Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВЫМЫШЛЕННЫЕ»

17 февраля 2015 г.
Автор: Андрей Шарапов

Мелюзга не чувствовала голода, потому что не помнила настоящей сытости — все война да неурожаи, а вот у Генки каждый вечер плавала перед глазами та краюха хлебца с осколками сахара, которую мать когда-то совала ему перед сном, приговаривая:

— Нельзя, Генуш, пустым ложиться — бабай будет сниться!

Да еще, известное дело, в пятнадцать лет такой жор на человека нападает — спасу нет; поэтому, когда мать перед сном начинала просвеживать воздух и ругать лесозаводовское начальство, Генка мотал на чердак, где с нетерпением и ужасом, зажав в ручонках недоеденные горбушки, ждала его международная делегация со всего Острова.

— Подрастающему поколению, — презрительно кивал Генка и неторопливо устраивался на почетном месте — ящике возле теплой дымовой тяги; татарва Загидка, оставшийся Острову от разбомбленного мурманского детдома, — безродный, а потому самый отчаянный, — радостно приплясывал и бубнил:

— Геньса, холос тянуть, давай скази!..

Генка жадно съедал все горбушки и, отвалившись к тяге, недовольно спрашивал:

— Вам про разведчиков, граждане-товарищи, или про страшное? — И хотя Генкины рассказы про разведчика дядю Витю, чуть не взявшего в плен самого Гитлера, были безумно интересны, все, даже крошечный и трусливый Васятка, помучившись немного, шептали:

— Про страшное, Геннадий Никодимыч... Про бабку Лукерью, пожалуйста...

И Генка, почернев от волнения, начинал...

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
13 февраля 2015 г.
Автор: Рэй Брэдбери

Город ждал двадцать тысяч лет.

Планета двигалась по своему космическому пути, полевые цветы распускались и облетали, а город ждал. Реки планеты выходили из берегов, мелели и пересыхали, а город ждал. Ветры, некогда молодые и буйные, захирели, остепенились; облака в небесах, исстрадавшиеся, разодранные в клочья, истерзанные, обрели покой и плыли в праздной белизне. А город ждал.

Город ждал всеми своими окнами и чёрными обсидиановыми стенами, и небоскрёбами, и башнями без флагов, и нехожеными, незамусоренными улицами, и незахватанными дверными ручками. Город ждал, а тем временем планета описывала в космосе дугу, следуя своей орбите вокруг сине-белого солнца. И времена года сменяли друг друга, и сменяли друг друга мороз и палящий зной, а потом опять наступали холода и опять зеленели поля и желтели летние лужайки.

Это произошло в летний полдень, в середине двадцатитысячного года — город дождался.

В небе появилась ракета.

Ракета полетела высоко-высоко, развернулась, подлетела ближе и приземлилась на глинистом пустыре в пятидесяти ярдах от обсидиановой стены.

Послышались шаги ног, обутых в ботинки, ступающих по худосочной траве, и голоса людей из ракеты, обращённые к людям снаружи.

— Готовы?

— Всё в порядке, ребята. Будьте начеку! Идём в город. Енсен, вы и Хачисон пойдёте впереди, в охранении. Смотрите в оба.

Город отворил потайные ноздри в своих чёрных стенах и прочную вентиляционную шахту, запрятанную глубоко в теле города. Мощные потоки воздуха хлынули вниз по трубам, сквозь густые фильтры, задерживающие пыль, к тончайшим нежным спиралькам и паутинкам, излучающим серебристое свечение. Снова и снова нагнетается и всасывается воздух, снова и снова вместе с тёплым ветром город вдыхает запахи с пустыря.

«Пахнет огнём, упавшим метеоритом, раскалённым металлом. Из другого мира прибыл космический корабль. Пахнет медью, жжёной пылью, серой и ракетной гарью».

Информация, отпечатанная на перфоленте, пошла, передаваемая жёлтыми зубчатыми колёсиками, от одной машины к другой.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Затикал подобно метроному вычислитель. Пять, шесть, семь, восемь, девять. Девять человек! Застрекотало печатающее устройство и мгновенно отстучало это известие на ленте, которая скользнула вниз и исчезла.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Город ждал, когда же послышатся мягкие шаги их каучуковых подошв.

Великанские ноздри города снова расправились.

Запах масла. Шагавшие люди распространяли по городу слабые запахи. Они попадали в гигантский Нос и там будили воспоминания о молоке, о сыре, о мороженом, о сливочном масле, об испарениях молочной индустрии.

Щёлк-щёлк.

— Ребята, будьте наготове!

— Джонс, не делай глупостей, достань свой пистолет!

— Город мёртвый, чего бояться.

— Как знать.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
12 февраля 2015 г.
У одного мужчины была собака. Жили они, как говорится, долго и счастливо, но собачий век, увы, короче человеческого, и собака умерла. Хозяин долго тосковал по ней, и некому было его утешить.

Однажды посреди ночи в квартире раздался звонок. Дверной. Звонили снова и снова. Мужчина подошел глянул в глазок. На лестничной площадке, освещенной тусклым светом лампочки, никого не было. Он, естественно, открывать и выглядывать на площадку не стал — мало ли кого принесло, добрые люди разве придут в такую пору? Он вернулся и лег в кровать. Звонки настойчиво повторялись еще пять минут, потом прекратились.

