Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВОЕННЫЕ»

4 февраля 2014 г.
Автор: Fragrant

Было у нас в деревне двое парней — дружили шибко, вместе с пеленок, как говорится. Вместе шалили, вместе ремня родительского за проказы отгребали, вместе на дискотеках девушек тискали. Ребята выросли статными, завидными женихами — полдеревни девок за ними бегало.

Вместе решили и в армию идти. Вот только вернулся из армии только один — второй погиб от непроизвольного взрыва боеприпасов вместе с танком. Притом вернувшийся очень часто за бутылкой рассказывал одну и ту же историю...

Они, еще зеленые танкисты после учебки, попали в одну часть, только в разные экипажи. За полигоном был лесок, о котором местные говорили очень много и плохо. Мол, нехорошее место, старое кладбище для некрещеных и самоубийц.

И вот начались учения. Хочешь не хочешь, а танк с его другом был отправлен в лес маскироваться. Танки стоят, ждут, пока пехотники на полигоне отучатся, чтобы потом вступить со своей задачей. Члены экипажей на траве валяются да анекдоты травят.

И вдруг выходит из леса его друг, медленно, шатаясь. Подходит ближе...

Батюшки! Глаз нет, весь в крови, изувечен.

Сразу того парня медики в оборот взяли. Потом давай вызывать мобильную сангруппу, сами курят и нервничают...

Оказывается, у парня уже трупное окоченение наступило — констатировали время смерти еще с раннего утра. А нет, вон лежит — и все видели, как САМ пришел.

Что тут началось!

Офицерье приехало, младших отстранили. Вытянули танк из леса — весь экипаж мертв, без глаз, убит от множественных проникающих насквозь тонким предметом. Как шпагой или проволокой напрочь перешили всех. Следов, кроме солдатских сапог, в лесу нет, да след трака техники.

Приняли решение весь экипаж вместе с танком сжечь.

Потом офицерье рассказывало остальным танкистам, что когда облили танк горючкой и подпалили, у него начала двигаться башня и щелкала затворным механизмом, чтобы выстрелить в группу офицеров. Только нечем — даже холостых снарядов не имелось.

Пока танк полностью не задымился и не сгорел, складывалось впечатление, что его экипаж абсолютно дееспособен и действует слаженно, как для атаки. Мало того, пехота в паре километров уловила спецтехникой обрывки переговоров, как экипаж танка переговаривается между собой по внутренней связи в боевом режиме. Но ведь тела погибших же просто сгрузили вниз, а не рассаживали по местам!

И долго потом вспоминали случай в том леску двадцатилетней давности — то же самое произошло с экипажем нескольких БТР. Что-то солдатиков убило, как длинными шпагами, выкололо глаза, и один мертвый сам пришел к медикам в часть. Только тогда дело не замяли, а разбирательство было с привлечением спецорганов высшего уровня из Москвы.

Единственно, что тот парень жалеет, что не оказался со своим другом в одном экипаже. Погибать — так вместе...
♦ одобрил friday13
Это мне брат рассказал. Он лет шесть назад служил в морском флоте, и было это всё в городке Новоозёрное, что близ Евпатории. Это военный городок, но ночью нельзя пройти в часть даже через КПП, там никогда не бывает чужих. Там плац — всё это закрытое, ограждённое место, и только море, и всё вокруг перекрыто и охраняется, то есть «враг не пройдёт». Да там и спрятаться негде — я знаю, я же ездила на присягу.

Тральщик, на котором служил брат, стоял последним у причала. Справа от него, метрах в десяти — высоченное ограждение из плит, которым заканчивается причал, а за ним — только море, и там эти корабли все стоят. В ту ночь там был только их маленький тральщик «Мариуполь», вернувшийся из учений, больше никаких других кораблей не было.

Так вот, брат рассказывает, что стояли они с другом на вахте. Было около двух часов ночи, в три они должны были смениться. Тут Мотор (такая была кличка у друга) кивает в сторону осторожно так и говорит тихо:

— Я не понимаю, меня что, «глючит»?

Брат смотрит и видит, как со стороны плит, которыми заканчивается причал, бредёт человек. Ростом под два с половиной метра, но он как-то сутулится, весь в лохмотьях, ободранный, волосы такие неряшливые по пояс, и от ноги у него тянется какая-то цепь, а к ней что-то привязано и волочится по асфальту с тяжёлым звоном. Ну, солдаты подняли начали по уставу обращаться к нему — стоять на месте, как попал сюда, документы, пропуск, то, это... А человек идёт, как будто не слышит, сам сгорбленный такой, и бормочет одно и то же: «Как же так? Я тяну, а оно не тянется. Я ведь тяну, а оно не тянется. Как же так?». Всё время повторяет эти слова и не реагирует на моряков. Моряки к тому времени уже изрядно поиспугались и закричали ему — будем, мол, стрелять. Ну как это? У них вахта, а тут какой-то посторонний гражданский забрёл. Да и куда он идёт? Всё ведь перекрыто.

Так вот, друг уже хотел выстрелить (не в мужика, а в воздух — мол, тревога; им можно это было сделать после какого-то предупреждения), а мужчина в этот момент остановился, замер, потом развернулся и пошёл прямо на них. Брат и Мотор тут уже и вправду решили стрелять на поражение — и будь, что будет. Мужик, весь перекошенный, хромой и в лохмотьях, с цепью на ноге, медленно так и уверенно на них шёл. И всё бормотал это своё: «Я тяну, а оно не тянется». И просто шёл к ним. Друг уже прицелился, и тут на брата что-то нашло. Он сам не понял, зачем сказал:

— Мотор, не надо, он не отсюда...

Брат даже не понял, что он имел в виду — просто выпалил это в панике. И это существо — или человек, не знаю — остановилось у самой воды. Моряки едва не кричат о страха, а пришедший этот стоит напротив них — голова всё так же склонена, и они не могли его лицо увидеть — и бормочет уже громче. А потом резко развернулся и пошёл влево вдоль причала. Поскольку во время вахты пост покидать нельзя ни при каких обстоятельствах, брат и Мотор не поняли, куда делся мужик. Просто там никуда и не денешься — впереди всё перекрыто, а рядом море. Они слышали, как он прошёл ещё сколько-то там метров, и цепь эта тянулась позади, а потом всё пропало: и шаги, и бормотание, и лязг от цепи.

Боцман потом сказал, что это существо иногда, очень редко, возникает там, но оно просто проходит мимо. Если стоит больше кораблей, то он вдоль всего причала проходит, и все, кто на вахте, его видят: он проходит вдоль и исчезает. За все два года службы брат видел его только однажды — больше он с ним не встречался.

Брат вот что теперь думает: может быть, существо искало какой-то помощи — может, потому и показывалось там, дефилируя вдоль всего причала. Ему что-то было нужно. Жаль, что никто не выяснил.
♦ одобрил friday13
24 января 2014 г.
В бытность моей службы в пограничных войсках на Северо-Западе я был на проверке в Сортавальском погранотряде. Водитель «УАЗика», парень лет двадцати, по-свойски рассказал мне эту историю.

Как-то раз вдвоем с приятелем он ходил в самоволку. Возвращаясь, решили срезать дорогу через лес. Места вроде знали, но всё равно как-то заплутали. После трехчасовых блужданий увидели свет и вышли на огромную, ярко освещенную солнцем поляну. По поляне, как в замедленном кино, бежали колонной пять-шесть человек очень большого роста (раза в два выше обычного человеческого, по словам парня) в белых одеждах. Увидев бойцов, они все одновременно повернули, как по команде, и так же плавно побежали к ним. Всё это время на поляне стояла пронзительная тишина.

Бойцы сильно труханули и рванули обратно в лес, не разбирая дороги. Через десять минут они вышли на знакомую дорогу.

От той встречи у парней осталось ощущение ирреальности происходившего. Случайных людей, которые могли шляться на ходулях, там не могло быть — все таки погранзона, да и попробуйте на ходулях пробежаться по кочковатой заросшей высокой травой лесной поляне. Да и не было вблизи никаких больших полян.

Докладывать начальству об этом случае, естественно, не стали.
♦ одобрил friday13
6 января 2014 г.
Первоисточник: 4stor.ru

История эта произошла с моим знакомым. На момент нашего разговора, а было это, наверное, году в 1997, ему было примерно 74 года. Прожил он тяжелую жизнь, прошёл всю войну, голод и трудные послевоенные годы. Поднимал, как все, страну из разрухи, работал и вырастил двух замечательных сыновей. Человек он был добрый, не озлобленный на людей, несмотря на свою нелёгкую судьбу. Мы его звали просто — дед Юра. Как-то в разговоре я, тогда ещё молодая девчонка, спросила его: «Деда Юра, а ты в Бога веришь?» — а он так посмотрел на меня многозначительно и произнёс: «Не знаю, девонька, вроде верю, но я Его не видел, а вот то, что видел, до сих пор толком объяснить не могу». Поводов не верить в правдивость истории у меня нет. Наверное, потому что я видела, как этот человек мне рассказывал всё это. Как в какой-то момент у него выступали слёзы, и как трудно ему было это вспоминать, каким тяжелым и серым становился его взгляд — он смотрел куда-то сквозь меня, делая долгие, многозначительные паузы в своём рассказе.

