Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВЫМЫШЛЕННЫЕ»

19 июня 2015 г.
Автор: Г. Л. Олди, М. и С. Дяченко, А. Валентинов

Публикуем на сайте рассказ из сборника страшных историй «Пентакль».

------

Железо давило на глаза — беспощадно, до кровавой боли.

Не открыть…

— Товарищ Бурсак! Товарищ Бурсак! Эй, там, дежурный, к врачу, в медчасть, бегом. Бегом, говорю!.. Товарищ Бурсак, это я, Крышталев. Вам из Киева звонили, срочно очень…

Слова звучали неправильно, незнакомо, и все вокруг, за стиснутыми железными веками, за кольцом боли казалось чужим, ненастоящим. Почему он здесь? Где все? Где всё?

— Товарищ Бурсак, товарищ Бурсак, вам из Киева!..

— Слышу…

Он слышал — еле различимые слова доносились с края света, из невыносимо чужой дали. Странные, хотя уже понятные. Все, все не так, все должно быть иначе! Жизнь — та, что осталась там, за намертво стиснутыми железными веками, разве это его жизнь? Настоящая? Его жизнь, его город… Киев? Конечно же, Киев! Золотое солнце на Лаврских куполах, легкая пыль над горячим летним Подолом, живые лица друзей…

Почему он здесь?

Давило железо. Не открыть…

— Слышу, товарищ. Мне нужно немного полежать.

— Доктор, колите вашу научную микстуру. Дежурный, шторы в кабинете закрыть, никого к товарищу Бурсаку не пускать!..

У него еще было время. Пусть немного совсем. Хватит! Он вспомнит, он вернется назад, чтобы вновь пройтись от самого начала. От небытия, от пыльной ветхости, пахнущей старым деревом и давними мышами.

Привычная тихая вечность, темнота умершей церкви…

Давило…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
16 июня 2015 г.
Автор: Ю.В. Мамлеев

Молодому, но уже известному в научных кругах математику Вадиму Любимову пришла телеграмма из одного глухого местечка: умирал отец. Любимов, потускнев от тоски, решился поехать, взяв с собой жену — Ирину. В поезде он много курил и обдумывал геометрическое решение одной запутанной проблемы.

Сошли на станции тихим летним вечером; их встречала истерзанная от слез и ожидания семнадцатилетняя сестра Любимова Наташа, — отец в этом городе жил одиноко, только с дочкой. Сухо поцеловав сестру, Вадим вошел вместе с ней и женой в невзрачный, маленький автобус. Городок был обыкновенный: низенькие дома, ряд «коробочек», дальние гудки, лай собак.

Люди прятались по щелям. Но в автобусе до Вадима долетела ругань. Ругались одинокие, шатающиеся по мостовой фигуры. Несколько женщин неподвижно стояли на тротуаре спиной к ним.

Вскоре подъехали к скучному, запустелому домику.

Ирина была недовольна: успела промочить ноги. Наташа ввела «гостей» в низенькие комнаты.

Опившийся, отекший врач сидел у больного. Увидев вошедших, он тут же собрался уходить.

— Что возможно, я сделал. Следите за ним, — махнул он рукой.

Матвей Николаевич — так звали умирающего — был почти в беспамятстве.

— Ему еще нет и шестидесяти, — сказал Вадим. Ирина плохо знала свекра, ее напугала его вздымающаяся полнота и странный, очень живой, поросячий хрип, как будто этот человек не умирал, а рождался.

— Отец, я приехал, — сказал Вадим. Руки его дрожали, и он сел рядом. Но отец плохо понимал его.

— Наташенька... Наташенька... молодец, ухаживала, — хрипел он.

— Ты, как мужчина, будешь спать с отцом в одной комнате, — заявила Ирина.

Вадим первый раз пожалел, что он мужчина. Ночью Матвей не раз приподнимался и, голый, сидел на постели. Он так дышал, всем телом, что, казалось, впитывал в себя весь воздух. Он действительно раздулся и с какой-то обязательной страстью хлопал себя по большому животу; делал он это медленно, тяжело, видно, ему трудно было приподнимать руку; часто слезы текли по его лицу, но он уже ничего не соображал.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
15 июня 2015 г.
Первоисточник: horrordaily.ru

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит сленг и ненормативную лексику. Вы предупреждены.

------

— Да нахрен, мужик! — Женька оттолкнул доску в сторону и встал. — Ты же помнишь, чем это всегда заканчивается во всех этих фильмах!

— Сдрейфил? — Кирилл ухмыльнулся. — Гони бабосики, мы договаривались — кто смоется, тот и платит!

Женька пару секунд смотрел на доску.

— Если я стану одержимым как эти, в «Сверхъестественном», или со мной случится еще какая-нибудь фигня — первым я покусаю тебя, — пообещал он, однако сел за стол. — Так что нам делать?

— Ну, я погуглил, говорят, что вроде как надо просто положить пальцы вот на эту штуку-глаз и… спрашивать вопросы, типа, кто тут, откуда вы, как там, не охотятся ли на вас охотники за привидениями…

— Пиздеж, короче, — Женька оскалился. — Наверняка один из нас просто должен напугать другого, двигая эту хрень. Вот и все общение с духами.

— Обещаю, что ничего не буду делать, если ты тоже не будешь! — запротестовал Кирилл.

— Да ладно ты, давай пробовать.

Оба уставились на глаз, никто не пошевелился. В комнате было жарко, солнце светило за окном, яркое и горячее.

— Давай, чего уж там, — Кирилл положил пальцы на указатель и посмотрел на Женьку.

Тот неторопливо достал сигарету, щелкнул зажигалкой, выдохнул дым и пожал плечами:

— Бред какой-то, ну да ладно.

Кирилл с неодобрением посмотрел, как друг стряхнул пепел на стол — его бесило то, что Женька так безалаберно относился к огню, не боялся его, а ведь любая, самая маленькая искорка могла привести к пожару. К тому же лето сегодня ну очень уж жаркое, солнце палило просто невыносимо. Но не говорить же об этом сейчас? К тому же Женька уже поставил пальцы напротив пальцев друга, так что Кирилл промолчал — в который раз.

— Так что мы будем спраши… — глаз дернулся, и Женька замолчал.

— Т-У-Т-Е-С-Т-Ь-К... — начал читать Кирилл едва слышным шепотом.

— ЕБ ЖЕ Ж ТВОЮ МАТЬ! — заорал Женька, подпрыгнув в кресле. Его взгляд зажегся страхом… но и интересом.

— ... Т-О-Н-И-Б-У-Д-Ь, — закончил приятель и повторил:

— «Тут есть кто-нибудь», прикинь?

— Я думал, что это МЫ должны задавать вопросы! — Женька смотрел на Кирилла во все глаза, дым от позабытой сигареты клубился в пропитанной жарким воздухом комнате.

— Я тоже, — ответил Кирилл, его взгляд не отрывались от доски и от глаза-указателя на ней.

— И-и-и? — Женька затянулся, запыхал сигаретой.

— Ну, наверное, нам стоит… — Кирилл замолчал и передвинул указатель на красное слово «ДА» в углу доски.

— Ебаный в рот, — восхищенно выдохнул Женька, глядя, как указатель заскользил по доске, показывая новые и новые буквы.

«К-А-К-Т-Е-Б-Я-З-О-В-У-Т»

— Ох, — выдавил Кирилл, его голос чуть дрожал, по лицу, освещаемому светом заходящего солнца, катился пот. Он быстро подвигал указателям по буквам: КИРИЛЛЕВГЕНИЙ.

Все замерло. Женька дымил сигаретой, Кирилл вытирал обильно катящийся со лба пот, и они не отрывали взгляда от глаза, замершего в тишине квартиры, в которой почему-то запахло паленым. И этот свет… этот свет от солнца — он был слишком ярким, как будто само светило горело яркими языками пламени.

А потом глаз задвигался.