Наутро мужчина вышел из лестничной квартиры на площадку. Первое, что ему бросилось в глаза — чисто выбеленный потолок был весь в отпечатках собачьих лап.
♦ одобрил friday13
9 февраля 2015 г.
Первоисточник: scientific-alliance.wikidot.com

Автор: Механик (в соавторстве)

С ответом на то, что такое душа,
Болотный священник идёт не спеша.
Он в шляпе из веток и в рясе из ряски,
Глядят из карманов лягушечьи глазки,
Нос вымазан илом и плесень везде,
Запуталась рыба в густой бороде.
В руках держит чётки из старой коряги,
Живёт, очевидно, в каком-то овраге.
Общается жестами, давши обет,
Хоть ногти не стрижены семьдесят лет,
Возносит молитвы богам-мухоморам,
Что спят, но, конечно, пробудятся скоро,
А раем зовёт он трясину и слизь.
Ведь все, как-никак, из воды родились!

С. Леврант, «Росар, Безаль и Пансобан»

1

Домишко Никодимыча притаился на окраине посёлка. Скособоченное строение, которое никто не ремонтировал уже лет эдак десять, а то и больше, давным-давно стало частью сельского пейзажа. Стены поросли мхом и ещё какой-то дрянью, крыша перекосилась, даже потемневший от времени флюгер казался сидящей на ветке вороной. Кроме того, с одной стороны кривоватое жилище очень удачно прикрывало от чужих взглядов здоровенное дерево, а крыльцо старательно маскировалось колючими кустами шиповника.

То ещё местечко, короче говоря.

Петрович миновал незапертую калитку, прошёлся по тропинке и постучался. На первый стук, однако, никто не ответил. Мужик почесал подбородок и недовольно нахмурился.

— Без нас начал, что ли?.. — он постучал ещё раз, прислушался и гаркнул, — Хозяин, открывай, гости пришли!

На сей раз за дверью послышались шаги, и из недр домика высунулась физиономия хозяина — тощая, удивительно неопрятная, заросшая сизой щетиной. Испещрённый жилками нос торчал, как дуб среди степей, под глазами виднелись отчётливые мешки... Однако сами глаза были на удивление ясными и адекватными. Глянув по сторонам, Никодимыч пожал плечами.

— Врёшь, Петрович, ты тут один. А говоришь «гости»… Ладно, заходи.

Дверь открылась шире.

— А что, Леопольдыча нет ещё? — спросил Петрович, перешагнув порог.

— Нету. Будем ждать.

Они уселись за видавший лучшие времена стол, укрытый клеёнчатой скатертью, где сиживали уже не раз, и принялись лениво переговариваться, изредка поглядывая на стрелки часов. Третий запаздывал.

Наконец, минут через пять, внутрь протиснулся грузный Леопольдыч, облачённый в неизменную клетчатую рубашку. Он почесал бакенбарды и тяжело вздохнул — одышка давала о себе знать. Тем не менее, с его появлением потрёпанный домик словно бы проснулся. Разговор зазвучал живее и естественнее, глаза заблестели, беседа потекла привольнее. Хозяин ненадолго отлучился в другую комнату, а затем вернулся с банкой малосольных огурцов и массивной бутылью, под завязку наполненной какой-то мутной жидкостью.

Пришло время для самого главного.

Никодимыч был единственным в посёлке самогонщиком, но своё хобби не особенно афишировал. Товар он толкал очень редко, из-под полы и только на сторону, предпочитая вместо этого квасить со старинными приятелями. Те, как и сам Никодимыч, из всех достоинств напитка ценили прежде всего градус, а потому такая бормотуха их более чем устраивала. Собиралась компания нерегулярно, опасаясь, как бы кто из соседей не настучал куда следует. Визитов в обычное время Никодимыч не опасался — всё предосудительное оборудование тщательно маскировалось, и опознать предмет поисков становилось чрезвычайно сложно.

Самогон наполнил стаканы, и все трое дружно выпили, а затем столь же в унисон крякнули. Захрустел на чьих-то зубах огурец.

— Слышь, Никодимыч, — вдруг подал голос Леопольдыч, — А чего это вдруг сегодня у выпивки вкус какой-то странный?

— Кстати да! — оживился Петрович, тоже обративший на это внимание.

Самогонщик почему-то замялся.

— Ну, понимаете… В общем, дело было так…

2

Ранним туманным утром Никодимыч отправился за ингредиентами. Возле железнодорожного полустанка как обычно толпились бабульки, распродававшие нехитрые дары своих огородиков по редкостно смешным ценам. Товарец, конечно, чаще всего был не ахти какой, корнеплоды и яблоки в основном попадались скромные, невзрачные, но на самогон они вполне годились.

В этот раз мужику повезло — подвернулся один из самых выгодных поставщиков. Сухонькая востроносая старушонка брала за свой товар сущие копейки, причём, помимо овощей, она продавала шампиньоны и ягоды, набранные в ближайшем лесу. Порой Никодимычу казалось, что гиперактивная бабулька появляется здесь не ради заработка или обмена новостями, а просто для удовольствия — людей посмотреть, говор послушать. Смешливый характер пенсионерки эту теорию только подтверждал.

