Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВЫМЫШЛЕННЫЕ»

16 октября 2014 г.
Автор: Black-White

Началось всё с дырки. С дырки в потолке.

Джонни лежал на спине в своей кровати, тихо сглатывая, и смотрел на неё. На чёрный провал в потолке, ведущий неизвестно куда. Провал, которого днём не увидеть. Когда Джонни заметил дырку впервые, он подумал, что это тень от какого-то предмета, но простой эксперимент с фонариком разрушил эту теорию: это действительно была полость в бетоне, дна которой было не разглядеть.

В потолке его спальни сама собой образовалась ведущая неизвестно куда дырка.

Она была там уже около месяца, и всё это время она не давала Джонни покоя. Из неё не дуло, не доносилось потусторонних звуков, не пахло серой. Но при этом каждую ночь она упорно притягивала к себе внимание крайней бредовостью самой идеи своего существования.

Дырка в потолке.

Почему-то именно с её появлением Джонни связывал то, что начал видеть мёртвых. По крайней мере, это началось также около месяца назад. В тот день, возвращаясь с работы, он ухитрился в автобусе сесть рядом с мёртвой женщиной. Музыка в наушниках отвлекла внимание, поэтому странности с соседкой он заметил, только когда она повернулась к нему лицом и уставилась в глаза своими покрытыми какой-то коростой незрячими глазными яблоками. Потом растянула губы в оскале, демонстративно откусила себе язык и проглотила его. Толпа вокруг разразилась громовыми аплодисментами, а бедного Джонни вывернуло себе под ноги не до конца переваренными остатками обеда.

Как добрался до дома в тот день, он не помнит.

С тех пор подобные события стали происходить регулярно. Подгнившие пассажиры автобусов, прохожие, на ходу теряющие части себя, даже соседка справа. Когда на лестничной клетке стало вонять тухлятиной, Джонни постарался не обращать внимания. Но запах усиливался с каждым днём, так что пришлось вызвать полицию. Два офицера подтвердили, что на лестнице пахнет как-то подозрительно, и позвонили в дверной звонок. Дверь им открыла старушка с провалившимся внутрь черепа носом.

Смердела она просто невыносимо, но офицеры лишь извинились и посоветовали Джонни найти время познакомиться со своими соседями. А потом, когда, потеряв контроль над собой, он начал орать, что его соседка — омерзительный гниющий труп, и он просто не может жить в таких условиях, полицейские перестали улыбаться и пригрозили арестовать его за оскорбление некроамериканцев.

Некроамериканцев?

Чёртова дырка в потолке, это всё происходит из-за неё.

Впрочем, самое страшное произошло этим утром. Джонни заметил, что его сердце больше не бьётся, а задерживать дыхание он может на неограниченно долгое время. На работу он не пошёл, пытаясь примириться с произошедшим и понять, что делать дальше. Должны ли некроамериканцы проходить какую-то особую регистрацию? Или хватит простого обращения в местные органы власти для получения свидетельства о смерти?
♦ одобрила Совесть
15 октября 2014 г.
Автор: Георгий Старков

Эту игру придумал не я. А если бы и придумал, то ни за что бы не стал в неё играть. Это всё она, Мириам — моя старшая сестра. Сидит и смотрит на меня своими лукавыми полупрозрачными глазами. Светлые волосы в беспорядке рассыпаны по плечам. Она улыбается, потому что выигрывает.

— Знаешь что, Мириам, — дрожащим голосом говорю я. — Мне расхотелось играть. Давай закончим.

— Нет, — она качает головой. — Ты должен доиграть, Билли. Ты ничего не доводишь до конца. Помнишь, как мама в воскресенье отругала тебя за то, что ты так и не убрал игрушки в сундук, оставив половину из них на полу?

— Я голоден, — жалуюсь я. — Не могу думать. Пойдём на кухню, намажем шоколадной пасты на хлеб.

Она пожимает плечами:

— Ну, если ты не можешь думать, значит, ты проиграешь. Давай, твой ход.

Я пытаюсь сосредоточиться на доске. Но внимательный взгляд Мириам, остановившийся на мне, путает мысли. А ведь ей не запретишь смотреть на меня.

Я гляжу на черно-белую доску. Чёрные квадраты, белые квадраты. На них наши бойцы. Мои бойцы — белые. Бойцы Мириам — чёрные. И последних явно больше, чем моих.

Когда папа учил нас этой игре, он называл её «шашки». Сначала мы играли просто так. Потом Мириам придумала особые правила — и с тех пор мы называем её просто «игра».

Стараясь, чтобы рука не дрожала, я передвигаю шашку. Уже отнимая от неё пальцы, я замечаю торжество в глазах сестры и понимаю, что совершил ошибку. Она моментально двигает чёрную шашку, вынуждая меня взять её.

Это несправедливо. Мириам старше. Она играет намного лучше, чем я. Я всегда проигрываю.

— Ну же, — говорит Мириам. — Бери её. Ты должен.

Делать нечего. Моя шашка перепрыгивает через шашку Мириам. Я зажимаю поверженного чёрного бойца во вспотевшей ладони. Радости нет, потому что это ловушка. Теперь это уже понятно. Мириам рассчитала, что я сделаю именно такой ход, и глупышка Билли её не разочаровал.

Раз, два, три! Чёрная шашка перелетает через трёх моих бойцов и выходит в дамки. Мириам проворно меняет фишку на поле, достав из коробки дамку. Чёрная дамка высится среди моих шашек — она выше, красивее, внушительнее.

Всё. Надежды нет. Я обречён.

Что сейчас происходит с родителями, отрешённо думаю я. Может, как раз в это мгновение папа и мама подносят ко ртам вилки с испортившимся салатом, который убьёт их обоих?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
8 октября 2014 г.
Автор: Рэй Брэдбери

Они по уши влюбились друг в друга. Утверждали это. Знали. Упивались этим. Если они не любовались друг другом, то обнимались. Если не обнимались, то целовались. Если не целовались, то являли собой болтушку из десятка яиц в постели. А сготовив этот удивительный омлет, вновь начинали смотреть друг на друга и узнавать звуки.

В общем, на их долю выпала Любовь. Напечатайте это слово большими буквами. Подчеркните. Выделите особым шрифтом. Добавьте восклицательные знаки. Устройте фейерверк. Разгоните облака. Впрысните адреналин. Подъем в три ночи. Сон в полдень.

Ее звали Бет. Его — Чарльз.

Без фамилий. Да и по именам-то они называли друг друга не часто. Каждый день они находили для своего любимого (любимой) новые имена, некоторые из них шептались только глубокой ночью, особенные, нежные, шокирующе откровенные.

А потом что-то случилось. За завтраком у Бет вырвалось едва слышно: «Хвать».

Чарльз поднял на нее глаза.

— Что?

— Хвать, — повторила она. — Игра такая. Никогда в нее не играл?

— Даже не слышал.

— А я играла в нее много лет.

— Из тех, что продаются в магазинах?

— Нет, нет. Я сама ее придумала, можно сказать, что сама, оттолкнувшись от старинной истории о приведениях или от сказки-страшилки. Хочешь поиграть?

— Это мы посмотрим, — и он вновь принялся за яичницу с ветчиной.

— Может, поиграем вечером... Она забавная, — Бет кивнула, чтобы добавить убедительности своим словам. — Обязательно поиграем. Именно сегодня. Тебе понравится.

— Мне нравится все, что мы делаем.

— Только она напугает тебя до смерти, — предупредила Бет.

— Как, ты говоришь, она называется?

— Хвать.

* * *

То был долгий и сладкий день, потом они читали чуть ли не до полуночи. Наконец он оторвался от книги и посмотрел на Бет.

— Мы ничего не забыли?

— Ты о чем?

— Хвать.

— О, ну конечно же! — она рассмеялась. — Я просто ждала, когда часы пробьют полночь.

Они и пробили. Бет сосчитала до двенадцати, счастливо вздохнула.

— Отлично. Давай потушим свет. Оставим только маленький ночничок у кровати. Вот так, — она прошлась по спальне, выключая лампы, вернулась, взбила его подушку, заставила лечь посередине большой кровати. — Оставайся здесь. Не двигайся. Просто... жди. И увидишь, что произойдет... Лады?

— Лады, — он снисходительно улыбнулся. — Поехали.

— А теперь замри, — приказала она. — Не произноси ни слова. Если понадобится, говорить буду я... Хорошо?

— Хорошо.

— Тогда начнем, — и она исчезла.

То есть медленно растаяла у изножия кровати. Сначала она позволила размякнуть костям. Потом голова и волосы последовали вниз за ставшим бумажным телом. Она как бы складывалась слой за слоем, пока за изножием не осталась пустота.

— Здорово! — воскликнул он.

— Ты же должен молчать. Ш-ш-ш-ш!

— Молчу. Ш-ш-ш.

Тишина. Прошла минута. Ни звука.

Он улыбался, замерев в ожидании.

Еще минута. Тишина. Он не знал, где она.

— Ты все еще за кроватью? — спросил он. — О, извини, — одернул он себя. — Я же должен молчать.