— Нет… нет, я не понимаю…

— Что это за херня, Киря?! — заорал Женька, его лицо вытянулось, оно стало бледным и вместе с тем на нем было понимание. — Что это, блядь, значит?!

Глаз остановился, пробежавшись по буквам, составив предложение:

«К-А-К-В-Ы-У-М-Е-Р-Л-И»
♦ одобрил friday13
15 июня 2015 г.
Автор: Эдгар Вебер

СЕВЕРНАЯ АТЛАНТИКА, БОРТ СУБМАРИНЫ «ZDZISLAW BEKSINSKI», 19 АВГУСТА, 16:55 ПО БОРТОВОМУ ВРЕМЕНИ

Незнакомый сигнал в инфразвуковом диапазоне. Марцин Гловацки рефлекторно взглянул на призрачно-зеленый экран радара. Всё в порядке, они здесь одни. По крайней мере, никаких объектов, сопоставимых с габаритами других подводных лодок и прочих судов, не наблюдалось. Марцин поднял настройки, но и среди более мелких объектов не было ничего рукотворного. Сигнал, тем временем, никуда не пропадал. Инфразвук. Многие морские животные используют ультразвук для ориентировки в пространстве, поиска добычи и общения, но инфразвук — это совсем другой спектр. Киты общаются между собой инфразвуком, но в пределах досягаемости приборов никаких китов не было. Марцин ощутил нечто вроде тревоги — пока еще очень слабой, но все же она возникла, как едва уловимая вибрация где-то в глубине искушённого разума опытного моряка-подводника.

Марцин Гловацки посвятил военно-морскому флоту более 25 лет своей жизни. Причем первые 20 — на вполне обычных атомных подводных лодках, с тесными коридорами и многочисленным экипажем. А последние (крайние — мысленно поправил он сам себя) 5 лет — на субмарине нового типа, предельно секретной и завораживающе технологичной.

Главное преимущество этих новых подводных лодок класса «Upior» [Призрак] — почти полная автоматизация. В остальном «Призраки» почти ничем не отличаются от американских «Морских Волков», на базе которых они созданы. Марцин мысленно перебрал ТТХ этого великолепного технозверя.

Водоизмещение надводное — 7 460 т (10 460 т)
Водоизмещение подводное — 9 137 т (12 158 т)
Длина наибольшая (по КВЛ) — 107,6 м (138 м)
Ширина корпуса макс. — 12,2 м
Средняя осадка (по КВЛ) — 11 м
Скорость (надводная) — 18 узлов
Скорость (подводная) — максимальная 35 узлов, бесшумная до 20 узлов, «тактическая» 25 узлов
Торпедно-минное вооружение — 8 ТА калибра 660 мм, 50 торпед, или 50 ракет, или 100 мин
Ракетное вооружение — до 50 ракет «Гарпун», «Томагавк» с запуском из торпедных аппаратов

Почти. «Seawolf» несет в недрах своего стального тела 126 душ экипажа, в том числе 15 офицеров. «Upior» подчиняется всего лишь двум людям. Его внутренности гулко пусты и не по-флотски просторны. «Принципиально иные приборы» компактны и настолько самодостаточны, что Марцин был почти уверен, что даже эти двое здесь не слишком нужны — всего лишь наблюдатели, молчаливые свидетели хищной техногенной красоты. И вновь всплывал, словно раздутый утопленник, вопрос — за какие заслуги это чудо досталось Польше, далеко не самой сильной и влиятельной стране ЕС и Североатлантического Альянса? Стране, сравнительно недавно вырвавшейся из-под медвежьей опеки соцлагеря? Причем в строжайшей секретности, ведь Призрак несёт на себе ядерное оружие… Пресвятая Дева… Марцин провел ладонью по своим коротким каштановым волосам с редкими проблесками седины. В голове возник образ, как они сейчас выглядят со стороны — длинное, обтекаемое тело, покрытое не гладкой черной краской, а тусклой, угловато-бугристой чешуей, со спинным плавником рубки и необычной носовой частью, едва уловимо напоминающей звериный череп, стремительно рассекает холодную темную воду на глубине 240 метров.

И два опытных морских офицера — всего лишь две искорки органической жизни где-то очень глубоко.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
10 июня 2015 г.
Первоисточник: royallib.com

Автор: Андрей Борисович Гальперин

К вечеру ветер стих, и, когда из-за горизонта показал остренькие рожки молодой месяц, по степи пополз, переваливаясь с боку на бок, туман. Часть его спустилась с неба мутными серыми капельками, часть выползла упругими кольцами из змеиных нор, часть принесло тяжелое дыхание гниющих лиманов.

Туман придавил своей тяжестью слабые огни на далеких створах, поглотил ночные звуки, загнал зверушек и птицу в тайные камышовые убежища. Лишь большие черные пауки, перебирая по росе мохнатыми лапками, вышли этим утром на свой извечный промысел.

К утру туман укрепил свои позиции, наложил заклятие на восток, не давая слабому сентябрьскому солнцу высунуться из-за края земли.

Вслед за зовом будильника Николай Палыч, кряхтя, выбрался из-под стеганого одеяла, сел на краю дивана, нащупал босыми ногами тапочки и глянул в окно. За окном, в мутном свете подъездного фонаря, колыхал тяжелыми брылями туман.

«Угу…» — пробормотал Николай Палыч и, нашарив на тумбочке очки, встал. Тяжело вздыхая и шаркая тапочками, он прошел в ванную и, не включая свет, плеснул себе в лицо холодной водой. Потом вернулся к дивану, напялил вязаные гамаши и чистые носки. На соседней кровати, распространяя вокруг удушливую чесночную вонь, храпела жена.

«Угу…» — пробормотал, поморщившись, Николай Палыч и, приподнявшись на носочках, распахнул форточку. В полумрак комнаты тут же проник туман. Николай Палыч некоторое время неподвижно смотрел на вязкие белесые нити, растекающиеся по подоконнику тяжелыми каплями, потом вздохнул и пошел на кухню завтракать.

Он вытащил неуклюжими пальцами из трехлитровой банки несколько кусочков старого желтого сала и расположил их аккуратно на блюдечке рядом с малосольным огурцом. Потом, поставив сковородку на газ, открыл холодильник. Взял три яйца, крупных, телесного цвета с прилипшими кусочками помета, и бутылку с паршивым болгарским кетчупом. Уже прикрывая дверцу холодильника, Николай Палыч заметил горлышко початой бутылки водки. И задержал на ней взгляд усталых, слезящихся за толстыми стеклами очков глаз. Сзади, выстрелив капельками жира, протестующе зашипела сковородка.

«Угу…» — пробормотал Николай Палыч и волевым движением закрыл холодильник.

Плотно позавтракав, Николай Палыч тщательно вымыл тарелки, закурил первую свою «Ватру» и посетил ватерклозет, где попутно разгадал часть замысловатого кроссворда из вчерашней газеты. Потом тщательно вымыл руки, затем открыл небольшой сейф в ванной и вытащил оттуда несколько тяжелых свертков. Критически осмотрев промасленную бумагу, он отнес свертки на кухню и не спеша собрал на белом кухонном столе небольшие аптекарские весы. Потом разобрал свертки, выставил на стол банку с порохом, коробку дорогих финских патронов и положил рядом мешочек с дробью. Запыжевав два патрона, Николай Палыч в задумчивости поскреб недельную седую щетину и принялся за ружье. Он, не торопясь, собрал на коленях свою вертикалку шестнадцатого калибра и тщательно протер специальной тряпочкой замки инжектора и мельхиоровую насечку на ложе.

Наконец, все было готово.

«Угу…» — пробормотал Николай Палыч, вслушиваясь в размеренный храп жены. Он тихо прикрыл за собою дверь и шагнул в туман. Проходя мимо мусорных баков, он закурил сигарету, а почти полную пачку смял в ладони и швырнул в бак. Огромные мусорные коты безразлично смотрели ему в след желтыми глазами, полными тумана.