По причине дешевизны Никодимыч затаривался здесь практически оптом — совал одну купюру и получал едва ли не половину товара. Вот и сейчас ему достались несколько пакетов, набитых овощами и ягодами, а также большая связка сушёных грибов. Распрощавшись с продавщицей, мужик двинулся прочь.

От железной дороги до посёлка было примерно полкилометра по ухабистой дороге. Затариваться близ дома подозрительный Никодимыч опасался — пару раз его едва не накрыли. Туман, висящий пластами, медленно истаивал — солнце поднималось всё выше, разгоняя белёсую хмарь. Мужик что-то тихо насвистывал себе под нос, глядя, как впереди вырисовываются островерхие крыши.

Через несколько минут он уже сортировал покупки. Подосиновики... Немного малины… Чуть помявшиеся помидоры… Баклажаны… Стоп.

— Это ещё что за хрень такая? — ошалело пробормотал Никодимыч.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
2 февраля 2015 г.
Автор: Freddy13

11.05.14

— Это действительно он?! — радостно воскликнул Рэй.

— Да, в честь успешного окончания учебного года. Все равно летом все друзья разъедутся, будет чем заняться пару дней перед отъездом на ферму.

У родителей Рэя были некоторые финансовые проблемы, поэтому вместо летнего лагеря, куда поехали все друзья их сына, они решили отправить его к деду на ферму. Да и в период переходного возраста мальчику не помешало бы провести некоторое время поодаль от бурного города. Помогать деду косить траву, кормить скот и пропалывать грядки могли поспособствовать скорейшему завершению этого трудного периода в жизни ребенка.

— Спасибо вам огромное!

Рэй сидел на полу с большой коробкой в руках. Именно она мелькала в рекламе по телевизору последние несколько недель. Голос за кадром с возбуждением тараторил: «Наш новый шлем виртуальной реальности даст вам полное погружение в игру и создаст невообразимую атмосферу присутствия в происходящем!».

— И помни, дорогой, мы любим тебя! — ласково произнесла мама.

* * *

12.05.14

— И у тебя правда есть ощущение, что ты в самой игре? — с ноткой зависти в голосе спросил Дейв, друг Рэя.

— Полное погружение в игру, ты не представляешь!

На голове Рэя громоздились в меру большой шлем, чем-то напоминавший очки, но без линз.

От очков, словно змея, вился провод к компьютеру, транслировавший изображения с монитора в шлем.

— Аааа... Вот черт! — гоночная машина Рэя врезалась в ограждение трассы и перевернулась.

Дейв, наблюдавший за игрой Рэя с монитора компьютера, слегка улыбнулся.

— Проводишь меня?

За Дейвом приехал автобус, отвозивший его в лагерь, который теперь стоял у его дома.

— Нет, прости, у меня еще закачивается пара игр, — ответил Рэй, не снимая шлем.

— Тогда до следующего учебного года, Рэй.

— Пока.

* * *

13.05.14, 17:28

— Рэй, мы вернемся к ужину. И закрой все окна, сегодня обещают сильную грозу.

— Конечно, мам, удачи, — с нетерпением ответил Рэй.

Как только закрылись входная дверь, означавшая, что он остался хозяином в доме на несколько часов, Рэй бросился к компьютеру.

— Итак... Время хоррора! — уже в шлеме сказал в пустоту Рэй, нажимая на иконку только что закачавшейся игры.

* * *

18:15

— Мне послышалось? — с удивлением спросил сам себя Рэй, снимая наушники.

В небе ударил гром. Даже не вставая с места, Рэй понял, что на улице ливень. Опомнившись, он метнулся закрывать окна.

* * *

18:41

За окном уже вовсю бушевал настоящий шторм с раскатами грома и яркими вспышками молний.

Рэй продолжал бродить в виртуальном доме с призраками и выскакивающими из-за угла монстрами. Через наушники пробивались еле слышные раскаты в небе.
Игра на самом деле была жуткая. Ощущение присутствия в темном, гротескном доме ужасало и в то же время восхищало. Невозможно было понять, ждал ли тебя за углом обычный стенной шкаф или исчадие ада.

Рэю как раз нужно было зайти за один из таких углов. Он уже встречал в темных коридорах особняка монстров, но все равно у мальчика захватывало дух.

«Может, снять шлем и отдохнуть? — подумал Рэй, но тут же дал себе ответ. — Нет, последний поворот за угол, и тогда можно будет отдохнуть!»

Медленно, но уверенно, он завернул за угол... И тут же его ослепила яркая вспышка белого света. Рэй на секунду ослеп, а под ложечкой засосало.

Затем все вернулось на свои места, в ушах слышались поскрипывания половиц старого особняка, а перед глазами стоял темный коридор.

Но странным образом шорохи стали слышны лучше, а темный коридор стал виден четче, словно он на самом деле находился в особняке.

