Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВЫМЫШЛЕННЫЕ»

13 января 2015 г.
Автор: Эдгар Аллан По (перевод К. Бальмонта)

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
Над старинными томами я склонялся в полусне,
Грезам странным отдавался, — вдруг неясный звук раздался,
Будто кто-то постучался — постучался в дверь ко мне.
«Это, верно, — прошептал я, — гость в полночной тишине,
Гость стучится в дверь ко мне».

Ясно помню... Ожиданье... Поздней осени рыданья...
И в камине очертанья тускло тлеющих углей...
О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа
На страданье без привета, на вопрос о ней, о ней -
О Леноре, что блистала ярче всех земных огней, -
О светиле прежних дней.

И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,
Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.
Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:
«Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,
Поздний гость приюта просит в полуночной тишине -
Гость стучится в дверь ко мне».

Подавив свои сомненья, победивши спасенья,
Я сказал: «Не осудите замедленья моего!
Этой полночью ненастной я вздремнул, — и стук неясный
Слишком тих был, стук неясный, — и не слышал я его,
Я не слышал...» Тут раскрыл я дверь жилища моего:
Тьма — и больше ничего.

Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,
Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;
Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,
Лишь — «Ленора!» — прозвучало имя солнца моего, -
Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, -
Эхо — больше ничего.

Вновь я в комнату вернулся — обернулся — содрогнулся, -
Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.
«Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,
Там, за ставнями, забилось у окошка моего,
Это ветер, — усмирю я трепет сердца моего, -
Ветер — больше ничего».

Я толкнул окно с решеткой, — тотчас важною походкой
Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,
Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво
И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей
Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,
Он взлетел — и сел над ней.

От печали я очнулся и невольно усмехнулся,
Видя важность этой птицы, жившей долгие года.
«Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно, -
Я промолвил, — но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда,
Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда?»
Молвил Ворон: «Никогда».

Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало.
Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.
Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,
Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь, когда -
Сел над дверью говорящий без запинки, без труда
Ворон с кличкой: «Никогда».

И взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,
Точно всю он душу вылил в этом слове «Никогда»,
И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он, -
Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,
Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда».
Ворон молвил: «Никогда».

Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной.
«Верно, был он, — я подумал, — у того, чья жизнь — Беда,
У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье
Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда
В песне вылилось о счастьи, что, погибнув навсегда,
Вновь не вспыхнет никогда».

Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,
Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,
И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной
Отдался душой мятежной: «Это — Ворон, Ворон, да.
Но о чем твердит зловещий этим черным «Никогда»,
Страшным криком: «Никогда».

Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,
Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,
И с печалью запоздалой головой своей усталой
Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:
Я — один, на бархат алый — та, кого любил всегда,
Не прильнет уж никогда.

Но постой: вокруг темнеет, и как будто кто-то веет, -
То с кадильницей небесной серафим пришел сюда?
В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости, мученье,
Это бог послал забвенье о Леноре навсегда, -
Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».

И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты — иль дух ужасный,
Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, -
Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,
В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!
О, скажи, найду ль забвенье, — я молю, скажи, когда?»
Каркнул Ворон: «Никогда».

«Ты пророк, — вскричал я, — вещий! Птица ты — иль дух зловещий,
Этим небом, что над нами, — богом, скрытым навсегда, -
Заклинаю, умоляя, мне сказать — в пределах Рая
Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,
Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?»
Каркнул Ворон: «Никогда».

И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда, птица злая!
Ты из царства тьмы и бури, — уходи опять туда,
Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,
Удались же, дух упорный! Быть хочу — один всегда!
Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь — всегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».

И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда.
Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
Свет струится, тень ложится, — на полу дрожит всегда.
И душа моя из тени, что волнуется всегда,
Не восстанет — никогда!
♦ одобрил friday13
12 января 2015 г.
Это очень простая штука. Часть естественного процесса сна. Сонный паралич, или, как его еще зовут, синдром старой ведьмы. Ничего страшного в нем нет. Тело во время фазы быстрого сна погружается в состояние паралича, чтобы ты случайно не поранился, двигая конечностями.

Я открыл глаза и обнаружил, что не могу двигаться. Это всё моё тело. Могу попытаться согнуть пальцы ног, но ничего не выйдет. Забудь. Просто расслабься. Это само пройдет.

А теперь мне что-то давит на грудь, да так сильно, что аж дышать трудно. Бог знает, что там у меня на груди, но оно тяжелое, очень тяжелое. Естественный процесс. Это все естественный процесс. Не надо пытаться кричать, не сработает. Голосовые связки тоже парализованы. И все еще трудно дышать.

Я смотрю на потолок, ведь больше смотреть некуда. По комнате порхают тени, собираются в фигуры, о которых я пытаюсь не думать. Когтистая рука, челюсть с кривыми зубами, мелькающая во мраке. Это все образы из моего подсознания. Надо мной появляется лицо, зловещий взгляд пустых черных глаз. Я слышу свистящий шепот. Злобное шипение, как у змеи, которую побеспокоили.

Вдруг за окном проносится машина, и комнату озаряет вспышка яркого света. Тени рассеиваются. На грудь больше ничего не давит. Я снова могу нормально дышать и сжимаю руками одеяло.

Мне кажется, что прошла вечность, но на деле все случилось за секунду. Я двигаюсь, просто чтобы доказать себе, что могу. Я сажусь, делаю глубокий вдох и посмеиваюсь над собой. Сонный паралич. Ерунда какая-то.

Я поворачиваюсь к жене, чтобы все ей рассказать, и снова чувствую онемение в конечностях. Но на этот раз сонный паралич тут ни при чем.

Кровь. Неровная дыра в ее горле. Широко раскрытые глаза и рот, застывший в беззвучном крике.

Я пережил свой синдром старой ведьмы.

Она — нет.
♦ одобрил friday13
9 января 2015 г.
Автор: Роберт Шекли

Эдселю хотелось кого-нибудь убить. Вот уже три недели работал он с Парком и Факсоном в этой мертвой пустыне. Они раскапывали каждый курган, попадавшийся им на пути, ничего не находили и шли дальше. Короткое марсианское лето близилось к концу. С каждым днем становилось все холоднее, с каждым днем нервы у Эдселя, и в лучшие времена не очень-то крепкие, понемногу сдавали. Коротышка Факсон был весел — он мечтал о куче денег, которые они получат, когда найдут оружие, а Парк молча тащился за ними, словно железный, и не произносил ни слова, если к нему не обращались.

Эдсель был на пределе. Они раскопали еще один курган и опять не нашли ничего похожего на затерянное оружие марсиан. Водянистое солнце таращилось на них, на невероятно голубом небе были видны крупные звезды. Сквозь утепленный скафандр Эдселя начал просачиваться вечерний холодок, леденя суставы и сковывая мышцы.

Внезапно Эдселя охватило желание убить Парка. Этот молчаливый человек был ему не по душе еще с того времени, когда они организовали партнерство на Земле. Он ненавидел его больше, чем презирал Факсона.

Эдсель остановился.

— Ты знаешь, куда нам надо идти? — спросил он Парка зловеще низким голосом.

Парк только пожал плечами. На его бледном, худом лице ничего не отразилось.

— Куда мы идем, тебя спрашивают? — повторил Эдсель.

Парк опять молча пожал плечами.

— Пулю ему в голову, — решил Эдсель и потянулся за пистолетом.