Пять минут. В комнате вроде бы потемнело. Он сел, взбил подушку, улыбка его заметно поблекла. Оглядел комнату, но не увидел ничего, кроме пятна света на стене, отбрасываемого горящей в ванной лампочкой. Из дальнего угла донесся звук, словно там зашебуршала мышь. Он посмотрел туда, но ничего не увидел.

Еще минута. Он откашлялся. Из ванной, буквально от самого пола, донесся какой-то шепот. Ему показалось, что теперь кто-то скребется под кроватью. Но звук этот пропал. Он сглотнул слюну, прищурился. Комнату словно подсветили свечами. Лампа в ванной, в сто пятьдесят ватт, тлела, как пятидесятиваттная. По полу словно пробежал большой паук, но он ничего не увидел. Наконец до его ушей долетел ее голос, вернее, не голос, а отраженное от стен эхо.

— Пока тебе нравится?

— Я...

— Молчи, — шепотом напомнила она.

И затихла еще на две минуты. Он начал чувствовать, как гулко бьется пульс в запястьях. Посмотрел на стену слева, справа, на потолок. И внезапно увидел белого паука, ползущего по изножию кровати. Разумеется, ее руку, изображающую паука. И тут же рука исчезла.

— Ха! — рассмеялся он.

— Ш-ш-ш! — прошептала она.

Что-то вбежало в ванную. Лампочка погасла. Тишина. Горел только ночник. У него на лбу выступила испарина. Он сидел, гадая, а зачем они все это затеяли. Когтистая рука ухватилась за дальний левый угол кровати. Шевельнулись пальцы, рука исчезла. В его груди словно стучал паровой молот.

Должно быть, прошло еще долгих пять минут. Дыхание стало затрудненным, отрывистым. Брови сошлись у переносицы, не желая возвращаться на место.

Что-то шевельнулось в стенном шкафу напротив кровати. Дверь медленно открылась под напором темноты. Нечто выскочило оттуда или еще таилось, выжидая удобного момента, определить он не мог. За дверью чернела бездна, прямо-таки глубокий космос. Силуэты висящих в шкафу пальто напоминали бестелесных людей.

Бегущие шаги в ванной.

Суетливый шелест кошачьих лапок у окна.

Он сел. Облизал губы. Хотел что-то сказать. Покачал головой. Минуло целых двадцать минут.

Слабый стон, далекий, затихнувший смешок. Вновь стон... где? В душе?

— Бет? — не выдержал он.

Нет ответа. Внезапно закапала вода в раковине, где-то открылось окно. Холодный ветер шелохнул тюлевую занавеску.

— Бет, — в тревоге повторил он.

Нет ответа.

— Мне это не нравится.

Тишина.

Ни движения. Ни шепотка. Ни паука. Ничего.

— Бет? — позвал он чуть громче. — Ты слышишь меня, Бет? Не нравится мне эта игра.

Молчание.

— Довольно, Бет, наигрались.

Дуновение ветра из окна.

— Бет? Отвечай же. Где ты?

Тишина.

— С тобой все в порядке?

Молчание.

— Бет?

Нет ответа.

— Бет!

Вдруг он услышал визг, вопль, крик. Тень надвинулась. Сгусток тьмы прыгнул на кровать. На четырех лапах.

— А-а-а! — вонзился в уши вопль.

— Бет! — вскрикнул он.

— О-о-о-о! — ответила черная тварь.

Еще прыжок, и она приземлилась ему на грудь. Холодные руки схватились за шею. Белое лицо надвинулось вплотную. Раскрылась пещера рта и провизжала:

— Хвать!

— Бет! — выкрикнул он.

И заметался, уворачиваясь, но существо вцепилось в него крепко. Бледное лицо, огромные глаза, раздувающиеся ноздри зависли над ним. И облако темных волос, подхваченное ветром. А руки вцепились в шею, а воздух, вырывающийся изо рта и ноздрей, был холоден, как лед. А тело давило на грудь, как могильная плита. Он пытался вырваться, но ноги пришпилили его руки к кровати, а лицо все смотрело на него, полное неземной злобы, такое странное, чужое, незнакомое, что он завопил вновь.

— Нет! Нет! Нет! Прекрати! Прекрати!

— Хвать! — изрыгнул рот.

Такого существа он еще никогда не видел. Женщина из будущего, из времени, когда возраст и прожитое многое переменят, когда сгустится тьма, скука все отравит, слова заглохнут и не останется ничего, кроме льда и пустоты, любовь уйдет, уступив место ненависти и смерти.

— Нет! О Господи! Прекрати!

Из глаз брызнули слезы. Он разрыдался.

Она прекратила.

Холодные руки ушли, чтобы вернуться теплыми, нежными, заботливыми, ласкающими.

Руками Бет.

— О Боже, Боже, Боже! — всхлипывал он. — Нет, нет, нет!

— О, Чарльз, Чарли! Извини меня. Я не хотела...

— Ты хотела. Хотела, хотела!

— Да нет же, Чарли, нет, — она сама разрыдалась.

Спрыгнула с кровати, забегала по комнате, включая все лампы. Но ни одна не горела достаточно ярко. Она вернулась, приникла к нему, прижала искаженное горем лицо к груди, обнимала, гладила, ласкала, целовала, не мешала плакать.

— Извини меня, Чарли. Пожалуйста, извини. Это всего лишь игра!

Наконец он успокоился. Его сердце, еще недавно едва не выскочившее из груди, билось ровно и спокойно. Кровь не пульсировала в запястьях. Грудь не сжимало обручем.

— О, Бет, Бет, — простонал он.

— Чарли, — она извинялась, не открывая глаз.

— Никогда больше такого не делай.

— Обещаю, клянусь.

— Ты уходила, Бет, то была не ты!

— Обещаю, Чарли, клянусь.

— Хорошо.

— Я прощена, Чарли?

Он долго лежал, прежде чем кивнул, словно ему пришлось всесторонне обдумать принятое решение.

— Жаль, что все так вышло, Чарли. Давай спать. Можно мне выключить свет?

Нет ответа.

— Мне выключить свет, Чарли?

— Н-нет. Пусть еще погорит, — ответил он, не раскрывая глаз.

— Ладно, — она прижалась к нему. — Пусть погорит.

Он шумно вдохнул и внезапно задрожал всем телом. Дрожь не отпускала его добрых пять минут. Все это время она обнимала, гладила, целовала его, и в конце концов он затих.

Часом позже она подумала, что он заснул, встала, выключила все лампы, кроме одной — в ванной, на случай что он проснется и захочет, чтобы горела хотя бы одна. Когда она вновь залезла в постель, он шевельнулся.

До нее донесся его голос, испуганный, потерянный: «О, Бет, я так тебя любил».

Она тут же заметила ошибку.

— Неправильно. Ты так меня любишь.

— Я так тебя люблю, — эхом отозвался он.

* * *

На следующее утро он намазал маслом гренок и посмотрел на нее. Она сосредоточенно жевала бекон.

Поймала его взгляд, улыбнулась.

— Бет.

— Что?

Как ему сказать ей это? Внутри у него что-то изменилось. Спальня казалась меньше, темнее. Бекон подгорел. Гренок обуглился. У кофе был неприятный привкус. Бет сидела такая бледная. А биение его сердца напоминало удары уставшего кулака о запертую дверь.

— Я... — начал он. — Мы...

Как ему сказать, что он боится? Что внезапно он почувствовал начало конца. Того самого конца, после которого не будет никого и ничего, во всем мире.
♦ одобрила Happy Madness
Осень выдалась сырой и холодной. Казалось бы, ничего удивительного — на то она и осень. Но когда Гена согласился на эту шабашку, солнышко ярко подсвечивало потрясающей синевы небосвод, и рассыпалось в калейдоскопе бликов по многоцветью трепетных крон.

Генка целый год сидел без работы — так уж вышло. Деньги кончились быстро, так как было их не так много, чтобы долго кончаться. Первое время друзья после работы и по выходным звали в компанию выпить и погулять. Потом стали заметно избегать его общества — халявщиков никто не любит. Разовые приработки выпадали редко и потребностей взрослого мужика, не привыкшего к отсутствию денег и работы, не удовлетворяли.

Когда на бирже труда предложили на пару недель поехать на уборку картофеля, Геннадий с радостью согласился. Работники требовались подсобному хозяйству, кормившему крупный московский комбинат. Само хозяйство располагалось в глухомани, гораздо ближе к Генкиному родному городу, чем к Москве.

Разумеется, картошка убирается специальными комбайнами — не в каменном веке живем. Но за машинами все-равно остается достаточно клубней, убирать которые приходится вручную. Работа грязная и тяжелая, деньги не такие уж и большие, но все-таки работа, и, опять же — деньги. К числу плюсов Гена относил также смену обстановки — город ему уже слегка поднадоел. В конце вахты вместе с деньгами он привезет два мешка картошки — тоже неплохой стимул.

В день, когда Гену привезли на центральную усадьбу подсобного хозяйства, он понял, что без такой смены обстановки жилось бы гораздо легче и приятней.

От непривычно тяжелой работы ломило спину и ноги. Саднило руки от бесконечного ковыряния в земле. Да еще, как по заявкам трудящихся, в первый же день испортилась погода. Солнышко пропало за бетонной завесой туч. Утренние сумерки сразу переходили в вечерние. Задул холодный ветер, стал срываться противный дождик.

