Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВЫМЫШЛЕННЫЕ»

Автор: Оксана Романова

Пиво оказалось теплее, чем вечерний воздух, поэтому с общего молчаливого согласия бутылки были поставлены на скамейку охлаждаться, а почтенное собрание занялось семечками.

— Между прочим, — сказал Вовик и замолчал, сплевывая лузгу.

Парни вяло покосились в его сторону. Вовик никогда не был душой компании, но уж лучше слушать его побасенки, чем тупо грызть семки. Может, кто и мог бы рассказать свежий анекдот или поделиться каким приколом, да только все, кроме Вовика, поленились. Значит, так тому и быть.

Ободренный пусть не пристальным, зато общим вниманием, молодой человек ткнул кульком в сторону кирпичной стены:

— В этом самом складе, между прочим, уже семь человек повесилось.

— Правильно говорить «на складе»,— буркнул зануда Коркин.

— На? Не, они все внутри вешались, снаружи вроде как веревку цеплять негде.

— Э-э! — Коркин махнул рукой и забил рот семечками, чтобы не вступать в бесперспективный спор.

— Короче? — встрял Конопатый. — Что там с покойниками?

Вовик насупился: он не любил, когда его торопили. Особенно малознакомые типы. С Конопатым компания закорефанилась возле метро, и пивом, собственно, проставлялся он. Но это еще не повод понукать рассказчика.

— Говорят, — тут Вовик слегка понизил голос и подбавил хрипотцы, — что тут прежде церковь стояла. Или часовня. Только она была не простая часовня, а заговоренная.

— Не иначе, и тут иллюминаты подгадили, — фыркнул Жора, и остальные согласно заржали: шутку не поняли, но раз старший смеется...

— За этих не скажу, а строили точно масоны. Вот сейчас темно, а то можно было бы с той стороны поглядеть — там на фасаде треугольники выложены. Бабка сказывала, раньше в этих треугольниках еще и глаза были, только их при Сталине посбивали. Чтобы не зырили в сторону райкома.

— Ладно, нехай масоны, — великодушно согласился Жора. — И что, в этой церкви все вешались?

— Нет, часовня нормальная была, пока в ней не сделали склад. В тридцатые. Вот тогда заговор и сработал. Говорят, когда отсюда попа повели, он и сказал: каждые десять лет жалеть будете. Кровью, говорит, умоетесь. Чтобы не забывали, что наделали, гады. Ну, за это его тут и грохнули. Прямо у этой самой стеночки.

Повисла внушительная пауза, прерываемая только щелчками и плевками. Все обозревали стену. В меру кривая, с заложенными окнами, чуть влажная от вечерней росы, она казалась вполне банальной. Если не принимать в расчет бурые тени, плясавшие в полукруге света. Сейчас они как никогда походили на строй людей с винтовками. Коркин поперхнулся семечкой.

— И вот прошло десять лет, — несколько неожиданно продолжил Вовик, — все уже стали забывать про заговор. Как вдруг однажды приходят на склад — а сторож-то повесился!

— Пить надо меньше, — проворчал Конопатый.

— Бабка говорила, он водку на дух не переносил, — возразил Вовик.

— Сколько лет твоей бабке тогда было? Что она может помнить? — Конопатый пощупал пивную бутылку и скривился.

— Сколько б ни было, тебе-то что? — разозлился рассказчик. — Тебя это не касается!

— Верно, — поддержал Жорик, — это вовикова бабка, ей лучше знать. Давай, ври дальше!

Вовик помолчал с минуту, переваривая обиду, но потом решил все-таки закончить повествование.

— И с тех пор так и повелось: десять лет проходит — кто-то вешается. Что только ни делали с этим складом: и сносить пытались, и запирали, когда срок приходил, а только все зря. Тут в войну бомба упала, прямо на крышу склада. И прикиньте: крышу снесло, а все остальное осталось в целости. Ни кирпичика не вылетело.

— Хорошо строили, — сказал Коркин и украдкой показал стене фигу.

— Хорошо ли, плохо — если дом заклят, он хоть тыщу лет простоит, — с видом знатока заметил Жора. — А если кастер был высокого уровня, то в доме еще и всякие порталы появляются. Интересно, в этом складе порталы есть?

— Если и есть, то открываются наверняка только раз в десять лет, — Вовику не хотелось признаваться, что первоклашкой он облазил весь таинственный склад снизу доверху. Пролез на спор, когда приезжала машина за товаром. Не было там никаких алтарей, склепов или чердаков — просто голые стены да груды коробок.

— А сколько времени с последнего повешенного прошло? — спросил Коркин.

— Не помню, — соврал Вовик.

Он помнил. Еще бы ему дали забыть. Ведь тогда из петли вынули ухажера его сеструхи. Роза нынче утром свечку зажгла и обмолвилась: «Надо же, а если б он десять лет тому назад не помер, я бы не встретила Кирюшу!»

— Прикольно было бы туда ночью попасть, — замечтался Жора. — Шариться там с фонарем. Готично!

— Так в чем дело? Айда шариться! — Конопатый встал. — За стольник нам сторож откроет?

— Нету там никого, — буркнул Вовик. — Склад пустой. Контора прогорела, вон, объяву о продаже вывесили.

— Тем более! Откроем потихоньку, никто не заметит.

— Блин, а если поймают? Если вдруг менты появятся? — заметался Коркин. — Не, я лучше по пивасику — и домой. Что я, рыжий, по развалюхам ночью бродить? Еще кирпич на голову упадет.

— Не суетись, тебя никто на веревке не тащит, — миролюбиво ответил Жора. — Тут постоишь, на шухере. В крайнем случае, посвистишь. Нормуль?

Коркин кивнул и вцепился в бутылку. Вовчик с завистью посмотрел на приятеля, но лимит милостей от вожака был исчерпан. Пришлось тащиться за всеми.

Едва компания скрылась за поворотом, Коркин открыл пробку и быстрыми глотками отправил в глотку добрую половину содержимого. Легче не стало. Где-то в темноте слышалась веселая возня и бряканье железа. Потом скрипнули дверные петли, зачмокали шаги, эхом прокатилось по пустому складу хихиканье. Коркин вздохнул.

— Что смурной такой? — услышал он над самым ухом и подпрыгнул чуть не до самой спинки скамейки. — О, еще и нервный! Тебе лечиться надо.

Конопатый осторожно отобрал бутылку у парня и приложился к пивку. Почмокал.

— Уже терпимо.

— А ты чего со всеми не пошел? — просипел Коркин. — Струсил, что ли?

— Чего я там забыл? Фрески все давно ободрали да заштукатурили, пол кафелем застелили, электричество проложили. Коробка коробкой, тьфу да и только. Вот в нашем районе...

— Это ты когда все успел увидеть? — удивился парень. — Народ ведь только-только вошел.

— Хм. Уел. Но знаешь, перед тем, как веревка тебе выдернет шею, замечаешь столько подробностей! А забывать уже и некогда, — Конопатый подмигнул. — Намек понял?

— Нннн... Ты кто?

— Десять лет назад я был тут, на этом самом месте. Вот так же ко мне подошел один человек, поговорил, а потом — опа, я уже петельку приладил и закачался. И вот что я тебе скажу, мил друг, так сразу покойно стало...