Далее пересказываю от его лица.

«Мне только исполнилось 18 лет, когда началась война, меня сразу призвали, и я был одним из первых, кто увидел этот ужас своими глазами. Мы, мальчишки молодые, были храбрецами. Тогда нам казалось, что мы быстро победим врага, ведь наша великая страна может постоять за себя. На фронт добирались весело, даже с азартом каким-то. В общем, дурачьё — мальчишки сопливые!

Но оказалось, всё не так, как мы думали. Мы по-настоящему узнали, что такое война. Смерть, смрад, окопы, грязь и вши, сон по три часа в сутки на мокрой холодной земле, каша, хлеб и бой — мне тогда казалось, что он не прекращался. Немец пёр так, что мы только успевали отступать, сверкая пятками. Из тех ребят, с которыми я успел сдружиться, в первые же дни почти никого в живых не осталось, все полегли. У меня тогда в голове это не умещалось — как же так, был человек, и нету?..

В первый же мой месяц на фронте мы попали в окружение, положение наше было ни к чёрту. Командир наш — лейтенант чуть старше нас, такой же мальчишка, но смотрели мы на него, как на Бога. А он растерялся совсем. Ему же надо решение принимать, а что он знает-то?.. Единственный наш выход был по болотам, а кругом немцы, и носа не высунуть. Был у нас мужичок один, якут вроде, да имя у него было заковыристое, поэтому так мы и звали его — Якут, а он не возражал. Говорил, что он охотник и много раз сам ходил по болоту, и если мы его слушать будем, то проведёт. А что делать — выхода у нас другого не было, либо под пули, либо в плен, что по нашему воспитанию было хуже смерти. Выбирались мы долго, тяжело, болото прошли за сутки, а потом лесом почти неделю шли к своим. Но добрались. Вышли наконец-то, оголодавшие, оборванные. Но счастью нашему не было границ.

А затем опять бои, отступления. Мне до этого везло как-то, живой, даже ни разу не оцарапало. В этот бой не обошло и меня. Ранение было не тяжелым, в плечо, а вот Якута хорошо покромсало, ногу всю разворотило, я раненый тащил его, окровавленного и без сознания, на себе с поля боя.

Попали мы с ним в разные госпитали — и там-то всё и началось. Сплю я — и вдруг у меня в ушах звон, да такой противный, что аж зубы свело, прям не звон, а писк какой-то. Проснулся, за голову схватился, а у самого аж слёзы из глаз от звона этого. И вижу, перед койкой моего соседа напротив стоит женщина. Да красивая такая, молодая, в длинном платье, белом, и волосы русые расплетены, да по пояс длинные. Она наклонилась к парню и поцеловала его в лоб, рукой так по щеке погладила, как пожалела. И пошла к выходу.

Утром я проснулся и, вспомнив ночное видение, подумал, что это был сон. Посмотрел на койку соседа, а кровать заправлена, и нет его. Спросил тогда у мужиков: «Где товарищ-то?» — а мне говорят: «Да помер ночью, утром только заметили».

А через пару ночей опять повторилось: снова проснулся я от этого звона в ушах, и снова она стоит, совсем рядом перед моим соседом справа, он «тяжелый» был, лежал почти всё время без сознания. Смотрю я на неё, а она красоты неописуемой и черты все какие-то милые, родные прям. Снова она наклонилась, поцеловала его в лоб, развернулась и пошла к выходу, и тут я понял, что не слышу её шагов. Пол деревянный, даже слышно было, как мыши бегают, а тут тихо, только сопение да храп. С меня как наваждение спало, вскочил с кровати, пошел за ней, даже окликнуть хотел, а она прям на моих глазах растворилась в воздухе, как и не было её тут. Стою я и глазам своим не верю. Головой потряс, может, думаю, привиделось мне, даже по щеке себя похлопал. Вышел на улицу, постоял, папироску закурил, ну всё, думаю, тронулся умом-то. А наутро выяснилось, что сосед мой, которого красавица эта поцеловала, тоже помер.

После госпиталя вернулся в расположение своё, и той же ночью опять она пришла, и все, кого она поцеловала в ту ночь, в следующем бою погибли. В общем, понял я тогда, что смерть это была, и как-то мне от этой мысли не по себе стало: я комсомолец, боец красной армии, а тут чертовщина какая-то. Рассказывать никому и не думал — а что я скажу? И сам-то себе не верил, а уж другим рассказывать, так вообще засмеют.

Но вот одной ночью проснулся от звона и в ужасе понимаю, что опять её увижу. Глаза открываю, а она прям надо мной стоит и смотрит на меня, и взгляд у неё такой нежный, теплый, прям как у мамы. Я сказать ей что-то хочу, а язык меня не слушается, и рта не открыть. Ну всё, думаю, каюк тебе, Юра, раз эта пришла. И так мне тоскливо стало, вспомнил я девушку свою любимую, любил я очень одноклассницу свою Люсеньку, даже сказать ей об этом не смог до войны, маму и отца вспомнил и сестрёнку младшую, слёзы из глаз покатились, да так мне себя жалко стало, что не увижу их больше никогда. Стоит эта красавица и всё смотрит на меня, а мне кажется, что целая вечность прошла. Вдруг слышу, откуда-то издалека пение какое-то, как мычание и стук барабанный. Глазами вожу, увидеть пытаюсь. Смотрю — а за гостьей этой Якут наш стоит и мычит что-то нараспев да в бубен бьет, а наряд на нём занятный такой, с верёвочками какими-то да перьями, и бубен этот странный. Мне тогда показалось, что он на индейца похож, как их в книжках рисуют. Красавица та в лице поменялась, хмурая такая стала, глаза серьёзные, черты лица стали острыми какими-то. Она развернулась к нему и растаяла в воздухе вместе с Якутом. А с меня оцепенение спало, да понять ничего не могу, почему она меня-то не поцеловала, откуда Якут тут взялся, он же в госпитале, и что за наряд был на нём, неужто помер товарищ мой? Так и просидел всю ночь в раздумьях своих, да письма родным писал, думал, в последний раз.

В следующий бой шел с полной уверенностью, что убьют меня. Да нет, не забрала почему-то меня краса эта. И дальше воевал, без ранений даже. И не видел больше её. Уже стал посмеиваться над собой. Дескать, ранение сказалось, вот и привиделось, а я тут напридумывал себе ерунды всякой, как бабка суеверная.

Но свела опять судьба меня с Якутом, выздоровел он, и нога на месте, только прихрамывал малёхо. Когда мы с ним повстречались, я обрадовался очень, да на радостях и рассказал про тот случай, когда с бубном-то его видел, рассказал да посмеялся, говорю: «Привидится же такое. Я уж думал, помер ты в госпитале». А Якут сидит, смотрит на меня как-то хитро да с прищуром, улыбнулся одними глазами и говорит: «Тебе жить надо, сыновей растить, а за то, что спас меня тогда раненого, вытащил на себе, я твой должник».

Уж и не помню, сколько времени прошло с нашего разговора, однажды опять разбудил меня звон. Открываю я глаза и вижу, стоит опять она, да улыбается, а за руку держит Люсеньку, любимую мою. Я кинуться хотел к ней, закричал что-то, а они пропали, растворились… Потом узнал из письма маминого, что погибла Люсенька в бомбёжку.

И стала эта зараза, ночная гостья, всех моих близких мне показывать, кого она к себе прибрала, всех друзей, родственников да одноклассников моих, я ненавидел её всё больше, кричал, плакал, как во сне, а она и отца моего привела, и сестрёнку младшую. Выл я тогда как волк раненый, землю грыз от боли такой, а не вернёшь их. Мать от горя чуть с ума не сошла — Галя, сестрёнка моя, от воспаления лёгких в эвакуации умерла, простыла сильно, а какое в войну лечение... Там и похоронила её мать, на чужбине. А отец на фронте погиб, я только в 49-м могилу его нашел, однополчанина его встретил, тот и рассказал, где отца похоронили. Мать всё время писала потом, чтоб берёг себя, если и меня потеряет, не переживёт. Как я ненавидел тогда эту гостью ночную, а сделать ничего не мог.

