.

Теперь она догадалась оборвать один за другим все корешки и затем, освободив от них Уэддерберна, оттянула его прочь от страшного растения.

Он был мертвенно бледен. Из множества круглых ранок сочилась кровь.

В это время из сада подошел работник, нанятый Уэддерберном для разных услуг. Он услышал звон разбитого стекла и не понимал, в чем дело. Он был поражен, когда увидел, как экономка окровавленными руками волочит безжизненное тело. На мгновение ему пришли в голову самые невероятные мысли,

— Несите воды! — крикнула экономка, и ее голос рассеял его фантастические подозрения.

Вернувшись с несвойственной ему быстротой, работник застал экономку в слезах. Она держала голову Уэддерберна у себя на коленях и вытирала кровь с его лица.

— Что случилось? — на мгновение с трудом приоткрыв глаза, спросил Уэддерберн.

— Позовите ко мне скорее Энни и бегите за доктором Хэддоном! — приказала экономка работнику, как только он принес воды. — Я вам потом всё объясню, — добавила она, заметив его недоумение.

Когда Уэддерберн снова открыл глаза, она заметила, что он беспокоится, не понимая, почему лежит здесь.

— Вы потеряли сознание в оранжерее, — сказала она.

— А орхидея?

— Я присмотрю за ней.

Уэддерберн потерял много крови, но в остальном ничего серьезного с ним не случилось. Ему дали выпить смесь бренди с розовым мясным экстрактом и отнесли наверх в постель. О невероятном происшествии экономка коротко рассказала доктору Хэддону.

— Пройдите к оранжерее, — уговаривала она. — Взгляните сами!

Холодный воздух врывался через распахнутые двери, и нездоровый аромат почти рассеялся. На кирпичном полу, среди больших темных пятен, валялись увядшие воздушные корни орхидеи. Стебель сломался, когда орхидея упала, края лепестков свернулись и потемнели.

Доктор наклонился было над орхидеей, но, заметив, что один корень чуть шевелится, остановился в нерешительности...

На следующее утро необыкновенная орхидея всё еще лежала на том же месте, но теперь она начала разлагаться и уже почернела. Утренний ветер непрерывно хлопал дверью теплицы, все орхидеи Уэддерберна сморщились и поникли.

Но наверху у себя Уэддерберн был очень весел и болтлив. Он был в полном восторге от своего невероятного приключения.
♦ одобрил friday13
30 июля 2015 г.
Автор: Eldred

Усилившийся ветер лениво подгонял редкие облака, шумел в кустах по обеим сторонам насыпи и с особым рвением шелестел камышами, плотно растущими вокруг небольшого озера.

Для идущего вдоль железнодорожных путей человека расшалившийся ветер был одновременно и отдушиной, и помехой. С одной стороны, поток воздуха, бьющий прямо в лицо, принес долгожданную прохладу, а с другой — заставлял держать ухо востро и нервно вздрагивать при каждом шорохе.

Очередной июльский день подходил к концу, и солнечный диск, еще недавно слепивший глаза, медленно, но верно клонился к линии горизонта. Приближение ночи внушало некоторый оптимизм, и человек позволил себе немного расслабиться. Он сбавил шаг, а затем и вовсе остановился. Оглядевшись и не обнаружив поблизости признаков жизни, он буквально заставил себя оторвать сжатые ладони от велосипедного руля. Ехать вдоль железнодорожной насыпи, когда тропинка сплошь усеяна гравием и мелкой калькой, было бы слишком рискованно, ведь даже мелкий камешек в любой момент мог проколоть колесо. Однако железная дорога, ведущая за город, казалась относительно безопасным путем, так что у человека не оставалось особого выбора, и ему пришлось на протяжении нескольких часов осторожно катить велосипед рядом с собой.

Аккуратно опустив велосипед на траву, человек выпрямился, поправил сильно поношенную кепку, оттер выступившие на лбу бисеринки пота и снова огляделся. За прошедшие часы окружавший его пейзаж не слишком изменился: все то же проржавевшее железнодорожное полотно, все те же длинные и приземистые здания заброшенных индустриальных комплексов вдалеке. Относительное разнообразие вносило лишь озеро, окруженное высокими камышами, но купаться в нем человек все равно бы не стал — кто знает, а вдруг зараза успела проникнуть в стоячие воды. К тому же пловец из него никудышный.

Поморщившись, человек стянул с правой руки кожаную перчатку без пальцев и критично осмотрел руку. Кожа на ладони совсем запрела — неплохо было бы чем-то обработать или, по крайней мере, какое-то время не цепляться мертвой хваткой за велосипедный руль.

Путь все еще предстоял неблизкий, а силы уже были на исходе. До заката оставалось не так уж и много времени, а значит, следовало найти подходящее место для короткого отдыха. Таким местом вполне могло стать невысокое кирпичное строение, виднеющееся впереди и находящееся на некотором отдалении от насыпи.

Воспользовавшись остановкой, человек справил малую нужду, не отходя от лежащего на земле велосипеда, поправил лямки рюкзака и, вновь натянув перчатку, направился в сторону потенциального убежища.

Последние полторы сотни метров человек преодолел, приподняв велосипед над землей и стараясь ступать по возможности тише. Вскоре стало понятно, что небольшое здание не было достроено, хотя это в общем-то и неудивительно — подобные строения и в лучшие времена встречались на каждом углу этой Богом забытой страны. После того же, как зараза всего за несколько недель поглотила всю Восточную Европу, большинство уцелевших в поисках спасения потоком хлынули на запад, побросав свои дома и пожитки.

Тем не менее, каким бы заброшенным ни казалось недостроенное здание, утверждать на все сто процентов, что оно необитаемое, человек не мог.

Едва слышно ступая, он приблизился к черному провалу дверного проема и осторожно заглянул внутрь, готовый в любой момент запрыгнуть на велосипед и гнать что есть духу. Строение пустовало. Стены были изрисованы граффити и похабными непристойностями, по полу было разбросано какое-то тряпье, целлофановые пакеты, использованные шприцы и битое стекло. В углу, над здоровенной кучей испражнений, стыдливо прикрытой парой грязных бумажек, увлеченно жужжали навозные мухи.

Напряжение немного схлынуло, и человек, уже не таясь, завел велосипед внутрь здания. Прислонив двухколесного коня к стене, он стянул с себя рюкзак и принялся изучать его содержимое. Воды в бутылке должно хватить еще на день — может, два, если пореже прикладываться; из еды — только банка консервированной говядины, консервированная же кукуруза и пара жестких, как кора дуба, овсяных печений «Франзелуца». Судя по всему, пополнение запасов предстояло нескоро, так что человек ограничился тем, что откусил половину печенья и сделал короткий глоток из пластмассовой полуторалитровой бутылки.

