Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВЫМЫШЛЕННЫЕ»

Когда на экране появился Президент, Вера Ивановна и гости, кроме четырнадцатилетнего Владика, встали и взяли наполненные шампанским бокалы. Президента в семье Кузьминых чтили и уважали.

— Владька, встань! Президент же! — Вера Ивановна потеребила подростка за футболку, и тот нехотя поднялся.

Президент молчал.

«Волнуется, наверное», — подумал Александр Павлович, муж Веры Ивановны, отец семейства и человек труда.

Шурин Александра Павловича Михаил нетерпеливо посматривал на запотевшую бутылку водочки. Владька со скучающим видом смотрел в экран сотового телефона, его старшая сестра Нинка пыталась справиться с чрезвычайно сильной и громкой икотой, из-за неудачных попыток надолго задержать дыхание она стала красной и запыхавшейся.

Президент молчал и, не мигая, смотрел на празднующих с экрана телевизора.

Александр Павлович нервно кашлянул. Михаил почесал небритую щеку. Нинка как-то особенно громко икнула.

Президент молчал. Александр Павлович не выдержал президентского взгляда и отвел глаза.

«Неужели в отставку подаст? — испуганно подумала Вера Ивановна. — Как Ельцин тогда…». Она даже захотела перекреститься, но в руке был бокал с советским шампанским, и это ее почему-то остановило.

— Ну, чего он тянет-то? — недовольно промямлил Михаил. Ему хотелось водочки, и молчание Президента его начинало раздражать. — Так ничего не успеем…

— Да заткнись ты! — нервно прервал шурина Александр Павлович. — Может, война началась!

От такого своего неожиданного предположения отцу семейства стало совсем жутко. Он поставил бокал на стол — аккурат между сельдью под шубой и оливье — принялся нервно стряхивать с себя несуществующую пыль, стараясь не смотреть Президенту в глаза.

— Косяк какой-то, — хихикнул Владик. — Запись не ту поставили. Надо же так облажаться. Кому-то будет звездец!

Александр Павлович отвесил сыну подзатыльник.

— Звездец — это не мат! — возмутился Владик.

Александр Павлович не ответил.

— А где это он? — Спросила Нинка, кивнув на экран. Только сейчас все заметили, что Президент стоит не на фоне вечернего Кремля, а в каком-то мрачном помещении.

«В бункере снимали? — лихорадочно подумал Александр Павлович. — Точно война будет. Вот ведь жопа...». Воевать Александр Павлович категорически не хотел, а кроме того, боялся за сына.

Президент все так же молчал, и казалось, что ничего говорить он уже не намерен, но неожиданно изображение дернулось, потом на секунду исчезло и появилось вновь. Президент заговорил:

— Дорогие россияне! Дорогие соотечественники! Заканчивается 20… год. Этот год был непростым для вас. Непростое экономическое положение, повышение цен и тарифов, неожиданные финансовые трудности и проблемы, связанные с банковской сферой — все это коснулось почти каждого из вас. Я бы мог сказать, что наступающий 20… год будет лучше, что он принесет нам экономическое улучшение и потерянную стабильность. Но я не буду обманывать ни вас, ни себя…

— Вот сука! — неожиданно возмутился Михаил.

— Дорогие россияне! — продолжал Президент. — На миру и смерть красна! Это русская народная поговорка ярко и точно характеризует все то, что предстоит вам в ближайшие дни. Я буду краток: 20… года не будет. После моего обращения на всей территории Российской Федерации, включая Крым, начнется Кормление личинок Непредставимого Пхы. Я не буду вдаваться в подробности, скажу лишь, что бежать бесполезно. И я прошу вас принять смерть достойно, подобно тому, как это делали наши предки: Святые благоверные князья-страстотерпцы Борис и Глеб, Иван Сусанин, семья последнего Императора Николая Второго, Александр Матросов и многие другие…

— Чего это он гонит такое? — Владик посмотрел на отца. Александр Павлович, бледный, как смерть, механически теребил себя за запястье. Сына он не слышал.

Президент тем временем уже заканчивал свою новогоднюю речь. Как и обещал, он был краток.

— Потратьте эти последние часы и дни на общение с родными и близкими, на изучение нашей родной истории, на занятие зимними видами спорта и на посещение Храмов. И помните: вы отдаете вашу жизнь ради великой Цели, что есть подлинное счастье. С праздником.

После последней фразы Президента празднующие по некой внутренней многолетней инерции подняли бокалы, но чокаться все же не стали. Ясности не было. Зато был отчетливый страх.

Президент исчез с экрана. Вместо него на черном фоне начали мелькать какие-то непонятные белые знаки.

«Двенадцать», — отметила Вера Ивановна, глянув на настенные часы. Но вместо ожидаемого боя курантов из телевизора раздался тревожный набатный звон, а за окном раздались первые душераздирающие крики.
♦ одобрил friday13
26 декабря 2014 г.
Автор: Александр Дюма-отец

Публикуем на сайте отрывок из повести А. Дюма-отца «Тысяча и один призрак»:

------

... Доктора, сопровождавшего Вальтера Скотта во Францию, помнится, звали Симпсоном. Это был один из самых выдающихся членов Эдинбургского факультета, поддерживавший связи с наиболее известными людьми в Эдинбурге.

В числе этих лиц был судья уголовного суда, имени которого он мне не назвал. Во всей этой истории он счел нужным сохранить в тайне одно лишь это имя.

Этот судья, которого он лечил, на вид совершенно здоровый, таял день ото дня: он стал добычей мрачной меланхолии. Семья несколько раз обращалась с расспросами к доктору, тот, со своей стороны, расспрашивал своего друга, который отделывался общими фразами, усиливавшими его тревогу, так как ясно было, что тут скрывается тайна, которой больной не хочет выдать.

Наконец, однажды доктор Симпсон так настойчиво стал просить своего друга сознаться в своей болезни, что тот, взяв его за руку, с печальной улыбкой сказал:

— Ну, хорошо, я действительно болен, и болезнь моя, дорогой доктор, тем более неизлечима, что она коренится всецело в моем воображении.

— Как! В вашем воображении?

— Да, я схожу с ума.

— Вы сходите с ума? Но в чем дело, объясните, пожалуйста. Глаза у вас ясные, голос спокойный (он взял его руку), пульс прекрасный.

— И это-то ухудшает мое положение, милый доктор, то есть то, что я вижу его и обсуждаю его.

— Но в чем же состоит ваше сумасшествие?

— Заприте, доктор, дверь, чтобы нам не помешали, и я вам все расскажу.

Доктор запер дверь, вернулся и сел подле своего приятеля.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
23 декабря 2014 г.
Автор: Олег Кожин

Прямо дороженька: насыпи узкие,
Столбики, рельсы, мосты.
А по бокам-то все косточки русские…
Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?

Н. А. Некрасов

------

МОСКВА — МЕДВЕЖЬЕГОРСК

К ночи, когда из всего освещения в купе работали только фонари в изголовье, попутчица впервые отложила книгу.

— К Медгоре подъезжаем, — сказала она.

Мила, свесившись с полки, прилипла лицом к стеклу, пытаясь разглядеть пролетающий мимо пейзаж. Вздымаемая мчащимся поездом ночь колыхалась непроницаемой бархатной портьерой. Только жухлая трава, липнущая к путейной насыпи, напоминала, что мир за окном все же существует и сожран темнотой лишь временно. В этом космосе, без ориентиров и маяков, определить, куда они подъезжают, было решительно невозможно.

Попутчица, сухопарая старушка в льняном платье и льняном же платке, подсела в Петрозаводске. Войдя в купе, негромко поздоровалась и, с неожиданной для своего возраста прытью, взлетела на вторую полку, напротив Милы. Там она и лежала все это время, уткнувшись носом в книгу в мягком переплете. За несколько часов старушка ни разу не сменила позы и, вообще, была настолько тихой и незаметной, что даже назойливый проводник, ежечасно предлагающий «чай-кофе-шоколадку», не обратил на нее внимания.

Мила заглянула в телефон, сверяясь с расписанием. Действительно, по времени выходило, что Медвежьегорск уже недалеко. Но как об этом узнала соседка, у которой, похоже, не то что мобильника — часов, и тех не было?

— А вы откуда узнали? — спросила Мила.

Не то чтобы она действительно интересовалась. Просто размеренное покачивание вагонов сегодня отчего-то не убаюкивало, а раздражало. В привычном перестуке колес слышалась тревога, от которой опрометью бежал пугливый сон.

— Ведьмы поют, — буднично пояснила попутчица.

Будто сообщила, что в магазин завезли финскую колбасу или что вновь подскочили тарифы на коммуналку. Так спокойно и естественно у нее это вышло, что Мила даже решила, будто ослышалась.

— Ведь мы что, простите?

Соседка покрутила в воздухе указательным пальцем, дотронулась до уха, будто предлагая прислушаться.

— Ведьмы поют, — повторила она. — Значит, Медвежьегорск близко.

В мыслях Мила крепко выругалась. Купейный билет, купленный на выкроенные из стипендии крохи, она взяла специально, чтобы избавиться от радостей плацкартного братания, висящих в проходе мужских ног в дырявых носках и таких вот попутчиков. Мила непроизвольно отстранилась, точно ожидая, что сейчас эта благообразная старушка достанет из багажа распечатки предсказаний Ванги и шапочку из фольги. Однако соседка, похоже, продолжать разговор не собиралась. Вновь уткнувшись в книгу, едва не касаясь страниц крючковатым носом, она увлеченно поглощала дешевый томик в мягкой обложке.