«Пора отдохнуть», — с небольшой тревогой подумал Рэй и попытался снять с головы шлем... Но его там не было. Он ощущал лишь свои волосы и ничего более. Тогда мальчик не на шутку испугался, ведь картинка до сих пор стояла перед его глазами. Он попытался нащупать рукой компьютерную мышь, но ничего не получилось. Постепенно Рэй начинал паниковать. Уже в истерике, он начал молотить руками по воздуху. Ничего. Тогда он попытался сделать шаг... И ступил в темноту прохода особняка. Шаг, шаг, еще шаг... Теперь он уже бежал по коридору, и худшие опасения начали подтверждаться...

— Но такое невозможно, — сквозь слезы произнес Рэй.

В подтверждение его словам из темноты начали выползать уродливые твари...

* * *

14.05.14

Джеймс Коэн, судмедэксперт:

«... Причиной смерти четырнадцатилетнего Рэя Купера служило короткое замыкание в сети из-за шторма вчера вечером примерно в 18:41...»
♦ одобрила Happy Madness
1 февраля 2015 г.
Первоисточник: the-moving-finger.diary.ru

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и сленг. Вы предупреждены.

------

Меня зовут Алексей Иванович Кронник, мне двадцать лет, я проживал в Санкт-Петербурге, на пр. Энтузиастов, 18, кв. 34. Пожалуйста, если вы найдете это письмо и если останется еще город Нижний Новгород и в нем улица Советская, 4, перешлите его туда. Мама, папа, я люблю вас, я думаю о вас сейчас, я во многом был неправ и хотел сказать, что тот ваш февральский перевод дошел, просто я купил на него выносной винчестер и видеокарту, простите меня, Господи, как глупо, как детски, как стыдно.

На самом деле, учусь — учился, Господи, рука дрожит, что за идиотство, пальцы привыкли к клавишам, — я неплохо, по крайней мере, по меркам Политеха. Факультет робототехники не считается — не считался? — самым задротским в этом месте. Я доучился до середины третьего курса. Мне нравилась физика, черт вас всех подери. И чем она мне теперь поможет, хотел бы я знать? Крышка — ВасильВасилич Крышев, вы все-таки отвратительный человек, у вас прощения просить не собираюсь ни за что, — морочил нам головы, заставляя спаивать и собирать простейшие приборы, и половина аудитории стонала над глупостью этого задания: двадцать первый чертов век; а вторая смеялась и подбадривала первую — вот жахнет атомная война, будем все в метро сидеть, крыс кушать, так спасибо скажете. Какие, нахрен, крысы, какое, нахрен, метро? Какая, нахрен, атомная война? Разве что кто-то из людей у кнопочки каким-то непостижимым образом поймет, что пора разнести к чертовой матери дачный поселок в зажопинске возле Питера, пока эта хрень не добралась дальше. Дай им Бог ума для этого.

Меня зовут Алексей Иванович Кронник, мне двадцать лет, я учился на факультете кибернетики и робототехники в Политехническом университете. Времени у меня сейчас так себе, но я попытаюсь успеть рассказать про то, что привело меня к тому, что я есть сейчас, что заняло последние полгода мои и одного моего друга в этой адовой дыре под названием Питер.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
Первоисточник: barelybreathing.ru

Отец умер к полуночи, а воскрес перед рассветом, в час утренних сумерек. Когда я проснулся, он сидел за кухонным столом — маленький, худой, туго обтянутый кожей, с редкими волосами и большими ушами, которые в смерти, казалось, сделались еще больше. Перед ним стояла чашка — пустая, ибо мертвые не едят и не пьют. Я накрошил в тарелку черного хлеба, залил вчерашним молоком и сел напротив.

— Что ты, отец? — спросил я его, но он ничего не ответил, только покачал головой.

Мертвые не говорят — таков закон Леса; о том, что им нужно, мы можем лишь догадываться, трактуя жесты и читая по глазам. Руки отца лежали на столе — узловатые, тощие, в синих венах. Указательный палец на правой легонько подрагивал — тук, тук, тук-тук. Живой, отец любил барабанить по столу: быть может, сейчас, перейдя черту, из-за которой нет возврата, он делал это именно для меня, словно желая сказать: смотри, я никуда не делся, я всегда буду с тобой.

Да, руки еще вели себя по-старому, но вот глаза — глаза его изменились, обрели двойное дно. Как и всегда, он смотрел на меня ласково и чуть насмешливо, вот только за обычным этим выражением просвечивало что-то другое, какие-то спокойствие, понимание, ясность — словом, то, что этому взбалмошному рыжему человечку, любившему кричать, спорить, ругаться и переживать из-за чепухи, при жизни было совсем несвойственно.

Метаморфоза эта опечалила меня. Я не боялся отца — все мертвые оживают перед тем, как навсегда уйти в Лес — но этот неуловимый, загадочный свет в его глазах, он говорил слишком ясно, открыто, беспощадно: все прошло, боль кончилась, он уходит, а ты остаешься здесь.