Оперев велосипед на подножку и расположив его прямо перед собой, чтобы ни на секунду не выпускать из поля зрения, человек принялся расчищать себе место на полу, надеясь забыться на час-полтора тревожной полудремотой в обнимку со своим железным конем.

Увлекшись уборкой, он не сразу заметил, как в дверном проеме возник долговязый худощавый силуэт, на несколько мгновений заслонивший спиной лучи заходящего солнца. От непредвиденных последствий человека спасло лишь то, что вошедший и сам был немало удивлен, застав в своем временном укрытии чужака, сидящего на корточках и деловито разгребающего мусор, да еще и в компании неплохого, пусть и видавшего виды, велосипеда.

Кухонный тесак и пневматический пистолет «Байкал» остались на дне рюкзака. Воякой человек был примерно таким же, как и пловцом, и с предусмотрительностью у него, как видно, тоже бывало не все в порядке.

Прошли долгие несколько секунд, и вошедший, трезво оценив ситуацию, коротким жестом вытащил длинный армейский нож из-за пояса и решительно шагнул в сторону все еще сидевшего на корточках человека.

Того спасла лишь молниеносная реакция. Действуя подсознательно, на уровне инстинктов, человек резко выпрямился, обеими руками схватил велосипед, выставив его перед собой в качестве импровизированного щита, и всем весом налетел на противника. Вошедший явно не ожидал подобного, от неожиданности потерял равновесие и, падая на пол, выронил нож. В то же мгновение человек навис над упавшим с занесенным над головой велосипедом. Лежащий на полу заслонился одной рукой, второй тщетно пытаясь нащупать отлетевший в сторону нож. Велосипед тяжело опустился, с легкостью и хрустом преодолев сопротивление, затем снова взметнулся и еще раз обрушился на вопящего. Тот уже позабыл о выроненном оружии и вскинул целую руку в молящем жесте. Велосипед неумолимо взвился и с новой силой ударил, на этот раз по голове.

— Нет, нет, нет! — велосипед продолжал резко взлетать и еще быстрее падать, нанося все новые повреждения.

— Нет, нет, нет! — перемолотые в муку кости перестали трещать.

— Нет, нет, нет! — человек не обращал никакого внимания на истошные крики и все так же сосредоточенно поднимал велосипед.

— Нет, нет, нет! — красная пелена застилала человеку глаза и было не до конца понятно — зашкаливающий ли это адреналин или же все более прозаично и просто кровь поверженного врага заливает ему лицо.

— Нет, нет, нет! — только теперь человек понял, что душераздирающие вопли издавал он сам. Осознание заставило его выронить велосипед и обхватить дрожащими руками голову. Лежащий на полу давно перестал подавать признаки жизни, а его голова представляла собой сплошное месиво из раздробленных костей вперемешку с мозговой жидкостью. Как ни странно, крови на пол натекло не так уж и много, но стоило человеку поднять глаза, как он понял куда подевались ее остатки. Стены и даже потолок были щедро покрыты бордовой жидкостью, словно некий художник нанес хаотичные штрихи своей самой широкой кисточкой. Велосипед же практически целиком поменял свой цвет из черного в красный, а цепь и спицы украшали налипшие кусочки плоти.

— Нет, — в последний раз простонал человек и, схватив с пола забрызганный кровью рюкзак, вместе с велосипедом кинулся к выходу.

Оказавшись на улице, человеку на секунду подумалось, что он спит, и все происходящее — лишь очередной кошмар, от которого он вот-вот проснется в холодном поту. Все вокруг — железная дорога, камыши, вода в озере, заброшенные заводы вдалеке, все было окрашено в багровые тона, будто хлеставшая из поверженного недруга кровь каким-то образом залила все окрестности.

Чтобы прийти в себя, человеку понадобилось сначала взглянуть на заходящее за горизонт солнце, а затем бросить короткий взгляд в сторону, откуда к нему уже неслись, размахивая армейскими ножами, еще двое неприятелей, еще не знающих какая участь постигла их товарища.

Человек уже собрался было вновь выставить перед собой велосипед, но вовремя остановился и, уловив какие-то звуки, доносящиеся с железнодорожной насыпи, обернулся.

Зрелище застрявших в педалях кусочков мозга не смогло повергнуть человека в такой ужас. По телу прошла волна дрожи, он тут же забыл о приближавшихся вооруженных врагах, оседлал велосипед и принялся изо всех сил крутить педали.

Зловоние достигло носов бегущих с ножами людей и мигом заставило их застыть.

Несущиеся вдоль путей существа не завывали и не рычали — они вообще не издавали никаких посторонних звуков. Слышно было лишь их хриплое, с надрывом, дыхание, да как под их ногами шуршит гравий. Изорванная одежда, то тут, то там свисающие лоскуты кожи, покрытые слизью тела, дико изогнутые спины, изломанные конечности, подгнивающие носы и зияющие дыры на месте глаз — одна такая тварь, некогда бывшая человеком и оттого еще более мерзкая, вызывала панику и отторжение. По насыпи бежали с дюжину гниющих чудовищ. Непонятно было, как им удается так быстро двигаться, с переломанными-то костями и атрофированными конечностями.

Существа в несколько прыжков очутились возле замешкавшихся людей и до налегавшего из последних сил на педали человека донеслись поистине холодящие сердце крики. Он не оборачивался, но и без того примерно представлял, что творилось с нерасторопными мародерами. Отделяемые от тела руки и ноги, размотанные кишки и вываленные внутренности, откусанные куски плоти, раздавленные половые органы, подрагивающие нити оголенных мышц и все еще трепыхающиеся сердца, вынутые из грудной клетки — все это ему и прежде приходилось видеть, когда твари расправлялись с его друзьями и отставшими от группы незнакомцами.

Прилипшая к звеньям велосипедной цепи плоть не давала как следует крутить педали, но человек знал, что часть чудовищ во весь опор преследует его, а секундная остановка может стать для него последней.

Впереди показались вагоны давно сошедшего с рельс советского пассажирского поезда. Титанических размеров груда ржавого металлолома перекрыла почти всю дорогу по обеим сторонам насыпи. Проехать на велосипеде здесь было невозможно, а бросать двухколесного коня и пытаться скрыться на своих двоих означало неминуемую и по-настоящему мучительную гибель.

Вагоны приближались, и человек, в отчаянии пытавшийся глазами отыскать малейшую лазейку, куда бы он смог въехать на велосипеде, не обратил внимание на то, что последние лучи заходящего солнца уже несколько минут как окончательно скрылись за горизонтом. Шорох гравия под ногами преследователей постепенно стихал — твари отставали. Только после того, как ему пришлось притормозить перед завалившимся на бок поездом, человек решился обернуться. Существа, все как один, лежали на земле. Некоторые все еще слабо скребли кальку скрюченными пальцами, другие же распластались совершенно неподвижно.