Поспешно достав телефон, Мила принялась демонстративно разматывать наушники. Бегство в музыку — слабая защита от городских сумасшедших, но уж лучше такая, чем совсем никакой. Всегда можно сделать вид, что не слышал, или спал, или за…

Пальцы, еще сильнее перепутавшие змеиный клубок проводов, внезапно остановились. Замерли вместе с сердцем, которое резко ухнуло в желудок, да там и сгинуло. Мила покрутила головой, точно антенной, в попытке поймать неустойчивый сигнал. Поняла вдруг, что сидит с отвисшей челюстью, глупо пялясь на вагонное радио, и поспешно захлопнула рот. Радио молчало, никаких сомнений. Тогда откуда же…

… перетекая из вагона в вагон, из купе в купе, по поезду лилась песня. Без музыки и слов, созданная одним лишь голосом. Нет, не одним, не десятком даже, а целым хором, сонмом невидимок. Протяжная, точно сотканная из осенней печали. Заунывная, как отходная молитва. И безмерно красивая, будто…

— Услышала, — кивнула соседка, оторвав прищуренные глаза от потрепанных страниц. — Первый раз, что ли, по Николаевской железке едешь?

Ничего не понимая, Мила уставилась на попутчицу. Почему-то ей казалось ужасно глупым, что та спрашивает такие вот нелепости. Ей хотелось сказать, что, конечно же, не первый, просто впервые забралась так далеко, и что железная дорога называется Октябрьской, а не Николаевской, и много чего еще, но вместо этого выпалила лишь:

— Что это?!

— Ведьмы поют, — без тени иронии повторила соседка, вновь пряча крючковатый нос за мятой обложкой. — Их всегда на этом месте слышно.

— Что, всем слышно? — Мила недоверчиво выпучила глаза.

— Нет, только особо одаренным! — едко проворчала старуха, недовольная тем, что ее вновь оторвали от чтения. — Конечно не всем. Глухим вот, например, не слышно…

— Ой, простите, пожалуйста! — торопливо извинилась Мила. — Просто… так необычно… я думала…

Лишь перестук колес — и ничего кроме. Сбившись, девушка замолчала. Ей вдруг подумалось — а не примерещилось ли все это? Был ли на самом деле этот заунывный женский хор, чье пение тревожило душу, наполняя ее ощущением предстоящего полета, волнительным и немного страшноватым?

Демонстративно захлопнув книгу, старушка отложила ее в сторону.

— Да ладно, нечего тут извиняться, — сказала она, смирившись с вынужденной беседой. — Я, когда их впервые услышала, челюсть на ногу уронила, вот прямо как ты сейчас. А потом привыкла. Все привыкают, кто по Николаевской катается. Проводники так вообще внимания не обращают. Хотя тут, в плацкартном, есть один дурачок — любит пассажиров пугать.

Старушка скривилась, точно собиралась сплюнуть, но сдержалась.

— Он за пару станций до Медгоры ужаса нагонит, баек всяких наплетет, а потом людям в тумане за окном призраки мерещатся. Так-то, конечно, если шары залиты, то всякое привидеться может…

Взгляд Милы непроизвольно вернулся к окну. Стекло отразило размытое девичье лицо с широко распахнутыми глазами и приоткрытым от удивления ртом. Рассеянного света едва хватало, чтобы разглядеть туман, стелющийся вдоль железнодорожной насыпи. Никаких призраков. Никаких таинственных фигур.

— А вы сами что думаете? — Вопреки всему, Мила вдруг поняла, что ей действительно интересно, что думает эта незнакомая, по сути, женщина. — Что это на самом деле?

Старушка молчала, поджав и без того узкие губы. Будто подыскивала нужные слова. Мила недоверчиво уточнила:

— Вы ведь не считаете, что это на самом деле ведьмы?!

— Нет, не считаю, — соседка покачала головой, от чего выбившиеся из-под платка седые пряди рассыпались по узким плечам. — Я в Бабу-ягу с трех лет не верю. Тут, скорее всего, какой-нибудь акустический эффект хитрый. Отсыпка плохая или рельсы гнутые, например. Или еще какая… аэродинамическая труба.

Слово «аэродинамическая» она произнесла с заминкой, едва ли не по слогам. Мила поняла, что на самом деле попутчица кого-то цитирует, оставляя свое мнение при себе.

Старушка помолчала, задумчиво перебирая мятые страницы. Затем добавила:

— Так-то, конечно, бес его разбери. Насколько я знаю, никто специально этим вопросом не занимался. А вообще, Николаевская — дорога старая. Может, и впрямь привидения поют…

За окном посветлело. Это сутулые фонари, униженно согнувшись, пытались заглянуть в проносящийся мимо поезд. Потянулись бетонные заборы, изрисованные граффити, небольшие приземистые ангары да похожие на жирных отожравшихся змей составы, дремлющие на отстойных путях. Поезд начал сбрасывать ход. Плавно и неспешно скользил он вдоль почти пустого перрона, пока, рассерженно зашипев пневмотормозом, не встал окончательно.

— А почему Николаевская? Всегда же Октябрьская была? — Мила попыталась возобновить угасшую беседу. Не очень успешно.

— Привычка. У нас в селе суеты не любят. Сегодня Октябрьская, завтра Ноябрьская. Каждый раз переучиваться — кому оно надо? Николаевская — она Николаевская и есть. Как царь построил, так с тех пор и называют.

Попутчица щелкнула выключателем, показывая, что разговор окончен. Купе погрузилось в темноту. Мила легла на спину, отстраненно слушая приглушенный топот новых пассажиров. За стенкой, стараясь не шуметь, кто-то расстилал постельное белье. Граненый стакан на столе задребезжал чайной ложкой — не простояв и десяти минут, поезд тронулся. Нижние места по-прежнему пустовали. Мила даже начала подумывать, не перебраться ли вниз, хотя бы на время, но дверь внезапно отъехала в сторону, и в купе, опережая своих хозяев, ворвался резкий запах перегара. Следом, с секундной задержкой, — не вошли даже — ввалились двое. Сдавленно матерясь, они распихали багаж, кое-как раскатали матрасы и принялись расшнуровывать ботинки. К перегару добавилась едкая вонь несвежих носков. Милу замутило. Стянув с полки пачку сигарет, она спустилась вниз. Не глядя, нашарила ногами шлепанцы, стараясь даже не смотреть в сторону новых соседей. Была крохотная надежда, что пьяные гоблины не полезут знакомиться…

— Добр-ой ночи, барышня! — пьяно икнув, поприветствовал ее грубый голос.

Надо же, вежливые какие, раздраженно подумала Мила. Следовало буркнуть что-то в ответ да слинять по-быстрому в тамбур, но не позволило воспитание. Обернувшись, она сдержанно приветствовала соседей. Тусклый свет ночников не позволял разглядеть их во всех деталях, но увиденного оказалось более чем достаточно. Гораздо старше Милы, лет тридцати пяти, стриженные под ноль, в мятых спортивных куртках и давно не стиранных джинсах. Блестящие губы растянуты в похотливых улыбках. Глаза, одинаково черные в полумраке купе, маслено ощупывают девушку, заползая под майку и короткие джинсовые шорты.

— Присоединяйтесь, за знакомство! — Сидящий справа извлек из-под стола початую бутылку «Гжелки». Обхватившие горлышко пальцы синели тюремными перстнями-наколками.

— Третьей будете! — пошутил второй, гнусно хихикая.

— Нет, спасибо, — Мила покачала головой. — Я водку не люблю.

— Мы тоже! — округлив глаза, с придыханием выпалил татуированный. — Кто ж ее любит, проклятую?! Но ведь за знакомство — святое дело!

— Нет, извините, — повторила Мила. — И вы бы потише немного, если можно, а то бабушку разбудите.

Проворно выскользнув в коридор, она отсекла дверью протестующее «а мы настаиваем!» и недоуменное «какую, на хрен, бабушку?!».

Несмотря на сквозняки, в тамбуре неистребимо воняло сигаретным дымом. И все же здесь Миле полегчало. Оставалось лишь избавиться от засевшего в носоглотке запаха перегара и несвежего белья. Прислонившись к окну, Мила выбила из пачки сигарету и подцепила ее губами. Чиркнула колесом зажигалки, по привычке зачем-то прикрывая огонек ладонями, а когда, наконец, отняла руки, чуть не подавилась первой же затяжкой. В узком окошке маячило призрачное расплывчатое лицо.

— Бар-ышня, а чего вы такая невежливая? — раздался со спины уже знакомый икающий голос. — Мы к вам со всей, понимаешь, душой, а вы…

Мила резко обернулась. Давешний татуированный мужик стоял почти вплотную. И как только смог подойти так незаметно? При нормальном освещении он выглядел даже старше тридцати пяти. Глубокие морщины у висков, обвисшие щеки, набрякшие мешки под глазами, оказавшимися не черными, а льдисто-голубыми. Исходящий от него чудовищный запах дешевой водки и лука не перебивал даже табачный дым.

— Извините, я не очень хочу разговаривать.

— А я вот хочу… — Мужчина нервно облизнул пересохшие губы, придав слову «хочу» какой-то гаденький подтекст.

Покрытая мелким черным волосом рука уперлась в стену, зажимая Милу в углу. Он стоял так близко, что можно было даже разглядеть свежие прыщи, обсыпавшие плохо выбритый подбородок. Вероятно, самому себе он казался опасным и чертовски крутым, но у Милы этот бывший зэк вызывал лишь омерзение. Не страх, а брезгливость.

