Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВЫМЫШЛЕННЫЕ»

Первоисточник: barelybreathing.ru

Отец умер к полуночи, а воскрес перед рассветом, в час утренних сумерек. Когда я проснулся, он сидел за кухонным столом — маленький, худой, туго обтянутый кожей, с редкими волосами и большими ушами, которые в смерти, казалось, сделались еще больше. Перед ним стояла чашка — пустая, ибо мертвые не едят и не пьют. Я накрошил в тарелку черного хлеба, залил вчерашним молоком и сел напротив.

— Что ты, отец? — спросил я его, но он ничего не ответил, только покачал головой.

Мертвые не говорят — таков закон Леса; о том, что им нужно, мы можем лишь догадываться, трактуя жесты и читая по глазам. Руки отца лежали на столе — узловатые, тощие, в синих венах. Указательный палец на правой легонько подрагивал — тук, тук, тук-тук. Живой, отец любил барабанить по столу: быть может, сейчас, перейдя черту, из-за которой нет возврата, он делал это именно для меня, словно желая сказать: смотри, я никуда не делся, я всегда буду с тобой.

Да, руки еще вели себя по-старому, но вот глаза — глаза его изменились, обрели двойное дно. Как и всегда, он смотрел на меня ласково и чуть насмешливо, вот только за обычным этим выражением просвечивало что-то другое, какие-то спокойствие, понимание, ясность — словом, то, что этому взбалмошному рыжему человечку, любившему кричать, спорить, ругаться и переживать из-за чепухи, при жизни было совсем несвойственно.

Метаморфоза эта опечалила меня. Я не боялся отца — все мертвые оживают перед тем, как навсегда уйти в Лес — но этот неуловимый, загадочный свет в его глазах, он говорил слишком ясно, открыто, беспощадно: все прошло, боль кончилась, он уходит, а ты остаешься здесь.

Ком подкатил к горлу, мне захотелось сказать отцу: «Прости меня, пожалуйста, прости!», хотя это он покидал меня, а не наоборот. Кто придумал этот извечный закон? Для чего Он на краткое время возвращает нам во плоти бессловесных, любимых наших, еще не позабытых мертвецов? Что ему нужно от нас? Наши слезы? Раскаяние? Сожаление? Любовь? Я не знал. Отец сидел передо мной, я мог дотронуться до него, обнять, уткнувшись носом в плечо, но все это было напрасно, исправить ничего было нельзя, и мне оставалось лишь плакать и радоваться сквозь слезы, что позади остались тяжелый хрип, рубашка, мокрая от пота, таз с кровавыми пятнами, агония и финальный перелом; что путь очистился, и впереди — Последнее Дело и дорога в окутанный белым туманом Лес.

Что он такое — этот Лес? Откуда он взялся и каково его назначение? В старых каменных табличках, по которым мы учимся читать и писать, говорится, что Он был всегда, что именно оттуда пришли первые люди, и именно там, среди мшистых елей, блуждают в вечном забвении те, кто некогда нас оставил. Правда это или нет — неизвестно. Мы провожаем мертвых до опушки, но следом не идем никогда.

Лес начинается сразу же за полями пшеницы, он окружает город сплошным кольцом, зелено-голубым колючим частоколом. Дело ли в неведомой силе, что исходит от вековых деревьев, или в негласном запрете, бытующем испокон времен, но и легкомысленные тропинки, и увесистые следы шин — все пути поворачивают, словно пасуя, перед этой глухой, грозной, молчаливой стеной.

Лес ограничивает наш мир, делает его простым и понятным. Все, что в городе — все знакомое и родное. Все, что там, в Лесу — непостижимое, неведомое. Лес для нас — это Тайна, Загадка. По нему проходит граница нашего миропонимания. Он воплощает собой рождение и смерть.

В сущности, достоверно о Лесе мы знаем только одно — то, что к нам он странным образом неравнодушен. Речь идет о Последнем Деле: когда человек умирает, Лес на короткое время возвращает его к жизни, возвращает измененным, исправленным, зачем-то — немым — чтобы мы, живущие, помогли мертвецу обрести что-то важное, без чего он не сможет отправиться в вечный поиск под сенью хмурых еловых лап.

Полдни в нашем городе тихие: не слышно рева машин, скрипа качелей, детского смеха. Все вокруг словно спит в мягком солнечном свете: лишь курится труба пекарни да стрекочет из окна соседнего дома пишущая машинка. Я и отец — за три месяца болезни он словно сгорбился, стал ближе к земле — мы сидим на спортплощадке, на нагретых шинах, вкопанных наполовину в землю. Я только что сделал «солнышко» на турнике — совсем как раньше, когда мы тренировались вместе, и теперь думал: что же это — самое важное для моего мертвеца, что он возьмет с собою в последнее странствие?

— Помоги мне, отец, — попросил я. — Я ведь живой, я не знаю, что нужно. Что это — слово?

Он покачал головой.

— Вещь?

Кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Я принесу тебе, а ты выбери.

Я сходил домой и вернулся с его любимыми вещами. Я принес тяжелые водонепроницаемые часы со стершейся позолотой, набор пластинок, удочку и крючки, старый солдатский ремень, выцветшую фотографию матери, складной нож, любимую клетчатую рубашку — и каждый предмет своей ушедшей жизни отец встречал кивком узнавания, и каждый, осмотрев, откладывал в сторону — с любовью, но и с укоризной: не то, не то.

Я смотрел на отца и боролся с желанием дать ему бумагу и попросить написать желаемое. Это запрещали правила: только жесты, только глаза, только мучительный перебор возможного.

— Для чего это — как ты думаешь, отец? — спросил я его, а на деле — себя, конечно же. — Если это должно нас как-то сблизить, то почему теперь, а не тогда, когда ты был жив? Если же нет, то зачем? Что это — загадка смерти, облеченная в плоть? Нет же никакого смысла в том, чтобы тебе забирать с собою что-то. Ты вполне можешь пойти и налегке, разве нет? Да и что ты будешь делать с этой вещью там, в белом тумане, среди вечных деревьев?

Говоря все это, я смотрел на свой — не наш, теперь только мой город — летний, теплый, окруженный Лесом, окутанный вечной тайной воскресающих и уходящих прочь — как вдруг на плечо мне легла рука отца. Я обернулся — глаза его смотрели понимающе, но строго — и устыдился своих наивных вопросов. Загадка Леса не требовала разрешения, она просто была, и мне в свою очередь оставалось лишь подчиняться ей, как все мы подчиняемся неодолимым силам — времени, полу, кровному родству.

— Хорошо, — сказал я. — Что тебе нужно — мы поищем еще. А пока — давай вернемся домой.

Вечером похолодало, из Леса повеяло хвоей, заморосил дождь, по улицам пополз белый туман. Отец не вернулся на смертное ложе, и, лежа в кровати, я слышал, как он бродит в своей комнате — босыми ногами по струганым доскам. Шаг, другой, остановка, снова шаг, круг за кругом — так память блуждает по знакомым местам, но не находит, за что зацепиться.

Наутро я думал продолжить поиски, но оказалось, что отец уже нашел. Мне стало стыдно — я словно сделал что-то не так, провалил испытание, не выполнил поставленную передо мной задачу, тем более, что вещь, которую он теперь держал в руках, принадлежала некогда мне. Это был его подарок, красный резиновый мячик, я играл с ним, когда был ребенком. Воспоминание: прыг-скок, мяч звонко ударяется об асфальт, пружинит в небо, падает, подпрыгивает, катится под машину, я лезу за ним, пачкаюсь, мать ругается, отец смеется — а я счастлив, мне ничего не нужно, кроме этого лета, этого дня, этой минуты.

Мячик потускнел со временем — сказались игры, лужи и, наконец, чердак, куда он отправился в день, когда мне подарили взрослый, футбольный, черно-белый мяч. Там он лежал десять лет — долгих десять лет в темноте, под протекающей крышей, среди пыльных, давным-давно позабытых вещей. Сказать по правде, я почти не вспоминал о нем — все же это была детская игрушка, а о том, чтобы как-то продлить свое детство, я никогда не мечтал, пускай оно и было счастливым и безмятежным, то есть таким, каким ему полагается быть.

Мяч валялся на чердаке, а я жил своей жизнью. Каждый из нас был сам по себе. Но теперь этот маленький кусочек прошлого лежал в руках моего мертвеца, и значение у него было иное — не просто вещица, но якорь, закинутый в старые-добрые времена, ниточка, которая свяжет отца с домом.

Это был удар, и удар болезненный, в самое сердце — я скорчился бы от боли, когда бы не был внутренне готов. Лес забирал отца, но, словно в насмешку, напоминал, что он по-прежнему любит меня, что я по-прежнему для него важен.

Нет, это была даже не насмешка, а просто слепое равнодушие чего-то неизмеримо более огромного, что устанавливает законы жизни и требует их соблюдения — не важно как, пусть и ценою боли, горечи, слез. Нас было двое против него — я и отец — а теперь я оставался один.