Человек задержал дыхание, вслушиваясь в окружающие звуки, все еще не веря собственному везению. Он слез с велосипеда и на негнущихся ногах подковылял к первой застывшей на гравии твари. Он и сам не мог вспомнить, когда вскинул на плечи свой замызганный кровью рюкзак, но теперь, пошарив на дне, почти сразу нашел в нем именно то, что искал. Грузно повалившись на колени перед обездвиженным чудовищем, он занес для удара крепко зажатый в руке кухонный тесак.
♦ одобрил friday13
28 июля 2015 г.
Первоисточник: creepypasta.wikia.com

Автор: Slimebeast

Это открытое письмо кому бы то ни было. Если вы хотите, вы можете его прочитать, но я не ожидаю понимания от случайного зрителя.

Адресовано Любой.

Здравствуй. Если ты еще не знаешь, меня зовут Кэмерон. Я полагаю, тебе это уже хорошо известно, учитывая, что ты уже многое знаешь обо мне. Однако я должен быть уверен в том, что в будущем не возникнет путаницы. Мне, честно говоря, не очень хочется делить свою будущую жизнь с тобой, но ты уже предельно ясно дала мне понять, что у меня нет выбора.

Любая. Так я буду тебя называть. Несмотря на то, что ты, скорее всего, знаешь мое имя с самого начала, я еще ни разу не слышал твоего. Я не проявляю неуважения, называя тебя «Любой», а всего лишь подбираю наиболее удачное описание твоему телу, замеченному мной благодаря редким проблескам, когда мне удается уловить его размер и форму, не соотносимые с чем-либо, что я встречал до этого.

Целью данного письма (в предположении, что ты захочешь или сможешь его прочитать) являются несколько простых просьб к тебе. Я надеюсь, что оно никоим образом тебя не оскорбит, поскольку это не входит в мои намерения. Взгляни на мои слова не как на требования, но как на желания каждого человеческого существа вроде меня, которые тому хочется воплотить в жизнь.

Этот список не упорядочен в порядке возрастания просьб по важности, т. к. я записывал их сразу, как только они приходили мне в голову. Спасибо тебе за уделенное мне время.

01) Пожалуйста, дай мне знать, если ты получила и/или прочитала это письмо. В случае, если ты получила корреспонденцию, но твое поведение никак не изменилось, я сочту это за нежелание выполнять мои просьбы.

02) Пожалуйста, поведай мне свое имя, если только оно не «неизвестно» или не может причинить мне вред или горе. Например, если твое имя убьет меня, лучше будет, если я его знать не буду. Если оно вызовет боль или кровотечение, тогда также лучше будет, если я его знать не буду. Если твое имя не может быть произнесено или не может быть произнесено до определенной даты вроде «конца света», возможно, нам удастся согласовать позывной? Мне было бы очень приятно, если бы я мог рассказать о тебе людям, не называя тебя «Любой» или «чем-то», или чем бы то ни было ещё.

03) Если тебе необходимо сгибать свои лицевые щупальца, если, конечно, это вообще твое лицо, пожалуйста, делай это так, чтобы не ввести человека в гипноз и/или транс. Я не утверждаю, что ты — причина перечисленных несчастий, но я обычно прихожу в сознание в самом разгаре ужасающих ситуаций. Судя по всему, я послужил причиной большинства этих ситуаций, и я был бы очень благодарен, если бы ты смогла пролить свет на дело.

04) Когда ты издаешь звуки, пожалуйста, не делай это в ночные часы. Желательно не издавай звуки после заката. Если тебе НУЖНО издавать звуки ночью, пожалуйста, делай это тише, и, пожалуйста, постарайся уменьшить количество слогов. Я понятия не имею, что ты говоришь, если ты вообще что-то говоришь, но я уверен, что ты можешь контролировать свой голос.

05) Пожалуйста, не корми грудью, пока я ем. Я уважаю твою личную жизнь, но я часто вижу твое отражение на различных поверхностях, даже если ты находишься в другой комнате. Опять же, я могу лишь выстраивать дикие предположения, и если ты на самом деле не кормишь грудью и/или эти полупрозрачные сущности не настоящие дети, прими мои извинения, хоть моя просьба все равно должна остаться. Меня не столько тошнит от самого акта, сколько от вида их внутренних органов.

06) Пожалуйста, расскажи или покажи мне, куда ты спрятала кота.

07) Когда я кладу что-то на прилавок или в стол, я хочу, чтобы оно осталось там. Соли и перцу не место в спальне, и мой будильник не поможет мне в подвале. Пусть я и благодарен тебе за выраженную заботу, когда ты воткнула его в розетку, но я все равно не могу услышать его оттуда.

08) Пожалуйста, постарайся не сбрасывать свою кожу в гостиной. Я предпочел бы, чтобы ты делала это снаружи, хоть я и полагаю, что ты не можешь повлиять на процесс, и это нечто вроде естественной части твоего существования. Вне дома есть большой задний двор с шестиметровым забором во все стороны. Ты можешь оставлять свои шкуры там, и никто тебя не побеспокоит, я гарантирую это.

09) Пожалуйста, не напевай песни через воздуховод, как только я выкидываю их из своей головы. То, что ты знаешь песни, о которых я думал, по меньшей мере, интересно само по себе, но если я перестаю о ней думать, это означает, что я хочу, чтобы она исчезла. Вдобавок, я начинаю волноваться, когда слышу мотив «Yummy, Yummy, Yummy, I've got love in my tummy», тихо доносящийся из вентиляционной шахты.

10) Не связывайся со мной, когда я работаю. Я понимаю, что тебе может что-то понадобиться, или если причина срочная, но звонки и электронные письма мне, пока я нахожусь в офисе, выходят за границы уважительного поведения. Более того, я ни слова не понимаю из того, что ты говоришь и/или печатаешь. Я получил твое письмо, тема которого состояла из архаичных пиктограмм, но «Google Translate» не понял, что к чему. По сути, я даже получил письмо от отдела жалоб «Google», в котором была написана единственная фраза «даже не пытайся» крошечными красными буквами. Возможно, тебе это что-нибудь говорит, в отличие от меня?

11) Мне надоело наступать на миниатюрные машины по всему дому, и мне надоело вычищать мелкие кровяные пятна от того, что осталось от пассажиров.

12) ЕСЛИ ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ РАЗМЕЩАТЬ СТЕКЛЯННЫЕ СТАКАНЫ НА ЛЮБОЙ ДЕРЕВЯННОЙ ПОВЕРХНОСТИ В ДОМЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОЛЬЗУЙСЯ ПОДСТАВКАМИ. Мне без разницы, что налито в них: вода, сок или подозрительная оранжевая слизь, которая пугается отбеливателя. Пользуйся подставками.

