Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВЫМЫШЛЕННЫЕ»

24 августа 2015 г.
Автор: Брэм Стокер

Когда подошло время экзамена, Малколм Малколмсон задумал где-нибудь укрыться, чтобы никто не мешал его занятиям. Его пугали увеселения и рассеяние приморских городов, да и сельское уединение внушало ему опасения, ибо он издавна знал его прелесть, и потому юноша решил найти какой-нибудь тихий маленький городок, где ничто не станет его отвлекать. Малколм не посвятил друзей в свои замыслы, полагая, что все они посоветуют ему места, где они не раз бывали и где его примутся осаждать их бесчисленные знакомые. Избегая общества друзей, Малколмсон стремился избавиться от докучного внимания и оттого стал искать укромное место, не прибегая к чьей-либо помощи. Он уложил в чемодан одежду и все необходимые учебники и справочники, а потом взял билет до первой незнакомой станции в расписании местных поездов.

Выйдя спустя три часа на перрон в Бенчёрче, он испытал истинное удовлетворение, так как уничтожил все следы и мог спокойно предаваться ученым занятиям, не опасаясь непрошеного вторжения. Он прямиком направился в единственную гостиницу городка и остановился там на ночь. В Бенчёрче устраивались ярмарки, и потому раз в три недели его переполняла шумная толпа, но в остальное время он был уныл, как пустыня. На следующий день Малколмсон принялся искать пристанище еще более уединенное, чем тихая гостиница «Добрый странник». В городе ему приглянулся лишь один дом, без сомнения воплощавший самые безумные представления о тишине и покое; на самом деле его даже нельзя было назвать тихим — в полной мере описать степень его уединенности мог лишь эпитет «заброшенный». Дом этот был старый, со множеством пристроек, приземистый, в стиле короля Якова, с тяжеловесными фронтонами и необычайно маленькими и узкими оконными проемами, каких обыкновенно не встретишь в домах тех времен, окруженный высокой и толстой кирпичной стеной. При ближайшем рассмотрении он походил более на крепость, чем на обычное жилище. Но все это пришлось Малколмсону весьма по вкусу. «Именно такое место я искал, — думал он, — и если только смогу здесь поселиться, мне выпала неслыханная удача». Он обрадовался еще более, услышав, что сейчас в нем никто не живет.

На почте он узнал имя агента по найму, который чрезвычайно удивился, когда Малколмсон попросил снять для него часть старого здания. Мистер Карнфорд, местный адвокат и агент по продаже и найму недвижимости, был добродушным старым джентльменом и не скрывал своей радости, что наконец нашелся желающий пожить в этом доме.

— Сказать по правде, — заметил он, — я бы только порадовался за его владельцев, если бы его сдали на несколько лет, не взимая решительно никакой платы, хотя бы для того, чтобы местные жители привыкли видеть его обитаемым. Он так долго пустовал, что нынче о нем ходят нелепые и фантастические слухи, развеять которые может лишь появление жильцов, пусть даже, — тут он лукаво покосился на Малколмсона, — ученого вроде вас, которому пока потребно уединение.

Малколмсон не стал расспрашивать агента о «нелепых и фантастических слухах»; он знал, что, если только захочет, сможет разузнать о них от других. Он внес арендную плату за три месяца, получил расписку и совет нанять старушку, которая согласится у него «прибирать», и ушел восвояси с ключами в кармане. Потом он разыскал хозяйку гостиницы, приветливую и любезную женщину, и осведомился у нее о лавках, где продавались съестные припасы, в которых могла возникнуть нужда. Узнав, где он намерен поселиться, она ошеломленно всплеснула руками.

— Только не в Доме судьи! — воскликнула она, побледнев.

Студент описал ей местоположение дома, прибавив, что не знает его названия. Выслушав его, она ответила:

— Да, точно, тот самый дом… Тот самый… Дом судьи…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
24 августа 2015 г.
Первоисточник: creepypastaru.blogspot.ru

Автор: Майкл Уайтхаус

I

События последних нескольких дней пошатнули мои представления о мире и оставили меня в унынии и смятении. И все же я убежден, что я должен осознать эти события, понять все эти ужасы, чтобы мой разум смог обрести покой — я хочу разобраться в том, что со мной случилось.

Я встретился с Джоном Р. исключительно по воле случая. Дело было весной, когда ранние крокусы смело выдерживали последние усилия зимы. Я делал исследование для статьи, которую я собирался опубликовать в одном не самом уважаемом издании. Именно это исследование и привело меня в небольшую горную деревушку.

Мое положение было не из приятных. В тот же вечер я должен был вернуться в Глазго и начать работу над своей статьей. Остановка в деревушке с одной-единственной улицей и гостиницей, в которой, похоже, не делали ремонт еще со средних веков, не укладывалась в мои представления о комфорте. Особенно, после пары недель постоянных скитаний, бесконечных интервью и нескольких бессонных ночей.

Из-за оседания земли автобус не смог продолжать свой путь и доставить меня до цели. После нескольких телефонных звонков я смог найти себе новое средство передвижения, но стало ясно, что раньше утра я никуда не попаду. На эту ночь моим домом стала гостиница, любовно названная Помещиком Дангорта. Казалось, она вот-вот обрушится на меня всеми своими скрипучими половицами и такими же скрипучими клиентами.

После разговора с владельцем, высоким человеком пятидесяти лет, я получил небольшую комнату на втором этаже, в которой явно давно не спали и не убирались. И все же, местные жители оказались очень милыми, и после простого, но приятного ужина я уселся в баре возле камина и решил убить тоску несколькими пинтами пива и бутылкой вина. Передо мной танцевали языки пламени, и когда алкоголь оказал на меня свое действие, я даже обрадовался, что оказался в этой сельской местности. Деревня могла показаться унылой, но при холодных ветрах и чернеющем небе трактир был не лишен обаяния.

Я не уверен, сколько он там просидел. Я был загипнотизирован теплом камина и несколькими стаканами красного вина, но вскоре стало очевидно, что ко мне присоединился другой постоялец. Он сидел в кресле и, как и я, смотрел на дрожащее пламя.

В нем было что-то странное. Внешне он казался достаточно молодым — ему, наверно, было лет тридцать, но в его фигуре чувствовалась слабость, нетипичная для человека в его возрасте. Его лицо блестело от света камина, и его черты выдавали внутреннее беспокойство. Его взгляд был рассредоточен, а в руках, которые он пытался согреть у горящих углей, было невозможно не заметить легкую дрожь.

— Что-нибудь не так? — услышал я, но не разобрал эти слова, пока их не повторили.

— Извините. Что-нибудь не так? — человек обращался ко мне, и я вздрогнул, осознав, что я смотрел на него несколько минут.

— Нет, вовсе нет, — ответил я. — Мне показалось, что я вас узнал.

Когда он повернулся ко мне, по его лицу было видно, что он не поверил в мою явную ложь, но зла на меня не держал.

— Извините за грубость, — сказал он. — Просто мне надоело, что на меня тут все пялятся. — Заканчивая предложение, он повысил голос и окинул взглядом собравшихся в баре людей. Мне показалось, что им хотелось избежать его взора.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
20 августа 2015 г.
Возможно, я пнул себя во сне. Это неважно — главное, что я лежал на кровати и мерз, как идиот, потому что одеяло упало на пол. Оно почти полностью свалилось вниз, если не считать одинокий уголок, зацепившийся за край кровати.

Я взялся за этот уголок и внезапно почувствовал знакомый с детства страх, что, ложась спать без одеяла, я становлюсь уязвим для самых разных потусторонних ужасов. Посмеиваясь над этим страхом, я потянул одеяло к себе, пытаясь одним рывком поднять его на кровать.

Не тут-то было. Оно словно застряло.

Еще одно усилие, и одеяло понемногу стало высвобождаться, и я стал тянуть его на себя, стараясь не обращать внимание на глупое чувство нарастающего страха. Дерг. Дерг-дерг-дерг... Вот! Наконец! Одеяло полностью возвращено на кровать, и я накрылся им, смеясь над тем, что чуть не обделался из-за такой ерунды. Однако не успел я погрузиться в сон, как что-то дернуло одеяло с той стороны, куда оно недавно упало.

Дерг-дерг-дерг.
♦ одобрил friday13
Автор: Hagalaz

Теплый ветер шевелил волосы, в нос ударяли запахи горячего летнего луга, и небо без единого облака нависало над ним, словно огромная синяя линза. Илья повернул голову, разглядывая бесконечное цветастое поле. Снаружи было тепло, а внутри — холодно и сыро. Он хотел сделать шаг, но глухой удар откуда-то снизу сбил его с ног...

Парень проснулся с громким вздохом, будто невидимая сила огромной массой обрушилась ему на грудь и придавила к кровати. В каюте было темно, слышался металлический скрип перекрытий.

— Лена? — шепотом произнес он, но жена не отвечала.

Илья выудил из кармана шорт мобильный телефон и включил фонарь. Дрожащий луч света выхватил из мрака обшарпанную тумбу, стоящую около окна, и вторую односпальную кровать. В одно мгновение повисла вязкая тишина, воздух, наполненный крупными частицами влажной пыли, пришел в движение от человеческого дыхания. Парень с ужасом рассматривал перекошенную временем тумбу. ДСП разбухло, поверхность его покрылась трещинами, а краска слезла хлопьями и пузырями. Белье на кровати смешалось в едва различимую кучу грязных тряпок и каких-то вещей, покрытых не то кусочками ржавчины, что накрошились с потолка каюты, не то каким-то мелким мусором.

Парень бросился к небольшому окну, дрожащей ладонью стирая мокрую пыль с холодного стекла. Снаружи на него глядела темнота.

Минуту он просто смотрел на свое отражение, подсвеченное фонариком, дожидаясь, пока дыхание придет в норму, или надеясь, что вот сейчас увидит какое-то движение за окном, может быть, даже водолаза-спасателя. Но секунды шли, а ничего не менялось. Ему бы стало страшно, по-настоящему страшно, если бы он мог осознать, что происходит, если бы мог дать какую-то оценку этой старой, изъеденной временем каюте, если бы еще вчера он не видел лайнер «Адриана» новеньким и блестящим, как дорогая иномарка.