Светало. Далекое солнце с трудом выкарабкивалось из цепких, влажных объятий и бледные лучи его уже кое-где проникали, освещая разбитую проселочную дорогу. Николай Палыч свернул в степь, ботинки его сразу стали тяжелыми от росы, а в ноздри ударил острый запах полыни и йода. Туман вокруг него лепил из серого невесомого тюля причудливые фигуры, способные поразить воображение любого художника, тут же разрушал их и создавал новые. Николай Палыч, сжимая ружье на сгибе локтя, брел не спеша, глядя себе под ноги.

Косой выскочил неожиданно и тут же растворился в тумане серым пятнышком. Николай Палыч вздрогнул и улыбнулся. Из тумана уже показались отвалы заброшенного карьера. По дороге, разбитой когда-то тяжелыми «КРАЗами», он спустился вниз, обходя зловонные неподвижные лужи. В самом низу, где запах гниющей воды стал практически невыносимым, а сквозь туман темнели черные пасти штолен, Николай Палыч сел на желтую землю и, прислонившись спиной к большому обломку ракушняка, прикрыл глаза. Посидев немного в неподвижности, он снял очки и аккуратно сложил их в красный бархатный чехольчик. Потом похлопал по карманам в поисках сигарет, но, вспомнив туманных котов, печально улыбнулся.

Из тумана, зарываясь носом в поисках съестного, выбрела здоровенная лохматая дворняга. Пес уселся, поджав хвост, и уставился на него голодными глазами.

«Угу…» — пробормотал Николай Палыч и, поглядывая из-под бровей на собаку, принялся расшнуровывать ботинок. Сняв носок, он осмотрел его со всех сторон, аккуратно сложил и спрятал в карман. Заметив, что человек опустил руку в карман, пес завилял хвостом и приоткрыл пасть. С влажных клыков стекала слюна.

Николай Палыч нащупал рядом холодную сталь ружья. Собака смотрела на него, не отводя глаз.

«Эх… Пропади оно все пропадом!» — пробормотал Николай Палыч, сунул ствол в рот и надавил большим пальцем ноги на курок.

От выстрела собака испуганно вскочила и, поджав хвост, бросилась, поскуливая, в туман. Но через некоторое время, привлеченная манящим запахом, появилась с другой стороны карьера, и подвывая от голода, принялась лакать теплую кровь…
♦ одобрил friday13
27 мая 2015 г.
Автор: Алексей Язычьян

— Спасибо!

Взяв свои немудреные пожитки, Тимофей соскочил с телеги.

— Счастливо добраться!

Возница дернул вожжи, и возок, оставляя Тимофея позади, не спеша покатился среди деревьев по лесной дороге.

Возница всю дорогу что-то рассказывал и остался очень доволен своим случайным попутчиком — тот молча и очень внимательно слушал его. Тимофей же, всю дорогу думавший о своем, был благодарен вознице за то, что разговор остался монологом. Ему не хотелось ни о чем говорить. Он хотел вбирать в себя свежие песнью запахи, впитывать в себя переливчатое веселие птичьих голосов, окунуться в шорох листвы на деревьях. Семь лет он не имел всего этого. Разве могут сравниться московские парки с первозданной, родной ему, выросшему в глухой уральской деревушке, природой.

Шагая заросшей травой лесной дорогой, он вспоминал события семилетней давности. Да, целых семь лет прошло с тех пор, как он уехал из родной деревни в Москву поступать в институт.

Родители Тимофея были трудолюбивыми людьми. Мать его — потомственная крестьянка, как все деревенские женщины, держала домашнее хозяйство в идеальном состоянии. Отец был ветеринарным врачом. В этой глухомани он был единственным на обширный район и большую часть времени проводил в разъездах. Поэтому и дом, и воспитание сына были полностью в руках матери. Испытав все горести деревенской жизни, оба родителя спали и видели в снах сына городским «ученым» человеком.

Будучи женщиной набожной, мать и сына пыталась пристрастить к Библии, но он рос мальчишкой любознательным и своенравным. Его больше привлекали мирские познавательные книжки. Библию он прочитал еще маленьким, как сказку, но, пойдя в школу, поставил мать перед выбором: или учеба, или религия. Ни уговоры, ни порка не помогли. Так велико было желание родителей видеть ребенка образованным, что мать настаивать перестала. Инцидент был исчерпан, и суждено было Тимофею расти безбожником.

С детства Тимофей выделялся среди сверстников. Будучи не по годам серьезным и сообразительным, он по праву был вожаком и верховодил не только одногодками, но и теми, кто был его старше.

Родители нарадоваться на него не могли, учеба в школе давалась ему играючи. С первого класса он был круглым отличником. Учителя неизменно его хвалили и говорили, что он далеко пойдет. И он пошел. В их деревне была только школа-трехлетка. Закончив ее, Тима стал бегать в соседнюю деревню, там была восьмилетка. Каждый день пять километров туда, пять обратно. Нелегко давалось ему знание. А потом уезжал в город, к двоюродной тетке, чтобы закончить десятилетку. Потом Москва, институт. Городская жизнь закрутила, одурманила. Писал домой все реже и реже. Через три года пришло известие: умерла мать. И ведь даже на похороны не поехал. Нашлось так много причин, чтобы не ехать. Теперь он понимал, что тогда ему просто не хотелось ехать. Он не хотел снова видеть деревню, он брезговал ею. Прошло семь лет, и вот теперь он собрался приехать сюда.

Начало вечереть. Хотя небо еще было светло, но солнце уже скрылось за деревьями. Большого желания ночью, в потемках брести по лесу, спотыкаясь о корни, у Тимофея не было. Решив срезать путь, он свернул на тропинку. Темнеет в это время года быстро. Прошло минут сорок, и вокруг уже не было видно ни зги. Продираясь сквозь заросли кустарника, Тимофей вдруг понял, что идет он нетронутым лесом.

Тропа осталась где-то далеко сбоку или сзади. Не столько испуганный, сколько удивленный, он остановился. Приблизительное свое местонахождение он знал, и ему, выросшему в тайге, не стоило бы большого труда выбраться к деревне, но перспектива брести по лесу лишний час не слишком радовала. Перебрав в уме слова, уместные в данной ситуации, он решил не терять зря времени. Небо, как назло, затянуло облаками так, что ориентировка по звездам исключалась.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
24 мая 2015 г.
Ночь была светла и свежа. Луна так ярко осветила небо, что легко можно было различить силуэты домов и деревьев, на землю падала их четкая тень. Весь город покрылся серебристой краской. Вышедшие на ночную прогулку коты стремительно и беззвучно шныряли в подворотнях, оставаясь незаметными для человеческого глаза. В эту ночь было так тихо, что редкие отдельные звуки— голоса, собачий лай, скрип колес — были слышны, будто они раздавались совсем рядом.

По мостовой катился экипаж. Изредка кучер покрикивал на лошадей и стегал их кнутом, чтобы ускорить передвижение.

В экипаже был только один пассажир — служитель городской церкви Серафим Вырин. Он сидел, прислонившись к стенке экипажа, смотрел в окошко. В голове его крутилась только одна мысль: «Почему я?»

* * *

Этим вечером за ним прислали молодого офицера и вызвали к начальнику городской тюрьмы. Вкратце объяснив, что дело не терпит отлагательств. Некий преступник, приговоренный к смерти, желает исповедаться непременно ему, Вырину.

Не смея отказать главному тюремщику, Серафим Вырин тут же сел в экипаж и велел кучеру ехать на набережную, где находилась местная крепость с заключенными — Соленая тюрьма.

Название свое она получила благодаря своему расположению: три стены омывались морем, а с четвертой стороны был мост-подъезд к ее воротам. Годами омываемые морской водой стены пропитались солью. Если лизнуть стену, можно было почувствовать горьковатый, противный привкус, а в особенно жаркие дни, когда вода интенсивно испарялась, соль покрывала стены казематов.