С Якутом нас судьба развела, и не знаю даже, живой он с войны вернулся или погиб. У кого ни спрашивал, не знает никто. Так и не видел его больше. Только потом, спустя много лет, я услышал про шаманов якутских — может, и Якут мой шаманом был? Ведь это он нас из окружения вывел по болотам. И спас тогда ночью меня от смерти за то, что я его раненого вытащил. Не знаю. И про сыновей он мне тогда сказал, а я внимания не обратил на его слова.

А сыновья у меня много жизней спасли, они врачи оба. Старший — военный хирург, в Афганистане был, сколько жизней он тогда спас, и не пересчитать, а младший по его стопам пошёл и тоже хирургом стал. Вот и думаю я сейчас, прожив жизнь свою заковыристую — может, видел тогда это Якут? Может, знал, что сыновья мои много жизней спасут и многим людям помогут? И для этого он тогда меня вытащил из объятий смерти той, красивой. Но она всё равно своё взяла, зараза — отца с сестрой и дедов моих в войну, а уж после, в 65-м, и мать забрала».

Р. S. Дед Юра умер в 85 лет тихой спокойной смертью во сне в своем доме. До последних дней он находился в ясном уме и твердой памяти. У него пятеро внуков, трое стали врачами. Земля ему пухом и царствие небесное...
♦ одобрил friday13
6 декабря 2013 г.
В последнее время я плохо сплю по ночам. Чувствую, как призрак из далекого прошлого подбирается все ближе и ближе. Краем глаза я стал замечать, как в темных углах шевелятся тени. И шепот, это противное навязчивое бормотание; оно звучит в доме уже почти круглые сутки, но особенно отчетливо — в темный предрассветный час. Моя бедная жена не находит себе места. За этот месяц она будто бы постарела на несколько лет. Умоляет бросить все, уехать отсюда как можно дальше. Но я упрям. И что-то подсказывает мне, что от этой напасти не убежать, не скрыться. Как бы то ни было, я хочу поведать свою небольшую историю.

Случилось мне в начале лихих девяностых одно время обретаться в небольшом поселке на северном Урале. Назывался он как-то в исконно советском духе, Ленинский или Октябрьский, уже и не упомню. Поселок был городского типа, с одной стороны примыкал к местному райцентру, а с противоположной — касался вековечного дремучего леса, простирающегося на сотни километров на север и восток. На краю того леса стояла военная часть, в лучшие свои годы служившая одним из столпов противовоздушной обороны почившего Союза, а ныне почти полностью покинутая и использующаяся в качестве какого-то склада. Личного состава при ней было человек пятнадцать — командир с парочкой офицеров и прикомандированные к части солдаты-срочники для охраны и ведения различных хозяйственных работ.

Командиром части тогда служил отец моей жены, старый полковник. Редкой, замечательной породы он был человек — пока все, кто имел хоть даже самую мелкую власть, окрыленные эйфорией от краха социалистического колосса, «приватизировали» все, что можно и что нельзя, старик просто выполнял свой долг — охранял вверенное ему военное имущество, не воровал сам и не позволял другим. Такие до последнего вздоха помнят, что значит слово «честь». Собственно, жили мы с женой тогда как раз у него — в добротном двухэтажном доме на краю поселка. Старик приходил домой далеко не каждый день, часто ночуя прямо в части, а если и заявлялся, то обычно ближе к ночи.

Однажды, в конце мая 93-го года, полковник неожиданно приехал домой утром часов в восемь. Он был до крайности взволнован и озабочен, искал какие-то документы и делал много телефонных звонков. Сквозь закрытую дверь его «кабинета» было слышно, как он дрожащим голосом, то и дело срываясь на крик, объяснял что-то неведомым собеседникам. Наконец, очень громко послав оппонентов на три буквы и бросив трубку, он вышел из комнаты с кипой бумаг и направился было к выходу, но я успел его перехватить.

— Петр Саныч, все в порядке? Стряслось что? — спросил я у него.

— Да полкараула пропало, пять человек, с АКСами, — горько махнул рукой он. — Ночью по тревоге куда-то подорвались, кто в караулке был, да и исчезли с концом. С третьего и первого постов ничего не видели, не слышали. Со второго часовой сам пропал. В округ пока не звоним.

— Блин, дела. Могу я помочь? — сначала я хотел было пошутить про затянувшийся поход за водкой, но, взглянув на мрачное выражение лица старика, передумал.

— Помочь? Да чем ты, Вовка, поможешь? Я всем «соседям» уже звонил, просил людей на поиски — хоть бы кто отозвался. У всех же «служба», мать их. Зато как надо в Округ, так сразу ко мне на поклон с шампанским — скажите, мол, за меня словечко. Тьфу, — сплюнул он через порог. — Придется самим, в полтора рыла по всему огромному лесу ползать.

— Петр Саныч, я мужиков вмиг соберу. Все же по домам нынче сидят.

— Спасибо, Вова. Будет очень кстати, — старик хмуро улыбнулся. — Только умолчи про масштабы, уж будь добр.

Полковник хлопнул дверью и направился к ждущему его «УАЗику».

Надо сказать, я был обязан старику — ведь он без раздумий приютил нас с женой, бежавших от опасного хаоса и голодной неопределенности большого города. Он не дал нам опуститься, подняв связи и устроив на какую-никакую работу. Хоть мне и жутко не хотелось лазить по лесу, пользующемуся среди местных дурной славой, через четыре часа я в компании пяти человек (все — безработные и злоупотребляющие «беленькой», мои знакомые и приятели) стоял у караульного поста, с которого ночью все и началось. Здесь же находились и все оставшиеся военные. Командир части давал краткий инструктаж.

— Пойдем веером от части, если что, сразу докладываться по рации. По три человека. Петренко — в сторону реки.

— Есть, — ответил грузный капитан, стоящий под вышкой и мрачно смотрящий на негостеприимный лес.

— Лейтенант Василевский — на запад. Я — в сторону города. А вы, мужики, прогуляйтесь на север, с меня ящик «хорошей».

— Хрена я в Могильник сунусь, гражданин начальник. У меня тетка там пропала года два тому назад, — возмутился мой приятель Толик, работавший некогда в поселковом клубе и посему знавший много местных легенд и сплетен. — Места там больно нехорошие, вам любой человек здесь скажет.

Надо сказать, что Могильником называлась у местных глухая чащоба километрах в десяти в глубине леса, приметная тем, что в ней много мертвых деревьев, а еще там якобы часто видели блуждающие огни, да и любую пропажу людей местные списывали на это нехорошее место. Почему чаща так называлась и откуда это пошло, никто уже и не помнил, но определенно одно — еще деды нынешних стариков знали про дурное место и рекомендовали обходить его стороной. А однажды, на заре эпохи социализма, в эти места даже была организована какая-то научная экспедиция, но уехала она вроде как ни с чем.

— Я понимаю. Но людей искать надо. Вы до Могильника просто не ходите, Анатолий. Будем надеяться, что они если пошли на север, то не ушли так далеко.

Полковник, много повидавший на своем веку, не верил в «тонкий мир» и его проявления, и поэтому его внезапное согласие с Толиком заставило меня почувствовать себя несколько неуютно.

— Хорошо, людей как-никак жалко. До Могильника — и обратно, — сказал Толик.

— Спасибо. И будьте осторожны — мало ли, времена нынче неспокойные. Вполне возможна диверсия.

На том и порешили. Один из солдат раздал тяжелые черные рации, по одной на группу. Проверив связь и пожелав друг другу удачи, все разошлись по своим направлениям, условившись вернуться до темноты.

Километра три мы прошли вшестером. Не найдя ничего интересного, решили разделиться. Группа Толика должна была сделать «крюк» на запад и прийти к юго-западной границе нехорошей чащи, а мы, соответственно, к юго-восточной. Прошли еще несколько километров с нулевыми результатами. В тот момент мне даже нравилась наша вынужденная прогулка по лесу — май, ласковое солнце пробивается сквозь ветви деревьев, даря нам свое тепло, звуками выдают своё присутствие невидимые обитатели леса — то заведет свою песенку какая-нибудь птица, то зашуршит кустарником хитрый лис или засопит недовольно в траве еж... Идиллия, одним словом.

Еще пара километров на север. Начали появляться первые сухие деревья, выдавая приближение Могильника. Решили сделать привал. Гриша, один из моих напарников, отошел к кустам, чтобы справить нужду. Я сел на поваленный ствол и начал разворачивать бутерброд, сделанный заботливой женой.

— МУЖИКИ, МУЖИКИ! СЮДА! — завопил Гриша так, что я уронил бутерброд наземь. — НАШЕЛ!

Мы вскочили и с волнением побежали к нему. Гриша показал на невысокий куст, на котором висела солдатская коричневая фляжка. Приятная прогулка закончилась, дело приобретало неприятный оборот. Они были здесь — на самой границе «запретной зоны». Тогда я еще не слышал про «закон Мерфи», но на ум пришла схожая мысль. Все худшее обязательное рано или поздно случается. Надо было сказать остальным, что мы нашли зацепку и что искать стоит на севере.