— Чего, ты теперь хочешь, чтобы я... удавился? — выдавил Коркин. — Нне хоччччу я!

— Ну на нет и суда нет, — пожал плечами собеседник. — Чипсы будешь?

— Во дурак! — внезапно паренек понял, что его банально разыграли. — И шутки у тебя кретинские! Выходите все, уроды! Что еще за гадство?!

Из-за угла вывалилась вся честная компания, гогоча и икая. Спустя пару минут они уже чокались пивом и весело обсуждали, как лоханулся юный ботан.

Вечер определенно удался. Когда изрядно подвыпившие молодые люди с пением и посвистом двинулись к метро, Конопатый отошел до ветру в кустики. Из зарослей жимолости открывался отличный вид на взломанную складскую дверь. Ее уже пристально изучал немолодой бомж. Едва голоса уходящих стихли, старик воровато оглянулся и скользнул в темноту заговоренной часовни. Конопатый криво ухмыльнулся. Он застегнул ширинку и пошел за друзьями, не дожидаясь, когда упадет табурет.
♦ одобрила Happy Madness
22 августа 2014 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

Месяц назад Инна переехала в Москву. Вернее, в Подмосковье, но для девушки, всю жизнь мечтавшей вырваться из оков родного индустриального гиганта, разница была несущественная. Час на электричке — и ты уже в столице. Час обратно — и ты в сером уродливом городишке, куда люди приезжают поспать, чтобы утром вновь окунуться в сияние заветной Москвы.

Инне везло, она быстро нашла работу. Супермаркет в центре столицы. Неплохой старт, считала она.

Впрочем, засиживаться слишком долго за кассовым аппаратом Инна не планировала. Как и тысячи других девочек из провинции, она надеялась встретить того самого москвича, который заберёт её из супермаркета, из съёмной квартиры и под марш Мендельсона поселит в черте МКАДа.

Задача, конечно, не из лёгких. Сегодня Инна отработала свой первый день в новой смене: до 22.00. Прибавьте час на дорогу и попытайтесь найти время на поиски жениха.

«Ничего, — думала девушка, выходя из междугородней электрички. — Главное, я освоила московский акцент».

Вместе с небольшой группой людей она спустилась с вокзальной платформы и оказалась на ночной улице. Пассажиры, что ехали с ней, быстро рассеялись по сторонам, оставив её одну.

Непривычная после столичного шума тишина зазвенела в ушах. Инне и днём не очень нравилось в этом захолустье: провинциалка, она всё же выросла в городе-миллионнике. Ночью Подмосковье выглядело угрожающе. Пятиэтажки тонули в безмолвии, изредка нарушаемом пьяными вскриками или тоскливыми песнями. Горящие окна были такой же редкостью, как горящие фонари.

Всю смену ей предстояло возвращаться домой в темноте. В одиночестве.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
Автор: Говард Ф. Лавкрафт

Еще раз повторяю, джентльмены: все ваше расследование ни к чему не приведет.

Держите меня здесь хоть целую вечность; заточите меня в темницу, казните меня, если уж вам так необходимо принести жертву тому несуществующему божеству, которое вы именуете правосудием, но вы не услышите от меня ничего нового.

Я рассказал вам все, что помню, рассказал как на духу, не исказив и не сокрыв ни единого факта, и если что-то осталось для вас неясным, то виною тому мгла, застлавшая мне рассудок, и неуловимая, непостижимая природа тех ужасов, что навлекли на меня эту мглу.

Повторяю: мне неизвестно, что случилось с Харли Уорреном, хотя, мне кажется, по крайней мере, я надеюсь, что он пребывает в безмятежном забытьи, если, конечно, блаженство такого рода вообще доступно смертному.

Да, в течение пяти лет я был ближайшим другом и верным спутником Харли в его дерзких изысканиях в области неведомого. Не стану также отрицать, что человек, которого вы выставляете в качестве свидетеля, вполне мог видеть нас вдвоем в ту страшную ночь в половине двенадцатого, на Гейнсвильском пике, откуда мы, по его словам, направлялись в сторону Трясины Большого Кипариса.

Сам я, правда, всех этих подробностей почти не помню. То, что у нас при себе были электрические фонари, лопаты и моток провода, соединяющий какие-то аппараты, я готов подтвердить даже под присягой, поскольку все эти предметы играли немаловажную роль в той нелепой и чудовищной истории, отдельные подробности которой глубоко врезались мне в память, как бы ни была она слаба и ненадежна.

Относительно же происшедшего впоследствии и того, почему меня обнаружили наутро одного и в невменяемом состоянии на краю болота, клянусь, мне неизвестно ничего, помимо того, что я уже устал вам повторять.

Вы говорите, что ни на болоте, ни в его окрестностях нет такого места, где мог бы произойти описанный много кошмарный эпизод. Но я только поведал о том, что видел собственными глазами, и мне нечего добавить. Было это видением или бредом, о, как бы мне хотелось, чтобы это было именно так! Я не знаю, но это все, что осталось в моей памяти от тех страшных часов, когда мы находились вне поля зрения людей. И на вопрос, почему Харли Уоррен не вернулся, ответить может только он сам, или его тень, или та безымянная сущность, которую я не в силах описать.

Повторяю, я не только знал, какого рода изысканиям посвящает себя Харли Уоррен, но и некоторым образом участвовал в них. Из его обширной коллекции старинных редких книг на запретные темы я перечитал все те, что были написаны на языках, которыми я владею; таких, однако, было очень мало по сравнению с фолиантами, испещренными абсолютно мне неизвестными знаками. Большинство, насколько я могу судить, арабскими, но та гробовдохновенная книга, что привела нас к чудовищной развязке, та книга, которую он унес с собой в кармане, была написана иероглифами, подобных которым я нигде и никогда не встречал. Уоррен ни за что не соглашался открыть мне, о чем эта книга.

Относительно же характера наших штудий, я могу лишь повторить, что сегодня уже не вполне его себе представляю. И, по правде говоря, я даже рад своей забывчивости, потому что это были жуткие занятия; я предавался им скорее с деланным энтузиазмом, нежели с неподдельным интересом. Уоррен всегда как-то подавлял меня, а временами я его даже боялся. Помню, как мне стало не по себе от выражения его лица накануне того ужасного происшествия. Он с увлечением излагал мне свои мысли по поводу того, почему иные трупы не разлагаются, но тысячелетиями лежат в своих могилах, неподвластные тлену.

Но сегодня я уже не боюсь его; вероятно, он столкнулся с такими ужасами, рядом с которыми мой страх ничто. Сегодня я боюсь уже не за себя, а за него.

Еще раз говорю, что я не имею достаточно ясного представления о наших намерениях в ту ночь. Несомненно лишь то, что они были самым тесным образом связаны с книгой, которую Уоррен захватил с собой, с той самой древней книгой, написанной непонятным алфавитом, что пришла ему по почте из Индии месяц тому назад. Но, готов поклясться, я не знаю, что именно мы предполагали найти.

Свидетель показал, что видел нас в половине двенадцатого на Гейнсвильском пике, откуда мы держали путь в сторону Трясины Большого Кипариса. Возможно, так оно и было, но мне это как-то слабо запомнилось.