Народа на поле свезли немало из ближних сел и городов. «Набрали бичей и неудачников», — думал Генка, впервые увидев своих временных коллег. К счастью, в первый же день он познакомился с тремя мужиками, близкими ему и по возрасту и по жизненному опыту. На поле стали держаться вместе — вспоминали анекдоты и байки из жизни, что делало тяжелое ползание в грязи не таким монотонным.

Ночлег им выделили также на четверых в каком-то старом бараке на краю деревеньки из трех дворов. Судя по пустым фанерным стендам на стенах, раньше здесь располагалась или колхозная контора, или изба-читальня.

В первый же день, после работы, один из новых приятелей — Вася — предложил отметить знакомство, и намекнул, что уже знает, где в соседней деревне можно недорого разжиться самогоном. Наскребли наличность, дождались Васю, и шумно отметили начало рабочей вахты.

Дальше началась «каторга». Вечером после работы хватало сил только на то, чтобы разжечь буржуйку, повесить одежду на просушку и доползти до раскладушки.

К концу второй недели дождь стал лить просто непрестанно. Работа превратилась в сущий кошмар. Да что там работа — невозможно было добраться до полей. Настолько раскисла грунтовка.

Накануне последнего уборочного дня, в барак заехал бригадир.

— Ну как настроение, мужики?

— Замечательно, сагиб! — шмыгнув носом, сыронизировал Вася.

Бригадир пропустил шутку мимо ушей, и даже не улыбнулся.

— Понимаю, тяжело с непривычки. Завтра можете на работу не выходить. Прогноз дает усиление осадков, так что толку от такой работы не будет — только вас угробим. Так что грейте завтра воду, стирайтесь, сушитесь, а послезавтра повезем вас по домам.

Парни одобрительно забурчали:

— Отлично! Вот это начальник — о людях думает. А то любят все руками водить, — продолжал острить Вася.

Бригадир открыл дверь, обернулся:

— И спасибо за работу.

* * *

Впервые за две недели Гена выспался. Свежий воздух, физический труд и стук капель дождя по стеклам влияют на сон крайне благоприятно. Проснулся Геннадий от грохота в дверь. Он подождал, пока кто-нибудь откроет, но никто так и не пошевелился. Пришлось встать.

В дверь барабанил бухгалтер.

— Мужики, деньги развожу. Завтра у меня выходной — получайте сегодня.

Сон как рукой сняло. Получили деньги, расписались в ведомости. Пожелали бухгалтеру удачных выходных, и как по команде повернулись в сторону Васи. Тот все понял без слов:

— Понимаю, есть повод для праздника. Скидываемся — и я заправлю вас горючим по самые гланды.

И действительно, через час Вася притащил самогонки, и даже пакет с огурцами и луком.

Пир в честь окончания полевых работ был немедленно открыт.

Вспоминали трудные две недели работы, потом смешные истории из жизни своей или «одного знакомого». Перерывы между проглатыванием вонючей, обжигающей жидкости становились все короче, а речь все бессвязней. Спустя три часа энергичного застолья, парни заметно «утомились».

Вася уснул первым, остальные готовы были вот-вот последовать его примеру. Только Геннадий спать не собирался — алкоголь всегда побуждал его к каким-либо действиям. И в данный момент ему хотелось еще выпить. Из всех бутылок удалось выжать чуть больше четверти стакана. Так как все уже мирно спали, Гена хмыкнул, и влил остатки самогона в глотку.

Немного обождав, Генка понял, что уснуть, как все, он не сможет. К тому же прокуренная, душная атмосфера в помещении невольно подталкивала к мыслям о прогулке. «Надо бы еще самогоночки достать», — смекнул Геннадий.

Попытки узнать у Васи координаты его поставщика алкоголя ни к чему ни привели. Василий промычал что-то нечленораздельное, и, не открывая глаз, отвернулся к стене.

«А-а, ладно — сам найду. Язык до Киева доведет», — не стал расстраиваться Гена. Быстро сунув ноги в сапоги, надев куртку, он, сильно пошатываясь, вышел под серое, струящееся холодным дождем, небо.

* * *

Вдыхая холодный, сырой воздух на краю раскисшего проселка, Гена клял себя за то, что ни разу не поинтересовался — в какую же сторону всегда уходил Васька. Решив положиться на удачу, он повернулся и зашагал налево.

Прогулка подействовала освежающе. Правда не сильно, так как оказалась недолгой — сразу за полем и полосой кустарника, показались покосившиеся домишки соседней деревни.

У околицы Гена заметил бесформенную женскую фигурку в сапогах, синем халате и одетой поверх всего этого телогрейке. Голова была повязана серой косынкой. Издали сложно было определить ее возраст, но форма одежды заставляла думать о преклонных годах обладательницы. Рядом с остановившейся передохнуть женщиной лежал угловатый тюк спрессованного сена.

«Похоже бабка сено стырила! — усмехнулся про себя Генка. — Плевать! Главное, есть кого спросить про самогонку». Довольно быстро он нагнал старушку.

— Давай помогу, бабуль!

Женщина вздрогнула, отпустила тюк, и медленно повернулась.

— Ч-черт! Из-зняюсь, — промямлил от удивления Генка. Женщина оказалась не старухой, а средних лет, привлекательной особой. Не сказать — красивой, но с очень притягательной внешностью. Конечно, и принятый Генкой ранее алкоголь придавал ей дополнительный шарм.

— Прошу прощения, издали не рассмотрел, красавица! — рассыпался в комплиментах Геннадий. Он поднял неожиданно тяжелый брикет сена. — Так куда тащить?

— Я покажу, — улыбнувшись, тихо сказала она и пошла вперед.

У Генки в основании шеи забегали мурашки: «Да это будет поинтересней бухла!»

Стараясь не упасть на склизкой глине деревенского проселка, он тащил отсыревшее сено. При этом он не забывал оглаживать взглядом волнующие изгибы идущей впереди женщины, тщетно пытавшиеся скрыться под нескладной рабочей одеждой.

— Пришли, помощник, — она отворила перед ним калитку, и махнула рукой в сторону покосившегося сарая. Гена дотащил сено, неспешно повернулся к хозяйке и увидел в глубине ее глаз возбуждающее сияние заинтересованности.

— Я бы погрелся чаем, перед тем как обратно идти, — топтался у сарая Генка. Хозяйка, глядя на него, озорно улыбнулась.

— Да и я бы погрелась. А то холодновато тут одной-то чай пить. Ну, заходи, — и взяв Генку за руку, пошла в дом. А у того внутри все похолодело и замерло от предвкушения.

Как сомнамбула, прошел он в комнату и сел на диван, а хозяйка вышла на кухню. За стенкой послышалось глухое побрякивание стеклянной посуды.

Пока Гена осматривал нехитрое убранство комнаты, женщина сновала между кухней и комнатой, расставляя тарелки с закуской и одновременно беседуя с гостем. Оказалось, у нее было довольно редкое имя — Диана. Остальное, из сказанного ею, являлось обычным женским лепетом, который пролетал через Генкину голову насквозь без задержки. Наконец, она вынесла небольшой графин, с прозрачной жидкостью, и села на стул напротив Гены.

Выпили из аккуратных стопочек за знакомство. Поболтали о том, о сем. Гена почувствовал себя, наконец, более раскрепощенным. Сумасшедший огонек в глазах Дианы был для него подобен огню свечи для мотылька. И тут он возьми, да и спроси:

— А ты здесь всегда одна жила?

— Я? Нет. Была замужем. Раньше, — она нахмурилась, потом неожиданно усмехнулась. — Кстати, сейчас я тебе все покажу.

После этих слов Диана вскочила со стула и выбежала из комнаты. «О, нет, блин! Только не семейные фотографии», — шлепнул себя по коленке Геннадий. — И чего это все бабы думают, что мне интересно рассматривать фотки их бывших?».

Генка налил себе сам и выпил маленькими глотками. Посидел немного. Все его мысли были заняты Дианой: «А она ничего! Фигурка там, и все такое…».

Прошло минут пятнадцать. «Да чего она — про меня забыла, что ли?» — нетерпеливо поерзал на стуле Генка, и пошел искать хозяйку, полностью завладевшую его мыслями.

В коридоре никого не было, но за рассохшейся коричневой дверью был слышен ритмичный хруст.

— Диан, ну долго мне ждать-то? — Генка толкнул дверь, и вошел в сумрак пристроенного к дому сарая. У дальней стены стояла старая телега без колес, на которой, вперемежку с соломой, лежала груда желтовато-белого вещества. Возле телеги Диана с увлечением махала лопатой, раскапывая эту кучу.

Гена постоял минуту, давая глазам привыкнуть к полумраку. «Неужели снег? Как такое возможно?» — удивился он, но потом рассмотрел довольно большие крупицы, и смекнул, что это соль. «Да куда ж ей столько? Целая гора!» — Гена вновь с недоумением взглянул на Диану. Мягкая ткань домашнего халата нежно облегала соблазнительные изгибы ее тела. Волосы нежной вуалью обрамляли плечи, и каскадами ниспадали на спину.