— Заготовку свою убери, — твердо сказала Мила, сердито выпуская дым через ноздри. Не потребовала даже — велела.

— А ес-ли не уберу? — Он наклонился вперед, обдавая девушку густыми водочными парами. — Че будешь де…

Договорить он не успел. Неожиданно даже для самой себя Мила воткнула тлеющую сигарету прямо в покрытую наколками пятерню. Попутчик заорал благим матом, скорее от страха и удивления, чем действительно от боли. А затем резко впечатал обожженную руку Миле в грудь, чуть выше солнечного сплетения.

От удара девушку швырнуло назад. Падая, она больно приложилась виском о дверную ручку. В голове взорвался фейерверк, на несколько секунд заместивший реальность короткими яркими вспышками. Очнулась Мила уже на полу, среди плевков и окурков. Татуированный исчез, оставив после себя устойчивый запах перегара. Мила лихорадочно ощупала себя — одежда целая, шорты на месте. Значит, не изнасиловал. Да и то верно, без сознания она пролежала едва ли больше минуты.

Шатаясь, она кое-как поднялась на ноги. С трудом сохраняя равновесие, осторожно пошла вперед, опираясь на стены трясущимися руками. Шершавые, плохо обработанные доски неприятно царапали ладони, норовя загнать занозу. Никак не получалось собрать мысли в кучу. Все заслоняла багровая злость вперемешку с отчаянной решимостью наказать пьяного подонка.

— Ничегооо, скотина… — протянула она сквозь стиснутые зубы. — Сейчас… сейчас посмотрим, какой ты смелый… сука…

Пелена ярости застилала глаза. Грудь сдавило то ли невыплаканными слезами, то ли этот пьяный кретин что-то там сломал. По-рыбьи хватая ртом воздух, Мила пыталась нащупать ручку тамбурной двери. Только бы дойти до проводницы, только бы дотащиться, а там уже охрана и начальник поезда… Они устроят этому козлу веселую жизнь! Эта тварь еще плакать будет, прощения просить!

Чувствуя, что вот-вот задохнется, Мила всем телом упала на дверь, буквально вывалившись из заплеванного, провонявшего табаком тамбура. В лицо тут же дохнуло свежестью — чистой, даже слегка морозной. Видимо, кто-то умудрился открыть окно в коридоре. В голове прояснилось, подобравшаяся к самому горлу тошнота неохотно отползла обратно в желудок. Мила потерла глаза руками, будто отгоняя марево затухающей злости…

Вагон разительно переменился. Исчезли белые занавесочки и красные коврики. Пропали люминесцентные лампы. Испарились все перегородки. Даже обшивка исчезла, уступив место почему-то не металлическому каркасу, а необструганным, плохо подогнанным друг к другу доскам. Благодаря отсутствию ограничителей создавалось впечатление какой-то безразмерности, бесконечности вагона. Лишь в ширину, от стены до стены, расстояние оставалось в разумных рамках. Противоположный край вагона терялся где-то вдалеке, сокрытый расстоянием и многочисленными женщинами, занявшими все свободное пространство.

Ошеломленная внезапной метаморфозой поезда, Мила не сразу заметила их, хотя не заметить было просто невозможно. Осторожно шагая вперед, она едва не наступала на вытянутые вдоль условного прохода ноги. Странные, невесть откуда взявшиеся пассажирки смотрели на нее с вялым любопытством. Разных возрастов, разного достатка, разных национальностей — между ними не было ничего общего. Они стояли где придется, сидели на чем попало — на табуретках, скамьях, рассохшихся бочках, на распиленных шпалах и просто на корточках. Некоторые лежали прямо на полу, беспомощно таращась в дощатый потолок, ловя зрачками падающий сквозь щели звездный свет.

— Эй! — донеслось откуда-то спереди. — Эй, соседка! Давай к нам!

За откидным столом, испещренным нецензурными надписями, в компании из четырех женщин сидела попутчица Милы, седая старушка в льняном платье. Двинув костлявым бедром сидящую рядом дородную тетку с вытекшим глазом, она освободила край сиденья и похлопала по нему ладонью, приглашая Милу присесть. Протиснувшись вперед, девушка с облегчением упала на выдранную обивку жесткого кресла.

Новые соседки смотрели угрюмо, но без злобы. Скорее с сочувствием. Впервые разглядев их вблизи, Мила едва сдержала крик. Но промолчала. Вцепилась пальцами в липкую столешницу, усилием воли подавив готовый вырваться вопль. Напротив нее, точно так же держась руками за стол, сидела девушка в железнодорожной форме. Широкая красная линия пересекала ее тело от правого плеча к левой груди. Когда вагон шатало особенно сильно, казалось, что верхняя половина норовит сползти вниз, чтобы с чавкающим звуком упасть на колени соседки — удавленницы с жутковатым синюшным лицом.

— Здравствуйте, — выдавила Мила, с ужасом ощущая, как холодит раздробленную височную кость вездесущий сквозняк.

Одноглазая тетка вынула откуда-то из-под стола бутылку со сбитым горлышком и покрытый трещинами стакан со щербатыми краями. В ее пустой глазнице копошилась бледная личинка. Старушка в льняном платке привычно убрала выбившуюся прядь за ухо, от которого вниз, по всему горлу, тянулась неаккуратная рваная рана. Ее платье больше не смотрелось искусной стилизацией. Разодранное, местами истлевшее, оно выглядело ровесником тех времен, когда Октябрьскую железную дорогу называли именем русского государя.

— Давай, дочка, — она пододвинула наполненный стакан Миле. — За упокой души мятежной…

Мила смотрела на обезображенные шрамами тела и лица, на гниющие лохмотья, но видела лишь вереницу смертей — чудовищных, нелепых, жестоких, трагичных. Необратимых. И, поняв, что не будет, никогда уже не будет у ее мятежной души никакого упокоя, Мила схватила стакан дрожащей рукой, глоток за глотком влив в оледеневшее нутро обжигающую жидкость. Горькую, как несправедливая обида. Соленую, как слезы.

Запрокинув голову, Мила завыла, обреченно, точно попавшая в капкан волчица. Печально подперев голову кулаком, запела старушка-соседка. Следом за ней, пьяно раскачиваясь в такт движению поезда, заголосили остальные.

Мила выла на одной высокой ноте, самозабвенно, захлебываясь от жалости к себе.

Сквозь щели в потолке бесстрастно мерцало плывущее над головой звездное небо.
♦ одобрила Happy Madness
22 декабря 2014 г.
Первоисточник: www.barelybreathing.ru

I

Летние каникулы начались для Нади безрадостно. Родители сообщили ей, что уедут в деревню на сенокос и вернутся только в начале августа. Это означало, что долгожданная совместная поездка в город будет отложена до конца лета, и ей придется, чтобы не помереть со скуки, отправиться в очередной многодневный поход. Иначе она останется совсем одна в поселке, в котором в это время совершенно нечего делать: подруга Диана уехала с сестрой во Владивосток, а все школьные приятели скоро отправятся с палатками кормить комаров.

Одноклассник Володя заскочил к ней на днях и рассказал, что в этом году ежегодный лагерь детского экологического общества будет разбит на противоположном берегу Лены. Ему-то хорошо, он ведь душа любой компании, и к тому же большой любитель прогулок по лесу и песен у костра. Чего не скажешь о ней, о Наде — ведь она до ужаса боится насекомых и от одной мысли о тесном спальном мешке и пропахшей дымом одежде у нее темнеет в глазах.

В среду, наскоро позавтракав и заполнив термосы крепким чаем, родители отправились на берег, где их ждала лодка. Деревня, в которой жила бабушка, находилась выше по течению, в такой малозаселенной глуши, куда курсирующие по реке «Метеоры» не добирались. Проводив родителей, Надя еще долго сидела на старом полузатонувшем дебаркадере, ругая себя за свои эгоистичные капризы. Ведь можно было бы и подобрее попрощаться с отцом и матерью; лучше бы она вместо бесполезного ворчания сделала им в путь бутерброды. В конце концов, они же все равно съездят в Якутск всей семьей, пускай и на недельку... Отряхнув джинсы от ржавчины, она побрела по пустынному берегу домой — собирать рюкзак.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
20 декабря 2014 г.
— Папа, ну папа, когда же мы пойдем покупать праздничного человека? Я видела, Гринги вчера уже купили себе, такого красивого, высокого. И все мои друзья уже имеют дома человека, а у меня его ещё нет.

— Разве тебе его не жалко?

— А чего его жалеть, это ведь только человек. Какой же это будет праздник без него? — дочка умоляюще посмотрела в глаза отцу.

— Не отнимай у ребёнка праздник, — поддержала мать. — Почему она должна завидовать Грингам — мы что, хуже их?

— Ну ладно, уговорили, — устало произнес отец. Звонкие крики радости заглушили его недовольное кряхтенье.

Они направились на рынок. Уже на подходе можно было почувствовать сладостные ароматы человеческих испражнений, пота и крови, которые будили в душе детские воспоминания, создавая праздничную атмосферу. Отец с наслаждением втянул в трепещущие ноздри воздух и подумал, что купить на праздник человека — не такая уж плохая идея, ведь, действительно, незачем лишать девочку праздника. Они подошли к рядам связанных вместе людей, вокруг которых толпились покупатели, а стоявшие рядом продавцы расхваливали свой товар. Ноги покупателей месили снег вперемешку с человеческим калом, кучки которого в обилии валялись вокруг. На спинах некоторых людей была видна кровь, видимо, они пытались убежать, но их вовремя отстегали.