— Подожди, Эдсель, — умоляющим тоном сказал Факсон, становясь между ними, — не выходи из себя. Ты только подумай о том, сколько мы загребем денег, если найдем оружие! — От этой мысли глаза маленького человечка загорелись. — Оно где-то здесь, Эдсель. Может быть, в соседнем кургане.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
7 января 2015 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Валентин Лавров

ПРОЛОГ

В погожий солнечный денек над городом возник Цветок. Был он огромный, серебристо-серый, мясистые лепестки колыхались на ветру, и в целом впечатление было довольно неприятное — словно в небе повис гигантский рот. Есть он, однако, никого не спешил — ни через час, ни через два — и высыпавшие было на улицу люди вернулись по домам. Вечером телефоны были перегружены: говорили об американских спутниках-шпионах, шаровых молниях, метеорологических зондах, сглазах, призраках, НЛО, гадали, что будет дальше и переписывали друг у друга молитвы — на всякий случай.

А дальше ничего не было — во всяком случае, не было ничего ужасного, душераздирающего или даже мало-мальски интересного; не было ничего такого, из чего можно было бы скомпоновать добротный интригующий увлекательный, эт сетера, эт сетера — роман. Сперва, конечно, люди боялись, но потом необходимость жить привычной жизнью возобладала над сверхъестественным, и дела пошли по-старому. Неделя-другая, и спроси вы на улице прохожего, отчего тот, идя в магазин, не боится Цветка, он бы ответил: «Жрать-то надо!» — и пошел бы дальше, за жратвой.

Оказалось также, что Цветок над городом — это не повод: уходить в запой, опаздывать на работу, забывать о кредитах, не платить за ЖКХ, возвращать с опозданием книги в библиотеку, пропускать свидания, ездить зайцем в троллейбусе, бегать от алиментов, не присутствовать на корпоративах, грубить вышестоящим, не мыться, не стричься, не чистить ушей.

При всей своей необычности Цветок не мешал жизни, и люди перестали замечать Цветок.

Да, было, конечно, и кое-что странное, кое-что из ряда вон. Например, Бруски — о том, что там творится, уже через день после появления Цветка поползли различные слухи. Но что такое Бруски — крохотный район в провинциальном городишке, где никому ни до кого нет дела? Это ведь только кажется, что они близко, пять минут на автобусе, а на самом деле они дальше Америки, дальше звезд — равно как и все, что выходит за пределы квартиры, двора, улицы, района. Это совсем другая Вселенная, и то, что в ней происходит, никого не касается — никого, кроме ее обитателей. О них и пойдет речь.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
Когда на экране появился Президент, Вера Ивановна и гости, кроме четырнадцатилетнего Владика, встали и взяли наполненные шампанским бокалы. Президента в семье Кузьминых чтили и уважали.

— Владька, встань! Президент же! — Вера Ивановна потеребила подростка за футболку, и тот нехотя поднялся.

Президент молчал.

«Волнуется, наверное», — подумал Александр Павлович, муж Веры Ивановны, отец семейства и человек труда.

Шурин Александра Павловича Михаил нетерпеливо посматривал на запотевшую бутылку водочки. Владька со скучающим видом смотрел в экран сотового телефона, его старшая сестра Нинка пыталась справиться с чрезвычайно сильной и громкой икотой, из-за неудачных попыток надолго задержать дыхание она стала красной и запыхавшейся.

Президент молчал и, не мигая, смотрел на празднующих с экрана телевизора.

Александр Павлович нервно кашлянул. Михаил почесал небритую щеку. Нинка как-то особенно громко икнула.

Президент молчал. Александр Павлович не выдержал президентского взгляда и отвел глаза.

«Неужели в отставку подаст? — испуганно подумала Вера Ивановна. — Как Ельцин тогда…». Она даже захотела перекреститься, но в руке был бокал с советским шампанским, и это ее почему-то остановило.

— Ну, чего он тянет-то? — недовольно промямлил Михаил. Ему хотелось водочки, и молчание Президента его начинало раздражать. — Так ничего не успеем…

— Да заткнись ты! — нервно прервал шурина Александр Павлович. — Может, война началась!

От такого своего неожиданного предположения отцу семейства стало совсем жутко. Он поставил бокал на стол — аккурат между сельдью под шубой и оливье — принялся нервно стряхивать с себя несуществующую пыль, стараясь не смотреть Президенту в глаза.

— Косяк какой-то, — хихикнул Владик. — Запись не ту поставили. Надо же так облажаться. Кому-то будет звездец!

Александр Павлович отвесил сыну подзатыльник.

— Звездец — это не мат! — возмутился Владик.

Александр Павлович не ответил.

— А где это он? — Спросила Нинка, кивнув на экран. Только сейчас все заметили, что Президент стоит не на фоне вечернего Кремля, а в каком-то мрачном помещении.

«В бункере снимали? — лихорадочно подумал Александр Павлович. — Точно война будет. Вот ведь жопа...». Воевать Александр Павлович категорически не хотел, а кроме того, боялся за сына.

Президент все так же молчал, и казалось, что ничего говорить он уже не намерен, но неожиданно изображение дернулось, потом на секунду исчезло и появилось вновь. Президент заговорил:

— Дорогие россияне! Дорогие соотечественники! Заканчивается 20… год. Этот год был непростым для вас. Непростое экономическое положение, повышение цен и тарифов, неожиданные финансовые трудности и проблемы, связанные с банковской сферой — все это коснулось почти каждого из вас. Я бы мог сказать, что наступающий 20… год будет лучше, что он принесет нам экономическое улучшение и потерянную стабильность. Но я не буду обманывать ни вас, ни себя…

— Вот сука! — неожиданно возмутился Михаил.

— Дорогие россияне! — продолжал Президент. — На миру и смерть красна! Это русская народная поговорка ярко и точно характеризует все то, что предстоит вам в ближайшие дни. Я буду краток: 20… года не будет. После моего обращения на всей территории Российской Федерации, включая Крым, начнется Кормление личинок Непредставимого Пхы. Я не буду вдаваться в подробности, скажу лишь, что бежать бесполезно. И я прошу вас принять смерть достойно, подобно тому, как это делали наши предки: Святые благоверные князья-страстотерпцы Борис и Глеб, Иван Сусанин, семья последнего Императора Николая Второго, Александр Матросов и многие другие…

— Чего это он гонит такое? — Владик посмотрел на отца. Александр Павлович, бледный, как смерть, механически теребил себя за запястье. Сына он не слышал.

Президент тем временем уже заканчивал свою новогоднюю речь. Как и обещал, он был краток.

— Потратьте эти последние часы и дни на общение с родными и близкими, на изучение нашей родной истории, на занятие зимними видами спорта и на посещение Храмов. И помните: вы отдаете вашу жизнь ради великой Цели, что есть подлинное счастье. С праздником.

После последней фразы Президента празднующие по некой внутренней многолетней инерции подняли бокалы, но чокаться все же не стали. Ясности не было. Зато был отчетливый страх.

Президент исчез с экрана. Вместо него на черном фоне начали мелькать какие-то непонятные белые знаки.

«Двенадцать», — отметила Вера Ивановна, глянув на настенные часы. Но вместо ожидаемого боя курантов из телевизора раздался тревожный набатный звон, а за окном раздались первые душераздирающие крики.
♦ одобрил friday13
26 декабря 2014 г.
Автор: Александр Дюма-отец

Публикуем на сайте отрывок из повести А. Дюма-отца «Тысяча и один призрак»:

------

... Доктора, сопровождавшего Вальтера Скотта во Францию, помнится, звали Симпсоном. Это был один из самых выдающихся членов Эдинбургского факультета, поддерживавший связи с наиболее известными людьми в Эдинбурге.