Генкино недоумение тотчас сменилось приступом вожделения. Он тихо подошел, обнял сзади хозяйку за плечи, и прижался к ней всем телом. Она вздрогнула от неожиданности, и трепетная волна ее тепла захлестнула Геннадия, окончательно вскружив ему голову. Диана повернулась и закрыла рот Гены страстным поцелуем. Он растворился в этом поцелуе окончательно, потеряв счет секундам.

Когда Диана отодвинулась, прошептав: «Подожди еще минуту, милый!» — Гена продолжал стоять с открытым ртом, ошалев от переживаний и предвкушения большего.

Очаровательная хозяйка сделала еще несколько взмахов лопатой, и сунула в руки Генке какой-то округлый, увесистый предмет.

— Держи, мой хороший. Это был последний. До тебя, — Диана ликующе улыбнулась, и вновь склонилась над разрытой кучей. Гена улыбнулся в ответ, и крепче сжал в ладонях врученный хозяйкой предмет.

Лопата с характерным хрустом откалывала свалявшиеся комки соли. Взглянув поверх плеч Дианы, Гена заметил в разрытой куче какие-то темно-серые лохмотья. Прекрасная хозяйка отставила инструмент в сторону, отдышалась и повернулась к Генке. Посмотрев ему в глаза, она улыбнулась, и, схватившись рукой за торчащие из соли лохмотья, вытащила бесформенный обрубок, облепленный крупицами соли.

Диана вытянула руку в сторону Генки, и тут он с брезгливостью, смешанной с недоумением, рассмотрел мертвую голову, качавшуюся на волосах, зажатых в нежном кулачке. Зеленоватый оттенок кожи с темными пятнами и, застывшее в момент смерти искаженной маской лицо, давали смутное представление о прижизненной внешности и возрасте человека.

— Вот — это мой первый муж! Знакомьтесь — Игорек. После приступа я не смогла с ним расстаться, — она нежно смахнула с безобразного комка мертвой плоти налипшие крупицы соли. От этого голова неровно закачалась, и ошалевшему Генке почудилось, что мертвец корчит ему рожи.

— А у тебя — третий муж — Эдик. Иногда он меня поколачивал, но я все равно без него жизни не представляла, — безумная хозяйка кивнула на Генку. Только теперь он вспомнил, что она что-то сунула ему в руки. Затаив дыхание, он опустил взгляд. Черт! Он крепко сжимал ладонями холодно-влажную голову трупа с почерневшей лысиной.

От того, что Генка слишком сильно сдавил череп, подпревшая кожа под его ладонями съежилась гармошкой, и местами порвалась. Так бывает, когда с силой провести пальцем по поверхности сваренной в мундире картофелины — сдвигается и рвется кожура. Геннадий почувствовал противную жижу между пальцев, и резко развел руки. Голова глухо ударилась об пол. От удара хрустнула, и безобразно вывернулась челюсть трупа. Тускло желтели зубы.

Гену непроизвольно стошнило прямо под ноги. Отдышавшись и утерев рукавом рот, он попятился к двери. Диана положила голову первого мужа в соль, и отряхнула руки. В ее глазах блестел веселый огонек. Теперь Гена знал, что это огонь не страсти, а безумия.

— Милый, куда ты? Ты мне очень понравился. И я тебе — я же вижу. Я знаю — мы созданы друг для друга, — она потянулась к Геннадию.

— Ну, нет — я пошел. А тебе, дура, лечиться надо! — он развернулся на каблуках, и зашагал к выходу.

— Не уходи! Я сейчас… я с тобой. Подожди! — нервно лепетала Диана. Но Гена не остановился, и не повернулся к ней. Пальцы продолжали ощущать рыхлую, холодную кожу трупа, с вдавленными крупицами соли. Гена нервно тряхнул кистями рук и потянулся к дверной ручке.

И-и-и-х… Генка вздрогнул от душераздирающего женского визга за спиной, и сразу же левая сторона его лица попала в эпицентр боли. Казалось, что ухо, висок и щека лопнули, рассыпаясь сотней мельчайших лоскутиков. Голова мгновенно раздулась и гудела от жуткой боли. «Лопата!» — успел подумать Генка до того, как второй удар по другому виску не лишил его сознания.

Полный отчаяния крик отвергнутой женщины не смог заглушить хруст позвонков, когда третий удар — штыком лопаты в основание шеи — лишил мужчину жизни.
♦ одобрил friday13
1 октября 2014 г.
Автор: Роберт Рик МакКаммон

Она наклонилась к нему, почти касаясь губами его губ, в её глазах читалась мольба.

— Съешь меня, — прошептала она.

Джим сидел, не шевелясь. «Съешь меня». Единственный доступный способ получить удовольствие в Мире Мёртвых. Он тоже жаждал этого.

— Съешь меня, — прошептал он ей в ответ и начал расстёгивать пуговицы на её свитере.

Её обнажённое тело было покрыто трупными пятнами, груди провалились и обвисли. Его кожа была жёлтой и измождённой, а между ног висел серый, более бесполезный кусок плоти. Она наклонилась к нему, он опустился возле неё на колени; она повторяла: «Съешь меня, съешь!», пока он ласкал языком её холодную кожу; затем заработали зубы: он откусил от неё первый кусок. Она вздрогнула и застонала, подняла голову и провела языком по его руке; впившись в его руку зубами, она оторвала от неё кусок плоти, его будто ударило током, и по телу разлилась волна экстаза.

Их тела переплелись и то и дело вздрагивали, зубы работали над руками, ногами, горлом, грудью, лицами друг друга. Всё быстрее и быстрее, под завывания ветра и музыку Бетховена; на ковёр падали куски мяса, они тут же поднимали их и поглощали. Джим чувствовал, как его тело уменьшается, как он превращается из одного существа в два; чувства так переполняли его, что, если бы у него оставались слёзы, он бы заплакал от счастья. Это была любовь, а он был любящим существом, которое отдавало себя без остатка.

Зубы Бренды сомкнулись на шее Джима, разрывая иссохшую кожу. Джим объедал остатки её пальцев, и она прикрыла глаза от наслаждения; внезапно она ощутила нечто новое: чувство покалывания на губах. Из раны на шее Джима посыпались маленькие жёлтые жуки, как золотые монеты из мешочка, и зуд тут же утих. Вскрикнув, Джим зарылся лицом в разорванную брюшную полость Бренды.

Тесно переплетённые тела, куски плоти, постепенно исчезающие в раздувшихся желудках. Бренда откусила, прожевала и проглотила его ухо; повинуясь новому импульсу страсти, Джим впился зубами в её губы, которые по вкусу действительно напоминали слегка перезревший персик, и провёл языком по ряду её зубов. Слившись в страстном поцелуе, они откусывали друг у друга куски языков. Джим отстранился и опустился к её бёдрам. Он продолжал поедать её, а она кричала, схватив его за плечи.

Прогнувшись, Бренда дотянулась до половых органов Джима, похожих на тёмные высохшие фрукты. Широко открыв рот, она высунула язык и обнажила зубы. На её лице уже не было ни щёк, ни подбородка; она подалась вперёд, и Джим вскрикнул так, что его крик заглушил даже вой ветра. Его тело заходилось в конвульсиях.

Они продолжали наслаждаться друг другом, как опытные любовники. От тела Джима мало что осталось, на лице и груди почти не было плоти. Он съел сердце и лёгкие Бренды и обглодал её руки и ноги до костей. Набив желудки до такой степени, что они вот-вот готовы были разорваться, обессиленные Джим и Бренда легли рядом на ковёр, обняв друг друга костлявыми руками, и лежали прямо посреди разбросанных кусков плоти, будто в постели из лепестков роз. Теперь они были единым целым: если это не любовь, то что же тогда?

— Я люблю тебя, — сказал Джим, еле ворочая изуродованным языком. Бренда утвердительно промычала что-то, она больше не могла нормально разговаривать и, прежде чем прижалась к нему, откусила ещё один, последний кусочек от его руки.
♦ одобрила Совесть
8 сентября 2014 г.
Автор: Tsapkoff

Неяркий уголёк тлел во тьме. Осталась последняя, подумал человек в плаще. Повертев пачку в руках, Джек кинул её в карман. Надо бы приберечь её до особого случая. С трудом ноги понесли его вниз по ржавой винтовой лестнице, где каждый шаг отражался скрипом, больше похожим на плач, будто сентиментальный маньяк ронял скупую слезу, перед тем как расправиться со своей жертвой.

Похоже, с его памятью произошло то же, что и со всем миром — словно упорядоченная симметричная картина попала в руки безумца, что перемешал все краски, разорвал её и склеил заново в безобразную мозаику. Одно было понятно наверняка — нужно бежать. Чёрная сетка, напоминающая паутину, незаметно стала проступать на всём вокруг. Времени оставалось мало.

Спустившись, Джек оказался в огромной трубе, наполовину заполненной песком. Он знал, что это метро, хоть и забыл, что это слово означало. Паутина становилась всё гуще, и времени искать убежище уже не было. Мозг судорожно перебирал варианты решений. Нельзя было оставаться тут, но и убегать уже времени не было. Руки непроизвольно схватились за голову, из кармана выпала зажигалка и упала вниз, на песок… ПЕСОК!