В их наполненных слезами глазах читался ужас. Дрожа на морозе, люди ожидали своей судьбы, своего покупателя. Кроме зазывных криков продавцов, голосов покупателей и сдавленного мычания товара, на рынке не раздавалось почти никаких посторонних звуков, так как языки у всех людей вырывались перед продажей. После недолгого выбора они купили красивого мужчину ростом 1 метр 83 сантиметра и, остановив такси, погрузили его, связанного по рукам и ногам, в багажник. Через полчаса они были дома.

Дочка просто светилась от счастья, когда его втаскивали в дом. Она видела, как завистливо смотрел гринговский мальчишка, ведь её праздничный человек был намного красивее. «А как он обзавидуется, когда мы его, наконец, установим…» — думала девочка.

Настал радостный миг установки. Отец, сидя на табуретке, строгал кол, мама вырезала на извивающемся теле человека красивые узоры, не забывая их сразу же прижигать, чтобы он не умер от потери крови и не испортил этим праздник, а дочка радостно носилась вокруг них, только мешая им в своих попытках помочь. Наконец, отец установил кол посередине комнаты, вставив в металлический держатель. Дочка от предвкушения захлопала в ладоши. Родители подняли человека и принялись насаживать его на кол. Он отчаянно сопротивлялся — но в крепких руках мамы и папы не особенно-то и повертишься. Наконец, по столбу заструилась кровь, а ноги человека встали на специальное приспособление — металлическую ступеньку, которая постепенно медленно опускалась. Без неё некоторые люди набирались мужества и резко насаживались на кол, пронзая себе внутренности и получая в награду быструю смерть, но эта ступенька не давала им шанса испортить праздник. Семья, обнявшись, наблюдала прекрасные гримасы боли, возникающие на лице праздничного человека.

Он продержался все праздники, целых два дня радуя их. Дочка приглашала к себе всех своих друзей и знакомых, и все ей завидовали. Теперь она была уверена, что её родители самые лучшие на свете. Когда же праздничный человек умер, его отволокли на мусорку, откуда его труп, как и тысячи таких же, отвезли в крематорий и сожгли. А в доме еще несколько дней сохранялся сладкий праздничный аромат крови и пота.
♦ одобрил friday13
18 декабря 2014 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Автор: Лучафэрул

Дерьмовый у нас квартальчик, все так говорят. Как только началось это поветрие с расселением и сносом хрущёвок, половина района словно вымерла. Расселить-то их расселили, а дальше деньги кончились — и стоят теперь эти обломки эпохи, пялятся на улицу пустыми окнами. Говорят, их вот-вот снесут, но говорят это уже не первый год, так что я уже и не жду. И знаете что? Мне лично даже нравится, что снос всё откладывают.

На работу я хожу специально через этот мёртвый квартал. Хожу и вспоминаю, как оно было когда-то, когда тут обитали ещё люди, текла обычная неторопливая жизнь. Вспоминаю бабушкины рассказы — а она лично руку к строительству этого советского рая приложила, ну и квартиру потом получила. Бабуля тут знала каждый угол, была настоящей хранительницей местной истории. Хотя и смеялись над ней, мол, какая такая история, паршивые пятиэтажки. Но она понимала толк в людях, в простых жизнях, обычных повседневных штуках. Знала, что ими-то жизнь и строится, а не великими подвигами какими. Я даже жалел, бывало, что мы с родителями жили в новом доме через дорогу, он казался мне каким-то ненастоящим. Слишком новым. Поэтому при первой же возможности я сбегал к бабушке и до самой темноты гулял по тесным дворикам, слушая разговоры, ругань, лай собак, бормотание телевизоров, вдыхая запахи с кухонь и украдкой заглядывая в окна первых этажей. Мне казалось, что время здесь стоит на месте и что ничто здесь никогда не меняется. Других это угнетало, но только не меня. Мне всё нравилось. Мне было спокойно и хорошо. Какой бы тяжёлый день не выдавался в школе, институте или на работе, я всегда знал, что приду сюда — и выпаду из этого безумного водоворота. Покачаюсь на знакомых скрипучих качелях, поглажу лохматую ничейную псину, которая всегда бродит по одному и тому же двору, скормлю ей кусок колбасы из раскисшего за день бутерброда, и всё снова будет хорошо. Все проблемы покажутся мелкими и несущественными, по сравнению с моим персональным кусочком вечности.

Теперь в моих любимых дворах меня ждёт только тишина. Она плотная, глухая и мрачная. Совсем не такая, какая стояла тут иногда по ночам, когда все жильцы наконец-то ложились спать. Это не умиротворённая тишина спящих домов, это мёртвая тишина, какая бывает на кладбищах. Иногда я захожу в подъезд и долго стою, вслушиваясь. Мне всё кажется, что если долго слушать, то всё вернётся. Раздадутся чьи-нибудь шаги на лестнице, залает собака, зазвонит чей-то телефон. Но нет, тщетно. Тогда я прохожусь по этажам, прижимаю ухо к дверям и снова слушаю и жду. Чуда жду, не иначе.

Но я говорил уже, я всё равно люблю это место, ничего не могу с собой поделать. Хотя теперь мне всё больше кажется, что оно будто бы пьёт из меня кровь. Что я становлюсь спокойным не потому, что мне здесь хорошо, а потому что оно меня жрёт. Но это всё глупости и мистика, а я в мистику совсем не верю.

Недавно случилась у меня радость. Но обо всём по порядку.

Когда-то в этом районе в самом центре на первом этаже одного из домов был отличный книжный магазин. Ещё до того, как всех выселили, магазин пришёл в упадок и однажды закрылся. Я по нему тосковал почти так же сильно, как по всему остальному району. Ведь сколько в своё время я унёс из этого магазина чудесных книг за бесценок! Директор там был умница, открыл отдел с букинистическими книжками. А люди не всегда умеют по настоящему ценить то, что годами тихонько стоит у них дома на полке и пыль собирает. Вот и сдают настоящие сокровища, сами о том не подозревая. Вот, к примеру, есть у меня зелёненькое такое издание сказок Андерсена. А мало кто знает, что оно — редкость. Ошибка в типографии — и зелёными стали оба тома, а не только первый, как сначала задумывалось. А кто-то взял и продал такое чудо, ну не глупость ли? Глупость, ещё какая. Вот я её и исправляю, храню своё сокровище бережно и с положенным уважением.

Но я отвлёкся. Так вот, был книжный магазин, закрылся. Директор его умер давно. Помещение несколько раз перепродавали и всё пытались там то аптеку открыть, то парикмахерскую, но ничего так и не прижилось. В результате последний владелец попал под суд, а здание арестовали за какие-то там его долги. Так оно и стояло, пустое, с запертыми дверями и заклеенными витринами. И появилось в этом старом магазине что-то зловещее, или мне так просто казалось. Но местные его тоже сторонились. И стоял бы он никому не нужный до самого сноса, если б не чудо. Вот не верю я в чудеса, а они берут и случаются. В один прекрасный день брожу я по своим пустым дворам, гляжу — а в магазине свет горит. И витрины кто-то вымыл и в порядок привёл, книжки там расставлены, плакаты висят всякие школьные. Словно я вдруг лет на пятнадцать назад вернулся.

И конечно, я не удержался, заглянул внутрь. Впрочем, заглянул, это мягко сказано — я влетел в магазин так, словно за мной кто-то гнался, а это была моя единственная надежда выжить. Внутри всё было по-старому. Откуда-то достали старые стеллажи с аккуратными бумажными наклейками, обозначающими жанры. И книжки… Они снова были на месте. Всё было в точности так, как я помнил. Букинистический отдел только увеличился и занимал теперь целую половину магазина.

Продавец, одетый в потёртый серый пиджак, сперва стоял ко мне спиной, но когда я подошёл к прилавку поближе — обернулся и приветливо улыбнулся.

— О, вы Анатолий, я ведь прав?

Я неуверенно кивнул ему, а он в ответ расплылся в широкой довольной улыбке.

— Так про вас мне Павел Алексеевич-то много рассказывал, земля ему пухом. Говорил, вы большой умница и ценитель хороших книг. И времени.

Продавец протянул мне руку, и я ошалело пожал её.

— Евгений. Будем знакомы, Анатолий. Друг Павла Алексеевича — мой друг и желанный гость в магазине. Как вам, кстати? Хорошо, а? Всё в точности воссоздал, словно мы и не закрывались.

Он гордо обвёл помещение широким жестом. Я снова огляделся и ответил:

— Хорошо — не то слово. Я даже не ожидал, что… Ну, что всё возьмёт и вернётся.

Глупо прозвучало. По-детски как-то, но Евгений, к моему удивлению, ничего глупого в моих словах не заметил.

— Я сам не ожидал, Анатолий. Сами знаете, как сейчас трудно — кругом большие супермаркеты, кому мы такие нужны. Но я верил, что сумею, и знал, что Павел Алексеевич бы меня во всём поддержал. Вот и не опускал рук. Я говорил себе, что если мы будем нужны хотя бы одному покупателю, мы будем работать. Пусть за месяц мы продадим хорошо, если десяток книг — зато в надёжные руки. А деньги — ну что деньги? Придумаем что-нибудь.

А говорили ещё, что я странный. Вот кто странный, это этот Евгений. Будто бы я не знаю, во сколько может обойтись содержание магазина вроде этого! А он был спокоен как удав.