Илья встал на ноги, которые предательски дрожали, и подошел к двери. Конечно, он медлил перед тем, как открыть ее — боялся, что в ту же минуту ледяная океанская вода хлынет внутрь. Снаружи, в обе стороны от каюты, уходил мрачный коридор с проржавевшими стенами. Деревянная отделка давно осыпалась в труху, а большие картины, кое-где украшавшие помещение, разбитые, валялись внизу в неглубоких лужицах воды. Парень рассматривал коридор в свете фонаря, силясь разглядеть что-то, кроме картины безумного увядания. Он вернулся в каюту после этого, и ржавые пружины матраса жалобно скрипнули, принимая на себя вес человеческого тела. Стало холодно. Изо рта пошел пар.

— Где-то должна быть одежда, — будто в трансе произнес Илья и отворил дверь небольшого шкафчика, которая тут же слезла с петель и упала на пол с громким хлопком.

От этого звука, немедленно улетевшего куда-то в коридор, а затем еще дальше, стало страшно. В свободное время в той, другой, казавшейся теперь нереальной жизни, он часто посещал заброшенные объекты разной степени опасности и знал святое правило сталкинга — что бы ты ни делал, старайся, чтобы тебя не обнаружили.

Парень похолодевшими пальцами выудил сумку с вещами, молния на которой разошлась, как только до нее дотронулись руки, и начал рыться в ее содержимом. Любимые джинсы посерели от времени, ткань распадалась на волокна, распространяя в помещении запах гниения и затхлости. Всегда. Всегда он носил с собой видавший всякое швейцарский нож и фонарик. Даже на работу так ходил, благо позволяло положение, а теперь стоял посреди заброшенной каюты в пляжных шортах и футболке, а в руках держал мобильный телефон, заряда которого оставалось сорок девять процентов. С тихим вздохом он опустил сумку на кровать. Скромной, но твердой поступью страх прокладывал путь в его сознании, казалось, даже суставы начало ломить от ощущения дикой безысходности.

Илья отключил все службы на мобильном, чтобы сохранить батарею. Все вафли и блютузы, контакты и игры в один момент стали самым бесполезным изобретением человечества. Что бы ни произошло на «Адриане», следовало как можно скорее выбираться наружу. Каюты эконом-класса находились на самой нижней палубе, если подняться на одну выше, можно будет выйти на воздух и осмотреться. Конечно, если он не затонул.

— Это невозможно, — тихо проговорил Илья. — Здесь бы уже была вода.

Он рассеянно оглядел каюту, собираясь с мыслями, проверяя, ничего ли не забыл, но забывать было нечего. Даже пластиковая бутылка с водой, стоящая на тумбе, дала трещину, жидкость вытекла, а сам пластик побелел от времени. Парень неуверенными шагами покинул каюту, шлепанцы тут же утонули в ледяной воде.

Он медленно шел вперед, подсвечивая дорогу даже не фонариком, а включенным дисплеем. Звуки шагов опережали его, эхом уносясь куда-то вдаль. «Аварийные лестницы должны быть с обеих сторон, а лифты наверняка не работают. Куда бы я ни пошел, путь выведет меня наверх». Какой-то шорох отвлек его от созидательных мыслей, и парень затаился, прислушиваясь. Все его чувства обострились до предела, казалось, он мог слышать даже кожей. Он стоял по лодыжку в воде, но звуки шагов продолжались... и становились громче. Илья включил фонарь, посветил им вперед, и луч света пронзил пустоту, пока не растаял совсем, не найдя никакой преграды. Метрах в семи от него, как раз на границе света и тьмы, вода содрогалась от невидимой поступи. Шаг. Круги расходятся в разные стороны. Еще шаг, уже громче и ближе. Не дожидаясь, пока нечто настигнет его, парень юркнул в пустую каюту и закрыл дверь с оглушительным скрипом.

Невидимый гость дошел до двери и остановился. Илья с трудом сдерживал громкое дыхание, которое выдавало его страх лучше любого другого индикатора. Холодный пот струился по спине, футболка мгновенно намокла. Пару минут свет мобильника метался по каюте, останавливаясь на ржавой двери, пока наконец не был выключен, чтобы погрузить помещение в непроглядную тьму. В этой густой и липкой, словно кисель, темноте раздался стук.

— Илья? — спросил голос снаружи.

— Лена? — прошептал он, с трудом сдерживая рефлекс тут же кинуться к двери и открыть ее.

Это была не его жена. Жену видно, когда она подходит. Жена окрикнула бы его раньше.

— Малыш, открой дверь, — требовал знакомый голос.

И жена никогда не звала его «малыш». Парень молча стоял, сжимая зубы до боли.

— Илья Владимирович, откройте, это спасатели, — донеслось снаружи мужским басом и уже более настойчивый стук раздался в дверь.

Напуганный до боли в ушах, он отступил назад, пока спина не уперлась в угол тумбы, холодной и влажной, как все происходящее.

— Ты в порядке?

— Открывайте!

На фоне громких голосов слышался невнятный шепот. Парень липкими от пота ладонями достал телефон и включил диктофон, желая расслышать тот, другой фон. Сложно сказать, что заставило его это сделать, как сложно вообще дать оценку всему происходящему. Нечто продолжало стучать в дверь, теперь барабанило уже несколько рук, звуки ударов становились невыносимо громкими. И несмотря на это, несмотря на ужас и сомнения, появилось странное желание открыть дверь. Оно стало непреодолимым, доводило до исступления, вот уже сделан первый шаг, затем второй. Может, там и вправду спасатели? Может, он откроет эту чертову дверь, и теплый свет тропического солнца ворвется в каюту, заполняя ее такой позабытой за прошедшие полчаса безмятежностью? Может, он просто ударился головой и все это ему чудится?

Илья встряхнулся, останавливая и запуская запись сначала. Голосов жены и спасателей диктофон не записал. Из динамика донеслись сначала какие-то помехи, а затем шепот сотни человек. Некоторые из них говорили громче и можно было разобрать.

— Он открывает?

— Уже дааа, вот-вот...

— Шшшшшш! Он слышит...

— Слышит....

— Уже вот-вот...

— Почти...

— Шшшш! Тихо...

— Вкусный.... с нами... с нами!

Колкие мурашки мгновенно распространились по коже. Нащупав край кровати, Илья аккуратно опустился на нее, широко открытыми глазами смотря в экран мобильного телефона. Желание открывать дверь растворилось так же внезапно, как и наступило. Прошло около десяти минут — включая запись снова и снова, парень вновь и вновь удерживал себя от того, чтобы открыть дверь неведомому существу. Затем все стихло.

Какое-то время парень сидел в темноте. Он старался ни о чем не думать, старался дать отдых и телу, и мозгу. Надо добраться до открытой палубы, все остальное неважно. Все остальное не решить. Ничего сейчас не решить. Пора в путь.

Вскоре перед глазами вновь показался ненавистный коридор, на открытой двери каюты, гладкими пятнами среди хлопьев ржавчины, виднелись следы чьих-то ладоней. Маленькие и большие, они покрывали всю поверхность от пола до потолка и уходили дальше, в темноту. Чем бы ни было это существо, или чем бы ни были эти существа... Об этом не стоило думать.

Илья пошел вперед, напряженный, словно натянутая струна. Он подмечал по пути открытые каюты и часто оборачивался, прислушиваясь к скрипу покинутого корабля. Наконец, лестница. Тишина. Никогда прежде он не был так рад тяжелой тишине, где слышится лишь грохот собственных шагов да осипшее от нервов дыхание.

Едва очутившись на второй палубе, парень замер в нерешительности. Похожий, лишь отдаленно отличающийся от предыдущего коридор встретил его мутной пустотой.

— Еще одна? — дрожащим шепотом спросил он. — Ошибся?

Это походило на правду, ведь он видел лайнер только один раз, когда они вместе с Леной, вчера, изрядно выпившие, шатались по его коридорам в поисках морских приключений. И в то же время на круизных лайнерах у каждого этажа была своя открытая палуба. Но не здесь. Не в этом аду. Последняя мысль ужалила его больнее укуса змеи — его смерть объяснила бы многое. И этот безумный страх, и мокрый холод, и ржавые стены. Только жестокое и колючее желание жить отвергало подобную теорию. Он еще будет бороться. Коридоры не бесконечны. В отличие от зарядки телефона.

Снизу послышались хлюпающие звуки. Не теряя ни секунды, парень в два прыжка оказался возле открытой двери и, залетев в каюту, захлопнул ее за собой. Шаги приближались. В ушах нарастал, словно рокот снежной лавины, ужасающий шепот. Вскоре в дверь постучали. Чуткий слух Ильи уловил липкие прикосновения к запертой двери, будто множество мокрых ладоней трогали ее, обследовали, выискивая какую-нибудь щель или трещину.

— Милый, открой!

Снова жена. Уже не в новинку.

— Илья Владимирович!

Снова спасатели. Множество людей толпилось у двери, множество людей пришли, чтобы спасти его. Так много! Все заботятся о нем, а он? Дрожит, как мокрая мышь. Парень уже шагнул к двери, как вдруг остановился, собирая всю волю в кулак, и включил диктофон. Теперь сотни голосов говорили по-другому. Они были хищными, в каждом слове скользила насмешка и уверенность, что рано или поздно многоликое существо доберется до вожделенной добычи. Это продолжалось и продолжалось, и каждый раз нестерпимое желание открыть дверь усиливалось, становилось обжигающим словно холодный лед и пропадало с хрипом динамиков телефона. Илья опустился на пол, прислонившись к кровати спиной, и закрыл уши руками.

Сквозь пальцы он слышал, как жена зовет его и как сотни голосов смеются над ним, предвкушая неизбежный конец. Мобильный отсчитывал проценты заряда батареи. Вот уже сорок процентов. Вот уже тридцать девять. А голоса все не умолкают. Тридцать девять процентов до безумия. Тридцать восемь... Что будет, если открыть дверь? Может быть, все не так плохо? Где-то далеко-далеко отсюда, в родном городе он тихо сходит с ума в белоснежной палате, а медбраты барабанят в дверь, которую он закрыл, придвинув к ней кровать. Так хочется есть. Так холодно. О! Сколько бы он отдал не за этот бесполезный мобильник с огромным дисплеем, а за старенькую «Нокиа», которая могла бы держать заряд пару-тройку суток. И за чашку горячего супа. И рюмку водки.