Никто не следовал за нами, никто не хотел разделись мою ношу и проводить отца в последний путь. Мы остановились на опушке, недалеко от Лесной стены. Под ногами у нас была жухлая трава, пахло осенью, сыростью. Я кутался в пальто, а отец — он стоял, как есть, в будничной своей рубашке, брюках, с мячом, крепко прижатым к груди, и взглядом, устремленным куда-то далеко, за деревья, к неведомой, но манящей цели. Он не дрожал — холод, казалось, обходил его стороной, холодом был он сам — человек, который вот-вот исчезнет.

Минута, и отец тронулся, одолевая последний порог. Только на расстоянии я понял, какой он маленький, как остро торчат под рубашкой его лопатки, как странно и жалко он горбится, обнимая мяч, и мне захотелось окликнуть его, вернуть, сказать: «Оставайся, ничего страшного, мало ли на свете немых, холодных, оставайся, будь со мной, тебе не нужно идти» — но он уже не принадлежал мне и с каждым шагом отдалялся все дальше, пока не ступил под еловый покров и не окутался белым туманом. Некоторое время я еще различал его силуэт — странно, но он словно бы сделался больше, он словно вырос, мой отец — таким я, наверное, видел его в детстве — высоким, сильным, защитой, горой. Наконец, исчез и силуэт. Все кончилось, и я вернулся домой.

Чувства мои были двоякими — тоска и радость, тягость и облегчение. Я рад был, что отец больше не страдает, и печалился, что он ушел навсегда; я ценил ту возможность объясниться после смерти, что дал нам Лес — и все же лучше бы он не терзал меня жестокими чудесами. Я не видел в мнимом воскресении надежды, продолжения, иного, кроме путешествия в Лес — но поди объясни это сердцу, которому одного присутствия близкого человека достаточно для того, чтобы верить — он будет всегда.

В молчании, под шорох стенных часов сел я за поминальную трапезу. Я сидел, сложив перед собою руки, и думал: где ты сейчас, помнишь ли еще меня? Это был одинокий ужин под знаком отца — я все еще чувствовал его подле себя, но как бы за неким покровом, из-за которого он по-прежнему наблюдает за мной, но уже не может ответить, подать знак.

Мир вещей — кухня, дом, город — словно осиротел, и мало-помалу сиротство его просачивалось и в меня. Вещи принадлежали мне, но я не испытывал от этого радости. Отец ушел, и сын внутри меня умер. Я стал кем-то другим — тем, кем никогда еще не был — и мне надлежало свыкнуться с этим.

Я сидел на темной кухне и чувствовал, как меня овевает ветер времени, взросления и смерти — холодный, загоняющий душу в самые дальние уголки тела.
♦ одобрила Совесть
27 января 2015 г.
Автор: Алюша

Я прятался, они не должны были меня заметить. Но они задерживались. Впрочем, насчет времени я не беспокоился: когда движим жаждой мести, время теряет смысл. Поляна была их излюбленным местом. Здесь все было пропитано страхом, и даже азартные грибники, будто чуя ауру смерти, страха, боли, обходили это место десятыми тропами. Здесь было их логово. Эта нечисть появлялась здесь всей стаей — все пятеро, кроме последнего раза, когда не было их главаря. В тот раз я был готов к мести, но побоялся, что упущу хоть одного. Наверное, вы назовете меня жестоким. Пусть так, но только Бог знает, как в тот раз моя душа разрывалась на части, когда я видел мучения той девушки. Они смаковали ее страх и боль. Даже после ее смерти они мучили ее тело. А ее крики ужаса будут звучать в моих ушах вечно. Сегодня они должны вновь появиться. Сегодня свершится месть. Уже заготовлены осиновые колья, которые навечно успокоят этих упырей. А пока я жду.

На небольшой поляне царила неземная тишина и умиротворение. Это было обманчиво, потому что они уже шли и вели очередную жертву. Упыри носили вполне человеческие имена. Андрей, Вадим, Дима, Сергей и главарь — Игорь.

Надо сделать все быстро, иначе другого шанса не будет. Впереди шли главарь и Андрей. Вадим и Дима вели жертву. Сергей остался «на шухере». Ему не повезло первому — он не ожидал, что я вырасту из-за куста. Пусть эта нечисть помнит меня в аду. Узнал, вижу — узнал. По расширившимся зрачкам вижу — узнал. Я успел предупредить его крик ужаса; кол воткнулся точно между ребер, отправляя это чудовище в ад.

Так, минус один. Дальше сложнее. На поляне уже разгорался костер: упыри готовились к веселью. Парень стоял лицом к дереву, руки запутаны скотчем, на голове мешок, затянутый скотчем на шее. Они уже успели нанести ему несколько ударов. Полная беспомощность жертвы и чувство безнаказанности их заставило расслабиться. Но только я знал, что Сатана уже лично растапливает этим нелюдям самый большой котел.

Игорь на правах главаря подошел к жертве. Оставшиеся трое стояли поодаль. Дима отошел к главарю — помочь снять мешок с головы. Они готовились вкусить опьяняющий вкус крови. Андрей наклонился к сумке, чтобы достать пива. Зря он повернулся...

Вынырнув буквально из ниоткуда, я вонзаю ему кол в спину. Не дожидаясь, пока он упадет, подскакиваю к Вадиму, который начал оборачиваться на хрип друга. Вопль ужаса застревает у него в горле, куда вбиваю кол. Добивать буду потом. Сейчас главное не упустить. Мне приходится нырнуть в тень.

Все занимает десяток секунд. Дима и Игорь, опомнившись, видят умирающих товарищей. Достают стволы, встают спина к спине. Но вы теперь мои. Под вопль страха жертвы возникаю перед Димой. Выстрел. Пуля проходит через меня, обжигая, но она не остановит месть. В следующий миг кол уже пробивает его грудную клетку, и молодое мощное тело упыря падает к моим ногам. Отскочивший главарь уже навел на меня ствол, который прыгает в его дрожащих руках. Жертва уже тихо скулит, с ужасом наблюдая место бойни.

— Ну, что, вспомнил меня? — тихо произношу я. — Сегодня я верну тебе долг.

— Этого не может быть! — кричит побелевший Игорь.

Выстрел. Еще и еще. Я смеюсь во весь голос.

— Игорь, ты еще не понял? Нельзя убить уже мертвого.

Он падает на колени, начиная неистово креститься, что вызывает у меня еще больший смех:

— Да от тебя Он отвернулся, у тебя ж не руки в крови, ты сам по горло в ней, — говорю я. — Но не будем тянуть, тебя уже заждались в аду. Я буду милостив и не причиню тебе тех мук, что испытывал я.

Он резко вскакивает, стремясь уйти в спасительную тень деревьев. Недооценивает меня. Возникаю перед ним, и он натыкается на кол...

Добиваю его подельников как акт милосердия. Подхожу к парню, развязываю его. Тот дрожит всем телом, зубы выбивают дробь.

Ну все, мне пора.

* * *

«Сегодня на 15-м километре в районе лесного массива обнаружены пять тел предположительно активных участников неуловимой группировки «северных», погибших при весьма странных обстоятельствах. На месте обнаружены захоронения, вероятно, людей, неугодных бандитам. Ведется следствие».
♦ одобрил friday13
Автор: Стивен Кинг

Миссис Норман ждала мужа с двух часов, и когда его автомобиль наконец подъехал к дому, она поспешила навстречу. Стол уже был празднично накрыт: бефстроганов, салат, гарниры «Блаженные острова» и бутылка «Лансэ». Видя, как он выходит из машины, она в душе попросила Бога (в который раз за этот день), чтобы ей и Джиму Норману было что праздновать.

Он шел по дорожке к дому, в одной руке нес новенький кейс, в другой — школьные учебники. На одном из них она прочла заголовок: «Введение в грамматику». Миссис Норман положила руки на плечо мужа и спросила: «Ну как прошло?» В ответ он улыбнулся.

А ночью ему приснился давно забытый сон, и он проснулся в холодном поту, с рвущимся из легких криком.

В кабинете его встретили директор школы Фентон и заведующий английским отделением Симмонс. Разговор зашел о его нервном срыве. Он ждал этого вопроса...

Директор, лысый мужчина с изможденным лицом, разглядывал потолок, откинувшись на спинку стула. Симмонс раскуривал трубку.

— Мне выпали трудные испытания... — сказал Джим Норман.

— Да-да, конечно, — улыбнулся Фентон. — Вы можете ничего не говорить. Любой из присутствующих, я думаю, со мной согласится, что преподаватель — трудная профессия, особенно в школе. По пять часов в день воевать с этими оболтусами. Не случайно учителя держат второе место по язвенной болезни, — заметил он не без гордости. — После авиадиспетчеров.

— Трудности, которые привели к моему срыву, были... особого рода, — сказал Джим.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
23 января 2015 г.
Автор: Cthulhu_55

5 МАРТА 2018 ГОДА

Я не знаю, зачем я пишу это в сеть. Все равно никто не услышит. Но... мне просто нужно выговориться.