— Прием, прием. Как слышно? — взывал я к товарищам посредством рации. Безуспешно. После нескольких попыток я неизменно слышал шипение рации. Слишком далеко, наверное. Надо было возвращаться обратно и сказать всем, чтобы начать совместные поиски уже завтра, если солдаты так и не объявятся. Да и приближение вечера уже чувствовалось.

Мы шли обратно. И тут начало смеркаться прямо на глазах. Ну, то есть еще минуту назад светило солнце, а сейчас уже наступили сумерки. И это в мае! Наверное, мы слишком устали и потеряли счет времени. «Такими темпами через несколько минут будет уже ночь», — невесело подумал я. И, как будто услышав мои мысли, тьма не заставила себя ждать, опустившись на наши головы. Мы были застигнуты врасплох — одни во тьме посреди глухого леса.

Делать нечего — мы хмуро побрели в сторону части, да и глаза спустя несколько минут привыкли к темноте. Невесело шутили, то и дело спотыкаясь о корни деревьев. Меня не покидало чувство неестественности происходящего, но я не рискнул заговорить об этом: по лицам товарищей и так видно было, что они думают о том же самом, и накалять обстановку не было смысла — мы и так были на нервах.

И тут началось то, что лучше не вспоминать перед сном. Краем глаза я заметил какое-то движение меж двух ближайших деревьев сбоку. Мы повернулись. Не помню, кто закричал первым — я или кто-то другой. Меж деревьев было нечто бесформенное, отдаленно напоминающее силуэт человека в балахоне, но как бы состоящее из клубящейся тьмы. Знаете, как в свете ночного фонаря двигается мотылек — неясно, размыто и как бы «дергано»? Вот так же двигалось и оно, и двигалось к нам. Двигалось тихо, без звука. Эта штука, это видение — оно как будто источало какую-то неземную, могильную жуть. Стало тошно, по щекам покатились слезы, захотелось лечь и умереть, все потеряло смысл. В мире не осталось места ничему светлому, доброму и вселяющему надежду. Казалось, что это был конец.

Но, к счастью, сработал самый замечательный и полезный спасительный механизм — страх. В панике мы бросились врассыпную. Помню, что я бежал без оглядки, бежал, куда глаза глядят. Помню, что выдохшись, спрятался под корнями огромного дерева. Я сидел и жадно глотал воздух, вне себя от ужаса. Я пытался дышать как можно реже, стараясь не шуметь. Затих и забился под земляной холмик так глубоко, как это было возможно. Тишина. Шли минуты (или, может, быть, часы?). И тут я услышал далекий, протяжный человеческий крик, полный боли и отчаяния. Послышался какой-то шорох в кустах. Ужас с новой силой захлестнул меня, я сорвался с места и побежал куда-то.

Дальше как в тумане. Бегу, перепрыгивая коварные древесные корни. Стоит мне запнуться, оступиться — и меня настигнет что-то жуткое, что-то, сулящее страшный и неестественный конец. Вокруг все больше мертвых, сухих деревьев. Безмолвный ужас почти наступает на пятки. Но тут я увидел огоньки. Они блуждали где-то за деревьями, на самой периферии зрения. Плясали похоронный танец, двигаясь в каком-то жутком ритме. Кажется, меня вырвало прямо на бегу. Я все бежал, а огни все танцевали. Только вперед, лишь бы не останавливаться… Впереди замаячил какой-то холм. Я уцепился за его образ, как за спасительную соломинку. Побежал к нему. Вот уже я почти у самого его подножия… В замедленном темпе увидел перед собой какой-то темный провал. Яма? Овраг? За ту секунду, пока я осмысливал это, мою тело взлетело в бессмысленном рывке в попытке перепрыгнуть это слишком поздно осмысленное препятствие… И вот я лечу вниз.

Конец, с каким-то облегчением подумал я в ту секунду. И провалился в бездну небытия.

Когда я очнулся, было очень холодно. Я лежал на какой-то гладкой поверхности в чем-то мокром и липком. Не мог вспомнить, где я и что происходит. Попытался встать, но тело отозвалось резкой болью. Попытался еще раз, безуспешно. Пока оставил попытки. Начал осматриваться; постепенно глаза привыкли к темноте. Сверху, сквозь дыру в потолке какого-то каменного сооружения, было видно ночное небо. Из «крыши», подобно зубам, торчали гнилые деревянные балки. Я провалился в какую-то могилу, в курган!

С ужасным открытием пришло и понимание происходящего. Я тихонько заплакал, а через минуту снова провалился во тьму.

Вынырнул из омута забытья я уже ближе к рассвету. Серый мягкий свет освещал окружающее пространство гораздо лучше лунного. Где-то сверху робко защебетала птица. Я снова попытался осмотреться. Коридор, длинный каменный коридор. Со множеством боковых ходов. На полу грязь, листья и мелкие кости животных. В стенах то и дело зияли какие-то углубления ромбовидной формы. Вдоль коридора кое-где был сломан «потолок», впуская неяркий свет и освещая отдельные участки. Слева был глухой завал.

В дыру сверху не вылезти, слишком уж высоко. Остается только искать выход из Могильника (так вот почему это место так назвали, с мрачным удовлетворением подумал я). Ощупал голову, обнаружил здоровенную шишку на лбу. Голова сильно болела. Болела и левая нога, но перелома вроде как не было. С трудом встал, и опираясь на стену, двинулся к ближайшему источнику света.

Коридор был очень длинным. Из темных провалов дул теплый, спертый воздушный поток. А еще оттуда пахло угрозой. Но я был настолько изможден, что страху просто не осталось места, были лишь какой-то фатализм и безразличие. Хуже уже не будет, думалось мне. Перевел дух у маленькой дырки в потолке. До следующей было далеко, метров сто, и под ней… что-то было? Я не мог толком различить. Интуиция вспыхнула красным светом, снова начала накатывать жуть. Но делать нечего — сзади тупик. По мере приближения все отчетливее становились очертания объекта. Это была тонкая и неподвижная фигура, сидящая на каком-то подобии каменной скамейки под самым провалом, хорошо освещенная. Я замер, не в силах двинуться и молясь всем богам, чтобы это была всего лишь статуя или мертвый, истлевший скелет. Прошло несколько минут, фигура не двигалась. Осторожно, держась за стену, я подошел поближе. Фигура была одета в истлевший белесый балахон. На голове была почерневшая от времени деревянная маска необычайно искусной работы, вся в резьбе и причудливых завитках. На месте глаз были два черных провала. На коленях лежали белые костяшки кистей. И все-таки это всего лишь труп, с облегчением подумалось мне. Я невольно залюбовался маской, так она была красива в сером неуверенном свете.

Внезапно вспышка боли рассекла мое сознание подобно молнии, начинаясь в поврежденной ноге и отдаваясь по всему телу. От неожиданности я вскрикнул, и крик мой гулким эхом отдался в коридоре, умножаясь и искажаясь. Шума я наделал изрядно, и если тут был кто-то кроме меня, он тут же узнал об этом. Я замер в ужасе, не в силах пошевелится. Смотрел на маску, просто не мог оторвать взгляд. Она… притягивала.

И тут ее обладатель поднял на меня взгляд, дернув головой и уставившись в меня пустыми провалами глазниц. Поднял так неестественно резко, что я даже не успел испугаться. Вперился в меня невидимым взглядом. От ужаса у меня потекли слезы и застучали зубы. Я был парализован страхом, мыслей в голове не осталось, была только тьма этих бездонных глазниц. Шли мгновения, а мы все смотрели друг на друга, живой человек и навье, пришедшее из ужасных, липких кошмаров. Смотрели и не двигались. Почему он не убьет меня, не пожрет мою душу? Чего ждет? Казалось, что игра в гляделки с древним ужасом будет длиться вечно, и я обречен стать таким же как он, истлевшим призраком прошлого. Но тут ужасное безмолвие было прервано гулким звуком из глубин кургана. В глубине как будто упало на каменный пол что-то металлическое, звонко отозвавшись эхом в окрестных коридорах. И тут навье пошевелилось второй раз, повернув голову на источник звука. Его взгляд на мгновение отпустил меня, и я страшно закричал. Поток теплого воздуха из глубин принес аромат тлена. Я услышал тихий шепот. Вспомнилась сущность, чуть не погубившая меня в лесу.