— Я так устал, так устал, — шептал парень, свернувшись калачиком на влажном холодном полу.

— Так открой дверь, малыш! — донеслось снаружи.

Лена никогда не называла его «малыш». Внезапно ему представилось, как он открывает дверь и падает в ее объятия, а рядом стоит почему-то пожарник с топором и улыбается во весь рот. Светит солнце. Вот они уже на другом корабле, а за спиной, изрыгая клубы дыма из огромных труб, словно древний дракон, уходит под воду побежденная «Адриана». Еще раз сначала запись. Еще и еще, пока эта тварь не уберется восвояси! Он со злобой тыкал в экран холодным пальцем. Голоса стали громче, удары по двери рушили мусор с ветхих стен, и вся эта какофония звуков сливалась в одно месиво вместе с хрипением диктофона, пока, наконец, все не стихло.

Сколько это продолжалось? Илья кинул взгляд на дисплей. Его борьба с проклятыми тварями заняла почти полчаса. В прошлый раз это было десять минут. Сколько будет в следующий? Пошатываясь на онемевших от холода ногах, парень вывалился в темный коридор. Он мог бы сказать о себе, что в прошлой жизни был человеком крепким, и мало вещей были способны его напугать. В прошлой жизни? А в этой? А в этой обшарпанные стены настолько плотно вплетались в его рассудок, что, казалось, вскоре не останется ничего, кроме этих мокрых коридоров и оглушающего шепота тысячи голосов. Когда сядет батарея...

Он запрещал себе думать. Иногда нужно делать то, что должен. Или то, что кажется правильным. Или то, на что остаешься способен. Илья схватился руками за шершавые перила винтовой лестницы и втащил себя наверх. Порой ему чудились шаги в коридоре снизу или прямо перед ним, но они тут же растворялись, едва стоило остановиться и прислушаться. Реальность медленно искривлялась, создавая иллюзии страха за каждым поворотом. В таком состоянии теряешь счет времени — кажется, прошла целая вечность.

На следующем этаже, дальше по коридору, огромные панорамные окна сверкали выбитым стеклом, а за ними, зажав «Адриану» в прочные объятия, царила ночь. Парень вышел наружу и выключил мобильник. Скоро глаза должны были привыкнуть к лунному свету, и здесь, на воздухе, не придется пользоваться фонарем. Время шло, а зрение не возвращалось. Абсолютная темнота, никаких источников света. Илья повертел головой, посмотрел наверх, отыскивая огоньки звезд, но тщетно. Очень быстро он потерял ориентацию, стало непонятно, где верх, а где низ, уставшее тело начало пошатывать. Свет дисплея вновь вернул ощущение реальности происходящего.

Парень побрел вперед, мимо перевернутых шезлонгов и опустевшего бассейна, к носу корабля. Он больше не знал, что делать. Короткая миссия завершилась, а ничего не произошло. Оставалось стоять и ждать. Или просто существовать. Тьма наступала со всех сторон, очень быстро Илья заметил, что она поглощает свет фонаря, сгущаясь в углах и щелях, словно рой мелких мошек. Он смотрел вперед, на облупившиеся доски, а спина находилась в темноте. Температура понижалась, изо рта пошел густой и наваристый пар.

За спиной, где-то в коридоре, послышались знакомые шаги множества ног. Однако Илья не шелохнулся. Он не бежал, как в прошлые разы, просто стоял спиной к этому ужасу и слушал. По телу пробежала дрожь. В тот момент он смотрел в уродливую морду страха, которого даже не существовало. Резко развернувшись, парень наблюдал, как на палубе перед ним появляются следы мокрых босых ног. Множество следов, маленькие и большие, они покрывали все пространство, которое выхватывал из темноты свет фонаря. Следы приближались, слышались шлепки сотен босых ног и нарастающий гам голосов. Свет фонаря стал совсем тусклым, он с трудом пробивал темноту и там, где касались лучи мокрых пятен, виднелись высокие тощие твари. Костистые тела, покрытые прозрачной и ломкой, словно бумага, кожей, снабженные длинными конечностями и лицами, отдаленно напоминающими человеческие, не боялись несчастного фонаря, даже наоборот, подставляли морды, чтобы добыча лучше видела их присутствие и отчетливей ощущала свой страх.

Позади шуршали черные, как смола, волны. Здесь есть вода. Значит, и берег должен быть. Человека нельзя победить, пока есть какая-то цель. И если в этом чертовом мире есть чертовы берега, он найдет их, потому что будет плыть вперед, сколько сможет. Следы приближались, слышались шлепки сотен босых ног и нарастающий гам голосов. Парень кинул последний взгляд на мобильный телефон. Десять процентов. Он не будет ждать безумия. Сделав последнее усилие над собой, Илья перемахнул через перила, слыша позади недовольный визг и чувствуя, как чья-то узкая ладонь скользнула по лодыжке в последней попытке схватить свою жертву.

Ледяная вода поглотила его тело без единого звука, в голове будто лопнул какой-то шарик, сознание взорвалось невыносимой болью и померкло.

* * *

Он очнулся в прохладной палате, тут же сев в кровати. Грудь болела, голова была тяжелой, словно внутрь налили горячего свинца. Рядом сидела Лена. Она отбросила книжку и тут же обняла Илью, аккуратно прижимая его к себе.

— Господи! — слезы лились из ее глаз. — Господи! Очнулся!

И потом еще лепетала что-то, но парень не мог отчетливо расслышать. Он мягко отстранил девушку от себя. Все было хорошо. Тут тепло. Сухо. Тогда почему сердце колотится в груди как бешеное?

— Позвать медсестру, тебе плохо?

Он неопределенно мотнул головой. Что-то случилось и навсегда сделало его другим. Он напрягся, но последнее, что удалось вспомнить, это как они ехали в автомобиле в давно запланированный круиз. Потом удар. Вылетели на встречку. До «Адрианы» супруги в тот день так и не добрались.
♦ одобрил friday13
Автор: Стивен Кинг

Они встретились случайно в баре аэропорта Кеннеди.

— Джимми? Джимми Маккэнн?

Сколько воды утекло после их последней встречи на выставке в Атланте! С тех пор Джимми несколько располнел, но был в отличной форме.

— Дик Моррисон?

— Точно. Здорово выглядишь, — они пожали руки.

— Ты тоже, — сказал Маккэнн, но Моррисон знал, что это неправда. Он слишком много работал, ел и курил.

— Кого-нибудь встречаешь, Джимми?

— Нет. Лечу в Майами на совещание.

— Все еще работаешь в фирме «Крэгер и Бартон»?

— Я теперь у них вице-президент.

— Вот это да! Поздравляю! Когда тебя назначили? — Моррисон попробовал убедить себя, что желудок у него схватило не от зависти.

— В августе. До этого в моей жизни произошли большие изменения. Это может тебя заинтересовать.

— Разумеется, мне очень интересно.

— Я был в поганой форме, — начал Маккэнн. — Неурядицы с женой, отец умер от инфаркта, меня начал мучить жуткий кашель. Как-то в мой кабинет зашел Бобби Крэгер и энергично, как бы по-отцовски, поговорил со мной. Помнишь эти разговоры?

— Еще бы! — Моррисон полтора года проработал у Крэгера и Бартона, а потом перешел в агенство «Мортон». — «Или возьми себя в руки, или пошел вон».

Маккэнн рассмеялся.

— Ты же знаешь. Доктор мне сказал: «У вас язва в начальной стадии, бросайте курить». С тем же успехом он мог сказать мне: «Бросайте дышать!»

Моррисон с отвращением посмотрел на свою сигарету и погасил ее, зная, что тут же закурит новую.

— И ты бросил курить?

— Бросил. Сначала даже не думал, что смогу: курил украдкой при первой возможности. Потом встретил парня, который рассказал мне про корпорацию на Сорок шестой улице. Это настоящие специалисты. Терять мне было нечего — я пошел к ним. С тех пор не курю.

— Они пичкали тебя какими-то препаратами?

— Нет, — Маккэнн достал бумажник и начал в нем рыться. — Вот. Помню, она у меня где-то завалялась.

Он положил на стойку визитную карточку:

------

КОРПОРАЦИЯ «БРОСАЙТЕ КУРИТЬ»
Остановитесь! Ваше здоровье улетучивается с дымом!
237 Ист, Сорок шестая улица
Лечение по предварительной договоренности

------

— Хочешь, оставь себе, — сказал Маккэнн. — Они тебя вылечат. Даю гарантию.

— Как?

— Не имею права говорить — есть такой пункт в контракте, который с ними подписываешь. Во время первой беседы они тебе все расскажут. Девяносто восемь процентов их клиентов бросают курить.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
1 августа 2015 г.
Он лежал под двумя байковыми одеялами. Пытался заснуть. Но как маленький мальчик десяти лет может заснуть, когда в голове столько приятных мыслей, столько пережитых впечатлений? Ведь сегодня (а точнее — вчера, ведь времени было уже около часу ночи) у него был день рождения. Пожалуй, один из самых значимых в его жизни. Приходили друзья со двора, со школы. На столе стоял сладкий именинный пирог с десятью свечами, испечённый бабушкой — там даже осталось немного на утро...

У стола громоздились подарки — вертолёт на радиоуправлении, который ему разрешили испытать завтра в парке, компьютерная игра в яркой обложке, большая мягкая игрушка, две детских энциклопедии — «Самолёты» и «В мире животных». На уголке кровати лежала подаренная тётей книга в красочном переплёте, «Хроники Нарнии: Лев, колдунья и платяной шкаф», которую он вчера читал взахлёб. А ещё они играли в прятки — его так и не нашли в тот раз, на антресолях — в жмурки, в догонялки. Он показывал гостям свои фишки...

Дверь большого бельевого шкафа из тёмного дерева пронзительно заскрипела. Мальчик вздрогнул и посмотрел на шкаф. Правая дверца едва заметно приоткрылась, а за ней — чернота. Он присел на подушке, пошарил рукой по столу и включил ночник. Приятный зеленоватый свет осветил его детскую комнату и игрушки в углу. Лёг он и посмотрел на щель в шкафу. В темноте между платьев и пиджаков что-то виднелось.