Ком подкатил к горлу, мне захотелось сказать отцу: «Прости меня, пожалуйста, прости!», хотя это он покидал меня, а не наоборот. Кто придумал этот извечный закон? Для чего Он на краткое время возвращает нам во плоти бессловесных, любимых наших, еще не позабытых мертвецов? Что ему нужно от нас? Наши слезы? Раскаяние? Сожаление? Любовь? Я не знал. Отец сидел передо мной, я мог дотронуться до него, обнять, уткнувшись носом в плечо, но все это было напрасно, исправить ничего было нельзя, и мне оставалось лишь плакать и радоваться сквозь слезы, что позади остались тяжелый хрип, рубашка, мокрая от пота, таз с кровавыми пятнами, агония и финальный перелом; что путь очистился, и впереди — Последнее Дело и дорога в окутанный белым туманом Лес.

Что он такое — этот Лес? Откуда он взялся и каково его назначение? В старых каменных табличках, по которым мы учимся читать и писать, говорится, что Он был всегда, что именно оттуда пришли первые люди, и именно там, среди мшистых елей, блуждают в вечном забвении те, кто некогда нас оставил. Правда это или нет — неизвестно. Мы провожаем мертвых до опушки, но следом не идем никогда.

Лес начинается сразу же за полями пшеницы, он окружает город сплошным кольцом, зелено-голубым колючим частоколом. Дело ли в неведомой силе, что исходит от вековых деревьев, или в негласном запрете, бытующем испокон времен, но и легкомысленные тропинки, и увесистые следы шин — все пути поворачивают, словно пасуя, перед этой глухой, грозной, молчаливой стеной.

Лес ограничивает наш мир, делает его простым и понятным. Все, что в городе — все знакомое и родное. Все, что там, в Лесу — непостижимое, неведомое. Лес для нас — это Тайна, Загадка. По нему проходит граница нашего миропонимания. Он воплощает собой рождение и смерть.

В сущности, достоверно о Лесе мы знаем только одно — то, что к нам он странным образом неравнодушен. Речь идет о Последнем Деле: когда человек умирает, Лес на короткое время возвращает его к жизни, возвращает измененным, исправленным, зачем-то — немым — чтобы мы, живущие, помогли мертвецу обрести что-то важное, без чего он не сможет отправиться в вечный поиск под сенью хмурых еловых лап.

Полдни в нашем городе тихие: не слышно рева машин, скрипа качелей, детского смеха. Все вокруг словно спит в мягком солнечном свете: лишь курится труба пекарни да стрекочет из окна соседнего дома пишущая машинка. Я и отец — за три месяца болезни он словно сгорбился, стал ближе к земле — мы сидим на спортплощадке, на нагретых шинах, вкопанных наполовину в землю. Я только что сделал «солнышко» на турнике — совсем как раньше, когда мы тренировались вместе, и теперь думал: что же это — самое важное для моего мертвеца, что он возьмет с собою в последнее странствие?

— Помоги мне, отец, — попросил я. — Я ведь живой, я не знаю, что нужно. Что это — слово?

Он покачал головой.

— Вещь?

Кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Я принесу тебе, а ты выбери.

Я сходил домой и вернулся с его любимыми вещами. Я принес тяжелые водонепроницаемые часы со стершейся позолотой, набор пластинок, удочку и крючки, старый солдатский ремень, выцветшую фотографию матери, складной нож, любимую клетчатую рубашку — и каждый предмет своей ушедшей жизни отец встречал кивком узнавания, и каждый, осмотрев, откладывал в сторону — с любовью, но и с укоризной: не то, не то.

Я смотрел на отца и боролся с желанием дать ему бумагу и попросить написать желаемое. Это запрещали правила: только жесты, только глаза, только мучительный перебор возможного.

— Для чего это — как ты думаешь, отец? — спросил я его, а на деле — себя, конечно же. — Если это должно нас как-то сблизить, то почему теперь, а не тогда, когда ты был жив? Если же нет, то зачем? Что это — загадка смерти, облеченная в плоть? Нет же никакого смысла в том, чтобы тебе забирать с собою что-то. Ты вполне можешь пойти и налегке, разве нет? Да и что ты будешь делать с этой вещью там, в белом тумане, среди вечных деревьев?

Говоря все это, я смотрел на свой — не наш, теперь только мой город — летний, теплый, окруженный Лесом, окутанный вечной тайной воскресающих и уходящих прочь — как вдруг на плечо мне легла рука отца. Я обернулся — глаза его смотрели понимающе, но строго — и устыдился своих наивных вопросов. Загадка Леса не требовала разрешения, она просто была, и мне в свою очередь оставалось лишь подчиняться ей, как все мы подчиняемся неодолимым силам — времени, полу, кровному родству.

— Хорошо, — сказал я. — Что тебе нужно — мы поищем еще. А пока — давай вернемся домой.

Вечером похолодало, из Леса повеяло хвоей, заморосил дождь, по улицам пополз белый туман. Отец не вернулся на смертное ложе, и, лежа в кровати, я слышал, как он бродит в своей комнате — босыми ногами по струганым доскам. Шаг, другой, остановка, снова шаг, круг за кругом — так память блуждает по знакомым местам, но не находит, за что зацепиться.