Земля была мягкой и поэтому легко поддавалась. Через пару минут на его месте была уже лишь небольшая горка. Было трудно дышать, земля крепко держала его, будто не хотела отпускать. Её холодная хватка готова была держать его, пока он не сгниет, не станет с ней одним целым. От этой мысли ему захотелось встать и броситься наутёк. Нет, он не повторит ошибки, нет, он замрёт и не двинется с места, пока всё не кончится.

Слабый гул вдали всё нарастал. Теперь в нём можно было расслышать металлический скрежет и лязг, тонкое визжание. Страх сковал Джека, перед глазами всплыло лицо своей дочери. «Ты не знал, ты не знал, что делать, ты не мог помочь», — повторялось эхом в голове. Поток из тысяч маленьких ног потёк по нему. Они тёрлись о песок, проходили сквозь него, больно раня, но им не нужна была добыча, которую они не видят. Он знал это, теперь знал.

С болью приходили воспоминания. Короткие светлые волосы, прилипшие к тому, что ещё секунду назад было лицом его дочурки, малышки Сабины, всегда такой весёлой и жизнерадостной, что бы ни происходило. Кровь, бьющая фонтанами из глубоких порезов, и крик, будто миллионы ножей заскребли по стеклу. Последний вопль, который сковал его, который разбил его мир на части.

Боль, терзающая его снаружи, была лишь легким шлепком по лицу в сравнении с огнем, что сжигал его изнутри. Он встал. Твари почувствовали его и начали свой пир. Те, что ушли дальше, уже возвращались за тем, кого они упустили в прошлый раз. Остальные принялись кромсать его ноги, разрезая и отрывая кусок за куском, поднимаясь всё выше и выше. Остатками рук Джек достал сигарету и затянулся. Он обещал Сабине, что бросит, так что это была последняя перед тем, как уйти к ней.

* * *

— Эй, док! Это точно наш беглец?

— Да, жертва примерно того же возраста, мужчина, имеет татуировку в форме пентаграммы в области шеи. Спускайтесь, я покажу вам.

— Нет уж, спасибо, я только съел свой ужин и не хочу, чтобы он вернулся наружу. А этот парень и вправду псих — сбежать из больницы, чтобы прыгнуть под поезд в метро...

— Да, печально... Это метро забрало жизнь целой семьи.

— О чём это вы? — спросил следователь.

— Несколько лет назад, когда эту ветку только открыли, инженеры допустили небольшие огрехи, и уровень вибрации на поверхности оказался выше допустимого. Никто бы и не обратил на это внимания, если бы не тот случай. Джек жил в старом доме, который стоял на месте высотки, что строится прямо у входа на станцию, со своей дочкой. Однажды он оставил её одну и вышел за сигаретами. Вернувшись, он увидел ужасающую картину: тяжёлое зеркало от тряски слетело с креплений и упало прямо на малышку. Осколки стекла ужасно изранили её, но всё же ей удалось выбраться перед тем, как истечь кровью. Когда мы приехали на вызов, он стоял над ней, не в силах пошевелиться. Паралич длился до вчерашнего дня, когда он очнулся — мы не успели сказать ему ни слова. Он выбежал из палаты в истерике и бросился наутёк. И вот он здесь...

— Возможно, он винил себя в случившемся, и при первой возможности решил покончить с собой?

— Возможно, — повторил док. — Но что-то странное всё же есть во всей этой истории.

— И что же?

— Во-первых, я видел его глаза, когда он убегал. Это не был взгляд самоубийцы — скорее, затравленного зверя, убегающего от погони. И ещё — это не первый случай прыжка под поезд в моей практике.

— На что вы намекаете?

— Поезд не мог вызвать таких повреждений, как у него. Хотя рано делать догадки, больше можно будет сказать в лаборатории... Всё, я тут закончил, можете убирать.

Он начал неспешно выбираться из колеи.

— Что за хрень? — остановил его крик следователя. — Что это такое?!

Док обернулся. От трупа в темноту тоннеля быстро юркнуло маленькое создание, сверкнув металлическим блеском. На секунду ему показалось, что вместо задних лап у твари небольшие лезвия.

— Вы видели это? — на лице полицейского выступили капли пота, а рука дёрнулась к кобуре.

— Успокойтесь, это всего лишь крыса, они часто живут в тоннелях и не упустят шанс поесть.

— Но я… но вы видели! Это была не крыса! Это, это…

— Вы просто сильно устали. Сутки на ногах, да и не каждый день видишь такое, правда?

— Да, пожалуй, вы правы… После вида человека, разорванного на части поездом, да и этой вашей истории и не такое почудится…

— Пожалуй, и мне отдых не помешает. До свидания, офицер, берегите себя.

Поднимаясь по лестнице, док не мог отогнать от себя мысли о том, что он видел. «Просто галлюцинация — при чрезмерной усталости это случается. Всё, завтра беру выходной, и мне плевать, что думает об этом начальство». Он потёр глаза. Надо бы и к окулисту сходить — что-то зрение подводит. На всём вокруг ему виделась едва заметная чёрная сетка.
♦ одобрил friday13
Автор: Оксана Романова

Пиво оказалось теплее, чем вечерний воздух, поэтому с общего молчаливого согласия бутылки были поставлены на скамейку охлаждаться, а почтенное собрание занялось семечками.

— Между прочим, — сказал Вовик и замолчал, сплевывая лузгу.

Парни вяло покосились в его сторону. Вовик никогда не был душой компании, но уж лучше слушать его побасенки, чем тупо грызть семки. Может, кто и мог бы рассказать свежий анекдот или поделиться каким приколом, да только все, кроме Вовика, поленились. Значит, так тому и быть.

Ободренный пусть не пристальным, зато общим вниманием, молодой человек ткнул кульком в сторону кирпичной стены:

— В этом самом складе, между прочим, уже семь человек повесилось.

— Правильно говорить «на складе»,— буркнул зануда Коркин.

— На? Не, они все внутри вешались, снаружи вроде как веревку цеплять негде.

— Э-э! — Коркин махнул рукой и забил рот семечками, чтобы не вступать в бесперспективный спор.

— Короче? — встрял Конопатый. — Что там с покойниками?

Вовик насупился: он не любил, когда его торопили. Особенно малознакомые типы. С Конопатым компания закорефанилась возле метро, и пивом, собственно, проставлялся он. Но это еще не повод понукать рассказчика.

— Говорят, — тут Вовик слегка понизил голос и подбавил хрипотцы, — что тут прежде церковь стояла. Или часовня. Только она была не простая часовня, а заговоренная.

— Не иначе, и тут иллюминаты подгадили, — фыркнул Жора, и остальные согласно заржали: шутку не поняли, но раз старший смеется...

— За этих не скажу, а строили точно масоны. Вот сейчас темно, а то можно было бы с той стороны поглядеть — там на фасаде треугольники выложены. Бабка сказывала, раньше в этих треугольниках еще и глаза были, только их при Сталине посбивали. Чтобы не зырили в сторону райкома.

— Ладно, нехай масоны, — великодушно согласился Жора. — И что, в этой церкви все вешались?

— Нет, часовня нормальная была, пока в ней не сделали склад. В тридцатые. Вот тогда заговор и сработал. Говорят, когда отсюда попа повели, он и сказал: каждые десять лет жалеть будете. Кровью, говорит, умоетесь. Чтобы не забывали, что наделали, гады. Ну, за это его тут и грохнули. Прямо у этой самой стеночки.

Повисла внушительная пауза, прерываемая только щелчками и плевками. Все обозревали стену. В меру кривая, с заложенными окнами, чуть влажная от вечерней росы, она казалась вполне банальной. Если не принимать в расчет бурые тени, плясавшие в полукруге света. Сейчас они как никогда походили на строй людей с винтовками. Коркин поперхнулся семечкой.

— И вот прошло десять лет, — несколько неожиданно продолжил Вовик, — все уже стали забывать про заговор. Как вдруг однажды приходят на склад — а сторож-то повесился!

— Пить надо меньше, — проворчал Конопатый.

— Бабка говорила, он водку на дух не переносил, — возразил Вовик.

— Сколько лет твоей бабке тогда было? Что она может помнить? — Конопатый пощупал пивную бутылку и скривился.

— Сколько б ни было, тебе-то что? — разозлился рассказчик. — Тебя это не касается!

— Верно, — поддержал Жорик, — это вовикова бабка, ей лучше знать. Давай, ври дальше!

Вовик помолчал с минуту, переваривая обиду, но потом решил все-таки закончить повествование.

— И с тех пор так и повелось: десять лет проходит — кто-то вешается. Что только ни делали с этим складом: и сносить пытались, и запирали, когда срок приходил, а только все зря. Тут в войну бомба упала, прямо на крышу склада. И прикиньте: крышу снесло, а все остальное осталось в целости. Ни кирпичика не вылетело.

— Хорошо строили, — сказал Коркин и украдкой показал стене фигу.

— Хорошо ли, плохо — если дом заклят, он хоть тыщу лет простоит, — с видом знатока заметил Жора. — А если кастер был высокого уровня, то в доме еще и всякие порталы появляются. Интересно, в этом складе порталы есть?

— Если и есть, то открываются наверняка только раз в десять лет, — Вовику не хотелось признаваться, что первоклашкой он облазил весь таинственный склад снизу доверху. Пролез на спор, когда приезжала машина за товаром. Не было там никаких алтарей, склепов или чердаков — просто голые стены да груды коробок.