Картина, врезавшаяся мне в душу и опалившая ее, состоит всего лишь из одной сцены. Надо полагать, было уже далеко за полночь, так как ущербный серп луны стоял высоко в окутанных мглой небесах.

Местом Действия было старое кладбище, настолько старое, что я затрепетал, глядя на многообразные приметы глубокой древности. Находилось оно в глубокой сырой лощине, заросшей мхом, бурьяном и причудливо-стелющимися травами. Неприятный запах, наполнявший лощину, абсурдным образом связался в моем праздном воображении с гниющим камнем. Со всех сторон нас обступали дряхлость и запустение, и меня ни на минуту не покидала мысль, что мы с Уорреном первые живые существа, нарушившие многовековое могильное безмолвие.

Ущербная луна над краем ложбины тускло проглядывала сквозь нездоровые испарения, которые, казалось, струились из каких-то невидимых катакомб, и в ее слабом, неверном свете я различал зловещие очертания старинных плит, урн, кенотафов, сводчатых входов в склепы, крошащихся, замшелых, потемневших от времени и наполовину скрытых в буйном изобилии вредоносной растительности.

Первое впечатление от этого чудовищного некрополя сложилось у меня в тот момент, когда мы с Уорреном остановились перед какой-то ветхой гробницей и скинули на землю поклажу, по-видимому, принесенную нами с собой. Я помню, что у меня было две лопаты и электрический фонарь, а у моего спутника точно такой же фонарь и переносной телефонный аппарат. Между нами не было произнесено ни слова, ибо и место, и наша цель были нам как будто известны.

Не теряя времени, мы взялись за лопаты и принялись счищать траву, сорняки и налипший грунт со старинного плоского надгробья. Расчистив крышу склепа, составленную из трех тяжелых гранитных плит, мы отошли назад, чтобы взглянуть со стороны на картину, представшую нашему взору. Уоррен, похоже, производил в уме какие-то расчеты. Вернувшись к могиле, он взял лопату и, орудуя ею как рычагом, попытался приподнять плиту, расположенную ближе других к груде камней, которая в свое время, вероятно, представляла собою памятник. У него ничего не вышло, и он жестом позвал меня на помощь. Совместными усилиями нам удалось расшатать плиту, приподнять ее и поставить на бок.

На месте удаленной плиты зиял черный провал, из которого вырвалось скопище настолько тошнотворных миазмов, что мы в ужасе отпрянули назад.

Когда спустя некоторое время мы снова приблизились к яме, испарения стали уже менее насыщеными. Наши фонари осветили верхнюю часть каменной лестницы, сочащейся какой-то злокачественной сукровицей подземных глубин. По бокам она была ограничена влажными стенами с налетом селитры. Именно в этот момент прозвучали первые сохранившиеся в моей памяти слова. Нарушил молчание Уоррен, и голос его приятный, бархатный тенор был, несмотря на кошмарную обстановку, таким же спокойным, как всегда.

— Мне очень жаль, — сказал он, — но я вынужден просить тебя остаться наверху. Я совершил бы преступление, если бы позволил человеку с таким слабыми нервами, как у тебя, спуститься туда. Ты даже не представляешь, несмотря на все, прочитанное и услышанное от меня, что именно суждено мне увидеть и совершить. Это страшная миссия, Картер, и нужно обладать стальными нервами, чтобы после всего того, что мне доведется увидеть внизу, вернуться в мир живым и в здравом уме. Я не хочу тебя обидеть и, видит Бог, я рад, что ты со мной. Но вся ответственность за это предприятие, в определенном смысле, лежит на мне, а я не считаю себя вправе увлекать такой комок нервов, как ты, к порогу возможной смерти или безумия. Ты ведь даже не можешь себе представить, что ждет меня там! Но обещаю ставить тебя в известность по телефону о каждом своем движении, как видишь, провода у меня хватит до центра земли и обратно.

Слова эти, произнесенные бесстрастным тоном, до сих пор звучат у меня в ушах, и я хорошо помню, как пытался увещевать его. Я отчаянно умолял его взять меня с собой в загробные глуби, но он был неумолим. Он даже пригрозил, что откажется от своего замысла, если я буду продолжать настаивать на своем.

Угроза эта возымела действие, ибо у него одного был ключ к тайне. Это-то я очень хорошо помню, а вот в чем заключался предмет наших изысканий, я теперь не могу сказать. С большим трудом добившись от меня согласия быть во всем ему послушным, Уоррен поднял с земли катушку с проводом и настроил аппараты. Я взял один из них и уселся на старый, заплесневелый камень подле входа в гробницу. Уоррен пожал мне руку, взвалил на плечо моток провода и скрылся в недрах мрачного склепа.

С минуту мне был виден отблеск его фонаря и слышно шуршание сходящего с катушки провода, но потом свет внезапно исчез, как если бы лестница сделала резкий поворот, и почти сразу вслед за этим замер и звук. Я остался один, но у меня была связь с неведомыми безднами через магический провод, обмотка которого зеленовато поблескивала в слабых лучах лунного серпа.

Я то и дело высвечивал фонарем циферблат часов и с лихорадочной тревогой прижимал ухо к телефонной трубке, однако в течении четверти часа до меня не доносилось ни звука. Потом в трубке раздался слабый треск. И я взволнованным голосом выкрикнул в нее имя своего друга. Несмотря на все свои предчувствия, я все же никак не был готов услышать те слова, что донеслись до меня из глубин проклятого склепа и были произнесены таким возбужденным, дрожащим голосом, что я не сразу узнал по нему своего друга Харли Уоррена. Еще совсем недавно казавшийся таким невозмутимым и бесстрастным, он говорил теперь шепотом; который звучал страшнее, чем самый душераздирающий вопль: Боже! Если бы ты только видел то, что вижу я!

В тот момент у меня отнялся язык, и мне оставалось только безмолвно внимать голосу на другом конце трубки. И вот до меня донеслись исступленные возгласы:

— Картер, это ужасно! Это чудовищно! Это просто невообразимо!

На этот раз голос не изменил мне, и я разразился целым потоком тревожных вопросов. Вне себя от ужаса, я твердил снова и снова:

— Уоррен, что случилось? Говори же, что происходит?

И вновь я услышал голос друга искаженный страхом голос, в котором явственно слышались нотки отчаяния:

— Я не могу тебе ничего сказать, Картер! Это выше всякого разумения! Мне просто нельзя тебе ничего говорить, слышишь ты? Кто знает об этом, тот уже не жилец. Боже правый! Я ждал чего угодно, но только не этого.

Снова установилось молчание, если не считать бессвязного потока вопросов с моей стороны. Потом опять раздался голос Уоррена на этот раз на высшей ступени неистового ужаса:

— Картер, ради всего святого, умоляю тебя, верни плиту на место и беги отсюда, пока не поздно! Скорей! Бросай все и выбирайся отсюда, это твой единственный шанс на спасение. Сделай, как я говорю, и ни о чем не спрашивай!

Я слышал все это и тем не менее продолжал, как исступленный задавать вопросы. Кругом меня были могилы, тьма и тени; внизу подо мной ужас, недоступный воображению смертного. Но друг мой находился в еще большей опасности, нежели я, и, несмотря на испуг, мне было даже обидно, что он полагает меня способным покинуть его при таких обстоятельствах. Еще несколько щелчков, и после короткой паузы отчаянный вопль Уоррена:

— Сматывайся! Ради Бога, верни плиту на место и дергай отсюда, Картер!