Наутро я думал продолжить поиски, но оказалось, что отец уже нашел. Мне стало стыдно — я словно сделал что-то не так, провалил испытание, не выполнил поставленную передо мной задачу, тем более, что вещь, которую он теперь держал в руках, принадлежала некогда мне. Это был его подарок, красный резиновый мячик, я играл с ним, когда был ребенком. Воспоминание: прыг-скок, мяч звонко ударяется об асфальт, пружинит в небо, падает, подпрыгивает, катится под машину, я лезу за ним, пачкаюсь, мать ругается, отец смеется — а я счастлив, мне ничего не нужно, кроме этого лета, этого дня, этой минуты.

Мячик потускнел со временем — сказались игры, лужи и, наконец, чердак, куда он отправился в день, когда мне подарили взрослый, футбольный, черно-белый мяч. Там он лежал десять лет — долгих десять лет в темноте, под протекающей крышей, среди пыльных, давным-давно позабытых вещей. Сказать по правде, я почти не вспоминал о нем — все же это была детская игрушка, а о том, чтобы как-то продлить свое детство, я никогда не мечтал, пускай оно и было счастливым и безмятежным, то есть таким, каким ему полагается быть.

Мяч валялся на чердаке, а я жил своей жизнью. Каждый из нас был сам по себе. Но теперь этот маленький кусочек прошлого лежал в руках моего мертвеца, и значение у него было иное — не просто вещица, но якорь, закинутый в старые-добрые времена, ниточка, которая свяжет отца с домом.

Это был удар, и удар болезненный, в самое сердце — я скорчился бы от боли, когда бы не был внутренне готов. Лес забирал отца, но, словно в насмешку, напоминал, что он по-прежнему любит меня, что я по-прежнему для него важен.

Нет, это была даже не насмешка, а просто слепое равнодушие чего-то неизмеримо более огромного, что устанавливает законы жизни и требует их соблюдения — не важно как, пусть и ценою боли, горечи, слез. Нас было двое против него — я и отец — а теперь я оставался один.

Никто не следовал за нами, никто не хотел разделись мою ношу и проводить отца в последний путь. Мы остановились на опушке, недалеко от Лесной стены. Под ногами у нас была жухлая трава, пахло осенью, сыростью. Я кутался в пальто, а отец — он стоял, как есть, в будничной своей рубашке, брюках, с мячом, крепко прижатым к груди, и взглядом, устремленным куда-то далеко, за деревья, к неведомой, но манящей цели. Он не дрожал — холод, казалось, обходил его стороной, холодом был он сам — человек, который вот-вот исчезнет.

Минута, и отец тронулся, одолевая последний порог. Только на расстоянии я понял, какой он маленький, как остро торчат под рубашкой его лопатки, как странно и жалко он горбится, обнимая мяч, и мне захотелось окликнуть его, вернуть, сказать: «Оставайся, ничего страшного, мало ли на свете немых, холодных, оставайся, будь со мной, тебе не нужно идти» — но он уже не принадлежал мне и с каждым шагом отдалялся все дальше, пока не ступил под еловый покров и не окутался белым туманом. Некоторое время я еще различал его силуэт — странно, но он словно бы сделался больше, он словно вырос, мой отец — таким я, наверное, видел его в детстве — высоким, сильным, защитой, горой. Наконец, исчез и силуэт. Все кончилось, и я вернулся домой.

Чувства мои были двоякими — тоска и радость, тягость и облегчение. Я рад был, что отец больше не страдает, и печалился, что он ушел навсегда; я ценил ту возможность объясниться после смерти, что дал нам Лес — и все же лучше бы он не терзал меня жестокими чудесами. Я не видел в мнимом воскресении надежды, продолжения, иного, кроме путешествия в Лес — но поди объясни это сердцу, которому одного присутствия близкого человека достаточно для того, чтобы верить — он будет всегда.

В молчании, под шорох стенных часов сел я за поминальную трапезу. Я сидел, сложив перед собою руки, и думал: где ты сейчас, помнишь ли еще меня? Это был одинокий ужин под знаком отца — я все еще чувствовал его подле себя, но как бы за неким покровом, из-за которого он по-прежнему наблюдает за мной, но уже не может ответить, подать знак.

Мир вещей — кухня, дом, город — словно осиротел, и мало-помалу сиротство его просачивалось и в меня. Вещи принадлежали мне, но я не испытывал от этого радости. Отец ушел, и сын внутри меня умер. Я стал кем-то другим — тем, кем никогда еще не был — и мне надлежало свыкнуться с этим.

Я сидел на темной кухне и чувствовал, как меня овевает ветер времени, взросления и смерти — холодный, загоняющий душу в самые дальние уголки тела.
♦ одобрила Совесть
27 января 2015 г.
Автор: Алюша

Я прятался, они не должны были меня заметить. Но они задерживались. Впрочем, насчет времени я не беспокоился: когда движим жаждой мести, время теряет смысл. Поляна была их излюбленным местом. Здесь все было пропитано страхом, и даже азартные грибники, будто чуя ауру смерти, страха, боли, обходили это место десятыми тропами. Здесь было их логово. Эта нечисть появлялась здесь всей стаей — все пятеро, кроме последнего раза, когда не было их главаря. В тот раз я был готов к мести, но побоялся, что упущу хоть одного. Наверное, вы назовете меня жестоким. Пусть так, но только Бог знает, как в тот раз моя душа разрывалась на части, когда я видел мучения той девушки. Они смаковали ее страх и боль. Даже после ее смерти они мучили ее тело. А ее крики ужаса будут звучать в моих ушах вечно. Сегодня они должны вновь появиться. Сегодня свершится месть. Уже заготовлены осиновые колья, которые навечно успокоят этих упырей. А пока я жду.