— Кто там? — позвал мальчик.

Дверца приоткрылась чуть сильнее. Теперь свет ночника совершенно ясно освещал в глубине шкафа два изящных копытца, выглядывающих из-за одежды. Ну конечно же! В шкафу фавн, настоящий, всамделишный фавн! Собственной персоной!

— Тамнус? — ещё не веря своему счастью, спросил мальчик, вглядываясь в темноту.

— Тумнус! — несколько обиженно донеслось из шкафа. — У вас уже ночь, сын Адама? Как обидно!

«Ну конечно, это просто сон. Но какой яркий, восхитительный сон!»

— Я не хочу спать... — растерянно пробормотал мальчик.

— Хочешь чаю? — вежливо спросил фавн, пристукнув копытцем. — Пойдём! Ты ведь, конечно, помнишь, что у нас наступило лето?

Глаза мальчика уже привыкли к темноте. Он выключил ночник, и комната погрузилась во мрак. Затем он обулся в мягкие замшевые ботиночки, надел штаны и футболку, взял радиоуправляемый вертолётик и шагнул к фавну в темноту шкафа. Деревянная вешалка царапнула его по лицу.

— Если тебе не трудно, закрой за собой дверь. Иначе простудишься на сквозняке, — ласково сказал фавн.

— Хорошо, — весело сказал мальчик, затворяя дверь. — Что теперь?

Фавн улыбнулся и мотнул головой. В темноте шкафа мальчик ничего не увидел, но услышал странный звук, словно кто-то облизывался. Он попытался нащупать фавна рукой, но вместо знакомой по книге шелковистой шерсти его рука встретила голую влажную кожу.

— А теперь — в Нарнию...

* * *

Ни папа, ни мама, ни бабушка наутро не смогли найти мальчика, несмотря на то, что очень тщательно искали. Они даже заглянули в шкаф, но увидели там только смятую одежду и сброшенные вешалки.

— Да уж, весёлый у нас ребёнок. Ещё только семь утра, а он уже, видать, убежал на улицу, да ещё со своим новым вертолётиком, — улыбнулся папа.

— Всё ему игрушки да игрушки, нет бы книжку новую почитать... — вздохнула мама, поднимая с пола сиротливо лежащие «Хроники Нарнии» и отряхивая книгу от пыли.
♦ одобрил friday13
Автор: Марта Сукап

Вот единственный способ избавиться от крыс.

Мы с мышами относились друг к другу со сдержанной злобой, или, лучше сказать, со злобной сдержанностью. Я им ставила мышеловки, а они смеялись над мышеловками. По ночам я слышала, как они шептались между собой, и почти разбирала детали их планов, по-мышиному мелочные. Они думали, как бы стянуть кусок сыра или даже шматок орехового масла из-под рокового рычага, который по идее должен был их прикончить смертельным ударом по шее. Я слышала, как они хихикают над мышеловкой-кормушкой.

Злобный, съедобный: мыши обожают стихи и вообще любят всякие банальности и глупые игры; из-за них у меня в голове засели эти дурацкие рифмы. Из-за этого я тоже не люблю мышей. Но все эти глупости — еще полбеды. Самое большее, на что способны мыши с их идиотскими играми, — это докучливое, мелочное беспокойство, и к нему я постепенно привыкла. Все-таки я — человек, а они — всего лишь мелкие грызуны.

А вот с крысами у нас война. Тут уж или ты, или крысы — что-нибудь одно. Крысы все равно выиграют. Но сражаться надо до последнего.

Я обязана их победить.

Сначала я пробовала то, что мне предлагали продавцы в магазине скобяных товаров, для которых война — это способ нажиться. Я пробовала железные рычажки на пружине — вроде тех, над которыми смеялись мыши, только крысиного размера: больше и грубее. Крысы тихонько освобождали их от напряжения и приманки. Их партизаны прокрадывались на поле боя под самым носом врага — под моим то есть носом — и так же тихо уходили обратно. И притом ни малейшего движения, ни звука, ни шороха.

Я отравляла приманку, но они с отвратительной крысиной догадливостью избегали яда. Я купила специальные ловушки для крыс: продавец меня уверял, что они прижмут и зафиксируют их коварные мерзкие лапки, и поутру обездвиженному грызуну ничего не останется, как только пялить на меня свои злобные глазки. Я этого так и не дождалась. Крыса знает разницу между невольным подарком и человеческой хитростью. Крысы не шутят и не смеются: где-то в стенных проходах они тайно злословят на мой счет.

Однажды, когда у меня еще было недостаточно выдержки, чтобы не обращать внимания на мышей, я купила кота. Я приобрела его за пять долларов у обыкновенной домохозяечки, жившей на той же улице, из тех соображений, что выносить присутствие в своем доме одного чужака все же лучше, чем терпеть десятки пискливых и глупых маленьких грызунов. Кот был толстый и белый, с бессмысленными голубыми глазами и с каким-то нелепым именем — не то Пушок, не то Пышка, — которое я отклонила сразу, как только эта дурочка мне его назвала. Вместе с уверениями, что, если бы у ее сопливой дочки не было аллергии, она бы лелеяла это животное, пока оно не состарится и не помрет от ожирения.

Я принесла кота в его корзинке к себе домой и наказала ему, чтобы он окупил свое содержание мышиной бойней. Но очень скоро поняла, что он сам — паразит, и ничего больше. Эта тварь просто сидела на полу рядом с моим стулом или кроватью и смотрела на меня так, словно я ей что-то должна. «Корми себя сам», — сказала я ему.

Он не желал. Жирные мыши так и носились сквозь стены, но несчастная скотинка хотела кормиться за мой счет, как она привыкла, и еще имела наглость надеяться, что я ее с удовольствием обслужу. Ее присутствие становилось все более и более ощутимым, как будто это был не мой дом, а ее. Кот таращился на меня часами. Просто невыносимо. В конце концов при помощи метлы, которую я потом выкинула, я была вынуждена запихать костлявую тварь обратно в ее корзинку и отнести в засохший лесок подальше от дома.

«Не надо притворяться, — говорила я коту, когда он не хотел вылезать из корзинки и бежать в лес. — Кто ты: мужчина, вольный стрелок или паразит?» И я ушла, зная, что от мышей никуда не деться: по крайней мере я больше никогда не пущу к себе в дом самоуверенных эгоистов. Мыши хотя бы трусливы, несмотря на склонность к браваде.

О крысах я тогда даже не думала.

Мыши кошачьего вторжения почти не заметили. Их смогли вытеснить только крысы. Когда появились крысы, мышиная возня умолкла. Мыши знали, кого бояться.

Чтобы избавиться от крыс, необходимо было принять меры гораздо суровее, чем те, которые не помогли избавиться от мышей.

Я купила оружие. И стала сидеть допоздна на кухне. Одну, вторую, третью ночь. Днем я спала, сказавшись больной, — крысы терпеливы, и одну, две, три ночи они могут и подождать. На пятую ночь одна крыса тихонько вышла погулять перед плитой. Мне было слышно, как клацают о линолеум ее когти. Я медленно подняла дуло своего девятимиллиметрового пистолета. Эта тварь остановилась на полпути и посмотрела на меня. Она была размером примерно как два моих кулака, со сдержанной злобой в глазах. Я прицелилась в ее темное неряшливое тело и нажала курок. От выстрела я оглохла, и прежде чем я стала искать глазами остатки трупа, прошло какое-то время. Отчетливая черная дырка в дверце духовки — вот все, что я увидела. Крыса убежала.

Следующие три ночи они ходили взад-вперед по кухне, уже ничего не стесняясь. Заложив уши ватой, я палила при малейшем признаке появления крыс. Глаз мой зорок, а рука тверда, но мне не удалось убить ни одного зверя. На третью ночь ко мне пришли двое полицейских, и когда мне в конце концов удалось отправить их восвояси (тот, который поменьше, подозрительно на меня оглянулся), я разрядила обоймы в своих пистолетах. Вообще-то человек, который защищает свой дом от непрошеных гостей, не должен привлекать к себе внимание блюстителей закона — но я вот почему-то привлекла.

Крысы, бессовестные обманщики, были бы рады и такой «победе», одержанной за чужой счет. Но я не доставлю им этого удовольствия. В этой войне человек сражается со зверем: тут или я их, или они меня. Я не позволю им вступить в союз с людьми — моими одноплеменниками. Я убрала оружие подальше в чулан.

Я ввернула во все патроны самые яркие лампы, в одиночные плафоны на потолке вставила прожекторы, а в люстры с несколькими патронами — лампы накаливания по 150 Ватт и не выключала все это круглые сутки. Я купила еще плафоны и тоже ввернула в них лампы по 150 Ватт. Ходила я в темных очках; спала днем, повязав глаза черной тряпкой. Но даже в темных очках свет меня ослеплял. Я обнаружила, что не могу дойти до ванной, не споткнувшись. Крысы, не выдержав этой пытки, будут лежать у меня на полу, визжать и биться. За стенными панелями была темнота, которой они жаждали, но они бы оставались голодными, если б сидели там все время. И они не могли уйти.

И все-таки, когда в своем перегретом, ослепшем от света доме я ощупью добиралась до шкафа на кухне и брала с полки коробку с хлопьями для каши, я находила новые дыры, прогрызенные в картонной коробке и внутренней целлофановой упаковке. Рядом с россыпью крошек от пшеничных хлопьев лежало несколько твердых темных какашек — небрежно-уверенная роспись наглого паразита.

Как они это делали? Крепко зажмуривали свои глаза-бусинки, чтобы избежать световой радиации, и ориентировались в моем доме по подсказкам коварной памяти? Я хотела это выяснить, но в ослепительном электрическом блеске не могла проследить за ними. Они опять обратили мою атаку себе во благо.

Раз мне не удалось уморить их голодом с помощью света, приходилось просто лишить их пищи. Я убрала с кухни все, что могло быть съедено. Остатки пиццы и китайских блюд, которые я приносила домой, я заворачивала в целлофан, а по ночам отвозила их на машине к контейнеру для отходов, стоявшему в одном тупике в полумиле от моего дома, и выбрасывала.