13) Пожалуйста, не включай горячую воду до того, как я принял свой утренний душ. Это особенно раздражает меня, потому что ты не пользуешься ей для чего бы то ни было. К тому же я буду признателен, если ты перестанешь одновременно включать все краны, т. к. мои счета за воду скоро достанут до неба.

14) Пожалуйста, выбери цвет, которого ты хочешь быть, и, пожалуйста, ОСТАВАЙСЯ этого цвета на протяжении по меньшей мере часа. Твое постоянное переключение от черного к фиолетовому, от фиолетового к зеленому, от зеленого обратно к черному порой дезориентирует, а когда ты создаешь совершенно новые цвета ближе к середине процесса, меня начинает тошнить.

15) Ты не член моей семьи. Пожалуйста, не появляйся на семейных фотографиях, и если можешь, пожалуйста, убери себя из тех, на которых ты уже присутствуешь. К слову, тебе лучше не обращаться так с бабушкой Берти, и я очень надеюсь, что ты не стала бы вести себя так же, если бы встретила её в реальной жизни.

16) Меня к тебе не влечет. Я человеческое существо, которое умеет наслаждаться компанией других человеческих существ. Никакое число «подарков» не заставит меня изменить свою точку зрения. Более того, я совсем недавно порвал с пятилетним периодом отношений и не принял бы такой же подход со стороны особи моего вида, не говоря уже о тебе. Проблема не в тебе, а во мне.

17) Все говорят мне о том, что у людей должны быть большие пальцы. У всех моих знакомых есть большие пальцы. Сколько бы я ни настаивал на обратном, они говорят мне, что у меня тоже есть большие пальцы. Я ни в чем тебя не обвиняю, но это похоже на что-то, в чем ты можешь быть замешана. Я всего лишь делаю вывод по твоему прошлому поведению и не держу на тебя обиды. Вполне вероятно, что я прав, и у меня их никогда не было.

18) Я не хочу, чтобы ты спала в моих ногах на кровати. Я даже не уверен, спишь ли ты, но что бы ты там ни делала, я абсолютно уверен, что делать это там не стоит. Я часто поднимаю уровень тепла в помещении лишь для того, чтобы проснуться утром с обливающимся потом телом, в то время как мои ступни и ноги ноют от холода. Я не преувеличиваю, доктор сказал мне, что ты отморозила мои ноги. Я не хочу приобрести смертельные заболевания. Пожалуйста, найди другое место, где бы ты могла обустроиться на ночь.

19) Когда я смотрю телевидение, мне хотелось бы, чтобы ты перестала переключать каналы. Да, телешоу могут быть интересными. Да, мне в некоторой степени нравится наблюдать за соседским домом на экране. Тем не менее, мне не нравится, что переключение канала или выключение телевизора может стереть их с лица земли. Люди начнут беспокоиться, и рано или поздно я буду единственным, кто останется в живых с района. Из-за этого подозрение падет прямо на меня, а ты вообще думала о том, что будет с тобой, если меня заберут? Поверь, я наиболее любезный сожитель, которого ты сможешь найти.

20) Ты не президент. Ты не Элвис. Ты не Брэд Питт, Анджелина Джоли, Ганди, Джордж Вашингтон или Мартин Лютер Кинг. ТЫ НЕ КРИСТОФЕР УОКЕН, И ЭТО ПУГАЕТ МЕНЯ НА СОВЕРШЕННО ИНОМ УРОВНЕ. Мы оба знаем это, так что, пожалуйста, перестань пытаться.

21) В этом доме мы ходим по полу. Не по потолку или стенам. Ты можешь думать, что не оставляешь за собой следов, но следы ты оставляешь. Мне также кажется немного неприятным и отвлекающим то, что ты следуешь за каждым моим шагом над моей головой. Слюни или то, что я считаю слюнями, не улучшают ситуацию.

22) Не носи мою одежду. Мне надоело находить вещи растянутыми или измельченными, и обнаружение твоих маленьких «сувениров» в моих карманах может вывести из себя. Если тебе нужна одежда, ты можешь сделать её из своей старой кожи. Я не понимаю, зачем ты ее бережешь, если не для дальнейшего применения.

23) Держись подальше от моих профилей на электронной почте и социальных сетях. Не создавай аккаунты в соцсетях с моим именем и фотографией. Я не против, чтобы ты научилась пользоваться этими технологиями, но меня не радует перспектива привлечения людей в мой дом под моим именем и личиной. Вдобавок,если ты хочешь общения, тебе не поможет выкрикивание «УУЛУУУУ-ГАААААА... УУЛУУУУ-ГAAAAAAAAAA» на них.

24) Не кидай вещи в меня. Ничего. Никогда. Я знаю, каков будет твой ответ на это, но я повторюсь — ничего. Даже подушки и плюшевых животных. Инструменты и тарелки не исключение. Я тебе не мусорное ведро, и мне не нравится, когда я просыпаюсь, покрытый мусором соседей.

25) Наконец, самый важный пункт: мне не нравится и никогда не нравилась наша игра в мусорную охоту. Я знаю, что ты вкладываешь много времени и усилий в эту игру, и места, где ты прячешь «вещи», очень изобретательны, но я больше не хочу участвовать в этом. В первый раз, когда ты сделала это без предупреждения, я был уверен, что быстро умру без основных органов. То, что я был всё ещё жив после нескольких минут, немного успокоило меня. Да, это было очень мило с твоей стороны, когда ты дала мне первую подсказку с указанием места, где была спрятана моя печень, но, несмотря на это, я считаю игру жестокой. Я настоятельно прошу тебя прекратить данную форму развлечения.

В общем-то, это всё, Любая. Я и правда надеюсь, что я не ранил твои чувства, и надеюсь, что мое предположение о том, что у тебя есть чувства, не обидело тебя. По правде сказать, я могу свыкнуться с твоим пребыванием в моем доме. Все не так плохо. Например, серебряные самородки, что ты производишь, оказываются очень полезными, когда приходит время оплачивать счета. Впрочем, как я уже сказал, если бы счет за воду был чуть ниже, у нас было бы больше денег на руках и больше приятных вещей.

Я надеюсь, что нам удастся хотя бы частично решить некоторые из этих проблем. Если тебе удастся связаться со мной каким-либо способом, я был бы рад обсудить возможные пути их решения с тобой.

Спасибо тебе за уделенное мне время.

С уважением, Кэмерон.