То, что мой спутник опустился до вульгарных выражений, указывало на крайнюю степень его потрясения, и эта последняя капля переполнила чашу моего терпения. Молниеносно приняв решение, я закричал:

— Уоррен, держись! Я спускаюсь к тебе!

Но на эти слова абонент мой откликнулся воплем, в котором сквозило теперь уже полное отчаяние:

— Не смей! Как ты не понимаешь! Слишком поздно! Это я во всем виноват, мне и отвечать! Бросай плиту и беги, мне уже никто не поможет!

Тон Уоррена опять переменился. Он сделался мягче, в нем была слышна горечь безнадежности, но в то же время ясно звучала напряженная нота тревоги за мою судьбу.

— Поторопись, не то будет слишком поздно!

Я старался не придавать его увещеваниям большого значения, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение и выполнить свое обещание прийти к нему на помощь. Но когда он заговорил в очередной раз, я по-прежнему сидел без движения, скованный тисками леденящего ужаса.

— Картер, поторопись! Не теряй времени! Это бессмысленно... тебе нужно уходить... лучше я один, чем мы оба... плиту....

Пауза, щелчки и вслед за тем слабый голос Уоррена:

— Почти все кончено... не продлевай мою агонию... завали вход на эту чертову лестницу и беги, что есть мочи... ты только зря теряешь время... прощай. Картер... прощай навсегда...

Тут Уоррен резко перешел с шепота на крик, завершившийся воплем, исполненным тысячелетнего ужаса:

— Будь они прокляты, эти исчадия ада! Их здесь столько, что не счесть! Господи!.. Беги! Беги! Беги!!!

Потом наступило молчание. Бог знает, сколько нескончаемых веков я просидел, словно парализованный, шепча, бубня, бормоча, взывая, крича и вопя в телефонную трубку. Века сменялись веками, а я все сидел и шептал, бормотал, звал, кричал и вопил:

— Уоррен! Уоррен! Ты меня слышишь? Где ты?

А потом на меня обрушился тот ужас, что явился апофеозом всего происшедшего, ужас немыслимый, невообразимый и почти невозможный. Я уже упоминал о том, что, казалось, вечность миновала с тех пор, как Уоррен прокричал свое последнее отчаянное предупреждение, и что теперь только мои крики нарушали гробовую тишину. Однако через некоторое время в трубке снова раздались щелчки, и я весь превратился в слух.

— Уоррен, ты здесь? — позвал я его снова, и в ответ услышал то, что навлекло на мой рассудок беспроглядную мглу.

Я даже не пытаюсь дать себе отчет в том, что это было, я имею в виду голос, джентльмены, и не решаюсь описать его подробно, ибо первые же произнесенные им слова заставили меня лишиться чувств и привели к тому провалу в сознании, что продолжался вплоть до момента моего пробуждения в больнице. Стоит ли говорить, что голос был низким, вязким, глухим, отдаленным, замогильным, нечеловеческим, бесплотным?

Так или иначе, я не могу сказать ничего более. На этом кончаются мои отрывочные воспоминания, а с ними и мой рассказ. Я услышал этот голос и впал в беспамятство. На неведомом кладбище, в глубокой сырой лощине, в окружении крошащихся плит и покосившихся надгробий, среди буйных зарослей и вредоносных испарений я сидел, оцепенело наблюдая за пляской бесформенных, жадных до тлена теней под бледной ущербной луной, когда из самых сокровенных глубин зияющего склепа до меня донесся этот голос.

И вот что он сказал:

— Глупец! Уоррен мертв!
♦ одобрила Happy Madness
17 августа 2014 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Дарья Мозарт

В небольшой альпийской деревушке, расположенной в долине Циллерталь, жили три брата — Йороли, Ханс и Клаус. Жили они в отчем доме, доставшемся им по наследству.

Дом был старый, местами встречались прогнившие балки, а по ночам на чердаке гулял вольный альпийский ветер. По углам висела паутина, в доме всегда пахло пылью. Трое парней не хотели заниматься домашним бытом. Они только пасли овец, держали кур да ездили на ярмарку.

Старший — Йороли, вечера проводил в трактире, заливая шнапсом свою потерю. Его невесту, Ханну, обвинили в колдовстве и сожгли после пыток, когда она во всем призналась. Йороли всегда знал, что Ханна невиновна, но оправдать людскую клевету он не мог. Ханна была обычной травницей, лечившей всех больных в деревне. В момент казни он смотрел возлюбленной в глаза, и теперь эти глаза преследовали его повсюду.

Одним прохладным утром братья как обычно ушли в альпийскую долину пасти овец. Выгнав стадо на цветущий луг, братья устроились на валуне за завтраком. Ханс играл незатейливую мелодию на своей свирели. Клаус разломал свежий хлеб и протянул братьям.

— Хлеб, как глина, — обратился Йороли к Клаусу.

— Пеку как умею, — отрезал Клаус, — можешь лучше, делай сам.

— А что, постараться не можешь? Мука неплохая, все условия есть.

— У меня времени на это нет.

— Не о том вы спорите, нам женщина нужна, — Ханс отложил свирель и потянулся за кувшином.

— Ну, хоть молоко вкусное, — вытерев молоко рукавом со рта, сказал Йороли, — а женщина нам и правда не помешает.

— Да, готовить будет, дом в порядке держать, глядишь, да на кое-что другое сойдет, — засмеялся Клаус.

— Да только где ее сыщешь? Деревня у нас маленькая. Бабы либо старые, либо заняты.

— А помните, нам мама рассказывала сказки, и в одной из них говорилось о том, как пастухи сделали себе из соломы помощницу, — Пережевывая хлеб, вымолвил Ханс.

— А, ты про ту пастушью куклу, которая потом ожила, и во всем им помогала? — Ответил Клаус.

— Да, про Зеннентунчи.

— Баба из соломы? — удивился Йороли, — а она колоться не будет? Бред, это все старые сказки.

— Не знаю, а может, попробуем? Соломы у нас много.

— Делайте, что хотите, я в этом не участвую, — Йороли взял свирель и пошел к овцам.

На том братья и порешили.

Вечером на чердаке Ханс и Клаус, под завывания ветра, мастерили куклу. Угольком нарисовали на мешковине глаза, нос и рот.

— Какое-то чучело у нас получилось, — Ханс поправил соломенные волосы куклы.

— И что дальше? — Клаус посмотрел на брата.

— Заклинание.

— А ты его знаешь? — шепотом спросил Клаус.

— Что-то помню, — почесав свои взъерошенные волосы, Ханс наклонился к кукле и зашептал ей что-то на ухо.

— И что дальше?

— Спать дальше. Устал я. Зеннентунчи оживет лишь утром.

Проснувшись на утро, Йороли пошел умыться. Проходя через смежную комнату, где стоял обеденный стол, он оторопел. На столе стояли глиняные горшки с кашей, свежий творог и большой, еще теплый, каравай.

— Вот те на! — Йороли подошел ближе, и наклонился над кашей.