Как я попал в такую ситуацию? Поспорил, что смогу прожить год в изоляции, в своей квартире, не контактируя с внешним миром. Даже окна забил фанерой, чтобы не было никакой связи. Неделю назад срок заточения истек. Но получить обещанные два миллиона теперь, очевидно, не с кого. Людей не осталось. Ни одного.

Честно говоря, я не знаю, что случилось. Это все очень странно. Все работает — есть вода, электричество, интернет. Но людей нет. В подъезде лежит бомж — но это только манекен в тряпье. За окном слой снега в два человеческих роста. И этот снег никогда не растает. Он из пластмассы.

Я пробовал пробиться в квартиры соседей. Взломал пару дверей. Сразу за дверями — кирпичная стена. Её так просто не пробить.

У меня еще хватает припасов на два месяца жизни. Потом я труп. Даже и не знаю, может оно и к лучшему.

* * *

7 МАРТА 2018 ГОДА

Сегодня я видел сон. Китов. Они были мертвы. Огромные гниющие туши скрывались в глубинах океана, поджидая корабли, а затем топили их. Пожирали экипаж, пассажиров.

Они вечно голодны, эти мертвые киты. Они все едят, но переварить не могут. Они же мертвы. Зато они могут не всплывать на поверхность, чтобы подышать. Мертвым дышать не надо.

* * *

12 МАРТА 2018 ГОДА

Интернет работает, но людей в нем нет. Никто не общается на форумах, в соцсетях. В аськах и скайпах не найдешь никого, кто бы ответил на сообщение или звонок.

Телевидение тоже работает. Там показывают фильмы. И рекламу. А вот новостей нет. И свежих выпусков передач тоже. Ведь некому делать новости и новые выпуски передач.

И я опять видел во сне китов.

* * *

19 МАРТА 2018 ГОДА

Хоть одно живое существо в этом мире есть, кроме меня. Оно сейчас скребется в стенки моей кладовки. Не знаю, откуда оно там взялось. Я назвал его Паук. Собственно говоря, это и есть паук. Только у него человеческая голова, а лапы заканчиваются детскими ладошками. И он размером с собаку.

Он появился, когда я собирался проверить, можно ли перебраться через «снег» на лыжах. Лыжи у меня в кладовке. Я открыл, и Паук внезапно кинулся на меня. Заливаясь безумным смехом. Теперь я не знаю, что с ним делать. Видимо, придется убить. А жалко. Может, он раньше был человеком, таким как я. А может и не был.

* * *

21 МАРТА 2018 ГОДА

Все-таки я убил Паука. У него красная кровь. Как у человека. Если он и был человеком, я, пожалуй, избавил его от страданий. Завтра попробую испытать лыжи.

Мертвые киты теперь снятся почти каждую ночь. Надоели.

* * *

22 МАРТА 2018 ГОДА

Паука я разрубил на части и выкинул в мусоропровод. Чтобы испытать лыжи, нужно сначала спуститься. Я не знаю, как это сделать. Глупо.

* * *

1 АПРЕЛЯ 2018 ГОДА

Все внезапно встало на свои места, аллилуя! Конечно, нет. С первым апреля.

Зато мне удалось сделать «дверь», через окно в подъезде. Можно испытывать лыжи. Вот обидно то будет, если не сработает.

* * *

2 АПРЕЛЯ 2018 ГОДА

При помощи лыж можно пройти по «снегу». Есть только одна проблема. Киты. Они выбрались из моих снов и теперь плавают. В воздухе. Нарушая, я полагаю, все законы аэродинамики. Впрочем, я уверен, что происходящее нарушает вообще все законы чего бы то ни было.

* * *

5 АПРЕЛЯ 2018 ГОДА

Это моя последняя запись. Я ухожу. Вряд ли я выживу, но лучше уж помереть, чем сидеть и ждать непонятно чего.

Я готов к походу. Припасов хватит на две недели. Потом может найду что-нибудь.

Надеюсь, где-нибудь на этой планете еще осталось хоть что-нибудь нормальное. Главное — не попасться китам. Не хочу, чтобы меня съел дохлый летающий кит. Он вообще мясом не питается. Хотя когда он сдох, ему уже все равно, чем питаться.

Прощайте, если кто-нибудь это читал. Неважно даже, человек вы или нет. Просто надеюсь, что хоть кто-нибудь это увидит. Прощайте.
♦ одобрила Совесть
21 января 2015 г.
Автор: Эдогава Рампо (перевод Г. Дуткина)

Делать было нечего, и, чтобы убить время, мы рассказывали по очереди разные страшные и удивительные истории. Вот что поведал нам К. — уж и не знаю, правда ли это, или всего-навсего плод его воспаленного воображения... Я не допытывался. Однако должен заметить, что очередь его была последней, мы уже вдоволь наслушались всяческих ужасов, и к тому же в тот день непогодилось: стояла поздняя весна, но серые тучи висели так низко, и за окном был такой хмурый сумрак, что казалось, весь мир погрузился в пучину морскую — вот и беседа наша носила излишне мрачный характер...

— Хотите послушать занимательную историю? — начал К. — Что же, извольте... Был у меня один друг — не стану называть его имя. Так вот, он страдал странным недугом, по-видимому, наследственным, ибо и дед его, и прадед тоже были склонны к некоторым чудачествам. Впав в христианскую ересь, они тайно хранили у себя в доме разные запрещенные предметы — старинные европейские рукописи, статуэтки пресвятой девы Марии, образки с ликом Спасителя; но этим их «коллекция» не исчерпывалась: они скупали подзорные трубы, допотопные компасы самых причудливых форм, старинное стекло и держали эти сокровища в бельевых корзинах, так что приятель мой рос среди подобных предметов. Тогда, вероятно, у него и возникла нездоровая тяга к стеклам, зеркалам, линзам — словом, всему, что отражает и преломляет окружающий мир. В младенчестве игрушками его были не куклы, а подзорные трубы, лупы, призмы, калейдоскопы.

Мне врезался в память один эпизод из нашего детства. Как-то раз, заглянув к нему, я увидал на столе в классной комнате таинственный ящичек из древесины павлонии. Приятель извлек оттуда старинной работы металлическое зеркальце, поймал солнечный луч и пустил зайчик на стену.

— Взгляни-ка! — сказал он. — Во-он туда... Видишь?

Я посмотрел туда, куда указывал его палец, и поразился: в белом круге вырисовывался вполне отчетливый, хотя и перевернутый иероглиф «долголетие». Казалось, он выведен ослепительно сверкавшим белым золотом.

— Здорово... — пробормотал я. — Откуда он там взялся?

Все это было совершенно недоступной моему детскому разуму магией — и у меня даже засосало под ложечкой.

— Ладно уж, объясню тебе этот фокус. В общем-то, особого секрета тут нет. Видишь, во-от здесь, — и он перевернул зеркальце обратной стороной, — горельеф иероглифа «долголетие»? Он-то и отражается на стене.

В самом деле, на тыльной стороне зеркальца отливал темной бронзой безупречно исполненный иероглиф. Однако было по-прежнему непонятно, каким образом он мог просвечивать через зеркало, ведь металлическая поверхность была совершенно гладкой и ровной и не искажала изображения. Словом, обычное зеркало — за исключением иероглифа в отражении на стене. Все это смахивало на колдовство, о чем я и сказал приятелю.

— Еще дедушка объяснял мне эту штуковину. Дело в том, что металлические зеркала совсем не похожи на стеклянные. Если их время от времени не начищать до блеска, они тускнеют и покрываются пятнами. Зеркальце это хранится в нашей семье уже несколько поколений, его регулярно полировали, и поверхностный слой все время стирался, но по-разному в разных местах: там, где иероглиф, слой металла толще и сопротивление его сильнее, вот он и вытерся больше. Разница эта столь ничтожна, что незаметна невооруженному глазу, но, когда пускаешь зайчик на стену, кажется, будто иероглиф просвечивает сквозь металл. Жутковатое впечатление, верно?

Теперь все вроде бы стало понятно, но магия зеркала по-прежнему завораживала меня; у меня было такое чувство, словно я заглянул в микроскоп, подсмотрев некую тайну, сокрытую от постороннего взора.

То был лишь один случай из сотни, просто он более прочих запомнился мне — уж очень чудным показалось мне зеркальце. В общем, все детские развлечения моего приятеля сводились к подобным забавам. Даже я не избегнул его влияния — и по сей день питаю чрезмерную страсть ко всевозможным линзам. Правда, в детстве пагубная эта привычка проявлялась не столь явственно, однако время шло, мы переходили из класса в класс — и вот начались занятия физикой. Как вам известно, в курсе физики есть раздел оптики. Тут-то стихия линз и зеркал и захватила моего приятеля целиком. Именно тогда его детская любовь к подобным предметам переросла в настоящую манию. Помню, как-то на уроке учитель пустил по рядам наглядное пособие — вогнутое зеркало, — и все мы по очереди принялись рассматривать в нем свои физиономии. В тот период лицо у меня было густо усыпано юношескими прыщами, и, взглянув на свое отражение, я содрогнулся от ужаса: каждый прыщ в кривом зеркале приобретал вулканические размеры, а лицо напоминало лунную поверхность, изрытую кратерами. Зрелище было настолько омерзительным, что меня затошнило. С тех пор стоит мне завидеть издалека подобное зеркало — будь то на выставке технических достижений или в парке, среди прочих аттракционов, — как я в панике поворачиваю обратно.