P. S. Если ты не можешь выполнить условия ни одного из пунктов, я ПО МЕНЬШЕЙ МЕРЕ был бы рад возвращению кота.
♦ одобрил friday13
26 июля 2015 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Булахов Александр

Выражаю благодарность: Сергею Писклову — хозяину агроусадьбы в Мире — за интересную жизненную историю, рассказанную им ночью у горящего костра, и благодаря которой в моей голове родилась идея, появился новый сюжет и новые герои.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ПРИЕХАЛИ

1

Когда машины Радецких въезжали в тихий и уютный посёлок городского типа под названием Мир, утреннее солнце всё ещё находилось низко над землёй. Сергей Визглов открыл глаза и не поверил в то, что именно это место так сильно звало его сюда, что именно оно шептало ему о настоящей полноценной жизни, которую он за свои тридцать пять лет так ещё и не увидел, не почувствовал. Может быть, из-за того, что душа его требовала намного больше того, что у него было. И он часто ощущал, что не живёт, а гниёт в забытой богом деревушке «Грабово», состоящей из двух улиц и трёх десятков домов, расположенных у чёрта на куличках.

Высоко поднимающиеся в небо необъятные тополя — и такие же древние, как сам Мир — приветствовали его мощными раскидистыми ветками. Он смотрел на них через открытое окно автомобиля и удивлялся тому, что жители посёлка до сих пор их не спилили, не вынесли им приговор. А ведь эти деревья-великаны могли запросто рухнуть на частные дома, в соседстве с которыми они росли.

— Вот и приехали, дорогая! — воскликнул Сергей, показывая своей жене и двум дочкам, что он ни капельки не волнуется и ничего не боится. — Смотрите, какой красивый городок. Он обязательно покорит ваши сердца.

— Скорее доведёт нас до развода! — высказала своё мнение Светлана.

— Ничего-ничего! Главное не дрожать от страху, — усмехнулся Сергей в ответ и заулыбался. — Всё у нас будет хорошо. Вот увидишь.

Грузовой «ГАЗончик» и «Нива» — знавшие первых динозавров на земле машины Радецких — спускаясь по склону дороги, проскочили мимо детского садика, продуктового магазинчика и повернули на кольцо центральной улицы, внутри которого расположился рынок и небольшой парк с памятниками и скамейками.

— Светка! — выкрикнул Игорь Радецкий и сбавил скорость «Нивы» до двадцати километров в час.

— Чего тебе?

— Не дрейфь, конфетка!

— Да, пошёл ты в тыкву! Тебе легко говорить. У тебя нет на шее ни жены, ни детей. И терять тебе нечего. А мой дурак ради этого сомнительного магазинчика продал всё, что у него было.

— Всегда есть что терять, — громко вздохнул Игорь. — Не только вы так серьёзно рискуете! Мы с Семёном тоже чуть ли не «ва-банк» пошли.

— И моего дурня за собой потащили.

— Мыгы. Кто не рискует, тот не пьёт шампусика.

— Друзья детства! Не разлей вода! — не унималась Светлана. — Жаль, что моя матушка вас всех ещё в детстве не перестреляла из двустволки, когда вы к нам в сад за белым наливом полезли.

— Патронов на всех не хватило бы.

— Хватило — зря сомневаешься! Сейчас моя голова бы ни о чём не болела.

— Ага, — заржал Игорь. — Сидела бы сейчас посреди своего садика, в носу колупалася, яблочки грызла и думала, куда ж все нормальные мужики подевалися.

«Нива» тормознула возле двухэтажного дома, справа от которого располагались въездные ворота на участок, прилегающий к этому дому. Около ворот уже стоял «ГАЗончик», загруженный старой мебелью.

Сергей открыл дверцу и выскочил из машины. Светлана проводила взглядом удаляющегося мужа, который, по всей видимости, бросился открывать замок на воротах, а ведь ключи были не только у него.

Участок, на который вскоре въехали машины Радецких, был совсем неухоженный, заросший бесполезной высокой травой, борщевиком и дикими кустарниками. Но он радовал наличием на нём детской площадки, двух сараев, беседки, двухкомнатного домика для гостей, старого открытого бассейна, гаража и шикарного вишнёвого сада.

В прохладном воздухе, наполненном ароматами цветущих растений, ощущалась чистота и свежесть. Сергей, стоя возле «Нивы», слушал птиц. Они веселились вовсю, пели и пересвистывались. Дразнили друг друга. День для них уже давно наступил.

Визглов ждал этого дня, как заключённый в тюрьме ждёт своего освобождения: с тревогой и неуверенностью в то, что всё будет хорошо, и с невыносимою тоскою. Он презирал этот день за то, что ему придётся сегодня отдать все свои сбережения — всё до копеечки (даже деньги, вырученные за продажу дома) — в общую копилку, в дело, которое может погубить его окончательно, бесповоротно и выкинуть на обочину жизни.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
26 июля 2015 г.
Автор: Limo53000

Прошло уже три года, как эта гостиница стала заброшенной. Сносить её, я так понимаю, никто не собирается. А зачем? Никому не мешает, даже территория никому не нужна. А это и не удивительно, потому как она стоит в плохом микрорайоне, где живут только алкоголики, наркоманы и бомжи. А проработала она совсем немного, пока, видно, владельцы не поняли, что клиенты десять раз подумают, прежде чем заселяться туда. Даже те, кто проездом был, обходили весь район стороной. Дело не в том, что гостиница была плохо построена или недостаточно оборудована, все дело в том, где она стояла. А через год, когда хозяевам надоело понижать цены на комнаты, они просто ее закрыли. Теперь никому до нее нет дела. Там собирается и молодежь, и наркоманы, и даже бомжи живут. Все лучше, чем на улице.

Я часто посещаю это место. По своей натуре я люблю такие места. Оно мне напоминает что-то, но не могу вспомнить, что именно. Есть даже в этой гостинице мое любимое место, где большую часть времени я и провожу. Это обычный однокомнатный и теперь пустой номер с видом на город. Обои порваны, на полу окурки и бутылки. В целом ничем не отличается от других комнат, но когда я там нахожусь, меня посещает навязчивое чувство, что меня кто-то ждет. Возможно, при жизни меня ждала как раз моя семья.

Таких же, как я, здесь немного. Они, как и я, просто слоняются по коридору или стоят на одном месте всю ночь. Я здесь бываю часто и хожу сюда приблизительно год, но ни с кем из них я еще не разговаривал. Им нет никого интереса до меня или до живых, они мертвы уже давно. Иногда я за ними наблюдаю. Некоторые из них довольно скучные и неинтересные, потому как имеют особенность пялиться все время в окно или в угол. Есть такие, которые не любят стоять на одном месте. Они постоянно ходят из комнаты в комнату, бывает, даже носятся без причины. Я думаю, они просто пытаются вспомнить, кем они были. Проблема в том, что это не получится. Они, как и я, стараются ухватиться за то, что связывало их с прошлой жизнью. Даже когда я нахожусь в той комнате, я испытываю чувства, но при этом не могу вспомнить даже имена родителей. Все человеческое во мне постепенно угасает, но я верю, что так надо. Я верю в то, что это еще один этап, который ты должен преодолеть сам, чтобы наконец обрести покой.