Вкусно пахнет.

В комнату зашли братья.

— Вот это я понимаю, постарались. Не ожидал от вас.

Братья переглянулись.

— Мы ничего не делали, мы не готовили.

— А кто тогда?

Проскрипели половицы. В комнату зашла стройная девушка, в платье из мешковины и соломенными волосами.

— Ты кто? — выпучил глаза Йороли, смотря на незнакомку.

Девушка стояла безмолвно. Ханс и Клаус переглянулись еще раз.

— У нас, что, получилось? — Клаус в полголоса обратился к брату.

— Похоже, что да…

Зеннентунчи убирала дома, кормила кур, доила корову, готовила еду и пекла вкусный хлеб. Братья не могли нарадоваться. Вот только Йороли поначалу сторонился новой домохозяйки. Но потом привык, и даже провел с ней ночь.

Минуло три дня.

Наутро четвертого дня Клаус не пришел на завтрак. Братья думали, что он погнал овец, но когда обнаружили стадо в загоне, они забеспокоились. Погнали овец на выгул, они наткнулись на тело Клауса. Он лежал с неестественно вывернутой шеей на дне оврага.

Все догадки сводились к одной. Он оступился и упал, сломав себе шею. Вот только почему Клаус пошел в горы один, оставалось загадкой.

После смерти Клауса, Йороли очень переживал, что не смог уберечь младшего брата. А безразличное отношение Ханса к случившемуся часто служило поводом для ссор. Ханс будто не обращал внимание на происходящее вокруг. Он был сильно увлечен куклой. Он влюбился. Йороли практически не бывал дома, проводя почти все свое время в трактире. А когда приходил пьяным, начинал новую ссору.

Одним утром после завтрака Ханс пошел колоть дрова, а Йороли отправился в сарай за сеном. Зеннентунчи в это время полоскала белье в реке. Вдруг раздался крик. Ханс вбежал в сарай. Рядом со стогом лежал Йороли, а из его груди торчали вилы.

Вечером того же дня, после того, как Ханс похоронил брата, его как обычно ожидал вкусный ужин.

Зеннентунчи ласково улыбалась, смотря на Ханса.

— Ты что?! Вообще ни чего не понимаешь?! — разъяренно выплеснул Ханс. — Я двух братьев потерял всего за неделю! Какая к черту еда! Какой к чертям ужин!

Миска с курицей ударилась об стену, разлетевшись на мелкие осколки. Парень выбежал из дома и побежал к реке.

Зеннентунчи осталась дома и все убрала, как всегда в полной тишине. После она сняла с себя передник и пошла за Хансом.

Ханс плакал, склонившись над водой, когда ощутил нежное прикосновение к своей щеке.

Прохладные руки Зеннентунчи обвились вокруг шеи. Девушка прижалась к парню.

— Прости меня, любимая. Мне очень плохо…Я знаю, ты не умеешь говорить, но все чувствуешь. Прости меня. Мне очень жаль. — Ханс погладил куклу по руке. — Пойдем домой?

Зеннентунчи еще сильнее прижалась к Хансу.

* * *

Через несколько дней жители деревни Майрхофен в реке обнаружили труп Ханса Мюллера. Когда люди пришли в дом братьев Мюллеров, они никого не застали, только идеальный порядок и соломенную куклу на чердаке.
♦ одобрила Happy Madness
1 августа 2014 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Krpnwerk

В густых диких лесах стоит древний Город — нет названия ему. Время укрывало его ото всех на протяжении тысяч лет.

Город был огромен. Богатые купцы торговали в нем, исправно наполняя городскую казну. Тысячи ремесленников трудились от зари до зари, являя миру чудесные плоды своих умений. Бесчисленные крестьяне, жившие вокруг Города, кормили исполина, свозя в бездонные амбары рассыпчатое золото зерна.

Но сегодня даже изможденный бродяга или отчаянный беглый каторжник десятой дорогой обходит руины Города. И даже дикие звери не решаются ступить на заросшие травой и кустарником улицы.

В его центре широкая мощеная дорога рекой разливается вокруг площади, упираясь в гранитные стены старого дворца. Колонны из белого мрамора все так же ослепительны, как и в дни былого величия, и так же гордо склоняет свою чашу с дарами колосс пред древним идолом.

Чаша та из серебра отлита, украшена чернью, темна от крови, которой раньше была наполнена. А кровью идола поили — Золотого Тельца.

Величественный дворец ныне тих и пустынен. Беломраморные стены зарастают черным мхом, от огромных деревянных дверей осталась лишь серая труха, да вязь кованых украшений.

Тронный зал был когда-то отделан теплым змеевиком, украшен медью и самоцветами. Часто гремели в нем пиры, и могучие воины и прекрасные девы склоняли головы пред искусными сказаниями заезжих певцов.

Но до сих пор пируют во мраке зыбкие тени, знавшие вкус власти над богатейшей землей. И взирает на празднество Царь, на троне сидящий. Ветры и солнце белили веками тонкие царские кости. На голове же его даже во тьме мрачно сияет тусклое красное золото.

Тени же те — гости, жадные до крепких вин с пряным запахом крови. Все они здесь — все, кто отведал сладкого яда, щедро налитого в кубки. Студню подобен был яд, но выжигал он не только тела — души приковывал к месту.

Остались и те, кто спасенья искал в блеске несущей смерть стали. Но топоры и мечи не смогли отогнать серых вестников смерти. Фрески на стенах впитали кровь павших, героев картин своих оживили. Люди кричали, моля о пощаде, но глухи чудовища к воплям их были.

Только когда забрезжил рассвет — зал опустел.

Вопли наполнили Город.
♦ одобрила Совесть
24 июля 2014 г.
Автор: Перепелица Олеся

23 АПРЕЛЯ 1986 ГОДА

Кот Васька довольно мурчал, свернувшись клубочком на подоконнике и подставив пушистую морду теплым лучам вечернего солнца. На кухне закипала вода в большой белой кастрюле в горошек, а свежевылепленные пельмени аккуратными рядами лежали на деревянной дощечке.

Уже немолодая женщина в зеленом домашнем халате тщательно оттирала пыль и залипшие следы с поверхности черного, старого и местами побитого радио. Чихнув от клубящейся пыли, она кинула взгляд на часы и засуетилась. Быстро смахнув остатки грязи, домохозяйка прокрутила колесико и поправила антенну.

С хрипом радио поймало сигнал и начало трансляцию то ли «Литературной публицистики», то ли «Литературных чтений». Впрочем, женщину это не волновало, она уже вернулась на кухню и ловко закидывала пельмени в кипящую воду, лишь краем уха слушая передачу.

— ...Но вот, наконец, показалась кухарка с блинами. Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки...

Из коридора донесся звон ключей и скрип открывшейся двери, а уже через минуту из гостиной прозвучал усталый мужской голос.

— Все, Лена у твоей мамы. Та счастлива посидеть с внучкой, но только до следующих выходных. Ты что, блины жаришь? Вкусно пахнут!

— Какие блины? Пельмени,— отмахнулась женщина.— Подожди пару минут и будут готовы.

— А что это за чудо техники?

— Ты про радио? Не поверишь, Людка, сплетница из соседнего дома, подарила. Просто так отдала — сказала, что не надо им такое старье. Между прочим, отлично выглядит и работает.