— Мы, Анатолий, работаем для ценителей. Это, как сейчас модно говорить, наша миссия. Впрочем, что ж я всё болтаю-то! Вы походите, посмотрите книжки. В букинистическом у нас много интересного, я специально собирал и не один месяц.

Он потряс в воздухе оттопыренным указательным пальцем и снова вернулся к приклеиванию каких-то бумажек к ватману, от которого я его и отвлёк своим появлением. Решив больше не мешаться и не приставать с вопросами, суть которых всё равно сводилась бы к «но как?», я отправился к вожделенным полкам.

О, прекрасного там и правда было немало. Некоторые книги я видел впервые, даже об авторах таких не слышал. Вот, например, кто такой Сергей Юдяхин и что за книга такая «С четверга на среду»? Название странное, а ведь старая книжка, шестьдесят восьмого года издания. И тираж у неё оказался целых тысяча экземпляров. Или вот ещё, Анна Сусанина, «Пустые часы». Пятидесятый год издания, тысяча экземпляров, последних пяти страниц не хватает — кто-то из старых владельцев вырвал. Зато на форзаце дарственная надпись: «Дорогому племяннику Рафушке на память от тётки Кати в год 1947». То есть, подарили книжку за три года до того, как издали. С другой стороны, откуда я знаю, может быть, тётка Катя была немного не в себе, когда подписывала подарок для племянника, вот и ошиблась с годом. Но подобные странности встретились мне ещё в нескольких книжках — то год издания был позже, чем год, когда книжку кому-то подарили, то перевод сделан аж за сто лет до написания, то ещё что-нибудь эдакое. Разумные объяснения у меня быстро кончились, фантастических изрядно прибавилось, но легче от этого не стало.

Выбрав себе несколько книжек, в том числе те самые «Пустые часы» неизвестного мне Рафушки и «С четверга на среду», я отправился к Евгению. Тот с готовностью упаковал мои покупки в знакомую до дрожи серую бумагу, обвязал бечёвкой и на старой кассе отстучал чек. Выходило всего триста рублей. Я с подозрением посмотрел на него, но Евгений заверил меня, что всё правильно и что книжки и правда столько стоят. Расплатившись и пожелав Евгению приятного вечера, я вышел на улицу.

В ноябре темнеет быстро, так что, несмотря на шесть вечера, темень вокруг была непролазная. Магазин, может, и открыли, но вот новые лампы в фонари никто и не думал вкрутить. Порывы холодного сырого ветра, завывавшего в пустых переулках, гнали меня домой, к теплу, в мою скучную современную квартиру. Почти дойдя до поворота за угол, я обернулся и посмотрел на магазин.

Он был пуст. Пустой, тёмный, заброшенный, как и все последние годы. Я помотал головой, потёр глаза, но магазин так и остался пустым. Я недоверчиво посмотрел на свёрток в руках — но он всё ещё был на месте. Даже чек всё так же был подсунут под бечёвку.

Дома я ещё раз рассмотрел книжки. Странности с датами никуда не делись, но и книжки тоже остались на месте. Единственное, кроме чека и бумаги, материальное свидетельство того, что мой любимый магазин вернулся ко мне. Пусть может и ненадолго, но вернулся. А ведь я никогда не верил в мистику.

Теперь магазин занимал все мои мысли. Каждый день я ходил к нему утром, по пути на работу, и вечером, по пути домой. Но он всё так же оставался тёмным и пустым, будто бы ничего не было. Спустя месяц я отчаялся и стал даже обходить его стороной, чтоб не травить себе лишний раз душу.

Где-то я читал о параллельных реальностях и о том, что иногда у нашей реальности и этих параллельных случается что-то типа взаимопроникновения. И получается, что мы можем увидеть в загородном лесу немецкий танк с красной звездой на башне, например, или вот как я тогда, зайти в книжный магазин, которого уже нет, и купить там книги, которых, как я теперь узнал, в моём мире просто нет, и никогда не было. Оставалось только надеяться, что я смогу снова найти вход в эту реальность. А пока что магазин снился мне и дразнил тесно заставленными полками. Кто знает, сколько ещё удивительных книг я мог бы там найти… Ведь те, что я купил тогда, оказались очень интересными. Хоть и странными. События в них всегда шли как бы задом наперёд, а концовка с успехом могла быть началом. Но мне они всё равно нравились. Правда что-то мне подсказывало, что тем редким друзьям, что у меня появлялись, книжки эти давать не стоит. На всякий случай. Поэтому я прятал их за скучными многотомниками, оставшимися от родителей и никому, даже мне, не интересными.

В декабре я тяжело заболел. До самого Нового года я валялся в кровати, не в силах даже дойти до кухни и сделать себе горячего чая. Соседка приносила мне лекарства и готовила еду, но есть совсем не хотелось, каждый раз приходилось себя либо уговаривать, либо заставлять. Магазин снился мне теперь всякий раз, стоило закрыть глаза. Магазин и мой любимый район — снова живые, с горящими фонарями и снеговиками во дворах. Как-то раз мне приснился сам Евгений — он сидел за прилавком и подклеивал какую-то старую книжку. Потом поднял на меня укоризненный взгляд и спросил, что ж я так долго не появляюсь, ведь все по мне так соскучились. И только я хотел спросить, кто эти все, как проснулся. Удивительно, но в то утро я чувствовал себя совершенно здоровым и полным сил. Было шесть утра, за окном всё ещё стояла ночь. Тридцать первое декабря, сообщил мне календарь мобильника.

Я оделся, вышел на улицу, чтобы немного прогуляться — так сильно я устал от застоявшегося, спёртого и уже какого-то липкого воздуха квартиры. И ноги сами понесли меня к книжному.

Несмотря на ранний час, из витрин лился тёплый жёлтый свет, а за одним стеклом стояла маленькая ёлочка, украшенная бумажными хлопушками и разноцветной гирляндой. Я подёргал дверь — она оказалась не заперта. Внутри меня ждал Евгений, по случаю праздника сменивший серый пиджак на белую рубашку и вязаный жилет. Он вышел из-за прилавка мне навстречу и сердечно пожал руку.

— Знаю, знаю, Анатолий, знаю о вашей болезни. Мы все тут испереживались за вас. Всё навестить хотели, но вы ведь понимаете, куда нам…

Он грустно покачал головой.

— Вы как хотите, сперва книжки посмотреть или… Или готовы получить от магазина главный подарок?

Интересно, почему он всегда говорит «мы», если он тут один, промелькнула у меня мысль, но вопрос Евгения не дал её как следует обдумать.

— Подарок? Мне?

— Вам, — утвердительно кивнул Евгений. — Вы у нас, как ни крути, самый верный клиент. Кроме вас да местных — ну кто о нас помнит? А верных клиентов надо ценить — политика компании. Миссия, я говорил.

Он подмигнул мне.

— Так что, готовы к подарку?

Я колебался. С одной стороны, сегодня праздник, а когда на праздник тебя одаривает любимый магазин, это, согласитесь, соблазнительно. С другой стороны, что-то во мне буквально вопило, чтобы я всё бросал и бежал домой, запирался там и как только праздники кончатся, шёл в церковь, к психиатру, да хоть к чёрту с рогами, только не сюда. Я бросил взгляд на витрину. Может быть, мне мерещилось после болезни, но мне показалось, что вокруг магазина стоят люди. Может пара десятков неясных тёмных силуэтов. И они ждут. Ждут моего решения. Я сглотнул и посмотрел на Евгения. Тот смотрел на меня с пониманием и даже, как мне показалось, с сочувствием.

— Толя, я могу называть вас Толей? Так вот, Толя, идите-ка сюда, я кое-что вам покажу.

Он подвёл меня к двери в служебные помещения. На двери висел большой кусок ватмана, сплошь обклеенный чёрно-белыми фотографиями. С них на меня смотрели люди, в основном взрослые, разве что трое были подростками. Все они были одеты в одежду разных времён, смотрели в камеру серьёзно и сосредоточенно. И выглядели эти фотографии как портретики на могилах, если честно. Была в них эта мрачная торжественность.

— Это, Толя, наши постоянные клиенты. Те, кто ценит время. Так же, как это умеете делать вы. Мы давно за вами наблюдаем, и у нас сердце кровью обливается, Толя, когда мы смотрим, как вы ходите печальный и потерянный по нашим дворам, заглядываете в окна. Вы ведь, бедняга, думаете, что дома расселили, и тут больше нет никого. А это не так. Все мы тут остались, Толя. Нас так просто не выселишь. Мы вернулись, даже те, кто был… далеко. И мы хотим, чтобы вы были с нами.

Фигуры за окнами подошли ближе, и теперь я мог различить лица некоторых из них. Они улыбались. Улыбались с надеждой, радостно и приветливо, как улыбаются долгожданным гостям. От их улыбок на душе становилось тепло, будто бы к бабушке приехал. И вместе с тем жутко — словно бабушка-то давно мертва, но почему-то сидит прямо перед тобой в кресле. И улыбается, да. Вроде бы ты и рад, а вроде бы и нет.

— Мы так просто вас не отпустим теперь, Толя, — прозвучал за моей спиной голос Евгения.

Я снова обернулся к нему.

— Мы ценим вещи. Мы ценим время. И мы ценим тех, кто так же, как и мы, умеет ценить. Соглашайтесь, Толя. Соглашайтесь, так будет лучше. Вы ведь уже наш. Вы пахнете как мы. Думаете как мы. Вам не место там, откуда вы пришли. Как и нам когда-то было не место. Вы наш, Толя. Наш.