Почему смерть считают такой страшной? Я не помню, почему я так ее при жизни боялся. Удивительно, но я хорошо помню как умер. Это было четыре года назад — я возвращался домой с работы пешком. Был уже вечер, падал снег, на дорогах была суета, все спешили домой, к своей семье, к тем, кто тебя любит и ждет. Меня тоже кто-то ждал. Потом визг колес и удар... Было совсем не больно. Я лежал, и мне становилось все холоднее. Я не мог шевелиться и даже моргнуть, но все время чувствовал этот холод. Возможно, к тому моменту я и умирал. Пока я лежал, я думал обо всем на свете. Я даже вспомнил, как во втором классе у меня украли ластик, а я закатил истерику по этому поводу. Когда я это вспомнил, лежа на спине, было смешно. У меня побежала слеза по щеке, а она, к моему удивлению, была такой теплой. Потом свет, очень яркий. Это был фонарик. Я плохо слышал, о чем говорили те люди, как будто я слушал под водой. В этот момент я вспомнил, как купался на озере. Это было яркое воспоминание, и очень красочное. Потом все погасло.

Я скитался вокруг, это было как во сне, я не мог ничего понять. Все было мне знакомо, но при этом я не понимал, где нахожусь. Не знаю, сколько с тех пор прошло времени, пока я не пришел в себя. К этому моменту я был на окраине города рядом с уже закрытой гостиницей. Времени все обдумать у меня была уйма, я ведь никуда теперь не спешил. Первым делом, когда пришел в себя, я направился домой и понял, что его нет. Вернее, моя семья теперь живет в другом месте. На тот момент я всех знал из моих родных, а теперь... Неважно, я направился туда, откуда пришел. Позднее я понял, что когда ты мертв, тебя не держат оковы — считается, что мертвые обитают там, где погибли, но на самом деле это не так. Я мог направиться, куда хотел. Но у меня не было желания покинуть сам город. Возможно, я полагал, что могу все еще встретить свою семью. С тех пор прошло четыре года.

Сейчас я нахожусь опять в той комнате и смотрю в окно. На секунду я подумал, что становлюсь таким же, как те овощи, бесцельно блуждающие по коридорам. Опять в здании играет громкая музыка. Не могу сконцентрироваться, и впервые меня пробирает злость. И тут я вспомнил один случай, случившийся в то время, как я только начал сюда ходить. Однажды сюда заявилась какая-то секта сатанистов, которая резала тут кур и разукрашивала стены кровью. Мне немного было обидно, что никому потом нет дела все за них убирать. При жизни я помню, что видел их росписи в заброшенных домах, где я раньше с друзьями в детстве играл. Естественно, я сделать ничего не мог. Мы могли только наблюдать за этим и просто ждать, когда они закончат. Я уже собрался уходить, как вдруг заметил одного умершего, который стоял и наблюдал за всем этим, как и я. До этого момента я думал, что один недоволен происходящим, а он был просто в бешенстве. Он трясся от злости и был готов на что угодно, чтобы те прекратили. Что было дальше, для меня так и осталось загадкой. Сатанисты, судя по всему, вызывали демона или кого там еще, не подозревая, что в двух метрах от них стоит само зло, которое не могло обрести покой много лет. Он терпел этот шум из года в год. Видимо, этот их ритуал стал последней каплей для него. Он размахнулся и ударил по стене. Грохот от удара был как от выстрела, плюс эхо разлетелось по всей гостинице. Сатанисты, мягко говоря, охренели — но не после этого удара, а после того, как увидели неожиданно появившуюся вмятину от кулака в бетоне. Ну а через пару секунд их уже не было в здании. Честно говоря, если бы у меня было пищеварение, я бы сам наложил после такого спектакля. Сейчас, спустя много лет, я узнал того мертвеца. Все это время он был здесь и смотрел в окно, как будто ждал кого-то. Не понимаю, как он это сделал.

Я сидел в своем номере в углу комнаты в тот момент, как услышал, как за окном идут строительные работы. Не понимаю, как я не услышал их раньше. Я будто отключился, не знаю, как именно. Но мне все равно, ибо я мертв. Судя по всему, решили наконец-то сравнять гостиницу с землей. Не знаю, что делать дальше и куда идти. Эта комната через несколько минут перестанет существовать, но именно она помогала мне держаться и не сойти с ума. Но выбора нет, придется скитаться в поисках нового дома. Если я останусь, я стану похож на тех безмозглых существ, что бродят по улицам.

Возможно, мне повезло, а возможно, это судьба, но я нашел новое пристанище для себя — пустующий дом, но, к сожалению, он сдается, и в будущем придется его делить с новыми хозяевами. Странно, но эта улица, где стоит дом, стала совсем другой. Я узнал ее кое-как — не понимаю, столько времени прошло.

Дом мне очень нравится. Здесь есть старое кресло — видимо, прошлые хозяева забыли забрать. Пока я скитался по улицам, я задумался о своей семье. Теперь я ее не помню совсем, а главное, я не хочу их видеть. Я зол на них. Мне кажется, они меня бросили, уехали, оставили меня здесь. Я никого не хочу видеть, никого.

Это мой дом, мой и точка. Я не потерплю присутствия кого-либо здесь. Я убью любого. Убью, если он только посмеет остаться здесь хоть на денек. Убью. Дом мой, я не собираюсь искать другой. Убью любого.
♦ одобрил friday13
26 июля 2015 г.
Первоисточник: ssikatno.com

Автор: З. Р. Сафиуллин

Джон Уокер смотрел на картину, точно дитя, завороженное сказочным салютом в рождественскую ночь.

На картине был запечатлен взгляд. Этот взгляд веял чувством безысходности и мертвенным спокойствием. В нём совершенно отсутствовали какие-либо эмоции, что заставляло проникнуться вопросом: «А был ли жив обладатель этого взгляда?».

Парадокс.

После таких рассуждений этот вопрос становился риторическим. Где-то из глубин сознания всплывала уверенность в том, что обладатель был живее всех живых. С течением времени, продолжая рассуждать, поневоле начинаешь ощущать тревогу, понимая, что этот взгляд ты точно где-то видел.

— Крис, чей это взгляд? — спросил Джон своего приятеля, по-прежнему не отрывая глаз.

— Может быть, невинной девушки, на чью долю выпало зверское нападение глубокой ночью, — ответил голос за спиной.