* * *

— Его привезли на закате, — рассказывал святому отцу начальник тюрьмы, Грюмель. — Только представьте, он пил кровь и ел человеческую плоть прямо на базарной площади средь бела дня! Куда катится мир? Столь дерзкое преступление! На что надеялся этот чудак, позвольте вас спросить?

Вырин промолчал. Невозможно было не заметить, что слова Грюмеля произвели на него впечатление.

— Его прямо сегодня судья приговорил к смерти, завтра на рассвете приказано повесить! И правильно сделают, хочу вас заверить, подобной швали не место среди порядочных горожан…

«Упырь — душегуб! Попросил мне исповедаться! Да что же это такое? А если он и меня?.. Хотя он скован, должно быть…»

— Преступник скован? — перебил Серафим тираду тюремщика.

— Само собой, святой отец! Само собой! Вы сейчас сами все увидите. Не бойтесь — мои парни будут стоять за дверью, если что — кричите! — и Грюмель так ехидно улыбнулся, что священнику стало не по себе.

* * *

Они спустились к камерам самого строгого содержания для особо опасных убийц и остановились у тяжелой дубовой двери с охраной.

— Он настолько опасен? — как можно спокойнее старался спросить священник.

Как посланнику Господнему — ему не к лицу было бояться смерти от рук злодея, он обретет Царство божье, но, как и любому живому существу, Вырину не чужд был инстинкт самосохранения, поэтому холодная дрожь пробирала все его тело.

— Да не бойтесь вы его! Он вполне интеллигентен и ничего вам не сделает, — с этими словами Грюмель открыл дверь и сделал приглашающий жест священнику.

Отец Серафим сдавленно сглотнул и шагнул в темноту. Дверь за ним тут же захлопнулась. В руке священника горела свеча, но ее слабого света не хватало, чтобы осветить комнату полностью. Он не сразу заметил заключенного в углу камеры.

— Добрый вечер, святой отец! — услышал он приятный тихий мужской голос из темноты. — Прошу прощения за то, что пришлось вас побеспокоить в столь позднее время, но вы понимаете, ждать нет возможности. На заре меня казнят, — преступник замолчал.

Священник всматривался в темный угол, пытаясь разглядеть говорившего с ним, но кроме темного человеческого силуэта ничего не рассмотрел.

— Ты можешь выйти на свет, сын мой? — проговорил Вырин, присаживаясь на стул у входа. — И назови свое имя, — велел он заключенному.

— Имя мое — Хавьер Ортега. Я, как видите, не из этих мест, хотя и довольно давно живу в благодатной вашей стране.

Действительно, говорил заключенный без акцента.

* * *

В углу послышался звон цепей, а за ним легкие шаги — Ортега вышел из темноты.

Перед собой священник увидел высокого, широкоплечего молодого мужчину с волосами ниже плеч. На нем была белая рубашка с расстегнутым воротом до груди и коричневые брюки. Руки были закованы в наручники, что значительно успокоило преподобного.

Увиденному Вырин очень удивился, он не знал, как должен выглядеть убийца, но и таким он себе не представлял его.

Вид у преступника и впрямь был интеллигентный, даже аристократичный — гордая осанка, манера говорить — все говорило о приличном воспитании испанца.

И только засохшая кровь на губах и подбородке выдавала его, как преступника-душегуба. На рубашке тоже можно было рассмотреть капли крови, но их было не очень много.

Священник некоторое время рассматривал человека, вышедшего к нему из тьмы, а потом заговорил:

— Значит, вы решили покаяться в грехах, сын мой? — он взял себя в руки и перестал бояться заключенного, так как адекватное поведение и благородный вид произвели на него успокаивающее впечатление.

— Мне незачем каяться, святой отец, — спокойно ответил Ортега, став у стены, где находилось крохотное окно с решеткой.

— Так зачем же ты велел позвать меня? — удивленно спросил Вырин. — И почему пожелал исповедоваться именно мне?

Этот вопрос не давал покоя церковному служителю. Вырин не был самым популярным священником в городе, на его проповеди приходило от силы десять-пятнадцать человек в большие церковные праздники, а ритуалы, подобно свадьбам, похоронам и крестинам, вообще проводились им раз или два в месяц.

— Мне не хотелось быть одиноким в мою последнюю ночь на земле, — все так же спокойно ответил заключенный и подставил свое лицо лучу лунного света.

Этот ответ поразил священника.

— Никто не одинок на земле, — сказал Вырин, он хорошо помнил свою роль здесь и старался придерживаться стандартного сценария. Как-никак, он служитель Господень и должен выполнять его волю.

— Все мы находимся под присмотром Господа и его ангелов, даже при грехопадении они не оставляют людей, будь ты праведник аль грешник, ангелы все равно…

— Прошу вас, святой отец, довольно лжи! — перебил говорившего священника заключенный и повернул в его сторону свое лицо. — Господь покинул землю!

Преподобный запнулся и пристально смотрел на Ортегу, ожидая, что же он скажет дальше, но тот снова отвернул голову к окну и продолжил любоваться лунным сиянием.

Отец Серафим не знал, продолжить ему или пойти прочь, по закону он должен до утра исповедовать преступника, пока того не заберут на казнь. Вырину давно никто не исповедовался, и он решил продолжить разговор о предстоящем переходе в мир иной господина Ортега.

— Пойми, сын мой, земная жизнь — лишь прелюдия вечной, которую подарит нам Бог после нашей физической смерти. Наша душа обретет мир и покой в Раю. Покайся, сын, и ты увидишь святое присутствие прямо здесь, в этой сырой темнице, пропитанной кровью и болью смертников!

Вырин явно вошел в азарт. Так давно у него не было благодарных слушателей, что сейчас он во что бы то ни стало решил донести до Хавьера слово божье.

— Довольно, я сказал, — не поворачивая голову до конца, через плечо грубо прорычал испанец.

Эти слова очень возмутили священника! Он все-таки официальный представитель церкви, а ему закрываю рот, как ребенку!

— Послушайте, если вы не намерены каяться в преступлениях, тогда мне нечего здесь делать. Вас повесят без покаяния. Прощайте, Ортега!

И преподобный развернулся к двери, намереваясь просить охрану выпустить его.

Двери не было. Была лишь бесконечная гладкая поверхность стены.

— Что за чудо!— удивился он. — Позвольте, а куда делась… — он обернулся к заключенному, не договорив.

Тот стоял, облокотившись о стену, сложа руки на груди, и наблюдал за недоумением Вырина.

— Вы не уйдете, пока мы не договорим, — все так же спокойным тоном сказал Хавьер. — Так что присядьте, и мы продолжим нашу интересную беседу.

Серафим почувствовал, как к его ногам сзади подлетел стул и невидимая рука, надавив на плечи, усадила священника. Оглянувшись еще раз на то место, где была входная дверь, священник убедился, что она так и не появилась.

Происходящее не укладывалось в голове церковного служителя. С детства воспитывавшийся с верой в божье провидение, он и подумать не мог, что однажды столкнется с потусторонними явлениями.

— Вам не нужно меня бояться, Отец Серафим! — пытался унять его страх Ортега. — Я не намерен причинить вам вред.

Но эти слова не успокоили священника, все его тело тряслось от осознания происходящего, а дыхание участилось и стало тяжелее.

— Выпустите меня, Хавьер! Я не знаю, как вы это сделали и знать не желаю! Просто выпустите меня!

— Но я же не закончил исповедоваться, — с хитрой улыбкой ответил заключенный. — Вы уйдете на рассвете! Довольно об этом!

Вырин попробовал встать со стула, но оказался бессилен.

«Не нужно злить его, — подумал преподобный. — Нужно сделать так, как он говорит и тогда есть шанс, что меня спасут».

— Вот вы, святой отец, почему так напуганы? Боитесь смерти от руки убийцы? А как же ваша вечная жизнь? Почему вы обещаете мне блаженство рая, а сами в тоже время держитесь за свое бренное существование? — все так же оперевшись о стену, говорил Ортега.