— А сколько времени с последнего повешенного прошло? — спросил Коркин.

— Не помню, — соврал Вовик.

Он помнил. Еще бы ему дали забыть. Ведь тогда из петли вынули ухажера его сеструхи. Роза нынче утром свечку зажгла и обмолвилась: «Надо же, а если б он десять лет тому назад не помер, я бы не встретила Кирюшу!»

— Прикольно было бы туда ночью попасть, — замечтался Жора. — Шариться там с фонарем. Готично!

— Так в чем дело? Айда шариться! — Конопатый встал. — За стольник нам сторож откроет?

— Нету там никого, — буркнул Вовик. — Склад пустой. Контора прогорела, вон, объяву о продаже вывесили.

— Тем более! Откроем потихоньку, никто не заметит.

— Блин, а если поймают? Если вдруг менты появятся? — заметался Коркин. — Не, я лучше по пивасику — и домой. Что я, рыжий, по развалюхам ночью бродить? Еще кирпич на голову упадет.

— Не суетись, тебя никто на веревке не тащит, — миролюбиво ответил Жора. — Тут постоишь, на шухере. В крайнем случае, посвистишь. Нормуль?

Коркин кивнул и вцепился в бутылку. Вовчик с завистью посмотрел на приятеля, но лимит милостей от вожака был исчерпан. Пришлось тащиться за всеми.

Едва компания скрылась за поворотом, Коркин открыл пробку и быстрыми глотками отправил в глотку добрую половину содержимого. Легче не стало. Где-то в темноте слышалась веселая возня и бряканье железа. Потом скрипнули дверные петли, зачмокали шаги, эхом прокатилось по пустому складу хихиканье. Коркин вздохнул.

— Что смурной такой? — услышал он над самым ухом и подпрыгнул чуть не до самой спинки скамейки. — О, еще и нервный! Тебе лечиться надо.

Конопатый осторожно отобрал бутылку у парня и приложился к пивку. Почмокал.

— Уже терпимо.

— А ты чего со всеми не пошел? — просипел Коркин. — Струсил, что ли?

— Чего я там забыл? Фрески все давно ободрали да заштукатурили, пол кафелем застелили, электричество проложили. Коробка коробкой, тьфу да и только. Вот в нашем районе...

— Это ты когда все успел увидеть? — удивился парень. — Народ ведь только-только вошел.

— Хм. Уел. Но знаешь, перед тем, как веревка тебе выдернет шею, замечаешь столько подробностей! А забывать уже и некогда, — Конопатый подмигнул. — Намек понял?

— Нннн... Ты кто?

— Десять лет назад я был тут, на этом самом месте. Вот так же ко мне подошел один человек, поговорил, а потом — опа, я уже петельку приладил и закачался. И вот что я тебе скажу, мил друг, так сразу покойно стало...

— Чего, ты теперь хочешь, чтобы я... удавился? — выдавил Коркин. — Нне хоччччу я!

— Ну на нет и суда нет, — пожал плечами собеседник. — Чипсы будешь?

— Во дурак! — внезапно паренек понял, что его банально разыграли. — И шутки у тебя кретинские! Выходите все, уроды! Что еще за гадство?!

Из-за угла вывалилась вся честная компания, гогоча и икая. Спустя пару минут они уже чокались пивом и весело обсуждали, как лоханулся юный ботан.

Вечер определенно удался. Когда изрядно подвыпившие молодые люди с пением и посвистом двинулись к метро, Конопатый отошел до ветру в кустики. Из зарослей жимолости открывался отличный вид на взломанную складскую дверь. Ее уже пристально изучал немолодой бомж. Едва голоса уходящих стихли, старик воровато оглянулся и скользнул в темноту заговоренной часовни. Конопатый криво ухмыльнулся. Он застегнул ширинку и пошел за друзьями, не дожидаясь, когда упадет табурет.
♦ одобрила Happy Madness
22 августа 2014 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

Месяц назад Инна переехала в Москву. Вернее, в Подмосковье, но для девушки, всю жизнь мечтавшей вырваться из оков родного индустриального гиганта, разница была несущественная. Час на электричке — и ты уже в столице. Час обратно — и ты в сером уродливом городишке, куда люди приезжают поспать, чтобы утром вновь окунуться в сияние заветной Москвы.

Инне везло, она быстро нашла работу. Супермаркет в центре столицы. Неплохой старт, считала она.

Впрочем, засиживаться слишком долго за кассовым аппаратом Инна не планировала. Как и тысячи других девочек из провинции, она надеялась встретить того самого москвича, который заберёт её из супермаркета, из съёмной квартиры и под марш Мендельсона поселит в черте МКАДа.

Задача, конечно, не из лёгких. Сегодня Инна отработала свой первый день в новой смене: до 22.00. Прибавьте час на дорогу и попытайтесь найти время на поиски жениха.

«Ничего, — думала девушка, выходя из междугородней электрички. — Главное, я освоила московский акцент».

Вместе с небольшой группой людей она спустилась с вокзальной платформы и оказалась на ночной улице. Пассажиры, что ехали с ней, быстро рассеялись по сторонам, оставив её одну.

Непривычная после столичного шума тишина зазвенела в ушах. Инне и днём не очень нравилось в этом захолустье: провинциалка, она всё же выросла в городе-миллионнике. Ночью Подмосковье выглядело угрожающе. Пятиэтажки тонули в безмолвии, изредка нарушаемом пьяными вскриками или тоскливыми песнями. Горящие окна были такой же редкостью, как горящие фонари.

Всю смену ей предстояло возвращаться домой в темноте. В одиночестве.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
Автор: Говард Ф. Лавкрафт

Еще раз повторяю, джентльмены: все ваше расследование ни к чему не приведет.

Держите меня здесь хоть целую вечность; заточите меня в темницу, казните меня, если уж вам так необходимо принести жертву тому несуществующему божеству, которое вы именуете правосудием, но вы не услышите от меня ничего нового.

Я рассказал вам все, что помню, рассказал как на духу, не исказив и не сокрыв ни единого факта, и если что-то осталось для вас неясным, то виною тому мгла, застлавшая мне рассудок, и неуловимая, непостижимая природа тех ужасов, что навлекли на меня эту мглу.

Повторяю: мне неизвестно, что случилось с Харли Уорреном, хотя, мне кажется, по крайней мере, я надеюсь, что он пребывает в безмятежном забытьи, если, конечно, блаженство такого рода вообще доступно смертному.

Да, в течение пяти лет я был ближайшим другом и верным спутником Харли в его дерзких изысканиях в области неведомого. Не стану также отрицать, что человек, которого вы выставляете в качестве свидетеля, вполне мог видеть нас вдвоем в ту страшную ночь в половине двенадцатого, на Гейнсвильском пике, откуда мы, по его словам, направлялись в сторону Трясины Большого Кипариса.

Сам я, правда, всех этих подробностей почти не помню. То, что у нас при себе были электрические фонари, лопаты и моток провода, соединяющий какие-то аппараты, я готов подтвердить даже под присягой, поскольку все эти предметы играли немаловажную роль в той нелепой и чудовищной истории, отдельные подробности которой глубоко врезались мне в память, как бы ни была она слаба и ненадежна.

Относительно же происшедшего впоследствии и того, почему меня обнаружили наутро одного и в невменяемом состоянии на краю болота, клянусь, мне неизвестно ничего, помимо того, что я уже устал вам повторять.

Вы говорите, что ни на болоте, ни в его окрестностях нет такого места, где мог бы произойти описанный много кошмарный эпизод. Но я только поведал о том, что видел собственными глазами, и мне нечего добавить. Было это видением или бредом, о, как бы мне хотелось, чтобы это было именно так! Я не знаю, но это все, что осталось в моей памяти от тех страшных часов, когда мы находились вне поля зрения людей. И на вопрос, почему Харли Уоррен не вернулся, ответить может только он сам, или его тень, или та безымянная сущность, которую я не в силах описать.

Повторяю, я не только знал, какого рода изысканиям посвящает себя Харли Уоррен, но и некоторым образом участвовал в них. Из его обширной коллекции старинных редких книг на запретные темы я перечитал все те, что были написаны на языках, которыми я владею; таких, однако, было очень мало по сравнению с фолиантами, испещренными абсолютно мне неизвестными знаками. Большинство, насколько я могу судить, арабскими, но та гробовдохновенная книга, что привела нас к чудовищной развязке, та книга, которую он унес с собой в кармане, была написана иероглифами, подобных которым я нигде и никогда не встречал. Уоррен ни за что не соглашался открыть мне, о чем эта книга.

Относительно же характера наших штудий, я могу лишь повторить, что сегодня уже не вполне его себе представляю. И, по правде говоря, я даже рад своей забывчивости, потому что это были жуткие занятия; я предавался им скорее с деланным энтузиазмом, нежели с неподдельным интересом. Уоррен всегда как-то подавлял меня, а временами я его даже боялся. Помню, как мне стало не по себе от выражения его лица накануне того ужасного происшествия. Он с увлечением излагал мне свои мысли по поводу того, почему иные трупы не разлагаются, но тысячелетиями лежат в своих могилах, неподвластные тлену.