— И вкусные передачи транслирует. Запах блинов аж чувствуется.

* * *

20 АПРЕЛЯ 2014 ГОДА

В чулане скопилась целая груда хлама, так и норовящая упасть вниз и завалить насмерть любого искателя древностей. Чихая от пыли, брюнетка в спортивном костюме осторожно пыталась поднять холщовый мешок, забитый непонятно чем.

— И где эти туфли? — вслух пробормотала она и вдруг натолкнулась рукой на что-то угловатое. — Черт. Сколько же мусора. Это радио, что ли?

Придерживая плечом шаткую конструкцию из вещей и обломков мебели, девушка с трудом вытащила старый, даже древний на вид, радиоприемник. С любопытством брюнетка подула на него, вызвав маленькую пылевую бурю.

— Ну, что нашла? — со смехом выдохнул жующий бутерброд парень. — Это что?

— Радио. Не видишь, что ли? Слушай, да оно, наверное, еще моей бабушке принадлежало!

— Какой бабушке? Из Саратова? Что здесь делают ее вещи? — не понял жених, на секунду отрываясь от еды.

— Да нет, другой бабушки. Здесь куча ее вещей, — осторожно устанавливая технику на трюмо, пояснила девушка.— Интересно, будет работать?

— Ты не говорила, что у тебя другая бабушка есть.

— Ага, моя мама из пробирки родилась. Была бабушка, но я ее не застала. Да и маме было лет шесть, когда та скончалась. Вообще странная какая-то история — у нас в семье не особо вспоминают,— брюнетка с любопытством выпрямила антенну. — Включи, а?

Радио захрипело, из динамиков сквозь шипение стали прорываться голоса.

— ... С добрым утром и хорошим днем! По этому многоголосому хору вы, дорогие радиослушатели, можете судить о том, как много гостей собралось в нашей студии...

— Это что? «С добрым утром»? Это радио еще и советские передачи транслирует? — хмыкнула девушка. — А ну, поймай что-то еще.

— ...Петро Перу означает начало новой эры в истории их родины. Это первая государственная компания, ныне принадлежащая перуанцам, — из динамиков полилась мелодичная игра скрипки, а женский голос с расстановкой продолжил. — Сто пятьдесят лет тому назад после долгой и кровопролитный борьбы, длившейся больше двух сотен лет, мужественные и свободолюбивые перуанцы изгнали испанских конкистадоров...

— Слышу привет из СССР, — хмыкнул парень. — Похоже, снова на «Ретро-Fm» попали.

— Ты чувствуешь?— внезапно спросила девушка, сморщив нос. — Чем это запахло? Как гнилью, или дохлятиной. Фу.

— Только не говори, что снова трубу прорвало. Черт! Действительно. Или забродило, или завонялось. У нас мясо не пропало?

— Иди трубы смотри, горе-инженер! И окно открой. Душно что-то.

* * *

29 АПРЕЛЯ 1986 ГОДА

В комнате витал запах медикаментов, а из туалета доносились хрипы, вперемешку с кашлем. Женщина стояла на коленях перед унитазом и ее нещадно выворачивало. Привычно бледная кожа приобрела яркий красноватый оттенок, а руки, слабо цепляющиеся за белый бортик, подрагивали от накатывающих судорог.

Женщина с трудом пыталась встать, но ноги не слушались, а очередной спазм скручивал желудок. В голове, охваченной странной апатией, все-таки проносилась мысль, что нужно дойти до телефона. Нужно позвать на помощь.

Домохозяйку снова вывернуло, а ее голова закружилась, как от безумной карусели. Она не могла даже встать и крикнуть.

В гостиной, на полу рядом с потухшим, но еще теплым радио лежал Васька. Солнечные лучи играли на пушистой мордочке, но кот не шевелился.

Он не дышал.

* * *

28 АПРЕЛЯ 2014 ГОДА

В квартире, в кои-то веки, было тихо и ничего не мешало девушке сосредоточиться на написании отчета. Ничего кроме жуткой усталости от недосыпа и полнейшего нежелания что-либо делать.

Подавив зевок, девушка кинула взгляд на старое радио, стоящее на полу. Подарок из прошлого отличался странностями и явно приносил несчастья. Мало того, что единственные радиостанции, которые он ловил, относились к «Ретро-Fm», так еще и в квартире с появлением раритета начался полнейший дурдом.

То ли из труб стало вонять гнилью, то ли из-под пола. Вода приобрела соленый привкус. А после того, как девушка попала на программу об отчете о развитии сельского хозяйства, вонь в квартире стала невыносимой. Как ни принюхивались, а понять, откуда воняет навозом, молодожены не могли.

— Починил бы трубы по-человечески, — в ход своим мыслям, пробормотала девушка и, повинуясь внезапному порыву, подошла к радио.

Оно включилось легко, и брюнетке даже не пришлось ловить радиостанции. Сквозь хрипы прорывался звонкий женский голос.

— Внимание! Внимание! Уважаемые товарищи! Городской совет народных депутатов сообщает, что в связи с аварией на Чернобыльской атомной электростанции, в городе Припять складывается неблагоприятная радиационная обстановка...

Дослушать девушка не смогла, так как ощутила резкий, тошнотворный спазм, скрутивший желудок. Она рванула к туалету и, рухнув на колени, мгновенно вырвала.

Голова закружилась. Сглотнув вязкую и горькую слюну, брюнетка дрожащими пальцами схватилась за бортик унитаза.
♦ одобрила Совесть
22 июля 2014 г.
ВОСКРЕСЕНЬЕ

До сих пор не уверен, почему я решил записать это на бумаге, а не на своём компьютере. Думается, дело в том, что я заметил некоторые странные вещи. Не то чтобы я не доверял своему компьютеру... я просто... мне нужно собраться с мыслями. Мне нужно собрать все детали в том месте, где я буду уверен, что они не смогут быть удалены или изменены. Не то чтобы это случилось. Просто... иначе всё размывается, и туман памяти придаёт неясность некоторым вещам.

Я начинаю чувствовать себя стиснутым в этой маленькой квартире. Возможно, в этом вся проблема. Я просто был вынужден довольствоваться этой дешёвой квартиркой в подвале. Из-за отсутствия окон дни и ночи неразличимы и пролетают незаметно. Я не выходил на улицу уже несколько дней, потому что я был занят кодингом для проекта, над которым так увлечённо работал. Думаю, я просто хотел поскорее его закончить. Часы просиживания перед монитором любого заставят чувствовать себя не в своей тарелке. Наверное, всё из-за этого.

Не помню, когда я впервые почувствовал, что что-то пошло не так. Я даже не могу понять, что именно. Может быть, я просто давно ни с кем не разговаривал. Это первое, что меня напрягло. Все, с кем я обычно переписываюсь, когда программирую, были либо неактивны, либо вовсе в оффлайне. Все мои письма оставались без ответа. В последнем электронном письме от одного знакомого сообщалось, что он поговорит со мной, когда вернётся из магазина — а это было вчера. Я бы позвонил с мобильного, но сигнал здесь ужасный. Да, в этом всё и дело. Мне просто нужно позвонить кому-нибудь. Мне нужно, наконец, выйти на свежий воздух.