В числе этих лиц был судья уголовного суда, имени которого он мне не назвал. Во всей этой истории он счел нужным сохранить в тайне одно лишь это имя.

Этот судья, которого он лечил, на вид совершенно здоровый, таял день ото дня: он стал добычей мрачной меланхолии. Семья несколько раз обращалась с расспросами к доктору, тот, со своей стороны, расспрашивал своего друга, который отделывался общими фразами, усиливавшими его тревогу, так как ясно было, что тут скрывается тайна, которой больной не хочет выдать.

Наконец, однажды доктор Симпсон так настойчиво стал просить своего друга сознаться в своей болезни, что тот, взяв его за руку, с печальной улыбкой сказал:

— Ну, хорошо, я действительно болен, и болезнь моя, дорогой доктор, тем более неизлечима, что она коренится всецело в моем воображении.

— Как! В вашем воображении?

— Да, я схожу с ума.

— Вы сходите с ума? Но в чем дело, объясните, пожалуйста. Глаза у вас ясные, голос спокойный (он взял его руку), пульс прекрасный.

— И это-то ухудшает мое положение, милый доктор, то есть то, что я вижу его и обсуждаю его.

— Но в чем же состоит ваше сумасшествие?

— Заприте, доктор, дверь, чтобы нам не помешали, и я вам все расскажу.

Доктор запер дверь, вернулся и сел подле своего приятеля.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
23 декабря 2014 г.
Автор: Олег Кожин

Прямо дороженька: насыпи узкие,
Столбики, рельсы, мосты.
А по бокам-то все косточки русские…
Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?

Н. А. Некрасов

------

МОСКВА — МЕДВЕЖЬЕГОРСК

К ночи, когда из всего освещения в купе работали только фонари в изголовье, попутчица впервые отложила книгу.

— К Медгоре подъезжаем, — сказала она.

Мила, свесившись с полки, прилипла лицом к стеклу, пытаясь разглядеть пролетающий мимо пейзаж. Вздымаемая мчащимся поездом ночь колыхалась непроницаемой бархатной портьерой. Только жухлая трава, липнущая к путейной насыпи, напоминала, что мир за окном все же существует и сожран темнотой лишь временно. В этом космосе, без ориентиров и маяков, определить, куда они подъезжают, было решительно невозможно.

Попутчица, сухопарая старушка в льняном платье и льняном же платке, подсела в Петрозаводске. Войдя в купе, негромко поздоровалась и, с неожиданной для своего возраста прытью, взлетела на вторую полку, напротив Милы. Там она и лежала все это время, уткнувшись носом в книгу в мягком переплете. За несколько часов старушка ни разу не сменила позы и, вообще, была настолько тихой и незаметной, что даже назойливый проводник, ежечасно предлагающий «чай-кофе-шоколадку», не обратил на нее внимания.

Мила заглянула в телефон, сверяясь с расписанием. Действительно, по времени выходило, что Медвежьегорск уже недалеко. Но как об этом узнала соседка, у которой, похоже, не то что мобильника — часов, и тех не было?

— А вы откуда узнали? — спросила Мила.

Не то чтобы она действительно интересовалась. Просто размеренное покачивание вагонов сегодня отчего-то не убаюкивало, а раздражало. В привычном перестуке колес слышалась тревога, от которой опрометью бежал пугливый сон.

— Ведьмы поют, — буднично пояснила попутчица.

Будто сообщила, что в магазин завезли финскую колбасу или что вновь подскочили тарифы на коммуналку. Так спокойно и естественно у нее это вышло, что Мила даже решила, будто ослышалась.

— Ведь мы что, простите?

Соседка покрутила в воздухе указательным пальцем, дотронулась до уха, будто предлагая прислушаться.

— Ведьмы поют, — повторила она. — Значит, Медвежьегорск близко.

В мыслях Мила крепко выругалась. Купейный билет, купленный на выкроенные из стипендии крохи, она взяла специально, чтобы избавиться от радостей плацкартного братания, висящих в проходе мужских ног в дырявых носках и таких вот попутчиков. Мила непроизвольно отстранилась, точно ожидая, что сейчас эта благообразная старушка достанет из багажа распечатки предсказаний Ванги и шапочку из фольги. Однако соседка, похоже, продолжать разговор не собиралась. Вновь уткнувшись в книгу, едва не касаясь страниц крючковатым носом, она увлеченно поглощала дешевый томик в мягкой обложке.

Поспешно достав телефон, Мила принялась демонстративно разматывать наушники. Бегство в музыку — слабая защита от городских сумасшедших, но уж лучше такая, чем совсем никакой. Всегда можно сделать вид, что не слышал, или спал, или за…

Пальцы, еще сильнее перепутавшие змеиный клубок проводов, внезапно остановились. Замерли вместе с сердцем, которое резко ухнуло в желудок, да там и сгинуло. Мила покрутила головой, точно антенной, в попытке поймать неустойчивый сигнал. Поняла вдруг, что сидит с отвисшей челюстью, глупо пялясь на вагонное радио, и поспешно захлопнула рот. Радио молчало, никаких сомнений. Тогда откуда же…

… перетекая из вагона в вагон, из купе в купе, по поезду лилась песня. Без музыки и слов, созданная одним лишь голосом. Нет, не одним, не десятком даже, а целым хором, сонмом невидимок. Протяжная, точно сотканная из осенней печали. Заунывная, как отходная молитва. И безмерно красивая, будто…

— Услышала, — кивнула соседка, оторвав прищуренные глаза от потрепанных страниц. — Первый раз, что ли, по Николаевской железке едешь?

Ничего не понимая, Мила уставилась на попутчицу. Почему-то ей казалось ужасно глупым, что та спрашивает такие вот нелепости. Ей хотелось сказать, что, конечно же, не первый, просто впервые забралась так далеко, и что железная дорога называется Октябрьской, а не Николаевской, и много чего еще, но вместо этого выпалила лишь:

— Что это?!

— Ведьмы поют, — без тени иронии повторила соседка, вновь пряча крючковатый нос за мятой обложкой. — Их всегда на этом месте слышно.

— Что, всем слышно? — Мила недоверчиво выпучила глаза.

— Нет, только особо одаренным! — едко проворчала старуха, недовольная тем, что ее вновь оторвали от чтения. — Конечно не всем. Глухим вот, например, не слышно…

— Ой, простите, пожалуйста! — торопливо извинилась Мила. — Просто… так необычно… я думала…

Лишь перестук колес — и ничего кроме. Сбившись, девушка замолчала. Ей вдруг подумалось — а не примерещилось ли все это? Был ли на самом деле этот заунывный женский хор, чье пение тревожило душу, наполняя ее ощущением предстоящего полета, волнительным и немного страшноватым?

Демонстративно захлопнув книгу, старушка отложила ее в сторону.

— Да ладно, нечего тут извиняться, — сказала она, смирившись с вынужденной беседой. — Я, когда их впервые услышала, челюсть на ногу уронила, вот прямо как ты сейчас. А потом привыкла. Все привыкают, кто по Николаевской катается. Проводники так вообще внимания не обращают. Хотя тут, в плацкартном, есть один дурачок — любит пассажиров пугать.