Но сегодня я уже не боюсь его; вероятно, он столкнулся с такими ужасами, рядом с которыми мой страх ничто. Сегодня я боюсь уже не за себя, а за него.

Еще раз говорю, что я не имею достаточно ясного представления о наших намерениях в ту ночь. Несомненно лишь то, что они были самым тесным образом связаны с книгой, которую Уоррен захватил с собой, с той самой древней книгой, написанной непонятным алфавитом, что пришла ему по почте из Индии месяц тому назад. Но, готов поклясться, я не знаю, что именно мы предполагали найти.

Свидетель показал, что видел нас в половине двенадцатого на Гейнсвильском пике, откуда мы держали путь в сторону Трясины Большого Кипариса. Возможно, так оно и было, но мне это как-то слабо запомнилось.

Картина, врезавшаяся мне в душу и опалившая ее, состоит всего лишь из одной сцены. Надо полагать, было уже далеко за полночь, так как ущербный серп луны стоял высоко в окутанных мглой небесах.

Местом Действия было старое кладбище, настолько старое, что я затрепетал, глядя на многообразные приметы глубокой древности. Находилось оно в глубокой сырой лощине, заросшей мхом, бурьяном и причудливо-стелющимися травами. Неприятный запах, наполнявший лощину, абсурдным образом связался в моем праздном воображении с гниющим камнем. Со всех сторон нас обступали дряхлость и запустение, и меня ни на минуту не покидала мысль, что мы с Уорреном первые живые существа, нарушившие многовековое могильное безмолвие.

Ущербная луна над краем ложбины тускло проглядывала сквозь нездоровые испарения, которые, казалось, струились из каких-то невидимых катакомб, и в ее слабом, неверном свете я различал зловещие очертания старинных плит, урн, кенотафов, сводчатых входов в склепы, крошащихся, замшелых, потемневших от времени и наполовину скрытых в буйном изобилии вредоносной растительности.

Первое впечатление от этого чудовищного некрополя сложилось у меня в тот момент, когда мы с Уорреном остановились перед какой-то ветхой гробницей и скинули на землю поклажу, по-видимому, принесенную нами с собой. Я помню, что у меня было две лопаты и электрический фонарь, а у моего спутника точно такой же фонарь и переносной телефонный аппарат. Между нами не было произнесено ни слова, ибо и место, и наша цель были нам как будто известны.

Не теряя времени, мы взялись за лопаты и принялись счищать траву, сорняки и налипший грунт со старинного плоского надгробья. Расчистив крышу склепа, составленную из трех тяжелых гранитных плит, мы отошли назад, чтобы взглянуть со стороны на картину, представшую нашему взору. Уоррен, похоже, производил в уме какие-то расчеты. Вернувшись к могиле, он взял лопату и, орудуя ею как рычагом, попытался приподнять плиту, расположенную ближе других к груде камней, которая в свое время, вероятно, представляла собою памятник. У него ничего не вышло, и он жестом позвал меня на помощь. Совместными усилиями нам удалось расшатать плиту, приподнять ее и поставить на бок.

На месте удаленной плиты зиял черный провал, из которого вырвалось скопище настолько тошнотворных миазмов, что мы в ужасе отпрянули назад.

Когда спустя некоторое время мы снова приблизились к яме, испарения стали уже менее насыщеными. Наши фонари осветили верхнюю часть каменной лестницы, сочащейся какой-то злокачественной сукровицей подземных глубин. По бокам она была ограничена влажными стенами с налетом селитры. Именно в этот момент прозвучали первые сохранившиеся в моей памяти слова. Нарушил молчание Уоррен, и голос его приятный, бархатный тенор был, несмотря на кошмарную обстановку, таким же спокойным, как всегда.

— Мне очень жаль, — сказал он, — но я вынужден просить тебя остаться наверху. Я совершил бы преступление, если бы позволил человеку с таким слабыми нервами, как у тебя, спуститься туда. Ты даже не представляешь, несмотря на все, прочитанное и услышанное от меня, что именно суждено мне увидеть и совершить. Это страшная миссия, Картер, и нужно обладать стальными нервами, чтобы после всего того, что мне доведется увидеть внизу, вернуться в мир живым и в здравом уме. Я не хочу тебя обидеть и, видит Бог, я рад, что ты со мной. Но вся ответственность за это предприятие, в определенном смысле, лежит на мне, а я не считаю себя вправе увлекать такой комок нервов, как ты, к порогу возможной смерти или безумия. Ты ведь даже не можешь себе представить, что ждет меня там! Но обещаю ставить тебя в известность по телефону о каждом своем движении, как видишь, провода у меня хватит до центра земли и обратно.

Слова эти, произнесенные бесстрастным тоном, до сих пор звучат у меня в ушах, и я хорошо помню, как пытался увещевать его. Я отчаянно умолял его взять меня с собой в загробные глуби, но он был неумолим. Он даже пригрозил, что откажется от своего замысла, если я буду продолжать настаивать на своем.

Угроза эта возымела действие, ибо у него одного был ключ к тайне. Это-то я очень хорошо помню, а вот в чем заключался предмет наших изысканий, я теперь не могу сказать. С большим трудом добившись от меня согласия быть во всем ему послушным, Уоррен поднял с земли катушку с проводом и настроил аппараты. Я взял один из них и уселся на старый, заплесневелый камень подле входа в гробницу. Уоррен пожал мне руку, взвалил на плечо моток провода и скрылся в недрах мрачного склепа.

С минуту мне был виден отблеск его фонаря и слышно шуршание сходящего с катушки провода, но потом свет внезапно исчез, как если бы лестница сделала резкий поворот, и почти сразу вслед за этим замер и звук. Я остался один, но у меня была связь с неведомыми безднами через магический провод, обмотка которого зеленовато поблескивала в слабых лучах лунного серпа.

Я то и дело высвечивал фонарем циферблат часов и с лихорадочной тревогой прижимал ухо к телефонной трубке, однако в течении четверти часа до меня не доносилось ни звука. Потом в трубке раздался слабый треск. И я взволнованным голосом выкрикнул в нее имя своего друга. Несмотря на все свои предчувствия, я все же никак не был готов услышать те слова, что донеслись до меня из глубин проклятого склепа и были произнесены таким возбужденным, дрожащим голосом, что я не сразу узнал по нему своего друга Харли Уоррена. Еще совсем недавно казавшийся таким невозмутимым и бесстрастным, он говорил теперь шепотом; который звучал страшнее, чем самый душераздирающий вопль: Боже! Если бы ты только видел то, что вижу я!

В тот момент у меня отнялся язык, и мне оставалось только безмолвно внимать голосу на другом конце трубки. И вот до меня донеслись исступленные возгласы:

— Картер, это ужасно! Это чудовищно! Это просто невообразимо!

На этот раз голос не изменил мне, и я разразился целым потоком тревожных вопросов. Вне себя от ужаса, я твердил снова и снова:

— Уоррен, что случилось? Говори же, что происходит?

И вновь я услышал голос друга искаженный страхом голос, в котором явственно слышались нотки отчаяния:

— Я не могу тебе ничего сказать, Картер! Это выше всякого разумения! Мне просто нельзя тебе ничего говорить, слышишь ты? Кто знает об этом, тот уже не жилец. Боже правый! Я ждал чего угодно, но только не этого.

Снова установилось молчание, если не считать бессвязного потока вопросов с моей стороны. Потом опять раздался голос Уоррена на этот раз на высшей ступени неистового ужаса:

— Картер, ради всего святого, умоляю тебя, верни плиту на место и беги отсюда, пока не поздно! Скорей! Бросай все и выбирайся отсюда, это твой единственный шанс на спасение. Сделай, как я говорю, и ни о чем не спрашивай!

Я слышал все это и тем не менее продолжал, как исступленный задавать вопросы. Кругом меня были могилы, тьма и тени; внизу подо мной ужас, недоступный воображению смертного. Но друг мой находился в еще большей опасности, нежели я, и, несмотря на испуг, мне было даже обидно, что он полагает меня способным покинуть его при таких обстоятельствах. Еще несколько щелчков, и после короткой паузы отчаянный вопль Уоррена:

— Сматывайся! Ради Бога, верни плиту на место и дергай отсюда, Картер!

То, что мой спутник опустился до вульгарных выражений, указывало на крайнюю степень его потрясения, и эта последняя капля переполнила чашу моего терпения. Молниеносно приняв решение, я закричал:

— Уоррен, держись! Я спускаюсь к тебе!

Но на эти слова абонент мой откликнулся воплем, в котором сквозило теперь уже полное отчаяние:

— Не смей! Как ты не понимаешь! Слишком поздно! Это я во всем виноват, мне и отвечать! Бросай плиту и беги, мне уже никто не поможет!

Тон Уоррена опять переменился. Он сделался мягче, в нем была слышна горечь безнадежности, но в то же время ясно звучала напряженная нота тревоги за мою судьбу.

— Поторопись, не то будет слишком поздно!

Я старался не придавать его увещеваниям большого значения, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение и выполнить свое обещание прийти к нему на помощь. Но когда он заговорил в очередной раз, я по-прежнему сидел без движения, скованный тисками леденящего ужаса.