* * *

Что ж, вышло не очень. Чем меньше тревожное покалывание, тем больше я чувствую глупость того, что вообще чего-то боялся. Перед выходом я посмотрелся в зеркало, но отросшую за два дня щетину сбривать не стал. Я решил, что выхожу только для того, чтобы позвонить по сотовому. Однако я переменил рубашку, потому что было время обеденного перерыва и, вполне вероятно, я мог бы столкнуться хотя бы с одним из своих знакомых. Но этого не произошло. А жаль.

Когда я выходил, то открывал дверь своей конуры очень медленно. Небольшое чувство опасения каким-то необъяснимым образом уже зародилось во мне. Я списал это на то, что не говорил ни с кем, кроме себя, на протяжении одного или двух дней. Я выглянул в тусклый, серый коридор, тёмный, как и все подвальные коридоры. В конце коридора была тяжёлая металлическая дверь, ведущая в котельную. Она была заперта, конечно. Неподалёку от двери стоят два унылых автомата с газированной водой. Я купил там банку содовой однажды — в первый день, как сюда въехал, и срок её годности истёк два года тому назад. Я практически уверен в том, что никто и понятия не имеет, что здесь есть автоматы с напитками, или хозяину нет никакого дела до того, чтобы пополнять их свежим ассортиментом.

Я аккуратно закрыл дверь и пошёл в противоположную сторону, стараясь не издавать ни звука. Понятия не имею, почему я решил это сделать, но, повинуясь внезапному импульсу, я захотел, чтобы звук моих шагов не тронул гул автоматов с газировкой, по крайней мере, пока. Я дошёл до лестничной клетки и поднялся до входной двери. Я выглянул сквозь небольшие квадратные окна в тяжёлой двери и испытал шок: определённо, это было не обеденное время. Город мрачно нависал над тёмными улицами, и на перекрёстках вдали жёлтым светом мигали светофоры. Тяжёлые облака, фиолетовые и чёрные от свечения города, висели над головой. Ничто не двигалось, кроме нескольких деревьев на тротуаре, качающихся на ветру. Я помню, что дрожал, хотя мне не было холодно. Наверное, это из-за ветра снаружи. Я смутно слышал его через тяжёлую металлическую дверь, и я знал, что это был тот уникальный вид ночного ветра, который всегда постоянен, холоден и тих, за исключением моментов, когда протекает сквозь невидимую листву, вызывая подобие музыки.

Я решил не выходить на улицу.

Вместо этого я прислонил телефон к дверной прорези и проверил полосу сигнала. Полоска заполнилась, и я улыбнулся. Настало время услышать чей-нибудь голос, и я помню, как испытал тогда облегчение. Странно — и чего я боялся? Я покачал головой, беззвучно посмеиваясь над собой. Нажав автонабор номера моей лучшей подруги Эми, я приложил телефон к уху. Гудок... Затем ничего. Я слушал тишину добрых двадцать секунд, прежде чем повесить трубку. Нахмурившись, я опять посмотрел на полоску сигнала — всё ещё полная. Я попробовал набрать её номер ещё раз, но тут телефон сам зазвонил у меня в руке, и я вздрогнул.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
19 июля 2014 г.
Первоисточник: g-starkov.ru

Автор: Георгий Старков

Когда Хильда была маленькой, она всегда ложилась спать при включённом свете. Аккуратно складывала одежду в тумбочку, забиралась на свою скрипучую деревянную кровать и натягивала одеяло до самого подбородка. Минут через пять в комнату заходила мать, гасила лампу и говорила ей:

— Спокойной ночи.

Когда мать закрывала дверь, Хильда тут же отворачивалась в сторону стены. Темнота пугала её — девочке казалось, что в ней таится что-то злобное, ночное чудовище, готовое её сожрать. Одеяло создавало ощущение некой защищённости, но Хильда, в отличие от многих других детей, никогда не считала его надёжным средством против монстров. Так что оставалось только одно — быстрее заснуть, чтобы ночь сменилась утром. Она крепко смыкала веки, считая в уме до ста, пока не проваливалась в забытье.

Затем Хильда стала старше, и звать маму, чтобы она выключала свет, стало неудобно. Решение она нашла простое — у изголовья её кровати всегда стоял длинный деревянный кий, который она купила в магазине спортивных товаров за углом. С его помощью можно было дотягиваться до кнопки выключателя, сидя на кровати. Потушив свет, Хильда заталкивала кий под кровать, где он оставался до утра, и пряталась под одеяло.

Хильда росла нервным, боязливым ребёнком. Помимо темноты, её пугали собаки, крупные коты, мыши, шмели, оводы, высота, водоёмы, тесные помещения… В школе она не общалась с парнями — они со своим гомоном, локтями и ссадинами тоже вызывали в ней страх. Да и со сверстницами отношения не ладились: из-за её замкнутости и многочисленных фобий девочки сторонились её. Хильда вечно оказывалась одна за партой, и никто из одноклассниц не вызывался сопровождать её по дороге домой. Училась девочка без головокружительных успехов, зато прилежно. Несмотря на то, что многие школьники и даже учителя за глаза называли её «дурочкой», она была не по годам сообразительна и понимала, что образование ей необходимо, чтобы достичь чего-то в жизни. Природа не наделила её выдающейся красотой (но и совсем некрасивой Хильду никто бы не назвал) или талантами, родители её были бедны, так что возможностей построить будущее у девочки было не так много — только учёба и последующая карьера. И старание, много старания.

К тридцати трём годам, оглядываясь на пройденный путь, Хильда испытывала смешанные чувства. С одной стороны, были несомненные успехи — после школы она получила аттестат с хорошими отметками, позволивший ей поступить в престижный Франкфуртский университет на экономический факультет. Выпустившись, она без проблем устроилась на работу в бухгалтерский отдел крупного банка. Работа была скучной, но платили хорошо, к тому же при должной целеустремлённости в этой организации можно было сделать достойную карьеру. А терпения Хильде было не занимать. Она медленно пробивалась наверх, не прилагая для этого сверхъестественных усилий — просто исправно делала свою работу, и рано или поздно способную девушку замечал кто-нибудь наверху. И вот дело дошло до того, что она стала главным бухгалтером филиала банка в городе в Рейнланд-Пфальце. Это был исключительный случай, когда на такую должность назначали столь молодую сотрудницу, и у Хильды были основания собой гордиться. Немного омрачало её радость лишь то, что ей придётся сменить насиженное место жительства.

Но в то же время внутри себя Хильда ощущала, что она застряла во времени. Она будто оставалась той маленькой, пугающейся всего и вся девочкой. У неё по-прежнему не было подруг, общаться с людьми непринуждённо она не научилась — только сухие разговоры по работе. За все годы у неё был один-единственный парень, и те отношения были скоротечными и кончились горько; после этого у Хильды отбило всякое желание искать романтику. И она всё ещё боялась теней и шорохов во мгле. Бильярдный кий при каждом переезде путешествовал вместе с ней.