Старушка скривилась, точно собиралась сплюнуть, но сдержалась.

— Он за пару станций до Медгоры ужаса нагонит, баек всяких наплетет, а потом людям в тумане за окном призраки мерещатся. Так-то, конечно, если шары залиты, то всякое привидеться может…

Взгляд Милы непроизвольно вернулся к окну. Стекло отразило размытое девичье лицо с широко распахнутыми глазами и приоткрытым от удивления ртом. Рассеянного света едва хватало, чтобы разглядеть туман, стелющийся вдоль железнодорожной насыпи. Никаких призраков. Никаких таинственных фигур.

— А вы сами что думаете? — Вопреки всему, Мила вдруг поняла, что ей действительно интересно, что думает эта незнакомая, по сути, женщина. — Что это на самом деле?

Старушка молчала, поджав и без того узкие губы. Будто подыскивала нужные слова. Мила недоверчиво уточнила:

— Вы ведь не считаете, что это на самом деле ведьмы?!

— Нет, не считаю, — соседка покачала головой, от чего выбившиеся из-под платка седые пряди рассыпались по узким плечам. — Я в Бабу-ягу с трех лет не верю. Тут, скорее всего, какой-нибудь акустический эффект хитрый. Отсыпка плохая или рельсы гнутые, например. Или еще какая… аэродинамическая труба.

Слово «аэродинамическая» она произнесла с заминкой, едва ли не по слогам. Мила поняла, что на самом деле попутчица кого-то цитирует, оставляя свое мнение при себе.

Старушка помолчала, задумчиво перебирая мятые страницы. Затем добавила:

— Так-то, конечно, бес его разбери. Насколько я знаю, никто специально этим вопросом не занимался. А вообще, Николаевская — дорога старая. Может, и впрямь привидения поют…

За окном посветлело. Это сутулые фонари, униженно согнувшись, пытались заглянуть в проносящийся мимо поезд. Потянулись бетонные заборы, изрисованные граффити, небольшие приземистые ангары да похожие на жирных отожравшихся змей составы, дремлющие на отстойных путях. Поезд начал сбрасывать ход. Плавно и неспешно скользил он вдоль почти пустого перрона, пока, рассерженно зашипев пневмотормозом, не встал окончательно.

— А почему Николаевская? Всегда же Октябрьская была? — Мила попыталась возобновить угасшую беседу. Не очень успешно.

— Привычка. У нас в селе суеты не любят. Сегодня Октябрьская, завтра Ноябрьская. Каждый раз переучиваться — кому оно надо? Николаевская — она Николаевская и есть. Как царь построил, так с тех пор и называют.

Попутчица щелкнула выключателем, показывая, что разговор окончен. Купе погрузилось в темноту. Мила легла на спину, отстраненно слушая приглушенный топот новых пассажиров. За стенкой, стараясь не шуметь, кто-то расстилал постельное белье. Граненый стакан на столе задребезжал чайной ложкой — не простояв и десяти минут, поезд тронулся. Нижние места по-прежнему пустовали. Мила даже начала подумывать, не перебраться ли вниз, хотя бы на время, но дверь внезапно отъехала в сторону, и в купе, опережая своих хозяев, ворвался резкий запах перегара. Следом, с секундной задержкой, — не вошли даже — ввалились двое. Сдавленно матерясь, они распихали багаж, кое-как раскатали матрасы и принялись расшнуровывать ботинки. К перегару добавилась едкая вонь несвежих носков. Милу замутило. Стянув с полки пачку сигарет, она спустилась вниз. Не глядя, нашарила ногами шлепанцы, стараясь даже не смотреть в сторону новых соседей. Была крохотная надежда, что пьяные гоблины не полезут знакомиться…

— Добр-ой ночи, барышня! — пьяно икнув, поприветствовал ее грубый голос.

Надо же, вежливые какие, раздраженно подумала Мила. Следовало буркнуть что-то в ответ да слинять по-быстрому в тамбур, но не позволило воспитание. Обернувшись, она сдержанно приветствовала соседей. Тусклый свет ночников не позволял разглядеть их во всех деталях, но увиденного оказалось более чем достаточно. Гораздо старше Милы, лет тридцати пяти, стриженные под ноль, в мятых спортивных куртках и давно не стиранных джинсах. Блестящие губы растянуты в похотливых улыбках. Глаза, одинаково черные в полумраке купе, маслено ощупывают девушку, заползая под майку и короткие джинсовые шорты.

— Присоединяйтесь, за знакомство! — Сидящий справа извлек из-под стола початую бутылку «Гжелки». Обхватившие горлышко пальцы синели тюремными перстнями-наколками.

— Третьей будете! — пошутил второй, гнусно хихикая.

— Нет, спасибо, — Мила покачала головой. — Я водку не люблю.

— Мы тоже! — округлив глаза, с придыханием выпалил татуированный. — Кто ж ее любит, проклятую?! Но ведь за знакомство — святое дело!

— Нет, извините, — повторила Мила. — И вы бы потише немного, если можно, а то бабушку разбудите.

Проворно выскользнув в коридор, она отсекла дверью протестующее «а мы настаиваем!» и недоуменное «какую, на хрен, бабушку?!».

Несмотря на сквозняки, в тамбуре неистребимо воняло сигаретным дымом. И все же здесь Миле полегчало. Оставалось лишь избавиться от засевшего в носоглотке запаха перегара и несвежего белья. Прислонившись к окну, Мила выбила из пачки сигарету и подцепила ее губами. Чиркнула колесом зажигалки, по привычке зачем-то прикрывая огонек ладонями, а когда, наконец, отняла руки, чуть не подавилась первой же затяжкой. В узком окошке маячило призрачное расплывчатое лицо.

— Бар-ышня, а чего вы такая невежливая? — раздался со спины уже знакомый икающий голос. — Мы к вам со всей, понимаешь, душой, а вы…

Мила резко обернулась. Давешний татуированный мужик стоял почти вплотную. И как только смог подойти так незаметно? При нормальном освещении он выглядел даже старше тридцати пяти. Глубокие морщины у висков, обвисшие щеки, набрякшие мешки под глазами, оказавшимися не черными, а льдисто-голубыми. Исходящий от него чудовищный запах дешевой водки и лука не перебивал даже табачный дым.

— Извините, я не очень хочу разговаривать.

— А я вот хочу… — Мужчина нервно облизнул пересохшие губы, придав слову «хочу» какой-то гаденький подтекст.

Покрытая мелким черным волосом рука уперлась в стену, зажимая Милу в углу. Он стоял так близко, что можно было даже разглядеть свежие прыщи, обсыпавшие плохо выбритый подбородок. Вероятно, самому себе он казался опасным и чертовски крутым, но у Милы этот бывший зэк вызывал лишь омерзение. Не страх, а брезгливость.

— Заготовку свою убери, — твердо сказала Мила, сердито выпуская дым через ноздри. Не потребовала даже — велела.

— А ес-ли не уберу? — Он наклонился вперед, обдавая девушку густыми водочными парами. — Че будешь де…

Договорить он не успел. Неожиданно даже для самой себя Мила воткнула тлеющую сигарету прямо в покрытую наколками пятерню. Попутчик заорал благим матом, скорее от страха и удивления, чем действительно от боли. А затем резко впечатал обожженную руку Миле в грудь, чуть выше солнечного сплетения.