— Моя жизнь в руках Господа, и если ему угодно…

— Чушь! Все это чушь! В вас столько же веры, сколько в этой камере света! Тлеющий, угасающий огонек — вот вся ваша вера!

Испанец подошел к сидящему на стуле священнику и, пригнувшись к нему, посмотрел пристально в глаза.

— Ты знаешь, что я прав, — сквозь зубы процедил узник. — Ты все знаешь!

Священник зажмурил глаза и стал шептать слова молитвы на обуздание нечистой силы:

«Прославленный Милостивый Архангел Михаил,
Защити нас в нашей битве против князей и сил
наместников этого мира тьмы,
против злых искаженных духов высот.»

Проговорив последние слова, священник открыл глаза. В камере было совершенно темно, только лунный свет пробивался в окно почти под самым потолком. Испанца тоже нигде не было видно. И только Вырин решил, что отделался от дьявола, как услышал голос:

— Сима, Симочка, ты здесь? — и священник увидел свою старуху-мать, выходящую из тьмы. Женщина вертела головой и продолжала звать Симу.

Священник не верил глазам, перед ним, как живая, стояла Надежда Вырина — его мать, которая скончалась уже лет двадцать как.

— Матушка? — все еще не доверяя глазам, спросил преподобный.

Женщина тут же повернула к нему голову, как охотящийся зверь на шорох, но подходить не стала, оставаясь в пределах лунного света.

— Сима, как ты мог так меня расстроить? — женщина говорила с обидой в голосе.

— Что я сделал, маменька? — испуганно сказал Серафим.

— Предчувствуя скорую кончину, я желала одного — проститься с единственным сыном! Я ждала тебя, мучимая агонией, но ты так и не приехал! Я звала тебя, когда душа моя покидала тело, — в голосе старухи были слышны нотки муки. — Ты даже не приехал на похороны! Мой единственный сын!

Вырин кинулся к призраку матери и обнял его за ноги, как когда-то делал в детстве. Слезы градом катились по его морщинистым щекам, он чувствовал невероятную вину перед матерью. Прижимаясь лицом к черной юбке ее платья, священник чувствовал щекой шероховатость ткани! Она была настоящей!

Его плечи тряслись от рыданий.

Мать священника гладила сына ладонью по макушке, приговаривая:

— Покайся, сын мой! Покайся! — Вырин чувствовал тепло ее руки на своей голове.

Внезапно ладонь матери потяжелела и на своем плече священник почувствовал тяжесть металлической цепи.

* * *

Он поднял голову, чтобы посмотреть, что улеглось ему на плечо. Свеча снова светила, открывая взору небольшую комнату. Он увидел, что обнимает колени Ортега.

Как ужаленный, священник вскочил, путаясь в рясе, попятился к стене, а испанец громко захохотал. И хохот его эхом отражался от стен и заполнил все пустое пространство в темнице.

— Покайся, сын мой! Покайся! — кричал, смеясь, испанец и кружился в лунном свете, подняв закованные руки вверх.

— Кто ты? — дрожащим тихим голосом спросил священник. Он сидел на грязном полу темницы, облокотившись о стену, стараясь как можно больше вжаться в каменную кладку.

— Я, дорогой мой святой отец,— Ортега замер спиной к священнику, — тварь земная, созданная, как и вы, вашим великим Господом, мать его, Богом! Но не видать мне покоя небесного царства, на веки обречен я топтать твердь земную! — он повернулся и подошел к Серафиму, наклонившись к нему, он злобно прошептал:

— Я — божье наказание! — и щелкнул крепкими, белыми зубами у самого лица перепуганного Вырина.

Священник отвернул лицо в сторону и заскулил.

— Как же ты мне противен! — произнес Ортега. — Сидишь и дрожишь передо мной. Где же твой Бог? Почему не спасает тебя? — на последнем слове Хавьер сделал особое ударение и от его крика стены задрожали, грозясь обвалиться на их головы.

Священник закрыв лицо руками, бормотал все известные ему молитвы вперемешку, но Ортега еще больше метался по камере, выкрикивая богохульства.

Внезапно все стихло. Вырин еще не решался открыть глаз.

— О, нет! Заря! — услышал он тихий голос заключенного и убрал руки от лица.

Ортега на цыпочках стоял и всматривался в окно. В комнате стало чуточку светлее.

Священник еще не понимал, хорошо это для него или плохо, но то, что испанец притих, внушало надежду.

Святой отец взглянул на стену — дверь так и не появилась.

Испанец выглядел взволнованным, рассвет застал его врасплох.

— Сейчас придет за тобой палач и тебя казнят, бесовское отродье! — воскликнул священник, вставая. — Тебя повесят, как собаку! Стража! Эй, стража! Откройте! — стал молотить Вырин по стене.

Ортега подскочил к нему и закрыл ладонью рот:

— Знаешь, я обещал не убивать тебя и отпустить на рассвете. Только мы поступим иначе, — зловеще улыбаясь, сказал Ортега и подошел к священнику.

Испанец взял в руки лицо святого отца и подул тому в глаза, отчего те закрылись под
тяжестью век. Прошло несколько минут, прежде чем Вырин смог открыть их вновь.

— Что за дьявольские козни? — воскликнул священник. Распахнув глаза, он увидел, как держит свое лицо в руках.

— Нравится фокус, да? — спросил Ортега и стал пританцовывать в новом теле, и припевать, — Аллилуя! Господи, аллилуя!

Священник с ужасом смотрел на своё новое тело и никак не мог понять что произошло.

— Стража, я готов выйти, — сказал испанец, поправляя свою помявшуюся рясу.

Тяжелая дверь отворилась.

* * *

Вырин еще долго ломился в дверь с просьбой выпустить его, но в итоге утих после четкого негромкого шепота во тьме:

— Каждому по делам его...
♦ одобрила Совесть
22 мая 2015 г.
Первоисточник: booksonline.com.ua

Автор: Джон Артур

Ричард Кларк вышел из своего освежаемого кондиционером бунгало и сразу попал в душные, липкие объятия тропического утра. Не успел он пройти и сотни метров, как его тонкая хлопковая рубашка прилипла к спине и на ней в нескольких местах появились большие влажные пятна. Градины пота скатывались по лбу, заливая глаза. Он быстро заморгал, привычным жестом смахнул капли с бровей и устремил взгляд на акваторию сингапурской бухты. Там стояли на якоре десятки грузовых судов, терпеливо дожидавшихся своей партии копры и каучука, чтобы затем с товаром на борту отправиться в неспешное путешествие по белу свету.

Погода практически никогда не менялась. Стоял январь, хотя с таким же успехом это мог быть и июнь, и сентябрь. Месяц за месяцем, день за днем температура устойчиво держалась на уровне девяноста градусов по Фаренгейту, а влажность лишь усугубляла гнетущую духоту. Даже многочасовой проливной дождь в сезон муссонов был не в состоянии ослабить безжалостную хватку оранжерейного экваториального климата.

Кларк успел привыкнуть к такой погоде и почти не обращал внимания на духоту. За последние шесть лет он пообвык на острове и научился понимать его обитателей. Более того, он уже достиг такой степени акклиматизации, что чувствовал себя здесь намного уютнее, чем в любом другом уголке мира. У него появилось много друзей как среди белых, так и среди аборигенов, и он каким-то образом даже ухитрялся получать удовольствие от местной общественной жизни, которая, по оценке многих, с концом эры колониализма пришла в полнейший упадок. Ему не представляло особого труда раствориться в массе местного населения. Иссохший от курения опиума работник китайской прачечной, меняла-индус с эбеновым цветом кожи, золотозубый индонезиец — все они знали его и относились к нему с почтением. Он, в свою очередь, уважал их верования и обычаи и вообще считался их другом. Многие из его знакомых европейцев прямо заявляли, что он и мыслить стал по-восточному, хотя сам Кларк прекрасно знал, что ему предстоит еще очень многому научиться. Именно это желание воспринимать новое было причиной того, что он, в сущности, перестал вспоминать о своем прежнем доме и вообще об Англии.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
19 мая 2015 г.
Автор: Josef K

Когда я проснулся в то воскресное утро, последняя буря уже повисла на горизонте. Она наступала с юга, огромная и, на первый взгляд, неподвижная стена пыли. Я был бы рад поспать допоздна, как я обычно и делал с тех пор, как Адель уехала, забрав с собой девочек. Однако отдаленные грохот и треск вытащили меня из постели еще до рассвета. Ранним утром я тупо бродил по ферме, открыл дверь в хлев, завел туда двух упрямых свиней и закрыл окна. Вскоре я застыл на месте, глядя на извивающийся образ в небе. Он растянулся по всему небосклону, катясь от самой границы с Небраской. В воздухе повис сухой электрический холод, и пожелтевшая пшеница закачалась в ожидании.