Крысы не ушли. Я слышала их возню. Какашки стали появляться посреди кухни, где я — о ужас — наступала на них и поскальзывалась, пока не научилась смотреть себе под ноги. Они были рядом с моей кроватью, в коридоре, на дне ванны. Крысы совсем обнаглели.

Я выскребла кухню дочиста. Не оставила ни потеков апельсинового сока на шкафу, ни крошек от тостов. Я часами пылесосила пол. В любом углу моего дома можно было проводить хирургическую операцию.

Если, конечно, не считать следов крыс, все время перебегавших мне дорогу.

В их проделках не было ничего забавного: тут проглядывала смертельно серьезная цель. Они провозгласили себя хозяевами места, где я, человек, живу; им теперь нужно мое полное поражение, они ждут, когда я отдам им все, что имею. Это было написано отметинами зубов, которые они оставляли на ножках моей мебели. На крысином языке эти отметки означали требование капитуляции. Их захват моего дома был тщательно спланирован и чужд всякого милосердия — несмотря на то, что мне удалось отчетливо увидеть лишь одну крысу: ту, которая увернулась от первой пули. Я не смогла их уничтожить.

Как я могла от них избавиться? Крысы для людей — не пища, а нежеланные приживальщики. Пока не было человека, крысам приходилось честно конкурировать с сотней других зверей, и они влачили жалкое существование. Им наступило раздолье, когда появились люди. Крыс создала человеческая цивилизация. Чтобы омрачить их ленивое, преступное торжество, не жалко эту цивилизацию и разрушить.

Так я думала, сидя на кухне — она была холодной, очень светлой и стерильно чистой, но все-таки оставалась игровой площадкой этих паразитов. Нигде не было видимых следов их присутствия, как и следов присутствия мышей, которые были здесь раньше и которые сбежали от крыс, испугавшись их мускулов. Но я-то чувствовала, что крысы здесь. Я знала, что теперь они осмелели и бродят по всем комнатам моего дома, стараясь не попадать в поле зрения. Кухня, где совершенно не было пищи, — это их цитадель. Я сижу у себя на кухне, со свечой и зажигалкой. Рядом, в бумажном пакете, лежат утренние газеты за две последние недели, аккуратно свернутые. Их девственный вид был испорчен. В одном углу бумага покусана и оторвана. Где-то из нее сделали гнездо для отвратительных розовых писклявых крысят.

Я то зажигаю, то гашу зажигалку. Зажгла свечу и подношу к пакету. Немного отодвигаю; снова подношу ближе. Я выключаю свет, снова подношу свечку к газетам и впиваюсь взглядом в отгрызенный край, освещенный оранжевым пламенем. Если я подожгу дом, они все погибнут, поджарятся в проемах между стен, их трупы съежатся и обуглятся. Пожарные зальют их водой из шлангов, и по кусочкам они выплывут в сточную канаву.

Пламя коснулось пакета. Я почувствовала, что вот сейчас их глазки внимательно за мной наблюдают. И поняла, что огонь не причинит им никакого вреда, что они уже готовы удрать с корабля, как всегда удирают крысы. Пламя их не настигнет. Они будут смотреть на пожар из кустов, окружающих двор, а когда пепел остынет, вернутся за трофеями и растащат последние остатки пищи.

Газета съежилась, показались желтые языки пламени. Я затоптала его ногами. Даже древнейшее и самое смертоносное оружие человека бессильно перед крысами. На бежевом линолеуме, как напоминание об окончательной победе грызунов, осталась черная рябь.

Пока человеческая нога попирает землю, паразит по имени крыса будет пользоваться плодами нашего труда. Чтобы справиться с крысами, надо уничтожить все, что сделано людьми. Это не в моих силах.

Но на войне, как на войне. Выйти из боя — значит капитулировать, капитулировать — значит попасть в рабство.

Вздувшийся линолеум воняет чем-то химическим. Я чувствую, как они подглядывают из-за шкафов, из-за плиты и холодильника, чтобы узнать, чем кончились мои эксперименты с огнем. Конечно, разочарованы тем, что я так и не довела это дело до конца: не осталась бездомной и не сгорела, — а они бы в это время просто-напросто переселились в соседний дом. Одним человеком меньше, двумя десятками крыс больше.

Я слышу их безостановочную возню. Мне кажется, я вижу, как они подергивают усами. Они здесь, вокруг — интересуются, что я еще предприму, ждут очередной трагически-безнадежной попытки. Их упрямое стремление выжить любой ценой убеждает меня в том, что животные и правда превосходят нас, людей, в плане жизненной силы. Мне казалось, что я вложила в борьбу все силы, но крысиных сил оказалось больше. В этот миг я почти поддалась отчаянию. Я применила все средства, которые способен выдумать человеческий ум, но их звериная живучесть одержала верх.

Когда я почти сдалась, наступил переломный момент.

Человеческими силами тут не справиться. Их звериный мир слишком мал, слишком настойчив, слишком полон жизненных сил. Мне не достать их из нашего «верхнего» мира, мне не навлечь на них гибель.

Только в их собственном мире, мире животных, их можно поймать, разорвать на клочки, уничтожить. У животных не бывает такой ненависти, как сейчас у меня в душе. В ненависти с крысиной душой может соперничать только душа человека. Только человеческая ненависть, соединенная с голодом животного, может равняться с ненавистью и голодом крыс. Я бы все отдала, чтобы убить хотя бы одну из них. Во мне растет жажда убийства крыс. Она меня пожирает. И я послушно делаю все, что велит мне страсть.

Чтобы преследовать убегающих крыс, мне надо быть меньше в размере. Чтобы настигнуть их за углом, я должна быть проворной и гибкой. Я должна чувствовать, как они пахнут. Я должна их слышать. Свое широкое лицо я превратила в охотничье острие, в плотоядный кончик стрелы. Я тянула свои уши вверх — все выше и выше, — чтобы слышать их прогорклое дыхание. Я расширила свои зрачки так, чтобы никакая темнота не могла скрыть крыс от моего взгляда. Ноги напружинились для прыжков. Ногти на руках загнулись и заострились. Я вся — только зубы и когти. Я слышу, как они бросились во все стороны. Слишком поздно.

Я — крысиная смерть.

Кошка рвет на себе неудобную одежду, запутавшиеся рукава, застежки-молнии, в которые попадает шерсть. И вот она свободна, и одним плавным прыжком оказалась за холодильником.

Шипение, горловой рык, короткий сдавленный писк — эти странные звуки много часов раздаются по всему дому, от подвала до чердака.

В конце концов власти объявили, что дом покинут хозяином.

Когда владение выставили на продажу, его пришел осматривать подрядчик покупателя. Он сказал, что в его многолетней практике это владение самое чистое и опрятное из всех, если не считать дыры от пуль на кухне.
♦ одобрил friday13
Автор: Харви Джейкобс

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Дарлин Крэнц не была поэтом. Песенка просто возникла у нее в голове, да так там и осталась. И певицей она тоже не была, единственная ее попытка петь в хоре закончилась полным фиаско, но свою кошачью песенку она пела всякий раз, когда Джабел приносила ей подарок. Никто, кроме Джабел, ее не слышал, так что какое песенка могла иметь значение в бесконечном здании бытия?

Большую часть своего времени Дарлин проводила, занимаясь всякими мелочами по дому. Подобное одиночество стало ее убежищем в бурном и полном эмоциональных травм внешнем мире. Ее собственный тихий городок превратился в поле боя. Когда заходило солнце и вставала луна, особое тяготение ночного светила словно поднимало из сточных канав всевозможную грязь. Уже небезопасно выходить после наступления сумерек. Это было одной из причин, почему она завела кошку. Ей нужна была живая душа в этой ее самодостаточной вселенной.

Дарение подарков началось, когда Джабел была еще котенком размером не больше блюдца. Покувыркавшись в траве, она являлась домой с листиком или сучком, а иногда и с жирным червяком или слизняком и все это клала к ногам Дарлин. Дарлин этот жест был понятен. Она всегда поднимала особый шум из-за добычи Джабел, делая вид, что это — что бы оно ни было — настоящее сокровище, потом ждала, пока Джабел, позабыв о подарке, не скроется из виду, и лишь тогда выбрасывала его в пакет с мусором. Вот тогда-то к ней и пришла кошачья песенка — вскоре после того, как Дарлин выбрала Джабел в зоомагазине, еще до того, как киска получила имя.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Пропев песенку и изображая небывалую радость, Дарлин устраивала Джабел праздник, предлагая подарок в обмен на дар, обычно это было какое-нибудь лакомство или новая игрушка из универмага за углом. Тогда Джабел переворачивалась на спину и просила, чтобы ей почесали брюшко. Дарлин знала, что есть люди, считающие кошек холодными и безразличными, гордыми и высокомерными, неспособными на истинные чувства. Хотелось бы ей, чтобы эти глупые критиканы поглядели в глаза Джабел, когда разыгрывался этот их маленький ритуал.

Джабел быстро росла. Она стала довольно большой кошкой: хороших пропорций, черной как ночь и с белым пятном, которое сидело у нее на макушке будто шапочка. Джабел была самой обычной кошкой, деловым и серьезным потомком подзаборных котов и кошек, не претенденткой на какой-то там титул, но с особой, одной ей присущей красой. И она действительно была милой и доброй кошкой, идеальным животным для Дарлин, которая жила на небольшое наследство, а чтобы сводить концы с концами, обрезала купоны для рекламы в супермаркете и отказывалась от таких искушений, как кабельное телевидение.

Дарлин наблюдала за ужимками Джабел, делая вид, что занята, ожидая, когда кошка потянется и выгнет спину. Она думала, что в эти мгновения Джабел похожа на живой готический собор, великолепную архитектурную дань любящему, но со скверным характером богу. Даже моцион Джабел походил на ритуал подношения.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

По мере того, как Джабел взрослела, менялись ее дары. Более невинные подарки сменились мышками и даже мелкими птицами. Разумеется, охота — у зверя в крови, а ни в коем случае не признак особой жестокости или злобы. Дарлин принимала дары с мягким порицанием, пытаясь донести до Джабел, что мертвые грызуны и воробьи не самые дорогие ее сердцу трофеи. Но Дарлин неизменно отдавала должное жесту и награждала намерение. Вытирая кровь и перья с озадаченной мордочки кошки, она пела свою кошачью песенку.