От удара девушку швырнуло назад. Падая, она больно приложилась виском о дверную ручку. В голове взорвался фейерверк, на несколько секунд заместивший реальность короткими яркими вспышками. Очнулась Мила уже на полу, среди плевков и окурков. Татуированный исчез, оставив после себя устойчивый запах перегара. Мила лихорадочно ощупала себя — одежда целая, шорты на месте. Значит, не изнасиловал. Да и то верно, без сознания она пролежала едва ли больше минуты.

Шатаясь, она кое-как поднялась на ноги. С трудом сохраняя равновесие, осторожно пошла вперед, опираясь на стены трясущимися руками. Шершавые, плохо обработанные доски неприятно царапали ладони, норовя загнать занозу. Никак не получалось собрать мысли в кучу. Все заслоняла багровая злость вперемешку с отчаянной решимостью наказать пьяного подонка.

— Ничегооо, скотина… — протянула она сквозь стиснутые зубы. — Сейчас… сейчас посмотрим, какой ты смелый… сука…

Пелена ярости застилала глаза. Грудь сдавило то ли невыплаканными слезами, то ли этот пьяный кретин что-то там сломал. По-рыбьи хватая ртом воздух, Мила пыталась нащупать ручку тамбурной двери. Только бы дойти до проводницы, только бы дотащиться, а там уже охрана и начальник поезда… Они устроят этому козлу веселую жизнь! Эта тварь еще плакать будет, прощения просить!

Чувствуя, что вот-вот задохнется, Мила всем телом упала на дверь, буквально вывалившись из заплеванного, провонявшего табаком тамбура. В лицо тут же дохнуло свежестью — чистой, даже слегка морозной. Видимо, кто-то умудрился открыть окно в коридоре. В голове прояснилось, подобравшаяся к самому горлу тошнота неохотно отползла обратно в желудок. Мила потерла глаза руками, будто отгоняя марево затухающей злости…

Вагон разительно переменился. Исчезли белые занавесочки и красные коврики. Пропали люминесцентные лампы. Испарились все перегородки. Даже обшивка исчезла, уступив место почему-то не металлическому каркасу, а необструганным, плохо подогнанным друг к другу доскам. Благодаря отсутствию ограничителей создавалось впечатление какой-то безразмерности, бесконечности вагона. Лишь в ширину, от стены до стены, расстояние оставалось в разумных рамках. Противоположный край вагона терялся где-то вдалеке, сокрытый расстоянием и многочисленными женщинами, занявшими все свободное пространство.

Ошеломленная внезапной метаморфозой поезда, Мила не сразу заметила их, хотя не заметить было просто невозможно. Осторожно шагая вперед, она едва не наступала на вытянутые вдоль условного прохода ноги. Странные, невесть откуда взявшиеся пассажирки смотрели на нее с вялым любопытством. Разных возрастов, разного достатка, разных национальностей — между ними не было ничего общего. Они стояли где придется, сидели на чем попало — на табуретках, скамьях, рассохшихся бочках, на распиленных шпалах и просто на корточках. Некоторые лежали прямо на полу, беспомощно таращась в дощатый потолок, ловя зрачками падающий сквозь щели звездный свет.

— Эй! — донеслось откуда-то спереди. — Эй, соседка! Давай к нам!

За откидным столом, испещренным нецензурными надписями, в компании из четырех женщин сидела попутчица Милы, седая старушка в льняном платье. Двинув костлявым бедром сидящую рядом дородную тетку с вытекшим глазом, она освободила край сиденья и похлопала по нему ладонью, приглашая Милу присесть. Протиснувшись вперед, девушка с облегчением упала на выдранную обивку жесткого кресла.

Новые соседки смотрели угрюмо, но без злобы. Скорее с сочувствием. Впервые разглядев их вблизи, Мила едва сдержала крик. Но промолчала. Вцепилась пальцами в липкую столешницу, усилием воли подавив готовый вырваться вопль. Напротив нее, точно так же держась руками за стол, сидела девушка в железнодорожной форме. Широкая красная линия пересекала ее тело от правого плеча к левой груди. Когда вагон шатало особенно сильно, казалось, что верхняя половина норовит сползти вниз, чтобы с чавкающим звуком упасть на колени соседки — удавленницы с жутковатым синюшным лицом.

— Здравствуйте, — выдавила Мила, с ужасом ощущая, как холодит раздробленную височную кость вездесущий сквозняк.

Одноглазая тетка вынула откуда-то из-под стола бутылку со сбитым горлышком и покрытый трещинами стакан со щербатыми краями. В ее пустой глазнице копошилась бледная личинка. Старушка в льняном платке привычно убрала выбившуюся прядь за ухо, от которого вниз, по всему горлу, тянулась неаккуратная рваная рана. Ее платье больше не смотрелось искусной стилизацией. Разодранное, местами истлевшее, оно выглядело ровесником тех времен, когда Октябрьскую железную дорогу называли именем русского государя.

— Давай, дочка, — она пододвинула наполненный стакан Миле. — За упокой души мятежной…

Мила смотрела на обезображенные шрамами тела и лица, на гниющие лохмотья, но видела лишь вереницу смертей — чудовищных, нелепых, жестоких, трагичных. Необратимых. И, поняв, что не будет, никогда уже не будет у ее мятежной души никакого упокоя, Мила схватила стакан дрожащей рукой, глоток за глотком влив в оледеневшее нутро обжигающую жидкость. Горькую, как несправедливая обида. Соленую, как слезы.

Запрокинув голову, Мила завыла, обреченно, точно попавшая в капкан волчица. Печально подперев голову кулаком, запела старушка-соседка. Следом за ней, пьяно раскачиваясь в такт движению поезда, заголосили остальные.

Мила выла на одной высокой ноте, самозабвенно, захлебываясь от жалости к себе.

Сквозь щели в потолке бесстрастно мерцало плывущее над головой звездное небо.
♦ одобрила Happy Madness
22 декабря 2014 г.
Первоисточник: www.barelybreathing.ru

I

Летние каникулы начались для Нади безрадостно. Родители сообщили ей, что уедут в деревню на сенокос и вернутся только в начале августа. Это означало, что долгожданная совместная поездка в город будет отложена до конца лета, и ей придется, чтобы не помереть со скуки, отправиться в очередной многодневный поход. Иначе она останется совсем одна в поселке, в котором в это время совершенно нечего делать: подруга Диана уехала с сестрой во Владивосток, а все школьные приятели скоро отправятся с палатками кормить комаров.

Одноклассник Володя заскочил к ней на днях и рассказал, что в этом году ежегодный лагерь детского экологического общества будет разбит на противоположном берегу Лены. Ему-то хорошо, он ведь душа любой компании, и к тому же большой любитель прогулок по лесу и песен у костра. Чего не скажешь о ней, о Наде — ведь она до ужаса боится насекомых и от одной мысли о тесном спальном мешке и пропахшей дымом одежде у нее темнеет в глазах.

В среду, наскоро позавтракав и заполнив термосы крепким чаем, родители отправились на берег, где их ждала лодка. Деревня, в которой жила бабушка, находилась выше по течению, в такой малозаселенной глуши, куда курсирующие по реке «Метеоры» не добирались. Проводив родителей, Надя еще долго сидела на старом полузатонувшем дебаркадере, ругая себя за свои эгоистичные капризы. Ведь можно было бы и подобрее попрощаться с отцом и матерью; лучше бы она вместо бесполезного ворчания сделала им в путь бутерброды. В конце концов, они же все равно съездят в Якутск всей семьей, пускай и на недельку... Отряхнув джинсы от ржавчины, она побрела по пустынному берегу домой — собирать рюкзак.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
20 декабря 2014 г.
— Папа, ну папа, когда же мы пойдем покупать праздничного человека? Я видела, Гринги вчера уже купили себе, такого красивого, высокого. И все мои друзья уже имеют дома человека, а у меня его ещё нет.