Я был в трансе. Мои глаза смотрели вдаль, когда я увидел на западе светло-серое облако пыли, выделявшееся на фоне растущей черноты. По дороге в направлении фермы галопом мчался всадник на лошади, и мои глаза, уставшие от пыли, заметили его силуэт. У Карла Джордана была ферма по соседству с моей, и я помню, как в дни моей молодости его громкий хохот согревал наш дом по вечерам. Его широкая желтеющая улыбка была едва заметна под усами и широкими полями черной шляпой. Его черный костюм был покрыт слоем пыли, который он, как видно, забыл стряхнуть.

— Эдди, — сказал он усталым голосом. — Ты сегодня не идешь в церковь?

Я не ходил туда уже несколько месяцев, и он как-то сказал, что завидует мне. У меня просто не было в этом потребности, и я наслаждался свободными часами. Я решил проигнорировать этот вопрос.

— В чем проблема, Карл? — спросил я. — С Мэтти все в порядке?

Он повернулся к югу, в сторону надвигавшейся бури, и принялся жевать нижнюю губу. Через несколько секунд он глубоко вздохнул.

— Хаттерсоны мертвы. Все, кроме Саула, — сказал он ровным голосом, даже не посмотрев на меня. Услышав его слова, я почувствовал холод у себя внутри. Я представил себе младшего Хаттерсона, светловолосого двухлетнего ребенка, которого я несколько дней назад видел в магазине вместе с Саулом и Молли.

— Как? — спросил я. Он скорчил легкую гримасу, не переставая смотреть на юг.

— Саул пропал. Никто не видел его с прошлой ночи. Молли и дети мертвы, а он исчез. Это нехорошо, — Карл немного качнулся, и только тогда я заметил, насколько он постарел. — В Пиктоне собралось целое гнездо шершней. Говорили, что он вот-вот потеряет ферму.

Мне не пришлось долго думать, прежде чем я уловил связь между этими фактами.

— Мэтти в порядке, — сказал он после еще одной секунды молчания. — Просто немного приболела, спасибо, что спросил, — он оторвал взгляд от черных облаков и посмотрел на меня. У него на лице была бледная копия его привычной улыбки, а глаза жмурились от беспокойства. Казалось он хотел что-то сказать, но вместо этого только кивнул, а потом взял в руки поводья.

— Будь осторожен, Эдди, — сказал он и направился в сторону своей фермы. Он скакал галопом, все еще оглядываясь в сторону бури.

К полудню я только и видел, как она приближалась, закрывая солнце.

* * *

Ураган пыли обволакивал нас. Подобно рукам Бога, он закрывал от нас небеса. Я, как мог, старался сдерживаться в употреблении спиртного, хотя в то утро мне очень хотелось выпить. Тем временем черный ветер несся по земле так, что щепки летели. Во времена прежних штормов, бледных и вялых в сравнении с этой бурей, девочки прижимались к Адель, которая читала им Библию. Я помню, как её голос превращался в нервный полушепот, когда она доходила до страниц Апокалипсиса. Прежде я смеялся над её страхом и трепетом, но сейчас, глядя на бушующее небо, я и сам еле сдерживал дрожь.

Когда к вечеру небо потемнело еще на несколько оттенков, я приготовил себе яичницу и опустошил бутылку бурбона. Потом я лег в постель, слушая, как гудит небо, а земля переворачивается с ног на голову.

К утру шторм стал только сильнее, и солнце только иногда мелькало сквозь смерч, как тлеющий уголек. Не было ни намека на то, что буря затихнет, а мне надо было покормить скот. Я надел защитные очки и обвязал вокруг рта платок, но все равно кашлял от пыли, которая нахлынула на меня, как только я вышел на улицу. Иногда мне казалось, что вот-вот пойдет кровь из горла.

В пыли хлев был едва виден, но, полагаясь на инстинкты, я все-таки его нашел. К его стене прижался высокий холм из черной пыли, и мне пришлось несколько раз ударить ногой в дверь, чтобы её очистить. Внутри все было засыпано пылью, и коровы со свиньями были покрыты слоем грязи. Они стояли с покрасневшими глазами и дергались от каждого треска балок в хлеву. Им было не до еды.

У меня что-то дернулось в груди, когда к моему дому подошел Карл, ведя за собой напуганную лошадь. Борода у него была вся покрыта пылью, и ему даже пришлось зайти ко мне на крыльцо, чтобы протереть очки. Однако он не вошел, а просто позвал меня жестом.

— Ты должен пойти со мной! — кричал он сквозь бурю. Его тон ужасал меня. Я не спорил, просто надел очки и протянул ему платок, чтобы закрыть рот. Я шел за ним, придерживаясь одной рукой за лошадь. Карл с трудом пробирался сквозь пыль. Опираясь на свою память, он избегал ям и прочих неровностей на дороге. Мы осторожно прошли полмили, минули ферму Карла и направились в сторону клонящихся очертаний фермы Коллинза. С нашим приближением страх все крепче сжимал мое сердце.

Дверь была распахнута и сорвана с одной из петель. Теперь она со скрипом качалась на ветру. Я увидел Роджера Коллинза, осевшего в дверном проеме с запекшейся кровью на лбу. Его глаза были открыты, левый глаз был залит кровью из отверстия от пули во лбу. В своих руках он сжимал ружье.

Абигейл Коллинз и её ребенок были в доме — они сидели, съежившись в углу комнаты. Кровавые цветы на ткани их одежды были яркими и живыми.

За столом, словно приготовившись к обеду, сидела другая фигура, грязная и покрытая черной пылью. Она казалась собранной, стройной и гордой, несмотря на чистую и бескровную пулевую рану в горле. Кожа была сухой и морщинистой, глаза закрыты. У нас ушло несколько долгих секунд на то, чтобы узнать высушенное лицо. Это был Саул Хаттерсон, державший в руках револьвер. Он выглядел так, будто был мертв уже неделю. Неприлично широкая улыбка открывала миру почерневшие сухие десны.

Несмотря на бушевавший шторм, в доме была неземная тишина, и я слышал, как стучало мое сердце. Я повернулся к Карлу с лицом, умолявшим хоть о каком-то объяснении.

— Я принес им кое-какие консервы. Роджер волновался, что их запасы долго не протянут, — крикнул Карл, закрывая Роджеру глаза и вытирая кровь с руки. Он посмотрел на меня и сказал: — Джед пропал.

Я снова осмотрел комнату и повернулся к Карлу.

— Ты ведь не думаешь, что Джед… — я начал, но так и не посмел закончить свою мысль. Джед был тихим и болезненным ребенком, но по какой-то непонятной причине он всегда вызывал у меня тревогу.

— Нет, — рявкнул Карл. — Не думаю, что 15-летний способен на такое. Но я не думаю, что это был Саул. В этом нет никакого смысла. — Он еще раз протер свои очки.

— Да, это бессмысленно, — согласился я.

— Надо ехать в Пиктон, сказать кому-нибудь, но ты должен вести форд Коллинза. Сомневаюсь, что мне удастся добраться до города на лошади, — Карл выглядел немного смущенным, хотя выражение его лица скрывали пыль и борода. Я последовал за ним к хлеву.