Приятель же мой пришел в такой неописуемый восторг, что не смог сдержать радостного вопля. Это выглядело так глупо, что все покатились со смеху, но, думаю, именно с того дня и начала развиваться его болезнь. Как одержимый он скупал большие и маленькие, вогнутые и выпуклые зеркала и, таинственно ухмыляясь себе под нос, мастерил из проволоки и картона всякие ящички с секретом. В этом деле друг проявлял просто виртуозную изобретательность, к тому же для своих забав он выписывал из-за границы специальные пособия. До сих пор не могу забыть одного фокуса, который назывался «волшебные деньги». Однажды я увидел у приятеля какой-то довольно большой картонный ящик. С одного бока в стенке было проделано отверстие. Внутри лежала объемистая пачка банкнот.

— Попробуй, возьми эти деньги, — предложил он мне с самым невинным видом.

Я послушно протянул руку, но, к моему вящему удивлению, пальцы схватили пустоту. Вид у меня был, должно быть, довольно дурацкий, потому что приятель мой просто скис от смеха. Оказалось, что фокус этот придумали физики, кажется, английские, и основывался он на законах отражения. Всех подробностей я сейчас не упомню, но в ящике была целая система зеркал, и трюк сводился к тому, что настоящие банкноты клали на дно, сверху устанавливалось вогнутое зеркало, и когда включался источник света, то в прорези возникало абсолютно реалистическое, объемное изображение денег.

Болезненная тяга приятеля к линзам и зеркалам все росла; после школы он не стал поступать в колледж — благо родители потакали ему во всем — и целиком отдался своему странному увлечению, выстроив во дворе ту самую злополучную лабораторию, которой предстояло сыграть в его судьбе роковую роль. Теперь он день-деньской пропадал там, и болезнь его прогрессировала с устрашающей быстротой. У него и прежде было не много друзей, теперь же из всех остался лишь я. С утра до вечера он сидел, закрывшись в тесной лаборатории, изредка общаясь только со мной и родными.

С каждой новой встречей я с горечью убеждался, что ему становилось все хуже и хуже — его ждало настоящее помешательство. К несчастью, при эпидемии инфлюэнцы скончались родители моего друга — и мать, и отец, — и теперь уже никто не ограничивал его свободы. Ему досталось изрядное состояние, и он мог сорить деньгами без счета. К тому времени он достиг двадцатилетия и начал интересоваться противоположным полом. Эта его страсть тоже носила болезненный характер и лишь усугубляла душевное расстройство. Все вместе и привело к катастрофе, о которой, впрочем, я расскажу несколько позже.

Тем временем приятель мой установил на крыше своего дома телескоп — первоначально затем, чтобы вести астрономические наблюдения. Дело в том, что дом его стоял в парке, на вершине холма, и идеально подходил для подобных занятий. У подножия холма расстилалось целое море черепичных кровель. Однако столь безобидное времяпровождение, как наблюдение небесных тел, не удовлетворяло его, и тогда мой друг направил свой телескоп в другую сторону — на скопище теснившихся внизу домишек.

Дома были окружены надежными изгородями, и обитатели их жили привычной жизнью, уверенные, что никто их не видит. Им и в кошмарном сне привидеться не могло, что кто-то наблюдает за ними с далекого холма. Самые интимные подробности их жизни открывались нескромному взору моего приятеля столь живо, как если бы он смотрел из соседней комнаты...

Забава эта и впрямь не лишена была своеобразной прелести, и друг мой чувствовал себя на верху блаженства. Как-то раз он предложил и мне полюбоваться, но я случайно увидел такое, что кровь бросилась мне в лицо.

Однако на этом приятель не успокоился: он незаметно установил в комнатах для прислуги нечто вроде перископов и стал подглядывать за ничего не подозревавшими молоденькими горничными.

Еще одной его страстью были насекомые. Поразительно, но факт: для своих наблюдений он специально откармливал мух и, пустив их под микроскоп, наблюдал, как они спариваются и дерутся, как сосут кровь друг из друга. Помню, мне довелось наблюдать под микроскопом издыхающую муху. Зрелище было ужасное: огромная, как слон, муха корчилась в предсмертной агонии. Микроскоп был с пятидесятикратным увеличением, и я мог рассмотреть не только хоботок и присоски на лапках, но даже волоски, покрывавшие тело насекомого. Муха билась в море темной крови (на самом-то деле там была только крохотная капелька). Полураздавленная, она сучила лапками, вытягивала хоботок... Казалось, что вот-вот сейчас раздастся душераздирающий предсмертный вопль.

... Такие истории можно живописать бесконечно. Но избавлю вас от ненужных подробностей и расскажу еще лишь один случай.

Однажды я открыл дверь в лабораторию — и остолбенел. Шторы были приспущены, в комнате царил мрак. И только на стене шевелилось нечто совершенно невообразимое. Я протер глаза. Вдруг мрак начал рассеиваться, и я увидел чудовищное лицо: поросль жесткой, как проволока, черной растительности; ниже — огромные, размером с тазы, свирепо горящие глаза (и коричневая радужка, и красные ручьи кровеносных сосудов на сверкающих белках — все это было размытым, словно на снимке со смазанным фокусом); далее следовали черные пещеры ноздрей, из которых густой щетиной топорщились волоски, походившие на листья веерной пальмы. Ниже помещался отвратительно-красный рот с двумя взбухшими подушками губ, открывавших ряд белых зубов величиной с кровельную черепицу. Лицо подергивалось и гримасничало. Было ясно, что это не кинолента, потому что я не слышал стрекота кинопроектора, к тому же краски были на удивление натуральными.

От страха и гадливости я чуть не сошел с ума, из груди у меня невольно вырвался вопль.

— Ха-ха, напугался? Да это я, я!.. — послышалось вдруг совсем с другой стороны, и я подскочил как ужаленный. Самым жутким было то, что губы чудовища на стене двигались в такт со звуками речи. Глаза издевательски поблескивали.

Комната вдруг осветилась; из-за двери, ведущей в пристройку, появился мой приятель — и в тот же миг чудовище на стене испарилось. Вы уже догадались: он смастерил своего рода эпидиаскоп, увеличив собственное изображение до гигантских размеров. Когда рассказываешь, впечатление слабое. Но тогда... Да, он находил удовольствие в подобных шутках.

Спустя месяца три после этого случая друг придумал кое-что поновее. Внутри лаборатории он соорудил еще одну крошечную комнатку. Вся она представляла собой сплошную зеркальную поверхность: и стены, и потолок, и даже двери. Прихватив свечу, мой приятель подолгу пропадал там. Никто не знал, чем он занимается. Я мог лишь в общих чертах представить себе, что он там наблюдал. В комнате с шестью зеркальными стенами человек должен видеть свое отражение, много раз повторенные бесчисленными зеркалами; сонмища двойников — в профиль, с затылка, анфас. При одной только мысли мурашки по коже бегут. Вспоминаю ужас, охвативший меня, когда я ребенком попал в лабиринт зеркал, — хотя творение это было весьма далеким от совершенства. И потому, когда приятель попробовал заманить меня в свою зеркальную комнату, я наотрез отказался.

Между тем стало известно, что он повадился туда не один, а с молоденькой горничной, к которой питал явную слабость. Девушке едва исполнилось восемнадцать, и она была весьма недурна собой. С ней-то он и наслаждался чудесами зеркальной страны. Парочка эта пропадала иногда часами. Правда, порой он удалялся туда в одиночестве и однажды задержался столь долго, что слуги забеспокоились и начали стучать в дверь. Дверь неожиданно распахнулась: оттуда вывалился совершенно голый хозяин и в полном молчании прошествовал в дом. После этого происшествия состояние его стало стремительно ухудшаться. Он худел и бледнел, а болезненная страсть все расцветала. Друг просаживал огромные деньги, скупая все зеркала, какие только можно вообразить: вогнутые, рифленые, призматические... Но и этого было мало, и тогда он выстроил по собственному проекту прямо в центре сада стеклодувный заводик и начал сам изготовлять фантастические, невиданные зеркала. Инженеров и рабочих он выбирал лучших из лучших — и не жалел на это остатков своего состояния.

К сожалению, у него не осталось близких, которые могли бы хоть как-то урезонить его; правда, среди слуг попадались разумные честные люди, но если кто-то осмеливался высказаться, его тотчас же выгоняли на улицу. Вскоре в доме остались одни продажные негодяи, заботившиеся лишь о том, как набить свой карман.