В следующие мгновения все происходило очень стремительно. Призрак снова повернул голову-маску ко мне, схватил меня за руку, а второй резко указал на один из пяти ближайших проходов. Ужас отпустил, я вырвался и что есть сил побежал туда, куда указывала мертвая рука. Какой-то голос внутри говорил мне, что так надо. Коридор шел под небольшим уклоном вверх, и воздух в нем был свежее, чем внизу. Пробегая вверх, я отстранённо отметил, что в расширении коридора на одном из каменных столов аккуратно лежали пять автоматов, а рядом с ними покоились тронутые ржавчиной тусклые клинки. Над столом было что-то вроде истлевшего гобелена.

Вверх! Показался тусклый свет, дохнуло утренней свежестью. Еще несколько мгновений, и я был на свободе. Восходило солнце.

Меня нашли через несколько часов где-то на границе Могильника. Говорят, я смеялся и все упоминал какого-то ангела-хранителя. Двух моих друзей, бывших со мной, так и не нашли. Моему рассказу поверили почему-то сразу и безоговорочно, свернув поиски. Поклялись никому не рассказывать о произошедшем.

Дальше были два года психиатрической больницы. Ночные кошмары. Освобождение. Обычная человеческая жизнь, с ее радостями и горестями. Двадцать самых обычных лет.

Сейчас май 2013 года — ровно двадцать лет с момента тех событий. Пока я писал этот текст, шепот стал громче. Едва ощутимо пахнет тленом. Утром на полу спальни я обнаружил землю. Тени перестали стесняться меня и зажили своей жизнью. Тогда, двадцать лет назад, я оставил в том кургане свою кровь. Долго же ты меня искал, жадно, со свистом всасывая в мертвый череп ночной воздух, пытаясь уловить тот самый волнующий аромат. Но я не боюсь тебя, ночной морок. Нет, уже нет.
♦ одобрил friday13
В армии я служил в показной части МЧС на должности писаря — целыми днями у компьютера, куча бумаг, но зато всегда можно было попить чайку и откосить от тяжелой рутинной солдатской работы, какой у нас в части было много. Туда, в канцелярию, я попал только через два месяца службы, после КМБ и принятия военной присяги. Эти два месяца я много общался с одним парнем, кажется, из Солнечногорска. Как-то во время разговора мы затронули религиозную тему и много спорили. Он был убежденным атеистом, не верил ни во что сверхъестественное, я же удивлялся, почему он не допускает хотя бы возможности существования чего-то подобного. После присяги он ушел в роту охраны, и я его не видел долгое время. Поговорить нормально нам удалось только спустя полгода службы. И в этом разговоре он стал рассказывать мне о странных вещах, которые происходили с ним в карауле, и как теперь ему страшно в них ходить.

Первая история была о странной паре, которую он увидел на маршруте. Это были две дамы в платьях, которые шли вдоль забора перед ним во время ночного обхода. Они не спеша гуляли и разговаривали на французском. Он не сильно удивился — ночью иногда ходили люди в гражданской одежде, часто это были члены семей офицеров, либо же сами офицеры, возвращающиеся с «корпоративов» или дней рождения. Он шел за ними некоторое время на расстоянии 5-6 метров, потом забор закончился поворотом направо, и дамы свернули. Но когда он несколькими секундами позже дошел до этого поворота и посмотрел, куда они пошли, никого уже не было. Он мне показывал потом это место днем. Это просто освещенная фонарными столбами дорога метров в 150 между двумя огороженными сетчатым забором складами, без каких-то входов или дыр в заборе. В завершении рассказа он сказал, что женщины были одеты в пышные старинные платья, и у каждой было по сложенному зонтику.

Следующая история была про фонарные столбы. В такой же ночной обход он шел по дороге, по одной стороне которой стояли работающие фонарные столбы. В какой-то момент, когда он поравнялся с одним таким столбом, он погас. Парень отреагировал нейтрально и пошел дальше, но когда поравнялся со следующим, тот погас тоже. Так происходило с десятью фонарями. У парня уже играли нервы: впереди горел свет, а за ним была темнота. Ему стало страшно, он обернулся, и тут все эти фонари загорелись снова, как по команде. Он постоял так некоторое время, посмотрел по сторонам — никого, все тихо, все фонари горят нормально. Но когда он обернулся опять, все эти же фонари погасли снова, причем не одновременно, а по порядку, но уже быстрее.

Еще он рассказывал про поведение караульных собак. Караул состоит из трёх солдат из роты охраны и одного солдата-кинолога с собакой. Неоднократно были случаи, что на маршруте собака падала на землю, начинала громко скулить, зажмуривать глаза и трястись несколько минут, отказывалась выполнять команды и никуда не шла, а потом, как ни в чем не бывало, вставала и шла себе дальше. А собаки там далеко не слабые или глупые — дрессированные и дисциплинированные...

Сослуживец рассказал еще несколько историй, но это уже были пересказы от офицеров его роты и контрактников. Самой интересной была история про «чёрта». Суть в том, что у в этой части есть несколько закрытых КПП. Закрывают их или из-за ненадобности, или же из-за некоторых несчастных случаев, ЧС, различных происшествий. Одним таким случаем было фиксирование на пленку «волосатой» маленькой фигуры с кривыми ногами, которая сидела на воротах КПП и била по ним ногами. Причем эти ворота снимались двумя разными камерами с двух сторон, и еще стоял один караульный с рацией. Оперативный дежурный приказал доложить этому караульному, что происходит с воротами, а тот ответил, что ничего там нет, просто они гремят от ветра. Кстати, эту же историю я слышал еще от двух военнослужащих, совсем не знающих друг друга.
♦ одобрил friday13
Родился я и жил долгое время в одном из закрытых военных городов Союза, в каком именно — значения не имеет, скажу лишь, что антураж был соответствующий: городок стоит посреди леса, образовывая собой своего рода опушку; выехать нельзя, по городу снуют солдаты внутренних войск и советская милиция, в свидетельстве о рождении записан совершенно другой город, и всегда просто до ужаса пасмурно — как будто ходишь в солнцезащитных очках. Сейчас я могу сказать, что все это компенсировалось тем, что, в частности, материальное снабжение было налажено, как надо: на прилавках всегда была вареная колбаса и туалетная бумага.

Было мне 13 лет, когда в очередной раз я и мой друг Коля пошли по грибы, взяв спички, топорик и корзинки. Ближе к вечеру мы еще в леске сидели вблизи от ровного прямоугольного пространства, свободного от деревьев — этакая просека, что ли. Поговаривают, что там был стрелковый полигон. За ним, это мы точно знаем, был еще лес, где стояли какие-то странные сооружения, в которых сидели вояки. Идти туда не было смысла — развернут домой. Мало того, к тому времени корзины ломились от тяжести, а костерок уже слабо курился.

И вдруг на землю опускается та самая страшная темень, от внезапности появления которой даже в черте города мгновенно впадаешь в панику. Идешь, бывает, по улице из школы, пасмурно, как обычно. И тут вдруг становится несравнимо темнее, поднимается ветер, в лицо летит песок, на небе всплывают тяжелейшие облака, и у прохожих лица становятся ужасно угрюмыми. Вот такой сюрприз застал нас в лесу. Ладно, в лесу — но чистая степь полигона делала обстановку еще более жуткой. Я повернулся направо, и знакомая дорожка через лес улыбнулась мне лучиком повседневного уюта... Ага, конечно. В ту же секунду Коля неистово двинул мне по плечу, заорав что-то неразборчивое. Я обернулся...

«Твою мать», — только и мог я думать. Полигона и всего за ним не было. Не было в принципе. Вместо них был черный цвет. До ужаса черный. Коля схватил меня сзади за волосы и направил мой взгляд вверх, в небо, а потом ровно под ноги. То, что я осмыслил, заставило меня подпрыгнуть на метр в высоту, честное пионерское. Сверху застыл какой-то шар, покрытый белыми и черными полосами наподобие зебры. То, что данный раскрас образовывал собой ужасающую физиономию наподобие фантазий пьяного сатаниста — это дошло до меня еще через секунду. Но самое ужасное — я понял, что черный цвет отчетливо двигался, собираясь коснуться носков моих кед. Собрав все факты воедино, я синхронно с Колей то ли заревел, то ли заорал, и бросился наутек. Судя по звукам сзади, Коля тоже побежал, но мне было совершенно параллельно на него.

Я не помню, сколько прошло времени и как я пришел в себя, стоя около одинокой бетонки посреди леса — той единственной пуповиной, которая соединяла нас с остальным Союзом. То, что я увидел, заставило меня убедиться, что увиденное — не результат переутомления. По дороге растянулась передвигающаяся на высокой скорости мотострелковая колонна. Военный автоинспектор с огромной красной звездой на белой каске, шедший сразу перед командирским бронетранспортером, из окна «УАЗика» махал флажками. А в хвосте колонны тянулись такие диковинные машины, которых я никогда не видел.