От новых сюрпризов Джабел не всегда легко было избавиться. Особенно если учесть, что умная кошка начала следить за Дарлин после того, как приносила свое сокровище, и казалось, могла делать это часами. Даже покатавшись, чтобы ей почесали брюшко, Джабел ложилась и глядела на хозяйку, в то время как сама Дарлин продолжала изображать удовлетворение. Когда Джабел наконец убредала в другую комнату или покидала дом через кошачью дверцу в кухонной двери, чтобы обойти дозором двор, Дарлин укладывала застывший трупик в непрозрачный целлофановый пакет и крепко его завязывала. Во всяком случае, память Джабел с возрастом не улучшилась. Кошка никогда не дулась из-за этих загадочных исчезновений.

Целлофановые пакеты отправлялись в металлический бак, который дважды в неделю опустошал городской мусорщик, собравший в один пакет обычный мусор Дарлин, а в другой то, что шло в переработку: бумагу, пластик, бутылки и консервные банки. Если у мусорщика и были какие жалобы на мешки с крохотными хвостами, крыльями, ногами и клювами, вслух он о них никогда не упоминал. Дарлин оставляла ему на чай, а на Рождество вынесла фруктовый пирог.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

После того, как Джабел по совету ветеринара стерилизовали, Дарлин оставалось только смотреть, как кошка уныло и ко всему безразлично бродит по дому. На время ее дух и усы обвисли. Дарлин чувствовала, что в этом есть доля и ее вины, но сознавала, что это к лучшему. Ветеринар сказал, что, учитывая прогулки Джабел, Дарлин лишь чудом не стала бабушкой. Котята — товар неходовой. Раздать бы их не удалось, а сама мысль о том, что их усыпят, казалась невыносимой. И у Дарлин был не тот темперамент, чтобы устроить дома кошачью ферму вроде тех женщин, что всегда фигурируют в шутках соседей кошатников. Одной кошки для нее было вполне достаточно.

Но исцеление Джабел было быстрым и полным. Через каких-то пару недель она вновь стала самой собой, но без былой фривольности. Тело ее уплотнилось, мех стал жестче, темнее. И золотые глаза глядели теперь из глубоких глазниц. Она стала намного более серьезной кошкой и еще лучшей компаньонкой для Дарлин.

Джабел стала больше времени проводить в доме. Но когда она выходила на улицу, ее былые пределы — забор, ворота, дорога — растворились, чтобы уступить место дальним горизонтам. Она начала странствовать по всему городу. Эта новая для Джабел география тревожила Дарлин, которая сама ничего большего не желала, кроме как оставаться в крепких стенах собственного дома и сада.

На рынке, в магазинах и в церкви знакомые то и дело упоминали, что видели, как ее кошка бежит по какой-нибудь отдаленной улице, по чужому району, пересекает опасные автомагистрали. Дарлин подумала, не забить ли ей кошачью дверцу, но отказалась от мысли держать Джабел пленницей. Как бы ни беспокоили ее путешествия кошки, она испытывала и определенную гордость, восхищаясь смелостью и любопытством Джабел. Опасность, как знала Дарлин, есть цена свободы.

Даров не было долгие месяцы, никаких жуков, мышей или птиц, даже ни одного сухого листика, которыми Джабел когда-то так любила хрустеть. Дарлин вдруг осознала, что всю осень не пела кошачьей песенки. Но потом заботливая привязанность Джабел вернулась. Дарлин возилась на кухне, когда почувствовала холодок на уровне коленей. Она знала, что это внезапный сквозняк от кошачьей дверцы. И конечно, следом за сквозняком появилась проведшая ночь в городе Джабел. Присев у тапочка Дарлин, кошка потрясла тем, что держала в зубах. Дарлин вздохнула. Она было подумала, что это какой-то мелкий зверек, но быстро сообразила, что перед ней человеческий палец. Впервые в жизни Дарлин ударила свою кошку. Потом тут же подхватила Джабел на руки и принесла ей свои извинения. То, как и почему эта ужасающая дрянь оказалась там, где ее подобрала Джабел, не кошкина вина.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Завернув отрезанный палец в бумажное полотенце, Дарлин положила его в раковину и под взглядом Джабел пошла звонить в полицию. Когда на том конце ответили, она повесила трубку. Она подвергает опасности себя и свою кошку. Кто может знать, что скажут или сделают полицейские? В лучшем случае история окажется в газете и, вероятно, с фотографией. И чего ради? Палец уже безвозвратно потерян. Он слишком уже съежился, чтобы его можно было пришить, тут бессильны даже чудеса современной медицины.

Когда взгляд Джабел отпустил ее, Дарлин нашла чистый черный целлофановый пакет. Но это же не имеет смысла. Мусорный бак может перевернуть ветром. Еноты шастают повсюду. Если мусорщик найдет палец, торчащий из рваного пластикового пакета, Дарлин никак не сможет этого объяснить. Даже если она рассмеется над нелепостью самой мысли о беседе с полицейским, которой может потребовать такая находка.

Завернув палец в алюминиевую фольгу, Дарлин убрала его в морозилку. Ей нужно время, чтобы все обдумать. Джабел она обнаружила растянувшейся на коврике в ванной и долго громким голосом (скорее твердым, чем суровым) читала кошке нотацию. Разумеется, кошка понятия не имела о причинах столь длинной речи хозяйки и перевернулась на спину, чтобы ей почесали брюшко.

Три ночи спустя Джабел принесла домой новый сувенир. Он почти прятался у нее во рту. Кошка потерлась о ногу хозяйки, потом выплюнула ей под ноги чей-то глаз. Целый и неповрежденный глаз лежал на ковре в гостиной. Он как будто уставился на стену, где Дарлин развесила семейные фотографии.

С глазом управиться было сложнее. Он вроде был в порядке, но когда Дарлин ткнула в него салфеткой, из него начало сочиться какое-то желе. Ей пришлось соорудить совок из фольги, которым она переправила глаз в пустую консервную банку из-под редиски, а банку боком запихнуть в холодильник.

Дарлин была настолько расстроена этим глазом, что позабыла спеть Джабел кошачью песенку. Кошка же требовала своего — завывая, прыгала со стула на стол и обратно. Приятно было знать, что Джабел и вправду узнает мотивы и чувствует себя такой обделенной.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Дарлин выглянула в окно на полускрытую туманом луну, магнит, вытягивающий из его логова зло. Почесывая кошке брюшко, она объясняла ей, что времена настали сложные и что в сложные времена особенно важно держаться правил, хотя бы и самой установленных. Ошметья чужого кошмара, конечно, очень привлекательны, но следует бежать от соблазна и оставлять их, где лежат. Опасность случайного насилия не стоит путать с безделушками или цветами.

Джабел зевала.

Дарлин решила не смотреть больше новости по телевизору. Хотя она не совсем верила, что новости оказывают какое-то воздействие на Джабел, но кто скажет, что это не так. В каждом репортаже говорилось о гнили в городе, о стычках, об ужасных несчастных случаях, о зверских преступлениях, об обманах. По совету друзей она установила систему безопасности, которая должна была поднимать тревогу, если взломщик сломает невидимую печать. Ей также пришлось купить большую морозилку, поскольку Джабел продолжала собирать урожай с чужих улиц.

В консервных банках, в упаковках, в бутылках, коробках, бумажных пакетах и в пергаменте хранились у Дарлин части преступника или жертвы или того и другого, замороженные в ее собственном холодильнике. У нее были кусочки лица, обрывок скальпа, уши, пальцы ног, сама нога с вытатуированным на ней созвездием, полный набор мужских гениталий и сердце, больше смахивающее на печень. Сколько бы раз она ни пыталась вразумить Джабел, ее попытки терялись в кошачьем порыве угодить, дать что-нибудь от себя в обмен на исходящие от Дарлин любовь и тепло. И заслужить справедливую награду.

«Спасибо за это, спасибо за то,
Есть мало столь милых и добрых котов».

Время от времени Дарлин рассматривала свой тайный склад даров — недвижных, безмолвных, окостеневших под действием холода и времени, даров, которым вернули мир, простили, исцелили, превратили в магию, искупили, обратили в ледяной кристалл. Она дала своей коллекции имя — Эррол. Наделила Эррола историей, прошлым, настоящим и, что самое важное, будущим. Она краснела, признаваясь себе в том, что чувствует себя теперь не столь одинокой.

Джабел старела и становилась ленивой, но Дарлин побуждала ее выходить на охоту, дарила лакомствами и похвалами и, разумеется, кошачьей песенкой.
♦ одобрил friday13
1 августа 2015 г.
Автор: kangrysmen

— Кто здесь? — еле слышно произнес мальчик дрожащим голосом, всматриваясь в тёмную пустоту ночного сада.

В комнате слабо мерцал ночник. Мальчик настежь открыл окно и несколько минут прислушивался к шепоту листьев, пытаясь разглядеть среди деревьев того, чей голос разбудил его среди ночи. Ничего, кроме знакомых очертаний двора он не увидел, никакой посторонней фигуры, — все как всегда. Ничего, кроме шума ветра и лая соседских собак он не слышал. Вот только двор, погруженный во мрак, такой знакомый и родной в дневном свете, сейчас казался ему если не чужим, то, по крайней мере, немного необычным и зловещим. Деревья будто подошли к дому ближе, чем обычно — подошли и протягивали свои крючковатые ветви к дому. Будучи замеченными, они словно замерли на месте и, как заговорщики, перешептывались друг с другом, раскачиваясь из стороны в сторону и кивая своими густыми кронами. Фарфоровые садовые гномы переливались в лунном свете, который еле проникал через слой черных туч. На зелёной, залитой солнцем лужайке они весело улыбались — теперь же улыбка их превратилась в угрожающий самодовольный оскал, не предвещавший ничего хорошего. Будто бы со злорадным интересом ждали они события, которое должно произойти этой ночью, и рассчитывали сполна насладиться зрелищем. Все здесь казались заговорщиками и соучастниками замысла того, кого так боялся мальчик...