— Нет. Исключено. Тебе, наверное, приходилось слышать о таком понятии, как «взгляд смерти»? Когда человек умирает, то последний кадр его жизни остаётся запечатленным в отражении глаза, а здесь...

— Ничего подобного я не слышал. Что-то ты совсем расфилософствовался, — ответил Крис Стивенсон.

— ... здесь ничего нет, — продолжал говорить Джон, не замечая своего товарища. — Этот взгляд подобен колодцу, на чьё дно канули все цвета и чувства, весь свет...

— Джон, твоё психическое состояние в последнее время оставляет желать лучшего. Ты же пьёшь те лекарства? — обеспокоенно выдал Крис.

Джон не отреагировал на вопрос.

— Простите, — обратился он к мимо проходящему администратору выставки. — Вам случайно не известен автор этой картины?

— К сожалению, нет. Но я знаю, что эта картина была найдена в сгоревшем особняке недалеко от Элион-мессив, — ответил пожилой мужчина. — Даже чудно, что данное творение совершенно не пострадало.

— А владелец особняка? Он погиб? Неужели не было найдено тела?

— Простите, но подобной информацией я не располагаю. Вас заинтересовала картина? Я вам ничем помочь не могу.

— Нет. Его ничего не заинтересовало, — вмешался Стивенсон. — Мы, пожалуй, пойдём. Всего вам наилучшего.

— Но... Погоди... — попытался запротестовать Джон.

— Нет. Идём. Тебе надо подышать воздухом, — схватив товарища под руку, Крис быстрым шагом направился к выходу. — Это совсем не смешно. Зачем спрашивать подобное? Что тебе с этой картины?

— Ты не понимаешь. В этой картине есть какая-то загадка, — не унимался Уокер. — Этот взгляд, он необычен. Чьи глаза изображены на этой картине? Кто автор сего творения?

— Автором мог быть совершенно обычный малоизвестный художник, который просто решил нарисовать взгляд. Взгляд мог принадлежать его дочери или любовнице, а может, собственной матери. Джон, приди в себя! Ты ведешь себя очень странно. Ты пьёшь лекарство доктора Хоггарда?

Джон остановился и глубоко задумался. Крис озадаченно посмотрел на него.

— Матери? Дочери?..

— Так, Джон, пора домой. Тебя ждёт любящая супруга Лара. Наверняка она уже заждалась. Ей-богу, проторчали на этой выставке четыре часа!

— Да-да. Мне надо домой, — проговорил Уокер.

— Вот и хорошо. Надеюсь, что ты сможешь добраться до дома, — сказав это напоследок, Крис свернул в сторону улицы Холлидей-стрит.

* * *

До дома Джон Уокер добирался уже один. Его мучили мысли о картине. «Чей это взгляд? Как автор смог его изобразить?» — эти вопросы адским вихрем опустошали разум Джона. Казалось, что он сходил с ума.

— Этот взгляд. Я должен узнать, — повторял он вслух.

Улицы окутала тревожная тьма, точно жирная клякса лист рукописи, заставляя меркнуть за собой людские творения. На широкую аллею падал свет фонарных столбов, такой же бледный и холодный, как поздняя осень.

Джон шёл по аллее, порой кидая испуганный взгляд в сторону кривых когтистых теней на дорожке, которые на самом деле являлись лишь тенями веток деревьев. Под ногами шуршали опавшие листья, некоторые были настолько сухими, что издавали хруст. Сгустился туман.

Внезапно прямо перед Джоном опустился ворон.

Уокер в недоумении остановился и глянул на птицу. Та недовольно каркнула.

— Точно... Хотя нет, но вдруг... — эти бессвязные фразы слетали с уст Джона, точно осенние листья с нагих деревьев. — Я должен убедиться...

Внезапно Джон резко подался вперёд и накрыл своим телом потерявшего бдительность ворона. Он схватил птичье тело и попытался осмотреть его. Ворон пронзительно закричал.

— Да перестань уже! — крикнул Уокер и, сжав рукой птице голову, резко дёрнул в сторону. — Будь послушной. Тихой...

Ворон замолк.

Джон внимательно начал изучать мёртвые глаза птицы. Он поворачивал её голову в разные стороны, старался осмотреть со всех ракурсов.

Подул холодный ветер.

— Нет! Не может быть... — Уокера внезапно охватила истерика. — Ты не должен был сдохнуть. Слышишь! Глаза! Мне нужны живые глаза! — Джон, охваченный безумием и отчаянием, начал трясти тело мёртвого ворона.

Тьма на улице сотрясалась, впитывая в себя звуки хруста птичьих костей, треска рвавшейся плоти. В окнах домов можно было разглядеть лица, наблюдающие за мужской фигурой, которая быстро бежала куда-то в сторону Номэл-Роуда.

* * *

Крис встал с кровати и взглянул на циферблат своих научных часов, стрелки которых показывали ровно девять утра. Сегодня у него в планах было навестить Джона, ибо тот уже как пятый день не выходил из дома.

Стивенсон принял расслабляющий душ и начал приводить себя в порядок. Закончив, он спустился на первый этаж своего дома и направился к кухне. На завтрак он решил довольствоваться обычными тостами с плавленым сыром, парой сваренных яиц и чашкой кофе. Крис прекрасно понимал, что надолго в гостях не задержится, поэтому попутно начал придумывать планы на сегодняшний день.

На редкость тёплое яркое солнце ползло по небосводу. Окна домов отражали блики, окрашивающие осенние улицы в насыщенно-летние цвета. На улице мелькали знакомые лица: Мистер Браун со своей женой Агатой, Роджер Паркер — местный почтальон, Джеймс Андерсон — малоизвестный писатель ужасов, который ещё являлся близким другом Криса. Стивенсон ехал с замечательным настроением, приветливо улыбаясь знакомым людям. Спустя двадцать минут он подъехал к дому Уокеров.

Крис вырубил двигатель своего «Форда» и направился к входной двери, кинув взгляд на занавешенное окно спальни Джона.

«Неужели ещё спит?» — подумал Стивенсон.

— Джон, ты там не умер? Твой товарищ Крис пришёл! Принимай гостей! — громко сказав это, он толкнул дверь.

Она оказалась открытой.

Стивенсон в недоумении окинул взглядом холл. Царило безмолвие, какой-то странный запах витал в стенах. Крис шагнул за порог. Тишина.

Крис бросился к лестнице на второй этаж, где находилась спальня Джона. Сердце истошно билось в груди, точно птица в клетке, ноги с каждым шагом слабели и подкашивались. Стивенсона охватило непонятное чувство тревоги.

Он вошёл в спальню.