Я молча побрел вслед этой технике. Опять же, следующее, что помню — стою возле здания горкома и наблюдаю картину ужасной суматохи. Во-первых, здание и некоторая прилегающая к нему территория были окружены морскими пехотинцами в черных бушлатах, стоящими лицами внутрь круга. Вход в само здание был перекрыт двумя черными «Волгами» и стоящими рядом людьми в штатском с «калашами». Рядом со мной генерал в форме с голубыми петлицами орал в трубку, торчащую прямо из багажника грязноватых «Жигулей»:

— Мне насрать! Взлетят, и не одна, а две эскадрильи! Повторяю — взлетят!

Я было пошел дальше, но тут ко мне подошел какой-то домоуправляющий со смежной улицы — не помню, как его звали. Он вывел меня из кольца, и мы пошли по улицам города. Вдруг в воздухе раздался вой сирены — я его слышал в фильмах, а здесь — никогда. Вскоре, услышав лязгания крутящегося засова, я оказался среди таких же ничего не понимающих жильцов в бомбоубежище.

Не знаю, сколько времени прошло, но я не смог закрыть глаза. Может, прошло несколько часов. Или день, или два. Потом домоуправляющий сказал, что из радиоточки передали, что можно выходить. Отперев тяжеленный засов, мы начали выходить. Обычное утро, рассвет, по площади расхаживают гаишники с автоматами. А я шел, боясь поднять голову вверх и увидеть зеброидную физиономию, будто зверский оскал на чьей-то голове. Я дошел до дома, открыл дверь. Меня ждали объятия родителей. Им я сказал, что все расскажу потом.

После, когда они вернулись с работы, а я из школы (где нам сказали о том, что проводились широчайшие по размаху всесоюзные военные учения за последние 15 лет), я рассказал маме обо всем. И вдруг, будто поняв, что что-то забыл, сказал: «А Колька-то где?». Мама сказала, что тетя Зина (а моя мать и мать Коли были подругами) завтра пойдет в милицию.

Неделя прошла спокойно. Все успокоились, и во всем городе появился весело-боевой коммунистический настрой. Но не у меня. Потому что ровно через неделю мама, взяв отгул, повела меня в больницу к Коле. Он лежал, весь перемотанный кровавыми бинтами. Я, взглянув в его черные, не имевшие никакого выражения глаза с растянутыми в улыбку губами, сказал: «Коль!». Он только повернулся на другой бок. Тетя Зина хрипло сказала: «Он ни с кем не разговаривает. Не только с тобой. А они ничего не хотят рассказывать. Говорят, что он был утыкан какими-то железяками».

После того дня в моей жизни поселились постоянный страх и депрессия. Мои одноклассники не понимали, чего я такой хмурый и не хожу играть в футбол.

Через два месяца мне вроде стало нормально. Но затем я услышал новую весть — Коля, только что выписанный из больницы, дома прошел сквозь стену и не вернулся. «Сижу я ночью, читаю и вдруг вижу — Колька идет, вроде в уборную. Посмотрел на меня, покрутил головой. И вроде в дверь вошел. Полчаса его нету, час. Открыла дверь — там никого», — только и рассказала Зинаида Алексеевна.

Однажды после школы я, вместо того, чтобы идти домой, пошел к полигону. Когда я туда дошел, страха у меня не было. Но что-то здесь кардинальным образом изменилось. То ли желтый цвет был более желтым, то ли комаров больше... Случайно посмотрев вниз, я увидел угольки того самого костерка. И тут меня пронзила такая тоска, такое отвращение к жизни, что захотелось бросить ранец и уйти, все равно куда. Может, даже покончить с собой. Но я лишь сглотнул, развернулся и пошел домой. Потому что я знал, что коммунисты — люди будущего. Что меня ждет работа, семья, черт побери, даже тачка-дачка-собачка... Черт, ради этого определенно следовало жить.
♦ одобрил friday13
Расскажу о единственной до ужаса странной истории, что произошла со мной и моими сослуживцами. Так случилось, что после окончания университета я добровольно пошел в армию. Девушка тогда как раз меня бросила (5 лет встречались с ней), нормальной работы без опыта в областном центре не предвещалось, так что я сбрил к чертовой матери длинные волосы и сдался в военкомат. По здоровью А1 присудили, психологические тесты сдал на отлично — попал в спецназ ГРУ в Тамбове.

Служба службой, со всеми вытекающими. Жуткие нагрузки, постоянный бег, изматывающие наряды, поначалу дедовщина, голод, драки, парашют, стрельба из всех типов оружия... И была у нас такая штука, как ТСУ — тактико-специальные учения. На них нужно было выполнить поставленное задание в составе РГСпН. Нужно было незаметно проникнуть в район разведки, не спалившись перед отцами-командирами, которые, напившись огненной воды, рассекали на «Уралах» по дорогам, что находились в условленных районах разведки. Если группа спалилась, то она условно считалась уничтоженной и снималась.

На выполнение задания у нас была неделя, и мы обязаны были раз в три часа докладывать командиру роты или старшине о состоянии РГ и квадрате, в котором находимся, чтобы самим не потеряться. Вся ответственность за оружие и личный состав лежала на старших групп моего призыва, и на мне в том числе. А дело было зимой. В лесах, что вокруг Тамбовской области, сугробы были по пояс. Группа шла через лес в чулках от ОЗК — это было единственное, что хоть как-то спасало ноги от влаги. Спали обычно прямо на снегу, поближе друг к дружке, чтобы не замёрзнуть (спальники и плащпалатки были, разумеется, но не грели). Воду добывали, растапливая снег в котелках. Одну сигарету курили на всю группу — по две затяжки. В общем, жесть была полная.

Утром 4-го дня пути к мосту, который нам было необходимо подорвать, следуя заданию, мы поняли, что сбились с курса и вообще находимся чёрт знает где. Ориентиром, к которому мы шли по карте, компасу, азимуту и прочим достижениям навигации эпохи Магеллана, была железная дорога. По расчетам старшего разведчика головного дозора и старшего группы мы уже давно должны были быть в окрестностях станции, но никаких намёков на неё и близко не было. Собрались, посовещались и поняли, что всё — заблудились. По инструкции, нужно было срочно вызывать группу эвакуации — то есть провалить задание и сдаться. Но не хотелось позориться на всю бригаду. И мы решили, разойдясь в разные стороны по дозорам, попытаться понять, где мы вообще находимся, а через час встретиться на этом же месте, следуя обратно по собственным следам.

Разошлись. Мы с моим тыловым дозором шлялись весь час по целинному снегу и дремучему бурелому, потом пошли назад, плюнув на всё. Ребята из головняка уже вернулись и дожидались нас и пацанов из «ядра». Мы сказали, что никаких ориентиров не нашли. Но наш старший (буду звать его «Б.») обрадовал нас, сообщив, что нашел действующую ЛЭП, вдоль которой мы и пойдем дальше. На карте примерно в 30 километрах от станции ЛЭП была обозначена. Вернее, их было нескольно, как уж он так чудно сориентировался — его проблемы. Все собрались, устроили привал, поели галетов с чаем, покурили сигарет и пошли дальше. Последний сеанс связи не получился, а последние два до него проходили в условиях ужасных помех. Но нам было плевать — хотелось поскорее закончить эту затянувшуюся прогулку. Еда заканчивалась, и нам уже порядком надоело днями напролет идти друг за другом след в след по пояс в снегу.

ЛЭП, к которой мы вышли, была ужасно ветхой — столбы деревянные и трухлявые, кое-где прогнившие полностью, черно-зеленые, покосившиеся в разные стороны. Мы шли вдоль неё очень-очень долго, тем более, что скорость была черепашьей в лучшем случае. Начало смеркаться, а мы всё шли вперед. Плечи ныли от рюкзаков и оружия на них. Мы с одним из снайперов — моим лучшим армейским другом — рассказывали друг другу всякие истории из жизни на гражданке и мечтали о том, как сильно будем кутить по приезду домой. Так и шли. От «ядра» мы отстали порядочно, парней из головного дозора видели только слегка. Их навьюченные фигуры в белых маскхалатах мелькали среди деревьев, как призраки.

Тут по внутренней связи передали: «Стой». Мы остановились. Потом из рации донеслось:

— Пацаны, вижу впереди дом. В окошке свет. Общий сбор, давайте бегом.

Мы, пригнувшись, догнали остальных. Пацаны уже полусидя-полулежа курили и по очереди смотрели в «Б8». Бинокль дошел и до нас. Мы без особого интереса изучили ветхую, облезлую халупу. Лично мне так вообще было наплевать. Хата была похожа на старую, полуразвалившуюся дачу с торчащими остатками гнилого забора по периметру. В окне тускло горела лампочка без абажура, свисающая с потолка. Для себя я отметил, что ЛЭП, вдоль которой мы шли, круто сворачивала вправо — вглубь леса. В общем, полежали немного, поговорили. Пулеметчик нашего призыва уверял, что раз вокруг больше никаких домов нет, то это старый домик егеря.