Всю ночь он плохо спал — снились кошмары. В каждом из снов он ощущал чье-то незримое присутствие; в легком дуновении ветра из приоткрытого окна ему казалось, что он ощущает его дыхание. В последнем сне мальчик даже решил бросить вызов своему видению. Для этого он сосредоточил всю свою волю и потребовал от него убираться. Правда, это только рассмешило гостя, а затем и разозлило. Тут же мальчик ощутил, что более не владеет своим телом, пошевелить рукой или ногой не способен, даже крик, и тот не сходит с его губ, а гаснет где-то внутри, зарождаясь. Тогда он мысленно посылал в сторону видения проклятия и ругательства, что не осталось без ответа. Мальчик тут же ощутил, как волей противника он поднимается в воздух — и в это же мгновение он полетел в стену прямо перед кроватью. Удары повторились несколько раз к удовлетворению мучителя. Затем от слов «проснись, я жду тебя», мальчик проснулся. Сердце бешено колотилось, волосы взмокли от пота. Уверенный, что слышал этот голос со двора, он зажег ночник и вскочил с постели.

— Кто здесь? — громче повторил он свой вопрос, стоя перед окном.

— Расскажи мне о себе, мне интересно знать о тебе все, ведь я хочу дружить... — спустя какое-то время раздался голос со двора. Непохожий на голос человека, скорее напоминавший скрип старой несмазанной телеги, он заставил мальчика вздрогнуть от неожиданности. Вместе с тем было в голосе что-то беспрекословное, заставляющее бездумно подчиняться, дрожа от страха. Вот уже мальчик начинал отвечать на вопросы, сам не понимая, зачем он это делает. Воля его была порабощена этим нечеловеческим, ужасным голосом.

— А теперь спустись вниз и открой мне дверь. Мы с тобой хорошенько поиграем, ты ведь хочешь поиграть со мной?

— Хочу, — ответил мальчик, выходя из своей комнаты и направляясь к лестнице вниз. Он спустился и открыл дверь, впустив поток свежей прохлады и своего ночного друга.

Спустя какое-то время после этого двор приобрел свой прежний, привычный вид. Деревья больше не протягивали свои ветви к дому и не шевелились. Ветер совсем утих. Тучи освободили лунный диск, и двор в лунном свете выглядел весьма миролюбиво. На физиономии садовых гномов вернулись веселые улыбки. В своем привычном облике провожал двор ночного гостя, который неспешно ступал по выложенной декоративным камнем дорожке, на которой так еще совсем недавно любил играть мальчик.
♦ одобрил friday13
Автор: Герберт Уэллс

Покупка орхидей всегда дело несколько рискованное. Перед вами темный комок каких-то высохших тканей, а в остальном вы должны довериться, смотря по вкусу, или собственному выбору, или уговорам аукционщика, или просто счастливому случаю.

Растение может оказаться или почти совсем мертвым, или оно может оказаться покупкой, в которой вы не раскаетесь, хотя только-только оправдаете затраченные деньги. Иногда же — сколько бывает и таких случаев! — покупателю посчастливится, и перед его восхищенными глазами каждый день начнут раскрываться всё новые прелести; богатство нежных красок, причудливый изгиб невиданных лепестков, неожиданная мимикрия... Всего один тонкий зеленый стебель, а на нем цветут и гордость, и красота, и доход, и может быть — даже бессмертие. Ведь этому чуду природы понадобится особое имя, а что лучше имени владельца? Например, «Джонсмития»?! Что ж, бывают названия и похуже.

Может быть, именно надежды на подобное счастливое открытие побудили Уинтер-Уэддерберна стать постоянным посетителем цветочных аукционов, а возможно, что ему решительно нечего было делать и ничто на свете его не интересовало. Застенчивый, одинокий, по натуре бездеятельный, он был достаточно обеспечен, чтобы не нуждаться, но недостаточно энергичен, чтобы искать занятий, требующих усилия. Он мог бы, пожалуй, коллекционировать марки или монеты, или переводить Горация, или переплетать книги, или открывать новые разновидности диатомовых водорослей. Но случилось так, что он выращивал орхидеи, гордясь своей единственной оранжерейной.

— У меня предчувствие, — сказал он как-то за утренней чашкой кофе, — что сегодня со мной должно что-то случиться.

Говорил Уэддерберн не торопясь, так же медленно, как двигался и думал.

— Не надо так говорить, — сказала экономка (она приходилась ему дальней родственницей). В ее понимании «что-то случится» имело только один, и притом самый печальный смысл.

— Вы меня не так поняли. Я не имел в виду ничего дурного, хотя... вряд ли я сам знаю, что имел в виду. Сегодня, — продолжал он, помолчав, — у Питерса будут продавать партию растений из Индии и с Андаманских островов. Поеду-ка и я взглянуть на них. Может, случайно мне и попадется что-нибудь хорошее. Вот и оправдается мое предчувствие.

Он протянул экономке пустую чашку.

— Вы говорите о цветах, собранных несчастным молодым человеком, о котором вы мне как-то рассказывали? — спросила она, наливая ему кофе.

— Да, — задумчиво ответил он, с ломтиком поджареной булки в руке. — Никогда со мной ничего не случается, — размышлял он вслух. — Почему бы это? Чего только с другими не бывает! Возьмите Харвея: на прошлой неделе — в понедельник он нашел шестипенсовик, в среду все его цыплята заболели вертячкой, в пятницу возвратился из Австралии его родственник, а в субботу Харвей сломал ногу. Какой вихрь переживаний! А у меня?..

— Пожалуй, я бы обошлась без такого вихря, — сказала экономка, — да и вам это было бы вредно.

— Возможно, что такие переживания и не всегда приятны. Но со мной, увы, вообще ничего не случается. Когда я был мальчишкой, со мной не бывало никаких происшествий. Когда вырос, ни разу не влюблялся. Никогда не был женат!.. Даже не представляю, как люди себя чувствуют, когда что-нибудь случается, что-нибудь действительно необыкновенное... Этому собирателю орхидей, когда он погиб, было всего тридцать шесть лет — он был на двадцать лет моложе меня. А он успел два раза жениться и один раз развестись, четыре раза переболеть малярией и раз сломать бедро. Однажды он убил малайца, и раз сам был ранен отравленной стрелой. В конце концов погиб от пиявок в джунглях... Само собой, всё это беспокойно, но зато как интересно! Кроме, пожалуй, пиявок...

— Я уверена, — убежденно вставила экономка, — ему это было вредно.

— Может быть! — Уэддерберн взглянул на часы. — Двадцать три минуты девятого. Я поеду поездом одиннадцать сорок пять, так что времени еще много. Я думаю надеть легкий пиджак — ведь еще совсем тепло, — серую фетровую шляпу, коричневые туфли. Думаю...

Он взглянул в окно на совершенно ясное небо, на залитый солнцем сад, затем — с легким сомнением — на лицо своей родственницы.

— Мне кажется, — сказала она твердо, — раз вы едете в Лондон, надо взять зонтик. Погода быстро меняется, а до станции отсюда далеко.

Из Лондона Уэддерберн возвратился несколько возбужденный.

Он приехал с покупкой! Редко случалось, чтобы он сразу решался, но на этот раз решился сразу и купил.

— Это Ванды, — перебирал он купленные орхидеи, — вот это Дендробиум, а здесь — несколько видов Палеонофиса.

Пока ел суп, он с нежностью посматривал на свои покупки. Растения были разложены перед ним на белоснежной скатерти, Уэддерберн медленно ел и всё рассказывал и рассказывал о них экономке. У него давно вошло в привычку по вечерам заново переживать вместе с ней, к их обоюдному удовольствию, свои поездки в Лондон.

— Я же знал, что сегодня со мной что-нибудь да случится. Вот я и купил всё это! Уверен, что некоторые из них, понимаете, хоть некоторые, должны оказаться замечательными. Не знаю — почему, но я просто уверен. Так уверен, будто кто-то мне обещал.

— Вот этот, — указал он на сморщенный клубень — точно не установлено, какой. Может быть, Палеонофис, а может быть, и нет. Вдруг это новый вид орхидеи, даже какой-нибудь новый род! Это последняя орхидея из тех, которые собрал бедняга Бэттен.

— Не нравится она мне, — заявила экономка. — Уж очень безобразная форма у этого клубня!

— По-моему, он просто без всякой формы.

— Как противно торчат вот эти штуки, — твердила она.

— Ничего, завтра упрячу их в горшок.

— Точно паук, который притворился мертвым, — сказала экономка.

Уэддерберн улыбнулся и, чуть наклонив голову набок, снова оглядел сморщенный клубень:

— Он, конечно, некрасив, этот жалкий комочек, но нельзя о таких растениях судить, пока они в сухом состоянии. Из каждого может выйти очень, очень красивая орхидея. Завтра у меня будет много дела! С вечера я всё обдумаю, а завтра уж примусь высаживать.

— Бедняга Бэттен! Его нашли не то мертвым, не то умирающим в мангровом болоте, — продолжал он через некоторое время, — а под ним одну из этих самых орхидей, раздавленную его телом. До этого он несколько дней болел какой-то местной лихорадкой. Кажется, даже был без сознания. Эти тропические болота такие страшные... Говорят, всю кровь до последней капли из него высосали пиявки в джунглях!.. Кто знает, может быть, именно этот цветок и стоил ему жизни.

— Цветку, по-моему, это ценности не прибавляет!

— Жена пусть слезы льет, обязан муж трудиться, — глубокомысленно заметил Уэддерберн.

— Подумать только, умирать и в таких условиях, в мерзком болоте! Болеть лихорадкой, а кроме хлородина да хинина и принять нечего. Предоставьте мужчин самим себе, они и будут жить только хлородином и хинином. А вокруг ни души, кроме противных туземцев! Говорят, андаманские островитяне — самые ужасные дикари, и уж во всяком случае ухаживать за больными они не умеют, кто же их там обучит как следует? И для чего жизнью жертвовать? Чтобы у людей в Англии были орхидеи!