— Разве тебе его не жалко?

— А чего его жалеть, это ведь только человек. Какой же это будет праздник без него? — дочка умоляюще посмотрела в глаза отцу.

— Не отнимай у ребёнка праздник, — поддержала мать. — Почему она должна завидовать Грингам — мы что, хуже их?

— Ну ладно, уговорили, — устало произнес отец. Звонкие крики радости заглушили его недовольное кряхтенье.

Они направились на рынок. Уже на подходе можно было почувствовать сладостные ароматы человеческих испражнений, пота и крови, которые будили в душе детские воспоминания, создавая праздничную атмосферу. Отец с наслаждением втянул в трепещущие ноздри воздух и подумал, что купить на праздник человека — не такая уж плохая идея, ведь, действительно, незачем лишать девочку праздника. Они подошли к рядам связанных вместе людей, вокруг которых толпились покупатели, а стоявшие рядом продавцы расхваливали свой товар. Ноги покупателей месили снег вперемешку с человеческим калом, кучки которого в обилии валялись вокруг. На спинах некоторых людей была видна кровь, видимо, они пытались убежать, но их вовремя отстегали.

В их наполненных слезами глазах читался ужас. Дрожа на морозе, люди ожидали своей судьбы, своего покупателя. Кроме зазывных криков продавцов, голосов покупателей и сдавленного мычания товара, на рынке не раздавалось почти никаких посторонних звуков, так как языки у всех людей вырывались перед продажей. После недолгого выбора они купили красивого мужчину ростом 1 метр 83 сантиметра и, остановив такси, погрузили его, связанного по рукам и ногам, в багажник. Через полчаса они были дома.

Дочка просто светилась от счастья, когда его втаскивали в дом. Она видела, как завистливо смотрел гринговский мальчишка, ведь её праздничный человек был намного красивее. «А как он обзавидуется, когда мы его, наконец, установим…» — думала девочка.

Настал радостный миг установки. Отец, сидя на табуретке, строгал кол, мама вырезала на извивающемся теле человека красивые узоры, не забывая их сразу же прижигать, чтобы он не умер от потери крови и не испортил этим праздник, а дочка радостно носилась вокруг них, только мешая им в своих попытках помочь. Наконец, отец установил кол посередине комнаты, вставив в металлический держатель. Дочка от предвкушения захлопала в ладоши. Родители подняли человека и принялись насаживать его на кол. Он отчаянно сопротивлялся — но в крепких руках мамы и папы не особенно-то и повертишься. Наконец, по столбу заструилась кровь, а ноги человека встали на специальное приспособление — металлическую ступеньку, которая постепенно медленно опускалась. Без неё некоторые люди набирались мужества и резко насаживались на кол, пронзая себе внутренности и получая в награду быструю смерть, но эта ступенька не давала им шанса испортить праздник. Семья, обнявшись, наблюдала прекрасные гримасы боли, возникающие на лице праздничного человека.

Он продержался все праздники, целых два дня радуя их. Дочка приглашала к себе всех своих друзей и знакомых, и все ей завидовали. Теперь она была уверена, что её родители самые лучшие на свете. Когда же праздничный человек умер, его отволокли на мусорку, откуда его труп, как и тысячи таких же, отвезли в крематорий и сожгли. А в доме еще несколько дней сохранялся сладкий праздничный аромат крови и пота.
♦ одобрил friday13
18 декабря 2014 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Автор: Лучафэрул

Дерьмовый у нас квартальчик, все так говорят. Как только началось это поветрие с расселением и сносом хрущёвок, половина района словно вымерла. Расселить-то их расселили, а дальше деньги кончились — и стоят теперь эти обломки эпохи, пялятся на улицу пустыми окнами. Говорят, их вот-вот снесут, но говорят это уже не первый год, так что я уже и не жду. И знаете что? Мне лично даже нравится, что снос всё откладывают.

На работу я хожу специально через этот мёртвый квартал. Хожу и вспоминаю, как оно было когда-то, когда тут обитали ещё люди, текла обычная неторопливая жизнь. Вспоминаю бабушкины рассказы — а она лично руку к строительству этого советского рая приложила, ну и квартиру потом получила. Бабуля тут знала каждый угол, была настоящей хранительницей местной истории. Хотя и смеялись над ней, мол, какая такая история, паршивые пятиэтажки. Но она понимала толк в людях, в простых жизнях, обычных повседневных штуках. Знала, что ими-то жизнь и строится, а не великими подвигами какими. Я даже жалел, бывало, что мы с родителями жили в новом доме через дорогу, он казался мне каким-то ненастоящим. Слишком новым. Поэтому при первой же возможности я сбегал к бабушке и до самой темноты гулял по тесным дворикам, слушая разговоры, ругань, лай собак, бормотание телевизоров, вдыхая запахи с кухонь и украдкой заглядывая в окна первых этажей. Мне казалось, что время здесь стоит на месте и что ничто здесь никогда не меняется. Других это угнетало, но только не меня. Мне всё нравилось. Мне было спокойно и хорошо. Какой бы тяжёлый день не выдавался в школе, институте или на работе, я всегда знал, что приду сюда — и выпаду из этого безумного водоворота. Покачаюсь на знакомых скрипучих качелях, поглажу лохматую ничейную псину, которая всегда бродит по одному и тому же двору, скормлю ей кусок колбасы из раскисшего за день бутерброда, и всё снова будет хорошо. Все проблемы покажутся мелкими и несущественными, по сравнению с моим персональным кусочком вечности.

Теперь в моих любимых дворах меня ждёт только тишина. Она плотная, глухая и мрачная. Совсем не такая, какая стояла тут иногда по ночам, когда все жильцы наконец-то ложились спать. Это не умиротворённая тишина спящих домов, это мёртвая тишина, какая бывает на кладбищах. Иногда я захожу в подъезд и долго стою, вслушиваясь. Мне всё кажется, что если долго слушать, то всё вернётся. Раздадутся чьи-нибудь шаги на лестнице, залает собака, зазвонит чей-то телефон. Но нет, тщетно. Тогда я прохожусь по этажам, прижимаю ухо к дверям и снова слушаю и жду. Чуда жду, не иначе.

Но я говорил уже, я всё равно люблю это место, ничего не могу с собой поделать. Хотя теперь мне всё больше кажется, что оно будто бы пьёт из меня кровь. Что я становлюсь спокойным не потому, что мне здесь хорошо, а потому что оно меня жрёт. Но это всё глупости и мистика, а я в мистику совсем не верю.

Недавно случилась у меня радость. Но обо всём по порядку.