Решили выведать у хозяев, где мы находимся, спросить дорогу до ближайшего хоть чего-то похожего на населенный пункт, а попутно поклянчить еды и курева. Головняк и половина «ядра» осталась на месте с нашими рюкзаками, а мы, взяв с собой только оружие (его нельзя никому отдавать и передавать), направились к домику. Дорожка до него была уже дня три как занесена, и, судя по всему, её не чистили вообще, а только изредка ходили. Калитку занесло, и мы прошли через огромную дыру в заборе — точнее, там целой секции не было. По такой же заснеженной тропке подошли к крыльцу и постучались.

За дверью послышался странный шорох и несуразное топание. Мы постучались ещё несколько раз. Начали в окна заглядывать, кричать что-то вроде: «Откройте, пожалуйста», «Солдаты на учениях заблудились». И тут свет в домике погас. Молодой пацан, наш санинструктор с младшего призыва, в голос засмеялся, мол, забоялись хозяева спецназовцев, но, получив по затылку от пулеметчика, быстро заткнулся. Старший вызвал по рации:

— Ну, что там у вас?

— Чёрт знает. Не открывают, и всё. Свет погасили, — ответил я.

— Я вижу. Достучитесь до них как-нибудь. Скоро стемнеет, а мы вообще не знаем, где мы и куда двигать.

Пацаны маячили спереди у погасших окон, а мы со снайпером из Смоленска решили подёргать дверь на себя. Не рассчитав силы, он дернул так, что трухлявая дверь с треском вылетела. Мы переглянулись. Из сенок пахнуло теплом и чем-то настолько мерзким, что мы отскочили. Остальные наши пацаны подбежали поближе, обступив крыльцо. По рации Б., наблюдавший с остатком группы из укрытия, выругался. Я отошел на несколько шагов, доложив, что дверь выломана, впереди темно и воняет, и что, судя по всему, в дом ведет ещё одна дверь. Б. сказал, чтобы мы входили — я, СВД-шник и ещё один парень с моего призыва, а «бобры» (младший призыв в спецназе так называют, так как все «духи» — это бородачи в горах) обошли дом сзади. Мы так и сделали.

Заходим, постоянно спрашивая о наличии в доме людей. Чёрт возьми, пишу сейчас это и вспоминаю, как потом писал рапорт о происшествии на ТСУ... Втроем входим — фонарик высвечивает кучи каких-то тряпок, разорванный в клочья матрас с торчащей ватой на полу, снайпер открывает одну из дверей слева от нас и сразу закрывает. «Там толчок», — говорит. Воняет жутко. Мы постучали в дверь напротив — ничего.

— Эй, откройте пожалуйста! Заблудились мы немного, помогите сориентироваться, хозяева!

И тут сзади дома раздался громкий крик матом, и мы увидели, как «бобры» бегут от дома. Один «чиж» повернулся к нам и крикнул:

— Бегите, пацаны, там п***ц! — и побежал дальше в сторону, где были наши остальные ребята.

Моя рация захрипела, Б. спросил:

— Что за херня? Куда «бобры» щемятся?

Я оглянулся на них. Третий парень, который был с нами (разведчик-сапер), кричал им:

— Вернитесь, придурки!

Сразу после его крика я услышал, что топот по ту сторону двери возобновился. Только он был уже быстрее, резче и сопровождался каким-то непонятным полухрипением-полумычанием. Будто немой какой-то что-то пытается сказать. Кто-то бегал по дому и выл. Я занервничал, пацаны тоже. Всё это происходило в считанные секунды. Почувствовало моё сердце, что надо отойти. Снова затрещала рация. Б. кричал: «Срочно отходите, срочно бегите к нам, пацаны, повторяю, бегом к нам!». Он кричал так, что его крик доносился до нас со стороны леса. Мы выбежали из сеней дома, инстинктивно вскинув оружие. Ребята со стороны леса двигались к нам через сугробы. Я зажал тангенту и спросил:

— Что за фигня? Что с «бобрами»?

Что мне ответили, я уже не расслышал, так как снайпер, заглянувший в окошко дома, резко отпрянул от него с криком:

— Е***ть, двигаем!

Я не сразу сориентировался, куда надо бежать и что делать, успел только пригнуться. В этот момент разбилось стекло дома. Разбилось изнутри. Вместе со звуком бьющегося стекла я услышал сумасшедший рык, нечеловеческий. В то же мгновение увидел длинный черный ствол. Вспышкой грянул выстрел. За ним сразу же второй. Рычание продолжалось. В радейку рацию с двух каналов подряд летело: «Уходите, бегите!».

Мы втроем — уже не помню, как — бежали по сугробам со стороны сеней, чтобы, сделав круг, выйти к нашим ребятам. Не помню уже, кто и чего в тот момент кричал, но было по-животному страшно. Патроны у нас были только холостые, и то калибра 5.45 у автоматчиков, чтобы после успешного выполнения учебного задания обеспечить эвакуацию группе. Рык из дома был слышен отлично. Следом прогремели ещё два выстрела...

По рации парни говорили, чтобы мы бежали к ним на то место, где мы остановились до чудного похода. Прибежали. Пацаны сидят-лежат ошалевшие. Глаза дикие у всех. «Бобры» вообще на измене — дальше всех от дома. Мы сказали, что целы. Б. сказал, что там какой-то мужик с двустволкой палит из окна. Но, что самое веселое, по словам «бобрят», сзади дома они увидели раскопанную яму. Свежую. В которой валялся вниз лицом посиневший труп женщины. В остатках одежды. Мы испугались ещё сильнее, и тут раздались ещё два выстрела. Дробь просвистела по веткам намного выше нас.

Мы сразу дали такой скорости, что только ветер в ушах свистел. Нереальными скачками неслись. Нам было легче намного, наши рюкзаки у «бобров» были. Так. по своим следам, мы проскакали чёрт знает сколько. Судя по усталости и по тому, что стемнело — около 10 километров. Упали. Начали выходить на связь — а вот вам, связи нет. Встали, понеслись дальше. Потом были сигнальные ракеты каждые несколько километров, постоянные звездюли радисту — связи всё равно не было. Уже глухой ночью, вусмерть вымотавшись, вылезли к железной дороге. Ночевали на каком-то безымянном полустанке с торчащим из-под снега железнодорожным указателем. Спали по очереди по полгруппы. Без костров. Утром бежали вдоль железной дороги. Потом связь состоялась — оказывается, нас уже давно искали. Помню, как приехали «Уралы», как орали командиры. Потом были рапорты и допросы...

В общем, такая вот история. Можете сколько угодно презирать бравых спецназовцев, что испугались и убежали, но на наших плечах лежала ответственность за личный состав и оружие, и можно было в случае чего реально загреметь в тюрьму. Отписываться и беседовать со всеми от замполита до психолога нам пришлось долго. А ещё нам было запрещено болтать об этом в части, да и за её пределами. Сейчас уже прошла куча времени, и я решил поделиться этой историей.
♦ одобрил friday13
28 октября 2013 г.
Автор: Darkside

Артиллерийский обстрел попавшего в окружение бронепоезда красноармейцев длился более двух часов. Под ударами снарядов вагоны этой идеальной машины для убийства превратились в груду пылающего металла. Неожиданно наводчик одного из орудий промахнулся, и снаряд угодил в расположенный неподалеку курган, разрушив захоронение скифской жрицы. Взрыв разметал по февральскому снегу золотую посуду и украшения, подняв из глубин земли мумию с яшмовыми бусами на шее. Солдаты, склонившиеся над «древней гостьей», в страхе отпрянули от трупа: они увидели, как мумия улыбнулась им, и услышали тихий женский смех.

— Панихиду бы по ней надо отслужить, ваше благородие, а то не дай бог, беда случится, — сказал старый денщик командующему батареей, штабс-капитану Антону Селезневу.

— Брось, Архип, — с раздражением ответил ему офицер. — Мы своих погибших хоронить не успеваем. Стану я во время боя просить полкового священника служить панихиду по древним мертвецам...

На следующий день после боя от странной болезни стали умирать артиллеристы, а штабс-капитан Селезнев был найден повешенным в своей палатке. Ожидая приезда военного следователя, полковой врач и священник приступили к самостоятельному расследованию. Военный врач Сергей Серафимовский за свою многолетнюю практику впервые сталкивался с подобными симптомами у больных — неожиданно, крепкий и здоровый мужчина начинал жаловаться ему на сонливость, головокружение и боли в сердце. Затем у больного начинались галлюцинации, после которых пациент умирал. Каждый раз, когда врач констатировал смерть одного из бойцов, поблизости ему чудился тихий женский смех.