Прибыв в новый город, Хильда в первую очередь, конечно, озаботилась покупкой дома. Арендовать квартиру не имело смысла — вряд ли её куда-нибудь ещё переместят в ближайшие пять лет. Хильда стала присматриваться к пригородным домам — она надеялась, что средств, вырученных от продажи квартиры во Франкфурте, плюс её накоплений хватит, чтобы приобрести небольшой домик на окраине. Стальные коробки мегаполиса надоели ей: Хильда всё чаще с ностальгией вспоминала дом с двориком, в котором провела детство. Но, изучив объявления о продаже недвижимости, она с огорчением поняла, что отдельный дом ей пока не по карману. Те варианты, цена которых соответствовала возможностям новоприбывшей, на поверку оказались лачужками в критическом состоянии. Хильда объехала за день три таких дома и уже почти отказалась от идеи ехать на осмотр последнего, четвёртого дома. Но хозяин, услышав, что покупательница передумала, принялся с жаром убеждать Хильду в том, что она совершенно напрасно отказывается от выгодного предложения — дом находится в прекрасном состоянии. Не выдержав его напора, Хильда согласилась встретиться с ним. Вздохнув, она поехала по адресу, собираясь бегло осмотреть особняк, вежливо отказаться и направиться в отель.

Отказываться не пришлось. Как ни странно, хозяин дома не соврал — этот вариант вправду разительно отличался от первых трёх. Двухэтажный особняк был не новым, но стоял крепко. Годы не превратили его в ветхую рухлядь, а лишь придали шарма. Построили дом, как сообщил хозяин, для именитого фабриканта в последние годы Веймарской республики, о чём свидетельствовал лёгкий налёт ар-деко в архитектуре — пышные резные украшения на фасаде, высокий шпиль, пронзающий небо, окна в форме арок. Внутри дом был просторным, светлым и имел все современные удобства. Последний раз ремонт проводился неизвестно когда, но срочной необходимости что-то обновлять или менять не чувствовалось, разве что подвал был сыроват.

Хильде дом понравился с первого взгляда. Это было именно то, что она искала — очаровательное маленькое убежище в большом мире. У неё закружилась голова при мысли, что она может стать полноправной владелицей этого великолепия. Она спросила у хозяина, почему он решил продать особняк, на что тот невнятно ответил, будто бы у него есть квартира в центре города, а сейчас ему срочно понадобились деньги. Хильда не стала допытываться о подробностях — вдруг хозяин поймёт, что продешевил, и отменит сделку. Заглянув во все уголки дома и не найдя значительных изъянов, она заявила, что её всё устраивает — она согласна купить дом.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
18 июля 2014 г.
Первоисточник: creepypastaru.blogspot.ru

Автор: CaptainZombieYeti

Я приземлился в родном городе после долгого перелёта. Четыре часа в битком набитом самолете уже позади, осталось только получить багаж.

Я ждал целый час, но вот конвейер двинулся, и моя сумка прибыла одной из первых. Я схватил ее и быстро вышел из аэропорта — давно пора.

Вернувшись домой, я бросил сумку на диван и тут же понял, что она не моя. Похоже, я взял чужой багаж!

Я перебрал содержимое сумки в поисках чего-нибудь, что помогло бы выйти на владельца. Однако внутри я нашёл только мужскую одежду, предметы гигиены и дорогую цифровую камеру. Из любопытства я включил камеру и, несмотря на протесты своей совести, стал просматривать снимки. На карте памяти их было около пятисот.

На первых снимках была запечатлена красивая молодая пара, стоящая на пирсе у океана. С каждой фотографией камера становилась все ближе и ближе. От следующего снимка у меня заледенела кровь. На нем была изображена та же пара — но теперь и мужчина, и женщина лежали на разделочных столах. Они были раздеты, и их тела были покрыты кровоточащими ранами. На следующих фотографиях каждая рана была показана крупным планом, затем следовали крупные планы лиц убитой пары.

Несмотря на ужас и отвращение, я продолжил просматривать снимки. На этот раз я увидел красивую женщину в возрасте около сорока, сидящую на скамейке в парке и говорящую по мобильному телефону. Далее та же женщина появилась со связанными руками и ногами. У нее было перерезано горло, и на бетонный пол стекала ее кровь.

Я вскочил на ноги. Все пятьсот фотографий на карте памяти оказались точно такого же содержания.

И тут мне в голову пришла мысль.

Когда я укладывал вещи, я положил в свою сумку бумажку со своими адресом и телефоном.

Так, на случай, если кто-то по ошибке возьмет мою сумку.
♦ одобрил friday13
18 июля 2014 г.
Автор: Ярослав Залесский

«Ветер за кабиною носится с пылью...» — хрипло вещал динамик старенького автомобильного радио. Ему высоким фальцетом вторил Сидоров, водитель со стажем. Он сидел в кабине своего «Урала» и, крутя баранку левой рукой, пытался поджечь спичку. Но проклятое изделие калужской фабрики, как видно, было разработано с соблюдением всех норм пожарной безопасности. Наконец, после поистине геркулесовых усилий, его труды были вознаграждены: отвратительно шипя и плюясь искрами, спичка все же воспламенилась, обдав Сидорова удушливым серным запахом. Раскурив помятую «Беломорину», он счастливо вздохнул. Вот уже вторые сутки Сидоров находился в дороге, но ему было не привыкать, за двенадцать лет работы шофером приходилось совершать и более длительные поездки, по две недели не вылезая из-за баранки.

Дорога понемногу становилась все хуже и хуже. Ему приходилось объезжать препятствия, то и дело возникающие на пути. Не обращая внимания на пепел, который сыпался на его изрядное брюшко, плотно обтянутое старым свитером домашней вязки, Сидоров уверенно вел свой грузовик к геологоразведчикам. В кузове, накрытом потемневшим от времени и дождей брезентом, лежали ящики с консервами, контейнеры с оборудованием и сорокалитровая канистра со спиртом, до которого геологи были большие охотники. Они заваливали управление геологоразведки требованиями увеличить норму отпуска этой жидкости для «обслуживания приборов», но вряд ли можно было предположить, что кто-то может использовать спирт для столь низменных целей. Подумав о спирте, Сидоров сглотнул набежавшую слюну и твердо решил задержаться у геологов на денек-другой. Согреваемый этими приятными мыслями, он продолжал свой путь по присыпанной первым снегом дороге, которая уводила его все дальше и дальше от обжитых мест. Старик в последней деревне, где Сидоров остановился на ночь, сказал ему, что теперь верст на сто не встретится человеческого жилья, только пара заброшенных деревень далеко в глуши. Сидоров улыбнулся. Старик, видать, давно выжил из ума, потому что начал нести несусветную чушь. Он говорил о нечисти, которая свила себе гнездо в покинутых селениях, о кровожадных оборотнях и прочей гадости. При этом дед тряс головой и горячо убеждал Сидорова не останавливаться в этих местах даже днем, что бы ему там не померещилось.

Словно в ответ на свои мысли, на обочине дороги Сидоров увидел сгорбленную фигуру, закутанную в платок, отчаянно махавшую ему руками. Мигом позабыв дедовы наставления, он нажал на тормоза и «Урал», скрипнув колодками, остановился.

— Вот спасибочки, — влезая в кабину, поблагодарила Сидорова бабка, — а то ступа-то моя развалилась совсем, — дребезжала она, пытаясь втащить в кабину метлу, треснувшая ручка которой была перемотана синей изолентой.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Happy Madness