Я хотел возразить, хотел поспорить, но понял, что он прав. Что я всей душой мечтал остаться жить тут. Что я с удовольствием бы работал в этом магазине, продавая книжки тем, кто знает в них толк. Поэтому я просто кивнул.

Евгений похлопал меня по плечу и жестом фокусника достал из-под прилавка фотоаппарат.

— Ну-ка, Толя, взгляд на меня, голову чуть вправо, так, отлично. Снимаю!

Те, кто смотрел на меня с улицы, радостно завопили, хлопая ладонями по стеклу, а мне вдруг стало совсем холодно. Так холодно, как не было никогда в жизни. Но вскоре это прошло. Я вдохнул полной грудью воздух магазина, сладковато пахнущий старой бумагой и еловыми иголками, улыбнулся Евгению и вышел на улицу. Меня приветствовали, жали мне руку, хлопали по плечу. А я наконец-то не чувствовал себя одиноким.

Моя фотография потом неплохо смотрелась в центре этого странного панно на двери в служебные помещения. Каждый раз, глядя на неё, я убеждался в правильности своего решения остаться. Я был неотличим от прочих. Здесь было моё место. И я точно знаю, что пока я и мои новые соседи живём здесь, эти дома не снесут. Мы ценим вещи и время. Всем бы так ценить.

Я не скучаю по тому миру, что я покинул. Временами, когда в магазине нет срочной работы, я выхожу на улицу и жду, когда появится кто-нибудь столь же увлечённый, как я в своё время. Но никто не приходит. Все живут вперёд и счастливы. Их выбор, что поделать.
♦ одобрил friday13
9 декабря 2014 г.
Автор: Нил Гейман

Я не знаю, чем она была. Никто из нас не знает. Родившись, она убила свою мать, но и это недостаточное объяснение.

Меня называют мудрой, но я далеко не мудра, хотя и провидела случившееся обрывками, улавливала застывшие картины, притаившиеся в стоячей воде или в холодном стекле моего зеркала. Будь я мудра, то не попыталась бы изменить увиденное. Будь я мудра, то убила бы себя еще до того, как повстречала ее, еще до того, как на мне задержался его взгляд.

Мудрая женщина, колдунья — так меня называли, и всю мою жизнь я видела его лицо в снах и отражении в воде: шестнадцать лет мечтаний о нем до того дня, когда однажды утром он придержал своего коня у моста и спросил, как меня зовут. Он поднял меня на высокое седло, и мы поехали в мой маленький домик, я зарывалась лицом в мягкое золото его волос. Он спросил лучшего, что у меня есть: это ведь право короля.

Его борода отливала красной бронзой на утреннем солнце, я узнала его — не короля, ведь тогда я ничего не ведала о королях, нет, я узнала моего возлюбленного из снов. Он взял у меня все, что хотел, ведь таково право королей, но на следующий день вернулся ко мне, и на следующую ночь тоже: его борода была такой рыжей, волосы такими золотыми, глаза — синевы летнего неба, кожа загорелая до спелости пшеницы.

Когда он привел меня во дворец, его дочь была еще дитя, всего пяти весен. В комнате принцессы наверху башни висел портрет ее покойной матери, высокой женщины с волосами цвета темного дерева и орехово-карими глазами. Она была иной крови, чем ее бледная дочь.

Девочка отказывалась есть вместе с нами. Не знаю, где и чем она питалась.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
9 декабря 2014 г.
Автор: Надежда Николаевна

Это был самый обычный вечер. Единственное, чем он грозил запомниться — это поездка с любимым в гараж. «Делов на пятнадцать минут, не больше. Ты мне просто фонарем посветишь. Давай, через двадцать минут буду ждать тебя внизу». Собрав волосы в пучок на затылке и скрепив их заколкой в форме рыбки, я вышла из квартиры.

На лестнице, как всегда, было темно. Сосед тиснул лампочку. Уж сколько раз мы с ним на эту тему ругались! «Ну ничего, вернусь, заставлю вкрутить обратно», — так я подумала. Парой этажей ниже веселилась местная гоп-компания. Приехал лифт; скрипя дверями, он запер меня в своем чреве. Лифт уже не молод, поэтому я ничуть не удивилась, когда по ходу движения он как будто бы запнулся и на секунду погас свет.

На выходе из парадной что-то показалось мне странным. Что-то такое неуловимое, о чем не сразу догадаешься. Вроде как когда заходишь в комнату, все знакомо, но что-то не так. Подумаешь, приглядишься, а вот книги переложены, статуэтки передвинуты. В общем, списав все на свою мнительность, я вышла на свежий воздух.

На улице не было ни души. Хотя время-то еще детское, всего шесть часов вечера...

Он уже ждал меня в машине. Усевшись на свое место, улыбаясь как можно ласковее, я обняла своего мужчину. Он посмотрел на меня… как-то даже сквозь меня… таким отсутствующим взглядом… От этого взгляда мне сделалось жутко. Ни слова не говоря, он тронулся с места, и мы поехали в гараж.

Я была занята размышлениями о таком необычном поведении моего молодого человека, поэтому не особо смотрела на дорогу. Да и зачем? Водитель же он, а не я. В душе нарастало чувство тревоги.

Показались гаражи. Один проезд, второй, третий… Наш — последний. К тому моменту, как мы добрались до нашего гаража, чувство тревоги переросло в панику. Неприглядные, холодные металлические коробки выглядели враждебно. В неосвещенных местах копошились какие-то тени. Стоило перевести на них взгляд, как всякое движение тут же прекращалось. Тусклый свет фонарей казался издевательской насмешкой.

Все еще храня непонятное молчание, мой спутник покинул машину. Он отпер гараж и зашел внутрь.

Я ждала. Ждала, что он включит свет и позовет меня. Прошла минута, другая, а свет внутри гаража все не зажигался. Паника переросла в страх. А вдруг он споткнулся, упал и разбил себе голову? И теперь лежит в темноте, истекая кровью?

Включив фонарик на телефоне, я прошла в темноту гаража. Робко позвала милого сердцу друга. Получился невразумительный писк. Посветив фонариком туда-сюда, я обомлела. Луч выхватывал абсолютно пустой гараж. Ни привычного хлама, ни моего любимого. Ничего!

На глаза навернулись слезы, мне стало так страшно, как никогда до этого не было. «Все это шутка! Дурацкая, несмешная шутка!» — так я себя успокаивала. Сети не было, позвонить я не могла. Утешение не приходило. Ну кто, кто в здравом уме будет вытаскивать весь хлам из гаража ради шутки? И где в пустом гараже может спрятаться человек? Слезы душили меня, я звала своего дорогого, любимого человека, но он не отзывался.

И тут что-то щелкнуло, и все встало на свои места. Я поняла, что встревожило меня еще в парадной: когда я заходила в лифт, внизу был гомон подростков, а когда я вышла из лифта, в парадной царила мертвенная тишина. Не было людей на улице, не было машин на дорогах, не было охранников в гаражах, не было других любителей гаражной романтики. Даже собак не было. И ни одной птицы, пролетающей мимо. И этот взгляд моего любимого… это был не он! Он не смотрит пустыми глазами, он не молчит. Еще одна деталь — он был холодным, когда я его обняла.

Заревев, я выбежала из гаража. Хотела залезть обратно в машину и ждать, когда вернется любимый. Ведь все это шутка, просто шутка!..

Но в глубине души я уже знала, что я больше не увижу его. И вообще больше никого никогда не увижу. Просто знала, и все.

Вместо машины я обнаружила искореженную груду металла. Как будто она сгорела и его раздавило чем-то большим.

Все это не укладывалось в моей голове. Паника затмила мое сознание. Помню, как била себя по щекам, щипала, чтобы проснуться. Как до хрипоты просила кого-то прекратить все это. Не знаю, сколько времени все это продолжалось.

Очнулась я сидя на земле, прижавшись спиной к остаткам машины. Из забытья меня вывел звук, как будто кто-то грызет железо. Звук шел из гаража. Из гаражей. Из всех гаражей сразу. Я замерзла; сил подняться и убежать не осталось.

Копошащиеся в потемках твари перестали стесняться моего взгляда. Возможно, они поняли, что их жертва никуда не денется. Идти я уже не могла, связь отсутствовала. Фонари гасли один за одним. Они ждали, когда погаснет последний, чтобы прийти за мной. Я слышала их перешептывание, лязг их зубов, их хихиканье. Я слышала…

* * *

Он не дождался ее — она так и не вышла. Мобильник был отключен, дома никто не отвечал. Ее так и не нашли. Никаких следов. Только спустя несколько лет при разборке гаражного хлама он найдет изогнутую ржавую заколку для волос, похожую на рыбку. Он не станет в неё вглядываться — просто выбросит.
♦ одобрил friday13
5 декабря 2014 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Я проснулся, когда решил, что мне на грудь легла кошка.

Тем памятным вечером накануне я перебрал пива и завалился спать, даже не отключив монитор, только поставив на паузу фильм. Это была пятница, и я решил, что спокойно досмотрю его завтра... то есть уже сегодня, так как времени было за полночь.

И вот, ранним утром, серый свет которого проникал в окно, я с неудовольствием понял, что на меня уселась наглая жирная кошка и мешает мне дышать. Вознамерившись прогнать сволочное животное, я открыл глаза и вспомнил вдруг, что никакой кошки у меня нет. Дышать, тем временем, становилось всё тяжелее. Попытался поднять руки. Это просто движение далось мне с величайшим трудом, словно гравитация на планете за ночь резко возросла. Или словно простыня, под которой я (нагишом, как обычно) спал, стала весить сотни килограмм.