Увлекающийся историей и археологией отец Николай обратил внимание, что череда необъяснимых смертей очень напоминает скифские легенды об асстриях — древних созданиях, пришедших в наш мир на заре человеческой истории. Античный историк Геродот дал им название «похитители душ», так как эти существа, по преданию, питались исключительно душами молодых мужчин и женщин. Им поклонялись племена скифов, принося в жертву пленников. Они верили, что асстрии проникают во вражеское племя и пожирают души их воинов, принося удачу в битвах тем, кто им поклоняется.

Несмотря на то, что полковой врач от природы был рассудительным человеком, ему пришлось допустить, что в этом деле замешано нечто сверхъестественное. Отец Николай решил провести заупокойную мессу по душе усопшей язычницы, после чего офицеры сожгли мумию и развеяли ее прах.

После этого череда необычных смертей прекратилась, а оставшиеся в лазарете солдаты быстро пошли на поправку.

Дальнейшая судьба участников этой истории остается неизвестной — жестокие события революции и последовавшей за ней Гражданской войны окончательно стерли из памяти людей этот странный случай, оставив память о нем лишь на пожелтевших страницах архивных документов.
♦ одобрил friday13
28 октября 2013 г.
В годы Второй мировой военнослужащие вермахта иногда описывали необъяснимые явления. Описания эти с пометкой «совершенно секретно» направлялись в военную разведку. К числу наиболее загадочных историй относится рапорт лейтенанта Клауса Штейнле, который командовал танком в дни сражения под Москвой.

По словам лейтенанта, при продвижении по Волоколамскому шоссе его танк был подбит выстрелом из противотанкового орудия. Клауса выбросило из люка взрывной волной. Приходя в себя, он пробрался в танк. Экипаж был мёртв, башню заклинило, но танк был способен двигаться, а горючего было достаточно. Дождавшись ночи, лейтенант попытался отогнать танк с нейтральной полосы в расположение своих частей, но из-за темноты и снегопада сбился с курса и, очевидно, каким-то чудом сумел прорваться в тыл русских и к утру выйти к окраинам Москвы.

Советская столица поразила лейтенанта широкими автобанами, развязками, зданиями невероятных размеров, обилием проводов и фонарных столбов. «Город будущего» — так описал лейтенант свои первые впечатления от Москвы. Но город этот казался совершенно покинутым, всё было завалено снегом, и Клаус Штейнле принял решение двигаться в сторону центра.

Удивило обилие автотранспорта на улицах: красочные автобусы и фантастического вида автомобили были брошены как попало, по-видимому, в спешке. Среди них часто попадались машины знакомых марок — но совершенно невероятного вида. На одном из перекрёстков, например, танк буквально врезался в автомобиль с эмблемой «Фольксвагена». Но этот «жук» был в несколько раз больше привычного всем «жука», а обтекаемыми формами напоминал скорее фюзеляж самолёта. Чем дальше, тем больше становилось брошенного транспорта. В конце концов, продвижение сделалось невозможным, так как, продираясь сквозь месиво брошенных машин, можно было повредить гусеницы.

Клаус Штейнле решил идти пешком. Казалось, что он путешествует по Всемирному центру торговли. Никакой советской символики и портретов Сталина. Ничего, напоминающего о войне. Кругом было изобилие рекламы на всех языках, в заброшенных магазинах — множество невиданных товаров. Но на всём лежал слой пыли, и кругом не было ни души. Ещё ближе к центру города на улицах, зданиях и автомобилях начали попадаться замёрзшие трупы людей. Все мертвецы были хорошо одеты, а на телах не было видимых травм. Затем началась полоса разрушений: некоторые здания рухнули, в других были выбиты стёкла. Но это выглядело не как последствия войны, а скорее как результат землетрясения.

Миновав жуткие руины, Клаус упёрся в гигантский вал, представляющий собой хаотическое нагромождение обломков домов, искорёженных машин и изуродованных человеческих останков. Взобравшись на него, Клаус Штейнле увидел перед собой зрелище, от которого захватило дух: перед ним простиралась чудовищных размеров воронка или, скорее, котлован с почти отвесными стенами. Дальний край его терялся в дымке, но, по оценке бывалого танкиста, расстояние было около пяти километров. Весь этот гигантский круглый резервуар был залит водой, которая, несмотря на суровую зиму, была свободна ото льда.

В этот момент Клауса осенило: Германия всё-таки сумела применить своё чудо-оружие. Москва уничтожена, и вместо неё, как и обещал фюрер, раскинулось море. Вероятно, этот странный город, так непохожий на на остальную Россию, был чем-то вроде рая для избранных, где еврейско-большевистская верхушка купалась в роскоши. Они наверное, даже не думали, что вермахт так быстро отбросит плохо вооружённую и необученную армию русских до Москвы. Но в секретных лабораториях рейха вызрела сила, способная сокрушить этот новый Вавилон. И первым, кто увидит сокрушённую столицу, станет простой германский парень. В этот момент, по словам лейтенанта, его охватила гордость за свою нацию и расу. Вскинув руку в партийном приветствии, он воскликнул: «Хайль Гитлер!». Но его собственный голос, да и он сам, вдруг показались ему смешными и жалкими на фоне руин грандиозного города. Клаус стушевался.

Клаус пустился в обратный путь. Вечерело. Неожиданно начался снегопад. Обшарив несколько трупов и прихватив их документы, а также набрав необычных сувениров с полок магазинов, лейтенант набил ими вещмешок и поспешил к танку. В сумерках ему стало казаться, что в городе есть жизнь: в снежных вихрях чудились танцующие силуэты, а в завываниях ветра слышались крики и стоны миллионов человеческих голосов. Мороз и страх пробирали до костей, и в конце концов Клаус пустился бегом. Танк был на месте. Возле него не было никаких посторонних следов, и лейтенант с облегчением укрылся от непогоды и ночных страхов за бронёй своей боевой машины.

Подкрепившись найденными консервами, Клаус решил не терять времени и прорываться обратно к своим. Он без приключений покинул пределы города, но затем чуь не угодил в ловушку: вдруг вспыхнул слепящий прожектор, раздались выстрелы, и по броне застучали пули. Впереди были бетонные надолбы и странного вида стена. Повернув назад, Клаус попытался съехать с дороги и прорваться сквозь лес. Но под снегом, по-видимому, притаилось болото, и танк, с разгону въехав в него, забуксовал. Не теряя ни секунды, лейтенант выскочил через верхний люк с одним лишь автоматом и по пояс в ледяной грязи выбрался на твёрдую землю. Вдалеке слышались треск выстрелов и человеческие крики. Клаус бежал сквозь лес, по колено в снегу, коченея от холода и задыхаясь от ледяного ветра. Через миллион бесконечных часов он, теряя сознание, наткнулся в темноте на плетёный забор, с трудом перелез через него и уперся в двери какого-то сарая. Двери были не заперты. Внутри было холодно, но хотя бы не было ветра и снега. У лейтенанта хватило сил нащупать в темноте маленькое окошко и, выбив его, развести на земляном полу костёр из какого-то хлама. Сняв мокрую и грязную одежду, он наконец отогрелся у огня. Остаток ночи он провёл, лёжа на куче мокрого тряпья, стараясь дышать свежим воздухом, который стелился по полу, и прислушиваясь к каждому шороху.

Ближе к утру Клаус попытался кое-как просушить обмундирование и решился выйти на свет, готовый встретить смерть. Но встретил он лишь Гюнтера Шпеера, простого баварского крестьянина, который вышел из дому за водой и был несказанно удивлён, увидев грязного, прокопченного военного, уперевшего ему в грудь автомат и орущего: «Руки вверх!». Военный, впрочем, удивился не меньше, услышав в ответ немецкую речь.

Ближе к вечеру отмытый и накормленный Клаус Штейнле был доставлен из маленькой горной деревушки в военную комендатуру. Там он сдал дежурному свои документы и личное оружие и был препровождён в камеру, так как выглядел он как типичный дезертир. Его появление в особо охраняемом районе баварских Альп было подозрительным. А его удивление, когда он узнал о том, что на дворе февраль тысяча девятьсот сорок третьего года, казалось слишком уж наигранным.

На следующий день в городок прибыл важный эсэсовский чин и лично допросил «дезертира». Вечером того же дня из группы армий «Центр» поступило подтверждение, что номер удостоверения и автомата совпадают с тем, которые принадлежали командиру танка Клаусу Штейнле, пропавшему без вести под Москвой зимой сорок первого года. По настоянию командования вермахта Клаус Штейнле был допрошен повторно. Протокол именно этого допроса сохранился в архивах. По личному распоряжению Гиммлера лейтенант был передан подразделениям СС для «дальнейшего выяснения обстоятельств». После чего следы его затерялись навсегда.
♦ одобрил friday13