На небольшой поляне царила неземная тишина и умиротворение. Это было обманчиво, потому что они уже шли и вели очередную жертву. Упыри носили вполне человеческие имена. Андрей, Вадим, Дима, Сергей и главарь — Игорь.

Надо сделать все быстро, иначе другого шанса не будет. Впереди шли главарь и Андрей. Вадим и Дима вели жертву. Сергей остался «на шухере». Ему не повезло первому — он не ожидал, что я вырасту из-за куста. Пусть эта нечисть помнит меня в аду. Узнал, вижу — узнал. По расширившимся зрачкам вижу — узнал. Я успел предупредить его крик ужаса; кол воткнулся точно между ребер, отправляя это чудовище в ад.

Так, минус один. Дальше сложнее. На поляне уже разгорался костер: упыри готовились к веселью. Парень стоял лицом к дереву, руки запутаны скотчем, на голове мешок, затянутый скотчем на шее. Они уже успели нанести ему несколько ударов. Полная беспомощность жертвы и чувство безнаказанности их заставило расслабиться. Но только я знал, что Сатана уже лично растапливает этим нелюдям самый большой котел.

Игорь на правах главаря подошел к жертве. Оставшиеся трое стояли поодаль. Дима отошел к главарю — помочь снять мешок с головы. Они готовились вкусить опьяняющий вкус крови. Андрей наклонился к сумке, чтобы достать пива. Зря он повернулся...

Вынырнув буквально из ниоткуда, я вонзаю ему кол в спину. Не дожидаясь, пока он упадет, подскакиваю к Вадиму, который начал оборачиваться на хрип друга. Вопль ужаса застревает у него в горле, куда вбиваю кол. Добивать буду потом. Сейчас главное не упустить. Мне приходится нырнуть в тень.

Все занимает десяток секунд. Дима и Игорь, опомнившись, видят умирающих товарищей. Достают стволы, встают спина к спине. Но вы теперь мои. Под вопль страха жертвы возникаю перед Димой. Выстрел. Пуля проходит через меня, обжигая, но она не остановит месть. В следующий миг кол уже пробивает его грудную клетку, и молодое мощное тело упыря падает к моим ногам. Отскочивший главарь уже навел на меня ствол, который прыгает в его дрожащих руках. Жертва уже тихо скулит, с ужасом наблюдая место бойни.

— Ну, что, вспомнил меня? — тихо произношу я. — Сегодня я верну тебе долг.

— Этого не может быть! — кричит побелевший Игорь.

Выстрел. Еще и еще. Я смеюсь во весь голос.

— Игорь, ты еще не понял? Нельзя убить уже мертвого.

Он падает на колени, начиная неистово креститься, что вызывает у меня еще больший смех:

— Да от тебя Он отвернулся, у тебя ж не руки в крови, ты сам по горло в ней, — говорю я. — Но не будем тянуть, тебя уже заждались в аду. Я буду милостив и не причиню тебе тех мук, что испытывал я.

Он резко вскакивает, стремясь уйти в спасительную тень деревьев. Недооценивает меня. Возникаю перед ним, и он натыкается на кол...

Добиваю его подельников как акт милосердия. Подхожу к парню, развязываю его. Тот дрожит всем телом, зубы выбивают дробь.

Ну все, мне пора.

* * *

«Сегодня на 15-м километре в районе лесного массива обнаружены пять тел предположительно активных участников неуловимой группировки «северных», погибших при весьма странных обстоятельствах. На месте обнаружены захоронения, вероятно, людей, неугодных бандитам. Ведется следствие».
♦ одобрил friday13
Автор: Стивен Кинг

Миссис Норман ждала мужа с двух часов, и когда его автомобиль наконец подъехал к дому, она поспешила навстречу. Стол уже был празднично накрыт: бефстроганов, салат, гарниры «Блаженные острова» и бутылка «Лансэ». Видя, как он выходит из машины, она в душе попросила Бога (в который раз за этот день), чтобы ей и Джиму Норману было что праздновать.

Он шел по дорожке к дому, в одной руке нес новенький кейс, в другой — школьные учебники. На одном из них она прочла заголовок: «Введение в грамматику». Миссис Норман положила руки на плечо мужа и спросила: «Ну как прошло?» В ответ он улыбнулся.

А ночью ему приснился давно забытый сон, и он проснулся в холодном поту, с рвущимся из легких криком.

В кабинете его встретили директор школы Фентон и заведующий английским отделением Симмонс. Разговор зашел о его нервном срыве. Он ждал этого вопроса...

Директор, лысый мужчина с изможденным лицом, разглядывал потолок, откинувшись на спинку стула. Симмонс раскуривал трубку.