— Картер, поторопись! Не теряй времени! Это бессмысленно... тебе нужно уходить... лучше я один, чем мы оба... плиту....

Пауза, щелчки и вслед за тем слабый голос Уоррена:

— Почти все кончено... не продлевай мою агонию... завали вход на эту чертову лестницу и беги, что есть мочи... ты только зря теряешь время... прощай. Картер... прощай навсегда...

Тут Уоррен резко перешел с шепота на крик, завершившийся воплем, исполненным тысячелетнего ужаса:

— Будь они прокляты, эти исчадия ада! Их здесь столько, что не счесть! Господи!.. Беги! Беги! Беги!!!

Потом наступило молчание. Бог знает, сколько нескончаемых веков я просидел, словно парализованный, шепча, бубня, бормоча, взывая, крича и вопя в телефонную трубку. Века сменялись веками, а я все сидел и шептал, бормотал, звал, кричал и вопил:

— Уоррен! Уоррен! Ты меня слышишь? Где ты?

А потом на меня обрушился тот ужас, что явился апофеозом всего происшедшего, ужас немыслимый, невообразимый и почти невозможный. Я уже упоминал о том, что, казалось, вечность миновала с тех пор, как Уоррен прокричал свое последнее отчаянное предупреждение, и что теперь только мои крики нарушали гробовую тишину. Однако через некоторое время в трубке снова раздались щелчки, и я весь превратился в слух.

— Уоррен, ты здесь? — позвал я его снова, и в ответ услышал то, что навлекло на мой рассудок беспроглядную мглу.

Я даже не пытаюсь дать себе отчет в том, что это было, я имею в виду голос, джентльмены, и не решаюсь описать его подробно, ибо первые же произнесенные им слова заставили меня лишиться чувств и привели к тому провалу в сознании, что продолжался вплоть до момента моего пробуждения в больнице. Стоит ли говорить, что голос был низким, вязким, глухим, отдаленным, замогильным, нечеловеческим, бесплотным?

Так или иначе, я не могу сказать ничего более. На этом кончаются мои отрывочные воспоминания, а с ними и мой рассказ. Я услышал этот голос и впал в беспамятство. На неведомом кладбище, в глубокой сырой лощине, в окружении крошащихся плит и покосившихся надгробий, среди буйных зарослей и вредоносных испарений я сидел, оцепенело наблюдая за пляской бесформенных, жадных до тлена теней под бледной ущербной луной, когда из самых сокровенных глубин зияющего склепа до меня донесся этот голос.

И вот что он сказал:

— Глупец! Уоррен мертв!
♦ одобрила Happy Madness
17 августа 2014 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Дарья Мозарт

В небольшой альпийской деревушке, расположенной в долине Циллерталь, жили три брата — Йороли, Ханс и Клаус. Жили они в отчем доме, доставшемся им по наследству.

Дом был старый, местами встречались прогнившие балки, а по ночам на чердаке гулял вольный альпийский ветер. По углам висела паутина, в доме всегда пахло пылью. Трое парней не хотели заниматься домашним бытом. Они только пасли овец, держали кур да ездили на ярмарку.

Старший — Йороли, вечера проводил в трактире, заливая шнапсом свою потерю. Его невесту, Ханну, обвинили в колдовстве и сожгли после пыток, когда она во всем призналась. Йороли всегда знал, что Ханна невиновна, но оправдать людскую клевету он не мог. Ханна была обычной травницей, лечившей всех больных в деревне. В момент казни он смотрел возлюбленной в глаза, и теперь эти глаза преследовали его повсюду.

Одним прохладным утром братья как обычно ушли в альпийскую долину пасти овец. Выгнав стадо на цветущий луг, братья устроились на валуне за завтраком. Ханс играл незатейливую мелодию на своей свирели. Клаус разломал свежий хлеб и протянул братьям.

— Хлеб, как глина, — обратился Йороли к Клаусу.

— Пеку как умею, — отрезал Клаус, — можешь лучше, делай сам.

— А что, постараться не можешь? Мука неплохая, все условия есть.

— У меня времени на это нет.

— Не о том вы спорите, нам женщина нужна, — Ханс отложил свирель и потянулся за кувшином.

— Ну, хоть молоко вкусное, — вытерев молоко рукавом со рта, сказал Йороли, — а женщина нам и правда не помешает.

— Да, готовить будет, дом в порядке держать, глядишь, да на кое-что другое сойдет, — засмеялся Клаус.

— Да только где ее сыщешь? Деревня у нас маленькая. Бабы либо старые, либо заняты.

— А помните, нам мама рассказывала сказки, и в одной из них говорилось о том, как пастухи сделали себе из соломы помощницу, — Пережевывая хлеб, вымолвил Ханс.

— А, ты про ту пастушью куклу, которая потом ожила, и во всем им помогала? — Ответил Клаус.

— Да, про Зеннентунчи.

— Баба из соломы? — удивился Йороли, — а она колоться не будет? Бред, это все старые сказки.

— Не знаю, а может, попробуем? Соломы у нас много.

— Делайте, что хотите, я в этом не участвую, — Йороли взял свирель и пошел к овцам.

На том братья и порешили.

Вечером на чердаке Ханс и Клаус, под завывания ветра, мастерили куклу. Угольком нарисовали на мешковине глаза, нос и рот.

— Какое-то чучело у нас получилось, — Ханс поправил соломенные волосы куклы.

— И что дальше? — Клаус посмотрел на брата.

— Заклинание.

— А ты его знаешь? — шепотом спросил Клаус.

— Что-то помню, — почесав свои взъерошенные волосы, Ханс наклонился к кукле и зашептал ей что-то на ухо.

— И что дальше?

— Спать дальше. Устал я. Зеннентунчи оживет лишь утром.

Проснувшись на утро, Йороли пошел умыться. Проходя через смежную комнату, где стоял обеденный стол, он оторопел. На столе стояли глиняные горшки с кашей, свежий творог и большой, еще теплый, каравай.

— Вот те на! — Йороли подошел ближе, и наклонился над кашей.

Вкусно пахнет.

В комнату зашли братья.

— Вот это я понимаю, постарались. Не ожидал от вас.

Братья переглянулись.

— Мы ничего не делали, мы не готовили.

— А кто тогда?

Проскрипели половицы. В комнату зашла стройная девушка, в платье из мешковины и соломенными волосами.

— Ты кто? — выпучил глаза Йороли, смотря на незнакомку.

Девушка стояла безмолвно. Ханс и Клаус переглянулись еще раз.

— У нас, что, получилось? — Клаус в полголоса обратился к брату.

— Похоже, что да…

Зеннентунчи убирала дома, кормила кур, доила корову, готовила еду и пекла вкусный хлеб. Братья не могли нарадоваться. Вот только Йороли поначалу сторонился новой домохозяйки. Но потом привык, и даже провел с ней ночь.

Минуло три дня.

Наутро четвертого дня Клаус не пришел на завтрак. Братья думали, что он погнал овец, но когда обнаружили стадо в загоне, они забеспокоились. Погнали овец на выгул, они наткнулись на тело Клауса. Он лежал с неестественно вывернутой шеей на дне оврага.

Все догадки сводились к одной. Он оступился и упал, сломав себе шею. Вот только почему Клаус пошел в горы один, оставалось загадкой.

После смерти Клауса, Йороли очень переживал, что не смог уберечь младшего брата. А безразличное отношение Ханса к случившемуся часто служило поводом для ссор. Ханс будто не обращал внимание на происходящее вокруг. Он был сильно увлечен куклой. Он влюбился. Йороли практически не бывал дома, проводя почти все свое время в трактире. А когда приходил пьяным, начинал новую ссору.

Одним утром после завтрака Ханс пошел колоть дрова, а Йороли отправился в сарай за сеном. Зеннентунчи в это время полоскала белье в реке. Вдруг раздался крик. Ханс вбежал в сарай. Рядом со стогом лежал Йороли, а из его груди торчали вилы.

Вечером того же дня, после того, как Ханс похоронил брата, его как обычно ожидал вкусный ужин.

Зеннентунчи ласково улыбалась, смотря на Ханса.

— Ты что?! Вообще ни чего не понимаешь?! — разъяренно выплеснул Ханс. — Я двух братьев потерял всего за неделю! Какая к черту еда! Какой к чертям ужин!

Миска с курицей ударилась об стену, разлетевшись на мелкие осколки. Парень выбежал из дома и побежал к реке.

Зеннентунчи осталась дома и все убрала, как всегда в полной тишине. После она сняла с себя передник и пошла за Хансом.

Ханс плакал, склонившись над водой, когда ощутил нежное прикосновение к своей щеке.

Прохладные руки Зеннентунчи обвились вокруг шеи. Девушка прижалась к парню.

— Прости меня, любимая. Мне очень плохо…Я знаю, ты не умеешь говорить, но все чувствуешь. Прости меня. Мне очень жаль. — Ханс погладил куклу по руке. — Пойдем домой?

Зеннентунчи еще сильнее прижалась к Хансу.

* * *

Через несколько дней жители деревни Майрхофен в реке обнаружили труп Ханса Мюллера. Когда люди пришли в дом братьев Мюллеров, они никого не застали, только идеальный порядок и соломенную куклу на чердаке.
♦ одобрила Happy Madness