Модель А несколько раз прохрипела, перед тем как окончательно заглохнуть. Когда я открыл бензобак, наружу вырвалась смесь пыли и бензина. Я еще долго от нее откашливался, пока мы шли к трактору Коллинза. Когда мы отвинтили крышку бензобака, внутри оказалась та же липкая смесь.

Обратный путь к нашим фермам прошел в тишине. Мое сердце билось, и мне с трудом удавалось дышать ровно. Сперва мы проверили трактор Карла, потом мой, оба оказались бесполезными — забитыми пылью. Даже если Карл поддался панике, он это искусно скрывал.

— Эдди, я не знаю, что это значит, — крикнул он мне, когда мы согнулись над трактором. — Но я был бы рад, если бы ты остался на ночь со мной и Мэтти. Я уверен, что утром буря разойдется. — Я увидел вспышку страха в его глазах, и это принесло мне немного спокойствия.

* * *

Карл шел впереди, с тревогой думая о Мэтти, которая была больна и лежала в постели. Я согласился зайти к нему, но сначала зашел к себе взять дробовик и коробку кофе. Не знаю, начинал ли я спиваться, но я точно помню, что сделал несколько жадных глотков бурбона.

Я помню, что в тот день я здорово утомился, но не припоминаю, как я оказался на холодном деревянном полу. Когда я проснулся с ружьем и пустой бутылкой в руках, небо стало посветлее, но черное облако смерча по-прежнему окружало нас со всех сторон. Вторник. Или уже среда? Как только я понял, что заставил Карла и Мэтти ждать всю ночь, на меня обрушились угрызения на меня.

Убедившись, что вся вода в доме закончилась еще вчера, я оделся и вышел к колодцу. Я нажал на ручку насоса в надежде услышать звуки воды. Она с трудом поддалась, но вместо воды полилось нечто черное и вязкое, густая черная паста. Я уронил ведро от отвращения, вспомнив вчерашний страх. Я быстро развернулся и пошел в сторону фермы Карла.

По дороге я оглянулся, но не смог разглядеть даже очертаний своего хлева. Я был один, окруженный стеной ветра и грязи. Я не знал, что происходило. В панике я побежал к ферме Карла, полагаясь только на слабую надежду, что я бегу в правильном направлении.

Когда показался маленький некрашеный домик, я увидел лошадь Карла, неподвижно лежавшую на земле, все еще привязанную к перилам крыльца. У стены сформировалась небольшая дюна черной пыли. Дверь была открыта нараспашку и ударялась об стену от каждого дыхания бури.

Моя паника переросла в настоящую лихорадку, когда я вошел внутрь.

Мэтти лежала на полу, рядом с ней валялись простыня и клочки её ночной рубашки. Шея была свернута, голова разбита, а стеклянные глаза смотрели прямо на меня. Изо рта высовывался почерневший язык.

На её кровати сидел высушенный труп Джеда Коллинза, пропавшего мальчика. Он сидел и улыбался, глядя на мир своими черными, пустыми глазницами.

Карла нигде не было.

Я тихо вышел из дома. Мой мозг ходил кругами, пытаясь понять смысл происходившего безумия. Страх заполнил мои конечности, и я вслепую побежал сквозь шторм к своему дому.

Я направлялся к неуклюжему силуэту своего хлева; легкие загорелись огнем, когда я вдохнул целую порцию пыли. Я ни о чем не думал, просто хотел выбраться из бури как можно скорее. Куда-нибудь подальше от опустевших домов моих соседей, пустых глаз и злобных улыбок.

Я сумел добежать до притока Миссури, который омывает край моей земли. Я издалека увидел очертания реки сквозь стену несущейся пыли. Когда я подошел к реке, у меня горели легкие, а ноги вконец вымотались. Вода была черной и густой, и я, не веря своим глазам, увидел, как она текла под черным кипящим небом — медленно как смола. И вот тогда я начал все понимать.

* * *

Я закрыл все окна, движимый стремлением действовать. Дверь я забаррикадировал при помощи шкафа Адель, сверху на который я положил деревянный сундук.

Я еще не знал, что именно придет ко мне этой ночью, и мне нужно было время, чтобы это понять. На полу лежала последняя пустая бутылка из-под бурбона, и это обрадовало меня. Я должен был быть трезвым. Я сел, прислонившись к стене, и в ожидании смотрел на дверь.

Небо потемнело, а буря продолжала выть. Я смирил свое дыхание, стараясь сохранять спокойствие до тех пор, пока она не утихнет.

* * *

Оно явилось поздно ночью. Я услышал тяжелые шаги на крыльце; кто-то стучал в окна, словно проверяя их на прочность. Мои ладони, державшие дробовик, немедленно покрылись потом.

Шаги застыли перед дверью, и я увидел, как она напряглась под давлением. Раздался треск, потом шипение, и моя баррикада начала отползать от двери. Сила, давившая на дверь, медленно, но верно возрастала, пока дверь наконец не открылась шторму и тьме.

В комнату тихо вошла фигура. Я был поражен, когда увидел её. Кожа Карла казалась потрескавшейся и рвалась как бумага, когда он двигался. В темноте его пустых глазниц засели два облачка пыли, сиявшие синим пламенем. Он улыбался. Я в жизни не видел такой широкой злобной ухмылки.

Тогда я ощутил странное спокойствие, уверенность, невероятную для всего этого безумия. Я поднял дробовик.

— Эдди, — прошипела тварь внутри Карла. Ее голос напоминал скрип песка. Труп сделал еще один шаг в мою сторону, и я увидел черную струйку, вытекавшую изо рта. — Давай, Эдди, стреляй. Посмотрим, поможет ли это тебе.

Я улыбнулся ему. Я был рад, что Адель и девочки уехали. Да, я был рад, что ударил её так сильно, что она решила меня бросить. По крайней мере, так они избежали гибели.
Оно уже прошло полкомнаты, медленно приближаясь ко мне. От меня ни на секунду не отрывались злобные огоньки в его глазах. Уже знакомый страх медленно поглощал мое временное спокойствие.

В черном водовороте его глаз я увидел великую бурю, покрывавшую всю землю последним мраком. Я увидел цепочки бесконечных убийств, опоясавшие весь мир в ту бесконечную ночь. Я увидел конец.

У меня оставалась лишь щепотка надежды, но этого было достаточно, чтобы вскочить на ноги. Я поднес ружье к своему подбородку и ощутил прикосновение холодного металлического ствола. Тварь внутри Карла застыла на месте и перестала улыбаться. Я знал, что мой ход был верным.

Я был ей нужен. Но ей меня не заполучить.

Я улыбался, упиваясь гневом и бессилием этой твари.

Она зарычала и в ту же секунду выпрыгнула из тела Карла. Его иссохшие мышцы рвались на куски, пока она срывала его с себя как одежду, сбрасывая куски плоти на деревянный пол. Это было облако пыли, полное чистой ненависти. Оно молнией кинулось в мою сторону, быстрее, чем я мог предположить. Тонкие щупальца извивались, подбираясь ко мне, к моим рту и носу. Я чувствовал, как оно ворвалось в мои легкие, живое и горячее.

Я нажал на курок.
♦ одобрила Совесть
17 мая 2015 г.
Все началось, когда мне было шесть лет. Я учился в школе, была середина урока чтения, и мне ужасно захотелось в туалет. На самом деле, в этом возрасте некоторые дети еще продолжают ходить под себя, и я боялся так опозориться на людях. Я поднял руку и сказал мисс Зебби, что мне нужно в туалет. После обычной речи о том, как я «должен был сходить на перемене», она дала мне ключ к туалету для инвалидов (самому близкому к нашему классу).

Была середина пятого урока, коридоры были пусты и для меня выглядели как пещеры: я тогда еще был очень маленьким. У меня были проблемы с открыванием дверей, так что я минуту-две проторчал, пытаясь открыть эту.

Когда я сел на фарфоровый трон, то услышал стук в дверь.