Я был его единственным другом — на земле и на небесах — и долее молчать не мог. Я просто должен был попытаться образумить его. Но он и слушать меня не хотел — на все был один ответ: дела вовсе не так уж плохи, и почему это он не может тратить свое состояние по собственному усмотрению?.. Мне оставалось лишь с горечью взирать со стороны, как тают его деньги и здоровье.

Решив все же не оставлять его в беде, я частенько захаживал к нему, так сказать, в роли стороннего наблюдателя. И всякий раз находил в лаборатории ошеломляющие перемены: воистину, там существовал фантастический, призрачно прекрасный мир... По мере того, как развивалась болезнь, расцветал и странный талант моего друга. Как я уже говорил, его давно не удовлетворяли те зеркала, что он выписывал из-за границы, и он начал делать необходимое у себя на заводе. А затеи были одна бредовей другой. Иной раз меня встречало гигантское отражение какой-либо отдельной части тела — головы, ноги или руки, казалось, плавающих в воздухе. Для этого фокуса он поставил зеркальную стену, проделав в ней дырки, в которые можно было просунуть конечности. То был известный трюк, старый как мир, только в отличие от фокусников мой несчастный приятель занимался всем этим совершенно всерьез. В другой раз я заставал картину еще более странную: вся комната переливалась зеркалами — впуклыми, вогнутыми, сферическими. Просто половодье зеркал — а посреди всего этого сверкающего великолепия кружился в безумном танце мой друг, то вырастая в гиганта, то съеживаясь в пигмея, то распухая, то истончаясь как спица; в бесчисленных зеркалах дергались в ритме танца туловище, ноги, голова — удвоенные, утроенные зеркальными отражениями; со стены улыбались чудовищные, непомерно распухшие губы, змеями извивались бесчисленные руки. Вся сцена походила на какую-то дьявольскую вакханалию.

Потом он устроил в лаборатории некое подобие калейдоскопа. Внутри гигантской, с грохотом вращающейся призмы переливались всеми мыслимыми красками сказочные цветы, словно возникшие из наркотических грез курильщика опиума. Они полыхали, как северное сияние, в сполохах которого извивалось чудовищно огромное тело моего друга, изрытое дырами пор.

Словом, причудам не было конца. Но все пришло к логическому итогу, и то, что должно было случиться, случилось: мой друг окончательно помешался. Его и прежде трудно было назвать нормальным, однако большую часть дня он все-таки жил, как обычные люди, — читал книги, руководил заводом, общался со мной и вполне связно излагал свои эстетические концепции. Кто мог подумать, что его постигнет столь ужасный конец? Видно, сам дьявол привел его к пропасти, или же его наказали боги — за то, что он отдал душу красоте инфернального мира...

В общем, в одно прекрасное утро меня разбудил торопливый стук в дверь. Это оказался слуга моего приятеля.

— Случилось несчастье... — задыхаясь, выговорил он. — Госпожа Кимико очень просит прийти. Скорее, прошу вас...

Я попытался разузнать подробности, но никакого толку не добился, слуга лишь твердил, что сам ничего не знает, и умолял поспешить. Я не стал мешкать.

Ворвавшись в лабораторию, я увидел растерянно толпившихся служанок во главе с любовницей приятеля — Кимико. Они в ужасе взирали на какой-то странный шарообразный предмет, стоявший посередине комнаты. Предмет был довольно внушительных размеров. Сверху он был прикрыт материей. Загадочный шар безостановочно крутился вокруг своей оси — сам по себе, словно живое существо. Но куда страшнее было другое — изнутри доносились дикие, нечеловеческие вопли. Дрожь пробирала при этих звуках, похожих то ли на хохот, то ли на рыдания.

— Где ваш хозяин? Что здесь происходит? — набросился я на оцепеневших служанок.

— Мы... не знаем, — растерянно отвечали они. — Кажется, там, внутри... Но непонятно откуда взялся этот шар. Мы хотели было открыть его, да страшно. Пробовали докричаться, а хозяин в ответ хохочет...

Я подошел к шару и внимательно осмотрел его, пытаясь понять, откуда исходят дикие звуки, и сразу обнаружил в поверхности сферы крохотные дырочки, сделанные, видимо, для вентиляции. Прильнув к отверстию, я с трепетом заглянул внутрь, но толком ничего не смог рассмотреть: в глаза мне ударил ослепительный свет. Однако было очевидно, что там, внутри, человеческое существо, которое не то плачет, не то смеется. Я попытался окликнуть друга, но тщетно; видимо, он утратил все человеческое, и в ответ мне донесся все тот же рыдающий хохот.

Еще раз внимательно изучив шар, я заметил странную щель четырехугольной формы. Вне всякого сомнения, то были очертания двери. Но ручка отсутствовала, открыть дверь было невозможно. Ощупав ее, я обнаружил круглый металлический выступ — видно, остатки ручки. Я весь похолодел: замок явно сломался, наружу попросту нельзя было выбраться. Значит, мой друг провел там всю ночь!

Я пошарил под ногами, и — точно — нашел закатившийся в угол металлический стержень. Он идеально совпадал с обломком на двери. Я попытался приладить его — тщетно.

Представив, что может испытывать человек, запертый в шаре, я содрогнулся. Оставалось одно — взломать сферу.

Я сбегал за молотком. Потом изо всех сил ударил по поверхности шара — и, к своему изумлению, услышал характерный звук бьющегося стекла. Теперь в сфере зияла огромная дыра: вскоре из нее выползло существо, в котором я с трудом, не сразу, признал своего приятеля. Невозможно было поверить, что человек может так перемениться за одну только ночь. Лицо его с налитыми кровью глазами было серым и изможденным, черты заострились, как у покойника, волосы торчали космами, на губах блуждала бессмысленная ухмылка... Даже Кимико отпрянула в страхе.

Перед нами был совершенный безумец. Что так подействовало на него? Не может же человек свихнуться только оттого, что провел ночь внутри шара! И вообще, что это за шар и зачем мой приятель полез туда?.. Никто из присутствовавших понятия не имел об этом. Кимико, поборов наконец страх, робко тронула хозяина за рукав, но он продолжал идиотически хихикать. Тут в лабораторию вошел инженер — да так и остолбенел.

Я засыпал его вопросами. Из довольно невразумительных ответов складывалась следующая картина: дня три назад хозяин заказал ему эту стеклянную сферу. Задание было срочным и секретным. И вот накануне вечером работа была закончена. Разумеется, никто из рабочих не знал, что делает и зачем. Снаружи сферу амальгамировали, так что внутренняя поверхность стала зеркальной, затем установили внутри несколько небольших, но весьма мощных ламп и вырезали входное отверстие. Все это было довольно странным, но рабочие привыкли беспрекословно повиноваться. С наступлением темноты шар внесли в лабораторию и подсоединили провода, после чего все разошлись по домам. Что было потом, инженер ведать не ведал.

Отпустив его, я перепоручил безумца заботам домашних и, глядя на усеивавшие пол осколки стекла, пытался понять, что же случилось. Я долго стоял, одолеваемый сомнениями, и наконец пришел к следующему выводу. Истощив свою фантазию по части зеркал, мой приятель изобрел нечто совсем оригинальное — забраться в зеркальный шар самому. Но увидел там нечто такое, что повредился в рассудке. Что же именно?.. Я попытался вообразить — и ощутил, как у меня волосы зашевелились на голове. Вот и приятель, видимо, стремясь поскорее выбраться оттуда, впопыхах сломал ручку и не смог вырваться из зеркального ада. Корчась в смертельном ужасе, был ли он еще в состоянии трезво мыслить или сразу утратил человеческий облик? И что же все-таки привело его в такой ужас? Пожалуй, даже ученый-физик не смог бы точно ответить на этот вопрос, ибо никто еще не затворял себя в зеркальном аду. Возможно, это уже за пределами человеческого понимания... Во всяком случае, нечто такое, чего не способен выдержать человеческий разум...

Тот, кто испытывает неприязнь к сферическим зеркалам, поймет, что я имею в виду. Их кошмарный, чудовищный мир, в котором ты — словно под микроскопом, в плену у бесчисленных искривленных отражений. Мир запредельности. Мир безумия...

Мой многострадальный приятель захотел приоткрыть завесу недопустимого и неведомого, и кара богов настигла его.

Он давно покинул сей мир, а я по-прежнему не могу отрешиться от сих печальных воспоминаний...
♦ одобрил friday13
21 января 2015 г.
Автор: Антон Павлович Чехов

Иван Петрович Панихидин побледнел, притушил лампу и начал взволнованным голосом:

— Темная, беспросветная мгла висела над землей, когда я, в ночь под Рождество 1883 года, возвращался к себе домой от ныне умершего друга, у которого все мы тогда засиделись на спиритическом сеансе. Переулки, по которым я проходил, почему-то не были освещены, и мне приходилось пробираться почти ощупью. Жил я в Москве, у Успения-на-Могильцах, в доме чиновника Трупова, стало быть, в одной из самых глухих местностей Арбата. Мысли мои, когда я шел, были тяжелы, гнетущи…

«Жизнь твоя близится к закату… Кайся…»

Такова была фраза, сказанная мне на сеансе Спинозой, дух которого нам удалось вызвать. Я просил повторить, и блюдечко не только повторило, но еще и прибавило: «Сегодня ночью». Я не верю в спиритизм, но мысль о смерти, даже намек на нее повергают меня в уныние. Смерть, господа, неизбежна, она обыденна, но, тем не менее, мысль о ней противна природе человека… Теперь же, когда меня окутывал непроницаемый холодный мрак и перед глазами неистово кружились дождевые капли, а над головою жалобно стонал ветер, когда я вокруг себя не видел ни одной живой души, не слышал человеческого звука, душу мою наполнял неопределенный и неизъяснимый страх. Я, человек свободный от предрассудков, торопился, боясь оглянуться, поглядеть в стороны. Мне казалось, что если я оглянусь, то непременно увижу смерть в виде привидения.