— Что и говорить! Приятного в этом мало, но есть люди, которым такие приключения, кажется, нравятся, — сказал Уэддерберн. — Как бы то ни было, туземцы в его партии были достаточно цивилизованными, чтобы сохранить коллекцию, пока не вернулся его коллега-орнитолог из внутренних районов острова. Правда, они не разобрались в разновидностях орхидей и к тому же дали им завянуть. Хотя, знаете, от этого цветы мне кажутся лишь интереснее...

— Не интереснее, а отвратительнее. Я бы боялась, ведь на них, может быть, сидит лихорадка. Представить себе только: на этих уродах лежало мертвое тело... Я об этом раньше не подумала. Как хотите: мне кусок в горло не лезет!

— Хорошо, я уберу их со стола и положу на подоконник. Мне их там будет не хуже видно.

Несколько дней Уэддерберн почти не выходил из своей жаркой и влажной теплицы: всё возился с древесным углем, кусками тикового дерева, мхом и другими тайнами, известными любителям орхидей. Он считал, что для него настало замечательное, полное неожиданностей время. По вечерам, в кругу друзей, он не уставал рассказывать об орхидеях, снова и снова повторяя, что ждет от них чего-то необычайного.

Несмотря на тщательный уход, несколько орхидей из вида Ванда и Дендробиум погибли, но странная орхидея вскоре начала проявлять признаки жизни. Уэддерберн был в восторге. Как только он заметил, что орхидея оживает, он сразу позвал экономку, которая варила варенье.

— Вот это почка, — объяснял он. — Вот здесь скоро появится множество листьев. А эти штучки, которые пробиваются тут наружу, — воздушные корни.

— Они мне напоминают растопыренные белые пальцы, торчащие из бурого комка. Не нравятся они мне! — сказала экономка.

— Но почему?

— Не знаю. У них такой вид, точно хотят меня схватить. Нравится так нравится, противно так противно, — ничего с этим не могу поделать!

— Может, это только мне так кажется, но я не помню другой орхидеи с такими воздушными корнями. Смотрите, они чуть-чуть сплющены на концах!

— Нет, не по душе они мне, — повторила экономка, поежилась, точно ее знобило, и отвернулась. — Знаю, что глупо... Мне, право, жаль... а вам-то еще они так полюбились, — но я не могу забыть этот труп.

— Ну, может, он лежал и не на этом именно месте. Это просто моя догадка.

Экономка пожала плечами.

— Как бы там ни было, а эта орхидея мне совсем не нравится, — твердила она.

Уэддерберна и на самом деле немного обидело ее отвращение к орхидее. Однако это нисколько не помешало ему, когда вздумается, разговаривать со своей родственницей об орхидеях вообще и этой — в частности.

— Странная вещь — орхидеи, — сказал он как-то, — в них столько сюрпризов и неожиданностей. Знаете, сам Дарвин изучал их опыление и доказал, что у обыкновенной орхидеи такое строение, чтобы мотыльки могли легко переносить пыльцу от цветка к цветку. И что же? Оказывается, есть множество известных нам орхидей, строение которых препятствует обычному опылению. Например, некоторые Циприпедиумы. Среди известных нам насекомых нет таких, которые могли бы их опылить. А у иных Циприпедиумов вовсе нет семян.

— Но как же в таком случае они размножаются?

— Специальными отводками, клубнями, вот такими отростками. Это объяснить нетрудно. Загадка в том, для чего тогда цветы?

— Очень возможно, — продолжал он, — что и моя необычная орхидея может оказаться в этом смысле исключительной. Если так, я буду ее изучать. Мне давно хотелось стать исследователем, как Дарвин, но до сих пор всё было некогда или что-нибудь мешало. Сейчас начинают распускаться листья. Ну, пойдите же на них поглядеть!

Но экономка сказала, что в оранжерее чересчур жарко: голова разбаливается. Она ведь видела орхидею совсем недавно. Некоторые воздушные корни, теперь уже длиной свыше фута, к сожалению, напомнили ей длинные жадные щупальца. Даже во сне ей привиделось, будто они растут с невероятной быстротой и все тянутся к ней. Нет, она твердо решила, что больше на цветок и не взглянет.

Пришлось Уэддерберну восхищаться листьями необычайного растения в одиночестве. Они были, как всегда, широкие, но необычно блестящие, с темно-зеленым глянцем и с ярко-красными пятнами и точками у основания. Таких листьев у других орхидей он до сих пор не встречал.

Растение поставили на низкую скамейку, около термометра, рядом с нехитрым приспособлением — краном, вода из которого, падая на горячую трубу, проложенную в теплице, помогала сохранять здесь необходимую влажность.

После обеда Уэддерберн теперь только и делал, что гадал, как будет цвести необыкновенная орхидея.

Наконец, это великое событие свершилось!

Не успел он как-то раз войти в маленький стеклянный домик, как догадался, что орхидея распустилась, хотя большой Палеонофис и закрывал угол, где стояла его новая любимица. Воздух был напоен особым ароматом, пряным и душистым; он подавлял все остальные запахи в этой тесной, насыщенной испарениями теплице.

Едва уловив это благоухание, Уэддерберн бросился к орхидее.

Да! На трех свисающих, стелющихся побегах раскрылись огромные пышные цветы. От них и шел опьяняющий аромат, душистый и приторно-сладкий. В радостном восхищении Уэддерберн замер перед расцветшим растением. Лепестки крупных белых цветов были покрыты золотисто-оранжевыми прожилками. Самый нижний стебель извивался сложными кольцами, и местами к золоту примешивался чудесный голубовато-пурпурный оттенок.

Уэддерберн сразу понял, что его орхидея — совершенно нового, неизвестного вида.

Но какой невыносимый аромат! И какая нестерпимая жара!..

Цветы вдруг поплыли перед его глазами...

Он захотел проверить температуру. Нагнулся к термометру.

Внезапно всё зашаталось. Кирпичи под ногами заплясали. За ними — белые пятна цветов, потом — зеленые листья. И, наконец, вся оранжерея, казалось, наклонилась вбок и куда-то поплыла...

В половине пятого экономка, как обычно, приготовила чай. Однако Уэддерберн не приходил.

«Наверное, молится на эту ужасную орхидею», — подумала она и подождала еще десять минут.

«Нет, должно быть, у него часы остановились. Придется пойти его позвать».

Она пошла прямо в оранжерею, приоткрыла дверь и позвала его. Никакого ответа. Душный воздух теплицы был насыщен сильным запахом цветов. Что-то лежало на кирпичном полу между трубами отопления. Минуту она стояла в оцепенении.

Уэддерберн лежал лицом вверх под самой орхидеей. Воздушные корни ее теперь не извивались отдельными щупальцами в воздухе, а, тесно переплетенные в клубок серых жгутов и туго натянутые, впивались в его шею, подбородок и руки.

Она ничего не поняла. Потом разглядела, что к нему властно протянулись торжествующие щупальца и под одним из них по его щеке струйкой сочится кровь.

Она вскрикнула, кинулась к Уэддерберну и попыталась оттащить его от воздушных корней, которые присосались к нему как пиявки. Она обломала два отростка: из них закапал красный сок.

Теперь и у нее закружилась голова. Как они впились в него! Изо всей силы она старалась разорвать крепкий жгут, но внезапно и Уэддерберн, и белые цветы поплыли у нее перед глазами. Ей стало дурно, но поддаваться было нельзя. Оставив Уэддерберна, она быстро распахнула дверь: секунду она глотала свежий воздух. Тут ее осенило вдохновение.

Схватив цветочный горшок, она перебила им стекла в конце оранжереи. Затем быстро вернулась и с новыми силами стала оттаскивать безжизненное тело Уэддерберна. Орхидею она сбросила на пол. Цветок всё еще крепко цеплялся за свою жертву. Вне себя от ужаса, она вытащила на свежий воздух Уэддерберна вместе с орхидеей.

Теперь она догадалась оборвать один за другим все корешки и затем, освободив от них Уэддерберна, оттянула его прочь от страшного растения.

Он был мертвенно бледен. Из множества круглых ранок сочилась кровь.

В это время из сада подошел работник, нанятый Уэддерберном для разных услуг. Он услышал звон разбитого стекла и не понимал, в чем дело. Он был поражен, когда увидел, как экономка окровавленными руками волочит безжизненное тело. На мгновение ему пришли в голову самые невероятные мысли,

— Несите воды! — крикнула экономка, и ее голос рассеял его фантастические подозрения.

Вернувшись с несвойственной ему быстротой, работник застал экономку в слезах. Она держала голову Уэддерберна у себя на коленях и вытирала кровь с его лица.

— Что случилось? — на мгновение с трудом приоткрыв глаза, спросил Уэддерберн.

— Позовите ко мне скорее Энни и бегите за доктором Хэддоном! — приказала экономка работнику, как только он принес воды. — Я вам потом всё объясню, — добавила она, заметив его недоумение.

Когда Уэддерберн снова открыл глаза, она заметила, что он беспокоится, не понимая, почему лежит здесь.

— Вы потеряли сознание в оранжерее, — сказала она.

— А орхидея?

— Я присмотрю за ней.

Уэддерберн потерял много крови, но в остальном ничего серьезного с ним не случилось. Ему дали выпить смесь бренди с розовым мясным экстрактом и отнесли наверх в постель. О невероятном происшествии экономка коротко рассказала доктору Хэддону.

— Пройдите к оранжерее, — уговаривала она. — Взгляните сами!

Холодный воздух врывался через распахнутые двери, и нездоровый аромат почти рассеялся. На кирпичном полу, среди больших темных пятен, валялись увядшие воздушные корни орхидеи. Стебель сломался, когда орхидея упала, края лепестков свернулись и потемнели.

Доктор наклонился было над орхидеей, но, заметив, что один корень чуть шевелится, остановился в нерешительности...

На следующее утро необыкновенная орхидея всё еще лежала на том же месте, но теперь она начала разлагаться и уже почернела. Утренний ветер непрерывно хлопал дверью теплицы, все орхидеи Уэддерберна сморщились и поникли.

Но наверху у себя Уэддерберн был очень весел и болтлив. Он был в полном восторге от своего невероятного приключения.
♦ одобрил friday13