Когда-то в этом районе в самом центре на первом этаже одного из домов был отличный книжный магазин. Ещё до того, как всех выселили, магазин пришёл в упадок и однажды закрылся. Я по нему тосковал почти так же сильно, как по всему остальному району. Ведь сколько в своё время я унёс из этого магазина чудесных книг за бесценок! Директор там был умница, открыл отдел с букинистическими книжками. А люди не всегда умеют по настоящему ценить то, что годами тихонько стоит у них дома на полке и пыль собирает. Вот и сдают настоящие сокровища, сами о том не подозревая. Вот, к примеру, есть у меня зелёненькое такое издание сказок Андерсена. А мало кто знает, что оно — редкость. Ошибка в типографии — и зелёными стали оба тома, а не только первый, как сначала задумывалось. А кто-то взял и продал такое чудо, ну не глупость ли? Глупость, ещё какая. Вот я её и исправляю, храню своё сокровище бережно и с положенным уважением.

Но я отвлёкся. Так вот, был книжный магазин, закрылся. Директор его умер давно. Помещение несколько раз перепродавали и всё пытались там то аптеку открыть, то парикмахерскую, но ничего так и не прижилось. В результате последний владелец попал под суд, а здание арестовали за какие-то там его долги. Так оно и стояло, пустое, с запертыми дверями и заклеенными витринами. И появилось в этом старом магазине что-то зловещее, или мне так просто казалось. Но местные его тоже сторонились. И стоял бы он никому не нужный до самого сноса, если б не чудо. Вот не верю я в чудеса, а они берут и случаются. В один прекрасный день брожу я по своим пустым дворам, гляжу — а в магазине свет горит. И витрины кто-то вымыл и в порядок привёл, книжки там расставлены, плакаты висят всякие школьные. Словно я вдруг лет на пятнадцать назад вернулся.

И конечно, я не удержался, заглянул внутрь. Впрочем, заглянул, это мягко сказано — я влетел в магазин так, словно за мной кто-то гнался, а это была моя единственная надежда выжить. Внутри всё было по-старому. Откуда-то достали старые стеллажи с аккуратными бумажными наклейками, обозначающими жанры. И книжки… Они снова были на месте. Всё было в точности так, как я помнил. Букинистический отдел только увеличился и занимал теперь целую половину магазина.

Продавец, одетый в потёртый серый пиджак, сперва стоял ко мне спиной, но когда я подошёл к прилавку поближе — обернулся и приветливо улыбнулся.

— О, вы Анатолий, я ведь прав?

Я неуверенно кивнул ему, а он в ответ расплылся в широкой довольной улыбке.

— Так про вас мне Павел Алексеевич-то много рассказывал, земля ему пухом. Говорил, вы большой умница и ценитель хороших книг. И времени.

Продавец протянул мне руку, и я ошалело пожал её.

— Евгений. Будем знакомы, Анатолий. Друг Павла Алексеевича — мой друг и желанный гость в магазине. Как вам, кстати? Хорошо, а? Всё в точности воссоздал, словно мы и не закрывались.

Он гордо обвёл помещение широким жестом. Я снова огляделся и ответил:

— Хорошо — не то слово. Я даже не ожидал, что… Ну, что всё возьмёт и вернётся.

Глупо прозвучало. По-детски как-то, но Евгений, к моему удивлению, ничего глупого в моих словах не заметил.

— Я сам не ожидал, Анатолий. Сами знаете, как сейчас трудно — кругом большие супермаркеты, кому мы такие нужны. Но я верил, что сумею, и знал, что Павел Алексеевич бы меня во всём поддержал. Вот и не опускал рук. Я говорил себе, что если мы будем нужны хотя бы одному покупателю, мы будем работать. Пусть за месяц мы продадим хорошо, если десяток книг — зато в надёжные руки. А деньги — ну что деньги? Придумаем что-нибудь.

А говорили ещё, что я странный. Вот кто странный, это этот Евгений. Будто бы я не знаю, во сколько может обойтись содержание магазина вроде этого! А он был спокоен как удав.

— Мы, Анатолий, работаем для ценителей. Это, как сейчас модно говорить, наша миссия. Впрочем, что ж я всё болтаю-то! Вы походите, посмотрите книжки. В букинистическом у нас много интересного, я специально собирал и не один месяц.

Он потряс в воздухе оттопыренным указательным пальцем и снова вернулся к приклеиванию каких-то бумажек к ватману, от которого я его и отвлёк своим появлением. Решив больше не мешаться и не приставать с вопросами, суть которых всё равно сводилась бы к «но как?», я отправился к вожделенным полкам.

О, прекрасного там и правда было немало. Некоторые книги я видел впервые, даже об авторах таких не слышал. Вот, например, кто такой Сергей Юдяхин и что за книга такая «С четверга на среду»? Название странное, а ведь старая книжка, шестьдесят восьмого года издания. И тираж у неё оказался целых тысяча экземпляров. Или вот ещё, Анна Сусанина, «Пустые часы». Пятидесятый год издания, тысяча экземпляров, последних пяти страниц не хватает — кто-то из старых владельцев вырвал. Зато на форзаце дарственная надпись: «Дорогому племяннику Рафушке на память от тётки Кати в год 1947». То есть, подарили книжку за три года до того, как издали. С другой стороны, откуда я знаю, может быть, тётка Катя была немного не в себе, когда подписывала подарок для племянника, вот и ошиблась с годом. Но подобные странности встретились мне ещё в нескольких книжках — то год издания был позже, чем год, когда книжку кому-то подарили, то перевод сделан аж за сто лет до написания, то ещё что-нибудь эдакое. Разумные объяснения у меня быстро кончились, фантастических изрядно прибавилось, но легче от этого не стало.

Выбрав себе несколько книжек, в том числе те самые «Пустые часы» неизвестного мне Рафушки и «С четверга на среду», я отправился к Евгению. Тот с готовностью упаковал мои покупки в знакомую до дрожи серую бумагу, обвязал бечёвкой и на старой кассе отстучал чек. Выходило всего триста рублей. Я с подозрением посмотрел на него, но Евгений заверил меня, что всё правильно и что книжки и правда столько стоят. Расплатившись и пожелав Евгению приятного вечера, я вышел на улицу.

В ноябре темнеет быстро, так что, несмотря на шесть вечера, темень вокруг была непролазная. Магазин, может, и открыли, но вот новые лампы в фонари никто и не думал вкрутить. Порывы холодного сырого ветра, завывавшего в пустых переулках, гнали меня домой, к теплу, в мою скучную современную квартиру. Почти дойдя до поворота за угол, я обернулся и посмотрел на магазин.

Он был пуст. Пустой, тёмный, заброшенный, как и все последние годы. Я помотал головой, потёр глаза, но магазин так и остался пустым. Я недоверчиво посмотрел на свёрток в руках — но он всё ещё был на месте. Даже чек всё так же был подсунут под бечёвку.

Дома я ещё раз рассмотрел книжки. Странности с датами никуда не делись, но и книжки тоже остались на месте. Единственное, кроме чека и бумаги, материальное свидетельство того, что мой любимый магазин вернулся ко мне. Пусть может и ненадолго, но вернулся. А ведь я никогда не верил в мистику.

Теперь магазин занимал все мои мысли. Каждый день я ходил к нему утром, по пути на работу, и вечером, по пути домой. Но он всё так же оставался тёмным и пустым, будто бы ничего не было. Спустя месяц я отчаялся и стал даже обходить его стороной, чтоб не травить себе лишний раз душу.