Панихидин порывисто вздохнул, выпил воды и продолжал:

— Этот неопределенный, но понятный вам страх не оставил меня и тогда, когда я, взобравшись на четвертый этаж дома Трупова, отпер дверь и вошел в свою комнату. В моем скромном жилище было темно. В печи плакал ветер и, словно просясь в тепло, постукивал в дверцу отдушника.

«Если верить Спинозе, — улыбнулся я, — то под этот плач сегодня ночью мне придется умереть. Жутко, однако!»

Я зажег спичку… Неистовый порыв ветра пробежал по кровле дома. Тихий плач обратился в злобный рев. Где-то внизу застучала наполовину сорвавшаяся ставня, а дверца моего отдушника жалобно провизжала о помощи…

«Плохо в такую ночь бесприютным», — подумал я.

Но не время было предаваться подобным размышлениям. Когда на моей спичке синим огоньком разгоралась сера и я окинул глазами свою комнату, мне представилось зрелище неожиданное и ужасное… Как жаль, что порыв ветра не достиг моей спички! Тогда, быть может, я ничего не увидел бы и волосы мои не стали бы дыбом. Я вскрикнул, сделал шаг к двери и, полный ужаса, отчаяния, изумления, закрыл глаза…

Посреди комнаты стоял гроб.

Синий огонек горел недолго, но я успел различить контуры гроба… Я видел розовый, мерцающий искорками, глазет, видел золотой, галунный крест на крышке. Есть вещи, господа, которые запечатлеваются в вашей памяти, несмотря даже на то, что вы видели их одно только мгновение. Так и этот гроб. Я видел его одну только секунду, но помню во всех малейших чертах. Это был гроб для человека среднего роста и, судя по розовому цвету, для молодой девушки. Дорогой глазет, ножки, бронзовые ручки — всё говорило за то, что покойник был богат.

Опрометью выбежал я из своей комнаты и, не рассуждая, не мысля, а только чувствуя невыразимый страх, понесся вниз по лестнице. В коридоре и на лестнице было темно, ноги мои путались в полах шубы, и как я не слетел и не сломал себе шеи — это удивительно. Очутившись на улице, я прислонился к мокрому фонарному столбу и начал себя успокаивать. Сердце мое страшно билось, дыхание сперло…

Одна из слушательниц припустила огня в лампе, придвинулась ближе к рассказчику, и последний продолжал:

— Я не удивился бы, если бы застал в своей комнате пожар, вора, бешеную собаку… Я не удивился бы, если бы обвалился потолок, провалился пол, попадали стены… Всё это естественно и понятно. Но как мог попасть в мою комнату гроб? Откуда он взялся? Дорогой, женский, сделанный, очевидно, для молодой аристократки, — как мог он попасть в убогую комнату мелкого чиновника? Пуст он или внутри его — труп? Кто же она, эта безвременно покончившая с жизнью богачка, нанесшая мне такой странный и страшный визит? Мучительная тайна!

«Если здесь не чудо, то преступление», — блеснуло в моей голове.

Я терялся в догадках. Дверь во время моего отсутствия была заперта и место, где находился ключ, было известно только моим очень близким друзьям. Не друзья же поставили мне гроб. Можно было также предположить, что гроб был принесен ко мне гробовщиками по ошибке. Они могли обознаться, ошибиться этажом или дверью и внести гроб не туда, куда следует. Но кому не известно, что наши гробовщики не выйдут из комнаты, прежде чем не получат за работу или, по крайней мере, на чай?

«Духи предсказали мне смерть, — думал я. — Не они ли уже постарались кстати снабдить меня и гробом?»

Я, господа, не верю и не верил в спиритизм, но такое совпадение может повергнуть в мистическое настроение даже философа.

«Но всё это глупо, и я труслив, как школьник, — решил я. — То был оптический обман — и больше ничего! Идя домой, я был так мрачно настроен, что не мудрено, если мои больные нервы увидели гроб… Конечно, оптический обман! Что же другое?»

Дождь хлестал меня по лицу, а ветер сердито трепал мои полы, шапку… Я озяб и страшно промок. Нужно было идти, но… куда? Воротиться к себе — значило бы подвергнуть себя риску увидеть гроб еще раз, а это зрелище было выше моих сил. Я, не видевший вокруг себя ни одной живой души, не слышавший ни одного человеческого звука, оставшись один, наедине с гробом, в котором, быть может, лежало мертвое тело, мог бы лишиться рассудка. Оставаться же на улице под проливным дождем и в холоде было невозможно.

Я порешил отправиться ночевать к другу моему Упокоеву, впоследствии, как вам известно, застрелившемуся. Жил он в меблированных комнатах купца Черепова, что в Мертвом переулке.

Панихидин вытер холодный пот, выступивший на его бледном лице, и, тяжело вздохнув, продолжал:

— Дома я своего друга не застал. Постучавшись к нему в дверь и убедившись, что его нет дома, я нащупал на перекладине ключ, отпер дверь и вошел. Я сбросил с себя на пол мокрую шубу и, нащупав в темноте диван, сел отдохнуть. Было темно… В оконной вентиляции тоскливо жужжал ветер. В печи монотонно насвистывал свою однообразную песню сверчок. В Кремле ударили к рождественской заутрене. Я поспешил зажечь спичку. Но свет не избавил меня от мрачного настроения, а напротив. Страшный, невыразимый ужас овладел мною вновь… Я вскрикнул, пошатнулся и, не чувствуя себя, выбежал из номера…

В комнате товарища я увидел то же, что и у себя, — гроб!

Гроб товарища был почти вдвое больше моего, и коричневая обивка придавала ему какой-то особенно мрачный колорит. Как он попал сюда? Что это был оптический обман — сомневаться уже было невозможно… Не мог же в каждой комнате быть гроб! Очевидно, то была болезнь моих нервов, была галлюцинация. Куда бы я ни пошел теперь, я всюду увидел бы перед собой страшное жилище смерти. Стало быть, я сходил с ума, заболевал чем-то вроде «гробомании», и причину умопомешательства искать было недолго: стоило только вспомнить спиритический сеанс и слова Спинозы…

«Я схожу с ума? — подумал я в ужасе, хватая себя за голову. — Боже мой! Что же делать?!»

Голова моя трещала, ноги подкашивались… Дождь лил, как из ведра, ветер пронизывал насквозь, а на мне не было ни шубы, ни шапки. Ворочаться за ними в номер было невозможно, выше сил моих… Страх крепко сжимал меня в своих холодных объятиях. Волосы мои встали дыбом, с лица струился холодный пот, хотя я и верил, что то была галлюцинация.

— Что было делать? — продолжал Панихидин. — Я сходил с ума и рисковал страшно простудиться. К счастью, я вспомнил, что недалеко от Мертвого переулка живет мой хороший приятель, недавно только кончивший врач, Погостов, бывший со мной в ту ночь на спиритическом сеансе. Я поспешил к нему… Тогда он еще не был женат на богатой купчихе и жил на пятом этаже дома статского советника Кладбищенского.

У Погостова моим нервам суждено было претерпеть еще новую пытку. Взбираясь на пятый этаж, я услышал страшный шум. Наверху кто-то бежал, сильно стуча ногами и хлопая дверьми.

— Ко мне! — услышал я раздирающий душу крик. — Ко мне! Дворник!

И через мгновение навстречу мне сверху вниз по лестнице неслась темная фигура в шубе и помятом цилиндре…

— Погостов! — воскликнул я, узнав друга моего Погостова. — Это вы? Что с вами?

Поравнявшись со мной, Погостов остановился и судорожно схватил меня за руку. Он был бледен, тяжело дышал, дрожал. Глаза его беспорядочно блуждали, грудь вздымалась…

— Это вы, Панихидин? — спросил он глухим голосом. — Но вы ли это? Вы бледны, словно выходец из могилы… Да полно, не галлюцинация ли вы?.. Боже мой… вы страшны…

— Но что с вами? На вас лица нет!

— Ох, дайте, голубчик, перевести дух… Я рад, что вас увидел, если это действительно вы, а не оптический обман. Проклятый спиритический сеанс… Он так расстроил мои нервы, что я, представьте, воротившись сейчас домой, увидел у себя в комнате… гроб!