И этот вес всё увеличивался.

Я уже практически не мог дышать, непрошеное воображение услужливо показало, как через минуту моя грудная клетка будет раздавлена этой незримой тяжестью. Приступ астмы? У меня никогда не было астмы, и почему паралич? Хрипя и завывая, плача от страха и досады, я с превеликим трудом скатился с кровати и грянулся на пол. К тому времени я был уверен, что меня настиг инсульт или что-то вроде, и клял себя за нездоровый образ жизни вообще и выпитое накануне «Жигулёвское» в частности. Надо было добраться до стола, достать мобильный и набрать 112, 911 или что там полагается в таких случаях. На какой-то миг я даже ощутил себя героем сериала о докторе Хаусе и мысленно усмехнулся. Итак, я свалился с кровати...

И тяжесть пропала. Лёгкие с тихим хрустом рёбер расправились, впитывая живительный кислород.

Я встал и прислушался к своему телу. Как будто всё в порядке. Осмотрел кровать. Ничего. Щёлкнул выключателем на стене. То есть хотел щёлкнуть — клавиша не нажималась, словно была приклеена. Чертыхнувшись, я пошлёпал босыми ногами на кухню — немилосерден сушняк после трёх литров пива.

Кувшин с кипячёной водой кто-то намертво приклеил к столу. Краны на смесителе не поворачивались. Свет не зажигался.

«Или всё это — продолжение ночного кошмара, или чья-то злая шутка», — так подумал я про себя и едва не сломал пальцы, попытавшись раздвинуть рывком занавески.

Вы понимаете?

Форточка была приоткрыта, потому что вечером я курил, сидя на подоконнике. Занавески слегка колыхались на прохладном утреннем сквозняке, но на ощупь казались сделанными из титана. Судорожно обошёл я всю квартиру, кроме туалета, потому что его дверь была закрыта и не открывалась. Я пытался трогать и перемещать вещи, дёргал дверцы шкафов и книги на полках, пинал шторы, бил в стёкла и монитор компьютера, толкал пустые бутылки. У меня не получилось даже смазать пальцем оставшуюся на столе каплю пива — она была твёрдой; неподвижной и несокрушимой, как скала, как и вообще всё здесь.

Когда я в отчаянии сел на железную, судя по ощущениям, кровать, меня осенило: это остановилось время. Время остановилось, а я почему-то нет. И я сейчас для стороннего наблюдателя невероятно быстро мечусь по квартире, будто какой-нибудь Флэш или Супермен. Поэтому я не могу ничего сдвинуть. Временная аномалия.

Хорошая была теория. Только я ошибся. Да и сам быстро это понял — часы шли, люди на улице тоже шли, кричали дети у школы за углом, ехали машины. В девять утра завибрировал будильником и свалился со стола телефон; я не стал его ловить, потому что он раздробил бы все мои кости, но спокойно упал бы на пол. К тому времени всё стало более или менее ясно, хотя для порядка я ещё покричал перед дверью на лестницу, пока не охрип.

Простыня. Утром меня чуть не задушила обыкновенная простыня в тот момент, когда я начал утрачивать... материальность. Простыня просто хотела опасть на пустую кровать, и хорошо ещё, что я не сплю в трусах. Вам смешно? Мне тоже иногда бывает смешно. Иногда я смеюсь целыми днями — хохочу до изнеможения, не переставая.

Две недели я созерцал один и тот же кадр из фильма Тарантино, оставленный на мониторе, гулял из комнаты в комнату, смотрел в окно, на людей. Голод и жажда больше меня не посещали. Из ощущений осталась только боль, и, чтобы заставить себя хоть что-то почувствовать, я с разбега бился лицом о предметы и стены, резал себе руки о края скатерти, пытался даже выколоть глаз углом оставленной на столике газеты. Шла кровь, но вряд ли её кто-нибудь мог видеть. А умереть у меня так и не вышло, ни тогда, ни потом. В конце концов, и боль покинула меня.

Спустя две недели началась суета. Приходил брат, потом родители, потом родители и милиция, потом брат и ещё какие-то люди. Мама обычно плакала. Приехали грузчики и увезли кое-что из мебели, брат забрал компьютер. Меня не видели, не слышали. Я понял, что лучше сесть где-нибудь в углу, чтобы тебя не снесли на ходу все эти плотные, материальные тела, пришедшие в твой саркофаг. К тому времени мой рассудок впервые помутился.

Вы спросите, почему я не пытался выйти, выбежать, вырваться на улицу, пока была открыта дверь? О, я пытался поначалу. Ха. Ха. Вся злобная, жестокая ирония мироздания воплотилась для меня в занавеске из деревянных бусин, что висит на косяке входной двери. Глупый и безвкусный, этот элемент декора стал для меня непробиваемой стеной на пути к свободе. Смыкающиеся сразу за спинами входящих и выходящих людей, нити с чёрно-белыми бусинами не оставляли мне ни малейшего шанса на побег.

Прошло два или три года. Я больше не ходил по пустой квартире, старался даже не открывать глаз. Жалкое, невидимое и не оставляющее следов существо, многажды безумное в своём заточении, я сидел в пыльном углу собственной бывшей комнаты месяцами, обхватив руками колени и уставившись в темноту под закрытыми веками. Что я мог? Я ничего больше не хотел. Наверное, именно вот так превращаются в призраков. Тогда знайте, что призраки — самые несчастные на Земле существа. Иногда я подолгу стоял у окна и смотрел вниз, где ходят по тротуару ничего не подозревающие люди, смотрел, как свет дня сменяется ночной темнотой, которой на смену вновь и вновь приходит утро. Кажется, однажды меня увидел маленький ребёнок. Он рассеянно водил глазами по окнам, а потом огромными глазами посмотрел, казалось, прямо на меня и с громким рёвом убежал в объятия матери.

Потом в квартире поселился первый жилец. За ним — ещё один, и ещё. Они менялись быстро — я не следил. Может, чувствовали моё присутствие, и им это не нравилось. Сейчас здесь живёт молодая девушка с длинными волосами цвета крыла кладбищенского ворона и старинным именем Виктория. Она натащила свечей, книг по магии и оккультизму. Она покуривает с друзьями травку вечерами, а потом они беседуют про параллельные миры и иные сущности, невидимые человеческим взглядом.

Мне впервые стало интересно.

Я стал выходить из своего угла; садился за спиной у одного из гостей и слушал разговор.

А недавно Виктория увлеклась теорией, согласно которой на магнитной аудиоплёнке, записывающей звук в пустом помещении, можно услышать голоса умерших людей. У неё не нашлось магнитофона, девушка приобрела обычный цифровой диктофон размером с мобильник. Стала оставлять его включенным в большой комнате на ночь. Ради интереса я однажды что-то провыл в него.

И прибор записал мой голос. Сквозь шум помех и треск статики. Вика, девочка моя, впечатлилась. Я месяц заново учился говорить. Ради тебя, ради себя. Поначалу выходил только вой, но сейчас я уже вполне разборчиво могу говорить — слышишь? Ты вновь оставила включенным свой диктофон, спасибо. Я смог рассказать свою историю.

Ты ведь как раз нечто такое хотела услышать? Не так ли?

Я говорил долго, и за окном наступает очередное утро. Я охрип и устал.

Сейчас я вернусь в нашу комнату, сяду, как обычно, возле кровати и стану гладить тебя по волосам своей скрюченной рукой, напевая беззвучную колыбельную.
♦ одобрил friday13
3 декабря 2014 г.
Автор: Яна Петрова

Таня всегда была странной. Или, лучше сказать, немного не в себе? По крайней мере, не настолько, чтобы однозначно можно было порекомендовать ей психиатрическую помощь. Хотя, возможно я просто всегда находила приемлемые оправдания её нелепым выходкам?

Всё началось ещё в детском саду. Веранда и территория перед ней, где ежедневно выгуливали нашу группу, вечером служила доступным баром для местной молодёжи. Осколки, сигаретные пачки, винные и пивные этикетки встречались повсюду. Таня обожала подолгу разглядывать бумажные клочки, содержавшие хоть какой-то текст, сквозь цветные битые стекляшки. Читать она ещё не умела, но убедительно излагала свою версию сути написанного. Так родилась её любимая игра — «призрачные детективы». На каждой прогулке мы устраивали авторские спиритические сеансы: запасались лупами-стёклышками, сосредоточенно водили ими по сигаретным пачкам, силясь «прочесть» послания неупокоенных душ и найти виновных в их несправедливой смерти.

Детский сад остался позади, как и первые четыре года школы, проведённые с Таней в одном классе. Пубертатный период приближался на рекордных, опережающих скоростях, обещая беспощадно изматывать обречёнными влюблённостями. Девочки гадали на суженного, разучивали приворотные кричалки и очередями выстраивались к моей подруге. На волне всеобщей истерии Таня стала кем-то вроде лидера секты. Она щедро раздавала обещания призвать любой девчонке неведимку-двойника её возлюбленного. Точь-в-точь как живого, правда, осязаемого, видимого и слышимого исключительно для заказчицы. Недовольных услугой не было.

Став постарше, Таня увлеклась рисованием из мести. Я никогда не решалась спорить с ней, слушая рассказы об очередном обидчике, наказанном при помощи изображения человечка с переломанными ногами. Несмотря на всю свою изобретательность, подруга едва ли могла вымолвить хоть слово в ответ на оскорбления, а уж тем более — дать сдачи. В её реальности действенным всегда был невероятный, абсурдный путь — тот, который подсказывала ей выдумка.