Где-то я читал о параллельных реальностях и о том, что иногда у нашей реальности и этих параллельных случается что-то типа взаимопроникновения. И получается, что мы можем увидеть в загородном лесу немецкий танк с красной звездой на башне, например, или вот как я тогда, зайти в книжный магазин, которого уже нет, и купить там книги, которых, как я теперь узнал, в моём мире просто нет, и никогда не было. Оставалось только надеяться, что я смогу снова найти вход в эту реальность. А пока что магазин снился мне и дразнил тесно заставленными полками. Кто знает, сколько ещё удивительных книг я мог бы там найти… Ведь те, что я купил тогда, оказались очень интересными. Хоть и странными. События в них всегда шли как бы задом наперёд, а концовка с успехом могла быть началом. Но мне они всё равно нравились. Правда что-то мне подсказывало, что тем редким друзьям, что у меня появлялись, книжки эти давать не стоит. На всякий случай. Поэтому я прятал их за скучными многотомниками, оставшимися от родителей и никому, даже мне, не интересными.

В декабре я тяжело заболел. До самого Нового года я валялся в кровати, не в силах даже дойти до кухни и сделать себе горячего чая. Соседка приносила мне лекарства и готовила еду, но есть совсем не хотелось, каждый раз приходилось себя либо уговаривать, либо заставлять. Магазин снился мне теперь всякий раз, стоило закрыть глаза. Магазин и мой любимый район — снова живые, с горящими фонарями и снеговиками во дворах. Как-то раз мне приснился сам Евгений — он сидел за прилавком и подклеивал какую-то старую книжку. Потом поднял на меня укоризненный взгляд и спросил, что ж я так долго не появляюсь, ведь все по мне так соскучились. И только я хотел спросить, кто эти все, как проснулся. Удивительно, но в то утро я чувствовал себя совершенно здоровым и полным сил. Было шесть утра, за окном всё ещё стояла ночь. Тридцать первое декабря, сообщил мне календарь мобильника.

Я оделся, вышел на улицу, чтобы немного прогуляться — так сильно я устал от застоявшегося, спёртого и уже какого-то липкого воздуха квартиры. И ноги сами понесли меня к книжному.

Несмотря на ранний час, из витрин лился тёплый жёлтый свет, а за одним стеклом стояла маленькая ёлочка, украшенная бумажными хлопушками и разноцветной гирляндой. Я подёргал дверь — она оказалась не заперта. Внутри меня ждал Евгений, по случаю праздника сменивший серый пиджак на белую рубашку и вязаный жилет. Он вышел из-за прилавка мне навстречу и сердечно пожал руку.

— Знаю, знаю, Анатолий, знаю о вашей болезни. Мы все тут испереживались за вас. Всё навестить хотели, но вы ведь понимаете, куда нам…

Он грустно покачал головой.

— Вы как хотите, сперва книжки посмотреть или… Или готовы получить от магазина главный подарок?

Интересно, почему он всегда говорит «мы», если он тут один, промелькнула у меня мысль, но вопрос Евгения не дал её как следует обдумать.

— Подарок? Мне?

— Вам, — утвердительно кивнул Евгений. — Вы у нас, как ни крути, самый верный клиент. Кроме вас да местных — ну кто о нас помнит? А верных клиентов надо ценить — политика компании. Миссия, я говорил.

Он подмигнул мне.

— Так что, готовы к подарку?

Я колебался. С одной стороны, сегодня праздник, а когда на праздник тебя одаривает любимый магазин, это, согласитесь, соблазнительно. С другой стороны, что-то во мне буквально вопило, чтобы я всё бросал и бежал домой, запирался там и как только праздники кончатся, шёл в церковь, к психиатру, да хоть к чёрту с рогами, только не сюда. Я бросил взгляд на витрину. Может быть, мне мерещилось после болезни, но мне показалось, что вокруг магазина стоят люди. Может пара десятков неясных тёмных силуэтов. И они ждут. Ждут моего решения. Я сглотнул и посмотрел на Евгения. Тот смотрел на меня с пониманием и даже, как мне показалось, с сочувствием.

— Толя, я могу называть вас Толей? Так вот, Толя, идите-ка сюда, я кое-что вам покажу.

Он подвёл меня к двери в служебные помещения. На двери висел большой кусок ватмана, сплошь обклеенный чёрно-белыми фотографиями. С них на меня смотрели люди, в основном взрослые, разве что трое были подростками. Все они были одеты в одежду разных времён, смотрели в камеру серьёзно и сосредоточенно. И выглядели эти фотографии как портретики на могилах, если честно. Была в них эта мрачная торжественность.

— Это, Толя, наши постоянные клиенты. Те, кто ценит время. Так же, как это умеете делать вы. Мы давно за вами наблюдаем, и у нас сердце кровью обливается, Толя, когда мы смотрим, как вы ходите печальный и потерянный по нашим дворам, заглядываете в окна. Вы ведь, бедняга, думаете, что дома расселили, и тут больше нет никого. А это не так. Все мы тут остались, Толя. Нас так просто не выселишь. Мы вернулись, даже те, кто был… далеко. И мы хотим, чтобы вы были с нами.

Фигуры за окнами подошли ближе, и теперь я мог различить лица некоторых из них. Они улыбались. Улыбались с надеждой, радостно и приветливо, как улыбаются долгожданным гостям. От их улыбок на душе становилось тепло, будто бы к бабушке приехал. И вместе с тем жутко — словно бабушка-то давно мертва, но почему-то сидит прямо перед тобой в кресле. И улыбается, да. Вроде бы ты и рад, а вроде бы и нет.

— Мы так просто вас не отпустим теперь, Толя, — прозвучал за моей спиной голос Евгения.

Я снова обернулся к нему.

— Мы ценим вещи. Мы ценим время. И мы ценим тех, кто так же, как и мы, умеет ценить. Соглашайтесь, Толя. Соглашайтесь, так будет лучше. Вы ведь уже наш. Вы пахнете как мы. Думаете как мы. Вам не место там, откуда вы пришли. Как и нам когда-то было не место. Вы наш, Толя. Наш.

Я хотел возразить, хотел поспорить, но понял, что он прав. Что я всей душой мечтал остаться жить тут. Что я с удовольствием бы работал в этом магазине, продавая книжки тем, кто знает в них толк. Поэтому я просто кивнул.

Евгений похлопал меня по плечу и жестом фокусника достал из-под прилавка фотоаппарат.

— Ну-ка, Толя, взгляд на меня, голову чуть вправо, так, отлично. Снимаю!

Те, кто смотрел на меня с улицы, радостно завопили, хлопая ладонями по стеклу, а мне вдруг стало совсем холодно. Так холодно, как не было никогда в жизни. Но вскоре это прошло. Я вдохнул полной грудью воздух магазина, сладковато пахнущий старой бумагой и еловыми иголками, улыбнулся Евгению и вышел на улицу. Меня приветствовали, жали мне руку, хлопали по плечу. А я наконец-то не чувствовал себя одиноким.

Моя фотография потом неплохо смотрелась в центре этого странного панно на двери в служебные помещения. Каждый раз, глядя на неё, я убеждался в правильности своего решения остаться. Я был неотличим от прочих. Здесь было моё место. И я точно знаю, что пока я и мои новые соседи живём здесь, эти дома не снесут. Мы ценим вещи и время. Всем бы так ценить.

Я не скучаю по тому миру, что я покинул. Временами, когда в магазине нет срочной работы, я выхожу на улицу и жду, когда появится кто-нибудь столь же увлечённый, как я в своё время. Но никто не приходит. Все живут вперёд и счастливы. Их выбор, что поделать.
♦ одобрил friday13