Я не верил своим ушам и попросил повторить.

— Гроб, настоящий гроб! — сказал доктор, садясь в изнеможении на ступень. — Я не трус, но ведь и сам чёрт испугается, если после спиритического сеанса натолкнется в потемках на гроб!

Путаясь и заикаясь, я рассказал доктору про гробы, виденные мною…

Минуту глядели мы друг на друга, выпуча глаза и удивленно раскрыв рты. Потом же, чтобы убедиться, что мы не галлюцинируем, мы принялись щипать друг друга.

— Нам обоим больно, — сказал доктор, — стало быть, сейчас мы не спим и видим друг друга не во сне. Стало быть, гробы, мой и оба ваши, — не оптический обман, а нечто существующее. Что же теперь, батенька, делать?

Простояв битый час на холодной лестнице и теряясь в догадках и предположениях, мы страшно озябли и порешили отбросить малодушный страх и, разбудив коридорного, пойти с ним в комнату доктора. Так мы и сделали. Войдя в номер, зажгли свечу, и в самом деле увидели гроб, обитый белым глазетом, с золотой бахромой и кистями. Коридорный набожно перекрестился.

— Теперь можно узнать, — сказал бледный доктор, дрожа всем телом, — пуст этот гроб или же… он обитаем?

После долгой, понятной нерешимости доктор нагнулся и, стиснув от страха и ожидания зубы, сорвал с гроба крышку. Мы взглянули в гроб и…

Гроб был пуст…

Покойника в нем не было, но зато мы нашли в нем письмо такого содержания:

«Милый Погостов! Ты знаешь, что дела моего тестя пришли в страшный упадок. Он залез в долги по горло. Завтра или послезавтра явятся описывать его имущество, и это окончательно погубит его семью и мою, погубит нашу честь, что для меня дороже всего. На вчерашнем семейном совете мы решили припрятать всё ценное и дорогое. Так как всё имущество моего тестя заключается в гробах (он, как тебе известно, гробовых дел мастер, лучший в городе), то мы порешили припрятать самые лучшие гробы. Я обращаюсь к тебе, как к другу, помоги мне, спаси наше состояние и нашу честь! В надежде, что ты поможешь нам сохранить наше имущество, посылаю тебе, голубчик, один гроб, который прошу спрятать у себя и хранить впредь до востребования. Без помощи знакомых и друзей мы погибнем. Надеюсь, что ты не откажешь мне, тем более, что гроб простоит у тебя не более недели. Всем, кого я считаю за наших истинных друзей, я послал по гробу и надеюсь на их великодушие и благородство.

Любящий тебя Иван Челюстин».

После этого я месяца три лечился от расстройства нервов, друг же наш, зять гробовщика, спас и честь свою, и имущество, и уже содержит бюро погребальных процессий и торгует памятниками и надгробными плитами. Дела его идут неважно, и каждый вечер теперь, входя к себе, я всё боюсь, что увижу около своей кровати белый мраморный памятник или катафалк.
♦ одобрил friday13
18 января 2015 г.
Ване было очень страшно. Хотя стоял ясный солнечный летний день и он находился в центре города в окружении людей, мальчик не помнил, чтобы был когда-либо напуган так сильно.

К нему подошёл контролер и требовательно протянул руку. На запястье блеснули хромированные часы с необычным синеватым оттенком.

— Будьте любезны, предъявите ваш билет, — сказал контролер. Тон был совершенно спокойным. Слишком спокойным для измученного жарой в салоне контролера городской маршрутки. Ваня уже не первый год ездил в школу и обратно в общественном транспорте и за всё это время не слышал такого голоса у контролеров... и не помнил, чтобы они говорили такие слова.

Трясущейся рукой он вытащил школьный проездной из кармана и показал контролеру. Тот скользнул взглядом по бумажке и так же спокойно кивнул:

— Разрешите, я проследую дальше.

Ваня потеснился вбок, освобождая проход, и случайно наступил на носок ботинка дородного мужчины, который сидел рядом. Тот не вздрогнул, не накричал на него, а просто расслабленно улыбнулся и негромко сказал:

— Молодой человек, вам следует впредь быть более осмотрительным.

Ваня судорожно кивнул и пошёл по салону ближе к выходу, молясь, чтобы автобус ехал быстрее. Молчаливые пассажиры — и те, кто стоит, и те, кто сидит — провожали его безмятежными взглядами. Лучи солнца пробивались сквозь пыльное стекло окон и рождали блики на запястьях людей. У каждого человека в автобусе на правой руке были хромированные наручные часы, которые блестели холодным синим огнем на солнце.

Наконец, маршрутка доехала до остановки. Едва двери открылись, мальчик пулей слетел вниз по ступенькам. Оказавшись снаружи, он не стал медлить и бросился бегом в сторону своего дома, прочь от маршрутки со странными людьми.

Взбежав по грязным ступенькам подъезда на шестой этаж, Ваня вытащил ключ из кармашка портфеля и открыл дверь. Войдя в прихожую, он запер за собой дверь с особой тщательностью. Лишь когда замок громко щелкнул после двойного оборота ключа, мальчик вздохнул с облегчением.

В гостиной был включен телевизор. Отец сидел на диване и смотрел выпуск новостей. Ваня поставил портфель на пол, сел рядом с отцом и жалобно начал:

— Пап, со мной по дороге такое произошло...

— Позволь же полюбопытствовать, что именно? — спокойно спросил отец, поворачиваясь к нему.

Крик ужаса застрял у Вани в горле. На правой руке отца, лежащей на колене, сверкали синим отливом хромированные часы.
♦ одобрил friday13
17 января 2015 г.
Первоисточник: parnasse.ru

Автор: NShark

Что-то не так!

Странное ощущение возникло у Сережи, едва он приоткрыл дверь в свою комнату.

Остановившись в центре детской, он моментально выхватил взглядом все произошедшие там перемены. Во-первых, исчезли модели суперсовременных самолётов, которые они в течение двух лет мастерили с папой. Во-вторых, с настенной полки пропала коллекционная серия старинных машинок. В-третьих, на полу не было подаренной ему на день рождения дедушкой великолепной железной дороги, со стрелками, семафорами, мостами, будками обходчиков, товарными и пассажирскими составами. Ничего не было!.. В ящиках встроенного шкафа, где обычно хранились старые игрушки, даже соринки не сохранилось!

«Конечно, мама наказала меня! Обиделась, что пришлось опять застилать за мной постель, и спрятала всё!» — печально размышлял Серёжа. — Ну и что мне теперь делать?»

Вопрос, понятное дело, был риторическим, ответ на него Серёжа прекрасно знал. Ему просто-напросто надо было пойти к маме и повиниться, пообещав впредь всегда быть аккуратным и убирать за собой. Ничего страшного, разве только немного стыдно.

С грустным видом Серёжа отправился на кухню. Маму он не боялся, она была отходчивой и быстро прощала его. Вот папу побаивался, тот сам всегда неукоснительно следовал принципу: «Делай на совесть, что должно, жить человеком не сложно!» — и Серёжу этому правилу учил. Поэтому до папиного прихода необходимо было срочно помириться с мамой. Уж очень не хотелось огорчать отца, тем более что завтра, в субботу, они собирались пойти с ним на футбол…

«А сегодня пятница, к тому же число тринадцатое!» — мысленно вздохнул Серёжа. Вообще-то он ни в какие приметы не верил, но никогда прежде ведь и не просыпал по утрам. — «Даже на «мазде» колесо спустило, когда мама везла меня в школу. С самого ранья всё пошло наперекосяк!» — продолжал рассуждать Серёжа, а в мозгу крутилось: «Что-то не так!.. Что-то не так!..»

Серёжины глаза от удивления полезли на лоб, когда он вошёл на кухню.

Тут уж точно всё было не так!

Нет, кухня, конечно, оставалась их прежней кухней, красиво, современно обставленной и технически навороченной. Но мама!.. Вместо того чтобы готовить ужин, она с выражением неподдельного изумления на лице металась от одного шкафчика к другому, открывая и вновь захлопывая дверки. Горестно охала, глядя на абсолютно пустые полки. И так — круг за кругом.

— Ни чашки, ни ложки! Что же это такое, сынок?..

Холодильник тоже был пуст, в нем даже запаха продуктов не сохранилось. Посудомоечная машина, тостер, духовой шкаф сияли просто первозданной чистотой.

— Ничего не понимаю! — внезапно останавливаясь и потирая пальцами виски, обратилась к Серёже мама. — Куда всё подевалось?.. Нет ни посуды, ни продуктов… ничего!.. Полчаса назад, когда я вернулась со станции техобслуживания, а потом поехала за тобой, всё было на месте. Я даже тесто на пироги поставила… где оно?..

Вид у мамы был до того несчастный, обескураженный, что Серёже захотелось крепко-крепко обнять её и утешить.

— Мамочка моя!

— Сыночек! — Мама нежно притянула его к себе. — Господи, малыш, что происходит?.. Может, мы с тобой спим и скоро проснёмся?..