Теперь сердце просто разрывало грудную клетку. Голова наполнилась свинцом, а ноги уже не могли держать обмякшее тело. Он рухнул на пол, не в силах закричать. В комнате было темно, но Крис отчетливо увидел этот кошмар.

На полу лежало тело Лары Уокер, чья застывшая гримаса выражала адскую боль и животный ужас. На её шее зияла рваная рана, которая давно уже выпустила все соки, из-за чего девушка казалась бледной, как лист бумаги.

— Её взгляд не подошёл, — послышался голос в дальнем углу. — Даже после смерти её глаза не были такими, как на той картине.

Этот голос принадлежал Джону, который сидел у зеркала спиной к Крису и раскачивался из стороны в сторону.

— Я не хотел. Я попросил потерпеть, но она так кричала...

— Джон, господи... Что? Что ты наделал?.. — шептал Стивенсон. Он отказывался верить в то, что слышит и видит. Ему впервые в жизни довелось увидеть столько крови. Пол напоминал огромный лепесток алой розы.

— Крис, ты не поверишь, — выдал безумец и засмеялся. — Я нашёл этот взгляд. Да! Взгляд на той картине — это взгляд убийцы. Взгляд того, кто смог убить самого близкого человека. Глаза — это зеркало души, а совершив такое, ты теряешь душу. Зеркало! Я увидел этот взгляд в зеркале!

— Боже правый... — шептал Крис.

— Я боялся, что этот взгляд исчезнет. Я боялся, что он померкнет, и мне снова придётся сделать это. Нельзя было этого допустить, — Джон медленно повернулся в сторону Стивенсона. — Было совсем не больно...

Вместо его глаз зияли кровавые дыры. На щеках и подбородке отчётливо виднелись красные полосы свернувшейся крови. Кошмарную картину дополняла безумная улыбка на лице.

— Крис, я должен убедиться, что взгляд не пропал. Подойди, Крис, — Джон слепо протянул окровавленную руку, сжатую в кулак. — Мои глаза. Ты должен проверить.

Стивенсон не мог пошевелиться, не мог закричать.

— Крис, я знаю, что ты здесь...
♦ одобрил friday13
26 июля 2015 г.
Автор: JustJack

Риту опять уволили с работы. Опять конфликт с руководством. Приехав в Москву три года назад, она так и не смогла смириться с вечной должностью «помощник руководителя», ведь в своем городке она была «звездой». Рита была уверена, что достойна намного большего. Правда, образования у нее не было, языков она не знала, но у нее было главное — уверенность. Уверенность в том, что она сама должна быть руководителем, и не меньше. И она не намерена тратить свое время на придурков, которые этого не понимают. Так она и сказала своему непосредственному руководителю, швырнув заявление об уходе ему в лицо.

«Да пошел он и работа эта, буду искать руководящую должность, замдиректора минимум», — размышляла Рита, направляясь к метро. Она взглянула на относительно дорогие швейцарские часы, пусть и не золотые, а позолоченные. Подарок от бывшего поклонника. Они встречались пару месяцев. Он бросил ее тут же, как только Рита заикнулась о серьезных отношениях.

Время было уже полдвенадцатого, но она особо не спешила. По дороге она купила себе две бутылки дешевого «Советского шампанского» — одну усосала прямо в сквере, возле работы, вторую допила в процессе путешествия от сквера до метро. Настроение заметно улучшилось.

А вот и метро. Она рылась по карманам и в сумочке, пытаясь найти карточку на 20 поездок. Но та, как назло, куда-то запропастилась. Вдобавок она ободрала о ключи перламутровый лак на ногте. Но это не испортило Рите настроение. А вот и карточка нашлась...

Народу возле метро совсем не было, кроме какой-то бомжихи, которая сидела, прислонившись спиной к мраморной колонне у входа. Несмотря на теплый июльский вечер, та была одета в какое-то подобие пальто или плаща непонятного цвета. На голове была грязная косынка, из-под которой пробивались некогда черные, а теперь седые волосы. Одутловатое синее лицо. Типичная алкашка. Обычно Рита избегала подобных людей, она их даже за людей не считала. Сильный всегда пожирает слабого, а люди, подобные этой бомжихе, вообще недостойны жить — только путаются под ногами. Да, Рита была карьеристкой, легко «прыгала по головам», подставляла и могла предать, если это сулило хоть какую-то выгоду. Она называла это деловым подходом к жизни. В общем, Рита определенно не была нравственным и хорошим человеком, но и у нее бывали редкие моменты сочувствия и человеколюбия. Сейчас был как раз один из таких моментов.

Она подошла к женщине, и положила ей руку на плечо:

— Эй! Вы меня слышите? Женщина, вам помочь?

Та не отвечала. Рита хотела еще что-то сказать, как вдруг незнакомка резко открыла глаза и, дернув плечом, сбросила руку девушки.

— Че надо? — хриплым, пропитым голосом спросила она.

— Да я просто помочь хотела, может, нужно чего...

— Ничего мне от тебя не нужно, помочь она хотела... Себе сначала помоги, сука! — бомжиха смачно плюнула в сторону Риты, но не попала: та проворно отскочила в сторону.

— Ну и подыхай здесь, дура сумасшедшая!

Рита бегом просилась к турникетам. За спиной раздавался смех бомжихи, похожий на воронье карканье: «Ха-ха-ха, помочь! Никто мне не может помочь! Сколько пытались! А уж ты сколько раз пыталась! Мне не вырваться! Застряла я здесь! Ха-ха-ха!»

Рита была уверена, что видит эту сумасшедшую в первый раз. О чем она говорит? Хотя что взять с сумасшедшей...

Домой она доехала без происшествий.

После этой встречи жизнь Риты сильно изменилась — она нашла хорошую работу, у нее появились деньги и влияние. Но потом так же резко началась черная полоса: она крепко подсела на тяжелые наркотики и азартные игры. Все деньги, имущество, да и саму себя она «проколола» и проиграла. Постепенно она скатывалась все ниже. В итоге нарвалась на «черных риэлторов» и осталась и без единственной квартиры и без денег.

Много лет она скиталась по вокзалам, побиралась у церкви и у метро. Подавали мало, но на водку и нехитрую закуску хватало.

Однажды ночью Рита уже изрядно приняла на грудь и спокойно спала у входа в метро — там хоть крыша есть, если дождь пойдет. Она спала, и в пьяных видениях перед ней галопом проносились образы из ее неудавшейся жизни.

Вдруг кто-то тронул ее за плечо. «Менты, наверное, щас гнать будут», — сварливо подумала Рита и слегка приоткрыла глаза. Нет, рука женская, ухоженная... Перламутровый лак, золотые часы...

— Эй! Вы меня слышите? Женщина, вам помочь?..
♦ одобрил friday13