Я не раз поражалась, насколько заразительными были Танины фантазии. Однажды, тогда мы уже учились в институте, она притащила прямо на пары весёлку размером с голову. Гриб демонстративно лежал в самом центре парты, вокруг собрались любопытствующие. Сомневаюсь, что среди наших одногруппников был хоть один человек, неспособный распознать в этой вещи обыкновенный гриб. Таня искренне и без ужимок рассказывала интересующимся невероятную историю о поездке к бабушке в деревню и найденном в лесу яйце дракона. Я наблюдала за разыгравшимся спектаклем со стороны и видела, как каждому на мгновение захотелось поверить в эту невозможную встречу. Девушки осторожно, с суеверным трепетом прикасались с шершавой «скорлупе», спрашивали, какое имя Таня выберет для своего нового питомца. Парни беззлобно спорили о породе зверя: водный, огненный, может, кремневый. Никто и не думал в тот день включать скептика или обличительно высмеивать «дракона» — все были благодарны моей подруге за пережитые минуты чуда.

Таня постоянно придумывала байки, разыгрывала очередной сюжет и начинала верить в новую сказку. При этом пережитый опыт был для неё совершенно реальным — она никогда не отказывалась от сказанного, помнила все эти придуманные, невозможные события, как вехи биографии, и страшно обижалась, если ей отказывались верить.

За столько лет я совершенно привыкла к особенностям подруги и при каждом новом эпизоде обострения фантазии просто переводила внимание в экономный режим.

Месяц назад мы с Таней как обычно, под вечер, уютно болтали на кухне нашей съёмной квартиры. Именно там нас застал очередной гость из страны её воображения.

— Арюша, я вчера вот также пила чай в домике у ежа! — внезапно сменила тему подруга. — Я была маленькой-маленькой, как фея, настолько, что трава вокруг была для меня ростом с дерево. До чего же было красиво в этом лесу! Краски такие яркие, и каждый цветок, каждый лист будто мерцает изнутри. Это ёж меня туда пригласил, без приглашения в такое место не попасть. Он живёт в огромном грибе — комнат пять, наверное. Хотя, я думаю, это ненастоящий гриб, слишком уж большой. Скорее всего, другие звери помогли переделать красиво какой-нибудь пенёк. У ёжика такие неумелые ручки — две кружки разбил, пока наконец не налил мне чай. Если встретишь, не говори ему, хорошо? Он ничего не скажет и даже выражение мордочки не изменит, но обидится точно. Знаешь, а ёж ведь совсем не умеет говорить, там это ни к чему — настолько понятное место. Жаль, мало удалось погостить. Ёж укрыл меня одеялом, а проснулась я уже дома.

Таня с вдохновением продолжала свой рассказ, но я уже слушала краем уха, изредка кивая и бросая размытые вежливые вопросы. Обычно такие приторно-сладкие истории про некрупных пушистых зверей переводились с Таниного на человеческий язык как сигналы прекрасного настроения, учебных успехов и небывалого подъёма в личной жизни. Последнее предположение было вполне справедливым — уже неделю подруга пребывала в состоянии ответной влюблённости. Мысленно я держала пальцы скрещенными, в надежде, что очередные отношения окажутся длительными — Танины задумки, возникавшие на почве разбитого сердца, были далеко не такими невинными.

Андрей навещал наш «скворечник» ежедневно. На мой взгляд, парень подходил подруге идеально. Неподготовленный слушатель мог запросто принять эту пару за наркоманов, делящихся деталями очередного трипа. Вероятно, меня можно упрекнуть в не слишком дружеском поведении, но я даже привела на индивидуальную экскурсию пару знакомых, интересующихся изменёнными состояниями сознания. Правда, на повторное приглашение в гости не решилась — как я уже говорила, Таня плела истории заразительно, а я не хотела превращать наш дом в пристанище упоротых последователей.

Вчера в шесть вечера раздался уже привычный стук в дверь. По какой-то причине Андрей всегда выбирал для визита начало часа — 14.00, 18.00, 21.00 — ни минутой раньше или позже. Будто специально стоял под дверью и ждал, когда палочки, показывающее время на экране телефона, сложатся в необходимые цифры. Таня, до этого весь день просидевшая в комнате, молча, даже не удостоив парня приветствием, отправилась готовить чай. Лицо подруги было мрачным — представляю, насколько пафосно это прозвучит, но в нём читалось какое-то озлобленное смирение. Интуиция подсказывала — сегодня я рискую оказаться третьей лишней в грядущей буре выяснения отношений. Как говорится, вечер обещал быть томным. Поэтому, не особо рассчитывая услышать ответ, я громко озвучила из прихожей только что придуманные планы на вечер, уже зашнуровывая ботинки.

Я успела пройти всего два пролёта, когда Таня догнала меня.

— Арюша, покури со мной, — подруга нервно мяла в руках полупустую пачку.

— Ты Андрея одного в квартире оставила? Что у вас случилось-то?

Таня закурила, я попыталась вывести её на улицу, но подруга никак не отреагировала на моё предложение. Я прислушивалась, не открывается ли наша дверь — мне совсем не хотелось, чтобы Андрей застал нас за этим разговором.

— Ты помнишь, я рассказывала тебе про ежа? Он приглашал меня снова сегодня…

— Не заметно, что в этот раз ты весело провела время.

— Он вышел на порог встретить меня. Я была так далеко, на другом конце поляны. Она изменилась… может дождь прошёл, я не знаю. Вместо луга было вязкое болото, я шла через него к домику-грибу целую вечность по холодной грязи. И в какую сторону ни глянь — везде топь, кроме островка с ежом. Я всё думала: «Почему он просто стоит и смотрит?», — тлеющая сигарета уже должна была обжигать пальцы, но Таня словно не замечала жара. Глаза в ужасе расширены, её трясло.

Точно, значит я не ошиблась. Тане куда проще было придумать инфернального ежа, чем признаться, что её обманули или бросили.

— Я пару раз по колено проваливалась в эту серую кашу, но всё равно добралась до домика, — продолжала тем временем Таня, — мне было так холодно, так страшно. Я обняла ежа, а он пустой… Пустой, понимаешь? Это было просто чучело с пластмассовыми глазами. Я даже закричать не смогла, просто дыхание перехватило. Не удержалась на лестнице и упала вместе с этой оболочкой прямо в болото. Меня затянуло в болото, я там умерла.

По Таниному лицу бежали мелкие бусины слёз. Я попыталась обнять и успокоить подругу, но она с ужасом отпрянула. Наверное, на месте меня ей тоже почудилось творение таксидермиста. С одной стороны, мне было безумно жалко подругу, ведь она переживала свои видения, как реальные события. Её страх был искренним и неподдельным. Но именно сейчас, пожалуй, впервые за всю долгую историю нашей дружбы, я почувствовала усталость и злость — вечно приходится терпеть её бред, выдуманный ради привлечения внимания. И сгорать от стыда, когда эти жалкие и комичные ужимки разыгрываются при посторонних.

— Ты завтра же идёшь к психиатру или съезжаешь, ясно?! — я развернулась и побежала обратно в квартиру с намерением выпроводить оттуда Андрея. Пусть успокаивает свою ударенную принцессу где хочет, а я просто хочу в тишине и спокойствии заняться учёбой.

По неясной причине Таня, уходя, не захлопнула дверь, а заперла на замок, который можно было открыть только снаружи с помощью ключа. Очевидно, подруга не хотела посвящать парня в свою «страшную тайну» и позаботилась о том, чтобы он не подслушал нас.

В квартире было тихо, свет дотягивался до коридора из кухни, видимо, Андрей всё ещё ждал свой чай. Неподвижно ждал.

В первую секунду я даже вскрикнула от неожиданности. За столом перед пустой кружкой вместо Андрея сидел наряженный в его вещи нескладный манекен. Эта идиотская шутка в конец вывела меня из себя. Я кинулась включать свет и обыскивать балкон, комнаты и шкаф в поисках спрятавшегося Андрея, сопровождая свои передвижения отборной руганью. Стоит ли говорить, что везде оказалось пусто. В попытке понять, как со мной разыграли эту шутку, я мысленно промотала назад последние пятнадцать минут.

Вот я спускаюсь на два пролёта — это действие отняло у меня минуты две, не больше. Таня настигла меня там же, значит, она выбежала вслед почти сразу после того, как закрылась дверь. За то время, что мы разговаривали, Андрей запросто мог вытащить этого уродливого манекена и уйти. Возможно, у него давно были ключи от нашей квартиры. Вот только мы живём на последнем этаже и в доме нет лифта — пройти незамеченным было просто невозможно.

Я медленно двинулась в сторону кухни, холодея от дурных предчувствий. Таня уже успела вернуться — сейчас она держала этот кусок пластмассы за руку и за что-то извинялась перед ним.

Цепляясь за крохи здравого смысла, я схватила телефон и позвонила тем самым знакомым, приходившим на экскурсию.

— Привет! У меня странный и срочный вопрос. Ты Андрея помнишь?

— Здарова! Ты про этого Кена пластмассового, с которым встречается твоя соседка? Такое сложно забыть! Арин, меня, конечно, восхищает твоя широта взглядов и самоотверженность, но мой тебе совет — съезжай от этой двинутой, а то скоро она ещё и потомство из резиновых пупсов заведёт.
♦ одобрила Совесть