— Мне выпали трудные испытания... — сказал Джим Норман.

— Да-да, конечно, — улыбнулся Фентон. — Вы можете ничего не говорить. Любой из присутствующих, я думаю, со мной согласится, что преподаватель — трудная профессия, особенно в школе. По пять часов в день воевать с этими оболтусами. Не случайно учителя держат второе место по язвенной болезни, — заметил он не без гордости. — После авиадиспетчеров.

— Трудности, которые привели к моему срыву, были... особого рода, — сказал Джим.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
23 января 2015 г.
Автор: Cthulhu_55

5 МАРТА 2018 ГОДА

Я не знаю, зачем я пишу это в сеть. Все равно никто не услышит. Но... мне просто нужно выговориться.

Как я попал в такую ситуацию? Поспорил, что смогу прожить год в изоляции, в своей квартире, не контактируя с внешним миром. Даже окна забил фанерой, чтобы не было никакой связи. Неделю назад срок заточения истек. Но получить обещанные два миллиона теперь, очевидно, не с кого. Людей не осталось. Ни одного.

Честно говоря, я не знаю, что случилось. Это все очень странно. Все работает — есть вода, электричество, интернет. Но людей нет. В подъезде лежит бомж — но это только манекен в тряпье. За окном слой снега в два человеческих роста. И этот снег никогда не растает. Он из пластмассы.

Я пробовал пробиться в квартиры соседей. Взломал пару дверей. Сразу за дверями — кирпичная стена. Её так просто не пробить.

У меня еще хватает припасов на два месяца жизни. Потом я труп. Даже и не знаю, может оно и к лучшему.

* * *

7 МАРТА 2018 ГОДА

Сегодня я видел сон. Китов. Они были мертвы. Огромные гниющие туши скрывались в глубинах океана, поджидая корабли, а затем топили их. Пожирали экипаж, пассажиров.

Они вечно голодны, эти мертвые киты. Они все едят, но переварить не могут. Они же мертвы. Зато они могут не всплывать на поверхность, чтобы подышать. Мертвым дышать не надо.

* * *

12 МАРТА 2018 ГОДА

Интернет работает, но людей в нем нет. Никто не общается на форумах, в соцсетях. В аськах и скайпах не найдешь никого, кто бы ответил на сообщение или звонок.

Телевидение тоже работает. Там показывают фильмы. И рекламу. А вот новостей нет. И свежих выпусков передач тоже. Ведь некому делать новости и новые выпуски передач.

И я опять видел во сне китов.

* * *

19 МАРТА 2018 ГОДА

Хоть одно живое существо в этом мире есть, кроме меня. Оно сейчас скребется в стенки моей кладовки. Не знаю, откуда оно там взялось. Я назвал его Паук. Собственно говоря, это и есть паук. Только у него человеческая голова, а лапы заканчиваются детскими ладошками. И он размером с собаку.

Он появился, когда я собирался проверить, можно ли перебраться через «снег» на лыжах. Лыжи у меня в кладовке. Я открыл, и Паук внезапно кинулся на меня. Заливаясь безумным смехом. Теперь я не знаю, что с ним делать. Видимо, придется убить. А жалко. Может, он раньше был человеком, таким как я. А может и не был.

* * *

21 МАРТА 2018 ГОДА

Все-таки я убил Паука. У него красная кровь. Как у человека. Если он и был человеком, я, пожалуй, избавил его от страданий. Завтра попробую испытать лыжи.

Мертвые киты теперь снятся почти каждую ночь. Надоели.

* * *

22 МАРТА 2018 ГОДА

Паука я разрубил на части и выкинул в мусоропровод. Чтобы испытать лыжи, нужно сначала спуститься. Я не знаю, как это сделать. Глупо.

* * *

1 АПРЕЛЯ 2018 ГОДА

Все внезапно встало на свои места, аллилуя! Конечно, нет. С первым апреля.

Зато мне удалось сделать «дверь», через окно в подъезде. Можно испытывать лыжи. Вот обидно то будет, если не сработает.

* * *

2 АПРЕЛЯ 2018 ГОДА

При помощи лыж можно пройти по «снегу». Есть только одна проблема. Киты. Они выбрались из моих снов и теперь плавают. В воздухе. Нарушая, я полагаю, все законы аэродинамики. Впрочем, я уверен, что происходящее нарушает вообще все законы чего бы то ни было.

* * *

5 АПРЕЛЯ 2018 ГОДА

Это моя последняя запись. Я ухожу. Вряд ли я выживу, но лучше уж помереть, чем сидеть и ждать непонятно чего.

Я готов к походу. Припасов хватит на две недели. Потом может найду что-нибудь.

Надеюсь, где-нибудь на этой планете еще осталось хоть что-нибудь нормальное. Главное — не попасться китам. Не хочу, чтобы меня съел дохлый летающий кит. Он вообще мясом не питается. Хотя когда он сдох, ему уже все равно, чем питаться.

Прощайте, если кто-нибудь это читал. Неважно даже, человек вы или нет. Просто надеюсь, что хоть кто-нибудь это увидит. Прощайте.
♦ одобрила Совесть