— Занято, — недовольным голосом ответил я.

Пауза. Потом стук возобновился. Он стал быстрее и решительнее.

— Да подожди ты!

Стук замедлился, и голос ответил:

— Впусти меня. Мне нужно войти внутрь.

Тон говорящего был тонким и пронзительным. Говорил незнакомый мне взрослый. Пусть мне и было шесть лет, но я имел неплохое представление о правилах посещения туалета. В месте, которое чуть больше шкафа, не должно быть двух людей одновременно.

— Уходи!

Стук вновь усилился, превратившись в неистовый барабанный ритм. Я слышал все более и более отчаянные крики:

— Впусти меня! Просто открой дверь, пожалуйста!

Тогда я испугался. Стук и крик были очень громкими, но никто не приходил спасти меня. В конце концов, мой учитель пришел в ярости, потому что прошло почти полчаса. Когда я отказался открыть дверь, он вынул запасной ключ, открыл дверь, отвел меня к директору и вызвал родителей. Я должен был оставаться после уроков до конца недели.

Я так никому и не рассказал, что произошло.

Через несколько недель я вновь столкнулся с таким же явлением. Я только что отпраздновал свой седьмой день рождения, и моя семья устроила барбекю. Стоял великолепный солнечный день. Мы установили всё на заднем дворе, но уголь отказывался гореть. Отец попросил меня пойти и взять разжигатель огня из сарая в палисаднике.

Внутри сарая было довольно тесно, и я не совсем туда помещался, так что я просто открыл дверь, встал на цыпочки, чтобы достать до цели, а потом закрыл дверь. Стоило мне повернуться, как изнутри раздался неистовый стук.

— Открой! Мне нужно пройти! — это был уже другой голос, более глубокий, более задумчивый и злой.

Я ничего не сказал и отошел. Я понятия не имел, что происходит, но был напуган. Тогда кулак опять ударил в дерево, и я вновь услышал голос:

— Маленький ублюдок! Я тебе зубы повырываю! ВЫПУСТИ МЕНЯ!

Я побежал обратно на праздник, остаток дня постоянно оглядывался через плечо.

Как вы наверняка уже догадались, таких голосов было много. Я насчитал по меньшей мере тридцать. Я слышал их почти каждый месяц — все умоляли открыть дверь. В основном это случалось сразу после ее закрытия, как будто эти странные существа следовали за мной. Я никогда никому ничего не говорил и, честно говоря, просто привык к голосам. Они всегда заставляли меня подпрыгивать, некоторые даже смущали, но я знал, что если я не открою дверь, то буду в безопасности. К некоторым голосам я привык настолько, что даже давал им имена. Был один, который всегда появлялся у двери дома. У нас было матовое стекло, и можно было разглядеть силуэт мужчины среднего роста в какой-то кепке. Он всегда молчал, но иногда засовывал в почтовый ящик конверты с пустыми бумагами. Я звал его Почтальоном. Этот был одним из самых жутких. Если я пытался поговорить с ним, существо резко поднимало голову вверх, а потом начинало стучать. Я вообще решил не обращать на Почтальона внимания.

Прошло двадцать лет. Я сохранил в себе столько нормальности, сколько возможно в таких условиях. У меня было много друзей и даже кое-какие отношения с девушкой. Неплохо для парня, который просыпается в середине ночи и внимательно слушает, не стучатся ли в дверь. Да, мои друзья считали меня странным выпендрежником, но мирились с этим.

Но потом вещи начали становиться странными. Ну, точнее, ещё более странными, чем обычно. Три недели назад я проснулся в слезах и холодном поту — сам не знаю, почему. Насколько я помню, до пробуждения я спал спокойно, без кошмаров.

Буквально сразу после того, как я открыл глаза, ко мне в спальню постучались. Но не так, как обычно — это был поистине безумный стук.

— Кто там? — закричал я.

— П-пожалуйста, помоги нам... — ответил некто. Я удивился. Это был тот самый голос, что на том моем дне рождения, но сейчас он казался по-настоящему искренним. В голосе чувствовалась боль, словно говорящий был тяжело ранен.

Я хотел встать, но колебался. Меня никогда раньше не искушали таким образом. Честно говоря, я в то утро был очень близок к открытию двери, но в итоге удержался от этого шага.

Через два дня я зашел в местный магазинчик. Я только заплатил за бутылку молока и газету, когда кто-то сильно ударился о дверь. Одновременно послышался длинный плачущий визг боли. Я повернулся к двери, но на стекле было расклеено столько рекламных бумажек, что я разглядел лишь силуэт женщины, стучавшей по стеклу ладонями. Продавец смотрел на меня как на сумасшедшего. В конце концов, я спросил, есть ли у него туалетная комната и прятался там десять минут, пока крик не прекратился.

Так повторялось еще четыре раза — я слышал смесь криков и слезных призывов. А вчера приходил Почтальон. Сначала он вежливо постучал, а потом просунул конверт в ящик.

Потом еще. И еще.

В общей сложности десять коричневых конвертов. Почтальон подождал несколько минут, пару раз постучал, потом оставил меня в покое.

Каждое письмо содержало лист бумаги формата А4. Но кто-то что-то на них писал, да с таким нажимом, что в центре каждой была большая дырка, а края потерлись. Я сунул их обратно в конверты и попытался выбросить все это из головы.

Ночью кто-то яростно стучался в дверь моей спальни. На этот раз не было ни крика, ни воя, ни рева. Просто плач. Десятки и десятки голосов тихо всхлипывали.

Еще один удар в дверь. Штукатурка посыпалась со стен на ковер. До сих пор не было слышно ни одного слова, за дверью лишь плакали.

Бам.

Я вскочил со стула.

Бам.

В углу двери появилась паутина из трещин.

Мой телефон зазвонил, и я услышал стук в оконное стекло. Я снял трубку и на том конце услышал еще больше плачущих голосов. Даже не рыдающих — это больше походило на рев ужаса и тоски. Я повесил трубку, но звонок продолжался, так что я отключил телефон.

Почти всю свою мебель я подтолкнул к двери и окну. Так прошло три часа с начала стука, который не ослабевал, как и плач. Я был абсолютно уверен, что моя дверь долго не протянет. Что касается моей недобаррикады, ее можно разбросать за пару минут. Я впервые столкнулся с реальной возможностью смерти.

Бам.

Чего они хотят?

Бам.

Может, они и не хотят причинять мне боль?

Бам.

Раньше они казались страшными, несущими угрозу.

Бам.

Зачем они это делают?

Бам.

Может быть, стоит и открыть...

Бам.

Может быть, стоит впустить их...

И вдруг наступила тишина. Даже плач прекратился. Я сидел не шевелясь в течение минуты, потом встал и поспешил к двери, чтобы выйти на улицу и убежать подальше от этой комнаты и проклятого стука. Разобрав баррикаду, я повернул ручку...

Заперто.

Опустившись на колени, я заглянул в замочную скважину. За моей спальней не было привычного коридора — там была другая комната, какая-то библиотека или учебный класс. Там никого не было, кроме ребенка, который сидел ко мне спиной и читал. Я постучал в дверь:

— Эй, парень! Открой дверь, ладно?

Он удивлённо оглянулся.

— Да, я здесь! — громче сказал я. — Можешь открыть дверь, пожалуйста?

— Я не могу. Я наказан. Мне нельзя ни с кем говорить. Уходи.

Он отвернулся от меня.

Поставленный в тупик и раздраженный, я начал вставать. Громкий стук еще раз нарушил тишину. Звучало так, будто что-то тяжелое ударилось о стекло. Мое окно!

Это была даже не попытка прорваться внутрь. Кто бы ни был за занавеской и стеклом, оно знало, что я внутри. Оно знало, что я напуган. И оно хотело, чтобы я боялся.

Я прильнул к двери и начал отчаянно бить по ней кулаками:

— Эй! Впусти меня! Мне правда нужно, чтобы ты открыл дверь...
♦ одобрил friday13