— А у меня все игрушки пропали! — всхлипнув, доверительно сообщил ей Серёжа.

— Игрушки? — будто в раздумье переспросила мама и моментально вдруг напряглась: — Тсс… слышишь?.. — Раздался звук поворачиваемого в замке ключа.

— Папа пришёл! — обрадовался Серёжа, пытаясь высвободиться из маминых рук.

— Тише, сынок, тише!.. По-моему, это кто-то чужой!..

В прихожей негромко разговаривали.

— Это воры! Позвони в полицию, мам!

— Похоже, мы остались без связи, дорогой!

Серёжа резко обернулся. Трубки радиотелефона на подоконнике не было. Зато на кухне они с мамой были уже не одни. Первым вошёл небольшой суетливый человечек в помятом сером костюме с чёрной клеёнчатой папкой под мышкой. На горбатом носу у него сидели круглые очки, на тонких губах играла радушная улыбка, и вёл он себя как-то очень уж по-хозяйски.

— Прошу вас, господа, проходите! Предлагаю начать осмотр с кухни, потом пройдём в гостиную, затем — в кабинет и библиотеку. На втором этаже, я уже говорил вам, тут три спальни с ванными и детская. Но сначала прошу сюда!.. — Отступив в сторону, Очкарик пропустил вперёд пришедших с ним мужчину и женщину. Пара с интересом оглядывала помещение, не обращая внимания ни на застывшую в недоумении Серёжину маму, ни на него самого, испуганно хлопающего глазами.

А суетливый Очкарик продолжал между тем распинаться:

— Столовая мебель эксклюзивная… бытовая техника лучших мировых брендов… гранитная мойка… вот, подойдите сюда, я покажу вам, как работает измельчитель отходов…

Серёжа и вскрикнуть не успел, так быстро Очкарик подскочил к ним с мамой и вдруг… прошёл сквозь них, как проходят сквозь пустое место...
♦ одобрил friday13
Слабый ветерок покачивал мокрую березу за окном. Свет фонаря, пробиваясь сквозь прореженную осенью листву, играл на ковре светлыми пятнами, прыгающими друг через друга, словно расшалившиеся котята. Хозяин, как обычно, сидел за компьютером, щелкая клавишами, освещенный лишь слабым светом монитора. Кот Гаврош лежал на диване и задумчиво смотрел в хозяйскую спину, прикидывая, не пора ли возопить о корме насущном. Есть, правду говоря, не хотелось, но как приятно, когда Хозяин бросает свои непонятные дела и ведет на кухню, к любимой мисочке, наваливает в нее из пакетика что-нибудь вкусное в соусе и нежно уговаривает поесть!

Отсветы фонаря отвлекали внимание. Гаврошу все казалось, что какая-то наглая мышь выползла откуда-то из норки и пытается нарушить покой семьи. То и дело кот недовольно опускал взгляд на ковер, внимательно присматриваясь к мелькающим пятнам.

Береза качнулась. И в этот момент Гаврош заметил что-то неправильное, что-то такое, от чего шерсть на загривке мгновенно встала дыбом, а усы угрожающе нацелились вперед. Все тени скакнули в такт движению дерева за окном, и лишь одна словно приросла к своему месту и, казалось, наоборот, поползла в другую сторону, увеличиваясь, растекаясь.

Кот напрягся. Как же он не любил эти неправильные тени! Не так давно такая же тень вытянула у него восьмую, предпоследнюю жизнь. А до этого — седьмую. Еще раньше — еще шесть жизней. Хорошо, что у него их было девять, а то бы и на один год не хватило, не говоря о девяти. Девять лет, девять жизней…

Гаврош поежился и вгляделся внимательнее. Так и есть: тень ползла по ковру, не отвлекаясь на глупые прыжки, которые совершали другие тени, соревнуясь с отсветами фонаря. При этом она становилась все темнее и насыщеннее. Кот обнажил клыки.

Когда он был котенком, то часто прыгал на эти тени, не понимая, что это такое. Тени маленьких бед пугались его еще тогда и исчезали, не успев вырасти. Когда над семьей, приютившей его, сгустилась первая тень настоящей беды, Гаврош тоже прыгнул, играя, и… и потерял свою первую жизнь. Ему стало страшно. Страшно и очень обидно. Ведь он всего лишь хотел поиграть, а получил боль. Пусть и быструю, но острую и какую-то неприятную, липкую. Он жаловался Хозяину, но тот не понял жалобы. Позже, повзрослев и отдав за хозяев еще две жизни, Гаврош убедился, что люди не видят теней надвигающихся бед. Ну что ж? Зато он видит. С той поры его главной обязанностью была борьба с этими страшными тенями.

Тени приходили часто. В основном маленькие, еле заметные. Им достаточно было показать длинные, мощные клыки. Иногда появлялись тени побольше. Не бед, — неприятностей. На них приходилось прыгать, разрывая кривыми острыми когтями. Хозяева смеялись над ним, глядя, как он танцует на полу, хлопая лапами по пустому, как им казалось, месту. А он, устав, расправившись с тенью, растягивался на ковре, с умилением глядя на смеющихся хозяев, радуясь, что спас их от очередной проблемы.

Но когда над семьей вырастала страшная тень настоящей большой беды, откупиться от нее можно было только жизнью. Такие тени появлялись восемь раз. И каждый раз, кроме первого, когда он не понял происходящего, было очень страшно. Но Гаврош, не задумываясь — несмотря на страх, сковывающий все его существо — отдавал свои жизни, выручая жизни когда-то спасших его людей.

Сейчас он смотрел, как на ковре растет, сгущая черноту до глубины ужаса, девятая беда. Самая большая, самая страшная. Таких он еще никогда не видел. Девять лет, девять бед…

Гаврош тихо мяукнул.

— Сейчас, малыш, сейчас пойдем кушать, — немедленно откликнулся Хозяин, не поворачивая головы.

Кот посмотрел на хозяина. Нет, с ним, вроде бы, все в порядке. И вдруг кошачье сердце словно сдавили черные кривые когти. Хозяйка! Хозяйка где-то там, в ночной темноте пробирается к дому!

Гаврош снова вгляделся в тень, лихорадочно стуча хвостом по дивану. Тень росла, принимая контуры человека. Высокого худого человека. Вот обозначилась голова, выросли ноги, вытянулись руки. И в руке Гаврош, цепенея, разглядел такой же предмет, каким Хозяин нарезает ему мяско на дощечке. Девять лет, девять бед. Девять лет, девять бед…

Кот оскалился, приподнимаясь на диване и дрожа челюстью, готовясь к прыжку. Девять лет, девять бед. Девять бед, девять жизней…

Тень стала поднимать руку со страшным предметом. Хозяин! Что же ты? У меня ведь последняя жизнь! Хозяин!

Хозяин продолжал клацать клавишами, не замечая нависшей над семьей беды.

Надо что-то сказать ему… На прощанье. Что?

Тень подняла руку выше… Девять лет, девять бед…

Тень сделала еще один шаг… Девять лет, девять бед…

Рука пошла вниз… Девять лет, девять бед…

Со страшным криком, в котором сплелись вместе и боль прощания с жизнью, и воспоминание о счастье почесывания хозяйских пальцев, и вечность кошачьей заботы, Гаврош рванулся вперед в последнем прыжке, раскрывая пасть с верными клыками, вытягивая смертоносные для обычных неприятностей когти навстречу хищно повернувшейся ему навстречу тени.

Девять лет, девять бед. Девять бед, девять жизней.
♦ одобрил friday13
15 января 2015 г.
Автор: Уильям Ходжсон

Была темная беззвездная ночь. Штиль застал нас в северной части Тихого океана. Точного нашего местонахождения я не знал, потому что всю эту утомительную безветренную неделю солнце скрывалось за тонкой дымкой, которая словно плыла над самыми мачтами, время от времени опускаясь ниже и укутывая окружающее нас море.

Поскольку ветра не было, мы закрепили румпель, и на палубе я пребывал в одиночестве. Вся остальная команда — двое мужчин и парень — отсыпалась в носовом кубрике, а Уилл, мой друг и владелец этого маленького судна, спал в своей маленькой каюте на корме.

Внезапно из темноты до меня донесся возглас:

— Эй, на шхуне!

Он прозвучал настолько неожиданно, что от удивления я даже не отозвался сразу.

Голос, странно хриплый и словно нечеловеческий, вновь послышался откуда-то из темноты со стороны левого борта:

— Эй, на шхуне!

— Эй! — крикнул я в ответ, успев прийти в себя. — Кто вы такой? Что вам надо?

— Вам нечего меня бояться, — отозвался странный голос, владелец которого, вероятно, заметил в моих интонациях неуверенность. — Я всего лишь старый... человек.

Пауза прозвучала совершенно неуместно, но лишь позднее до меня дошел ее смысл.

— Тогда почему вы не подплываете ближе? — спросил я несколько раздраженно, потому что мне не понравился его намек на то, что я слегка испугался.

— Я... не могу. Это опасно. Я...

Голос неожиданно оборвался, и наступила тишина.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13