Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВИДЕНИЯ»

29 июля 2014 г.
Автор: Булахов Александр

Я хочу рассказать несколько историй, которые остаются в моей памяти, как нечто странное и необъяснимое. Говорят, нельзя отвечать на голоса людей, раздавшиеся за вашей спиной или где-то рядом до тех пор, пока вы не убедитесь, что голоса эти принадлежат реальным людям, а не тишине и мраку. Даже, если эти голоса кажутся вам до боли знакомыми. Нельзя отвечать потому, что это зовёт сама смерть.

Она ли? Я не раз в жизни сталкивался с подобным явлением и особо не придавал ему значения. Это случалось совсем неожиданно. Кто-то тихо и как-то неестественно звал меня по имени. И почему-то мне всегда казалось, что это кто-то из моих родных или близких. Я оборачивался — и никого!

С возрастом, хочется этого или не хочется, наша психика под воздействием различных стрессов расстраивается, и мало ли что может послышаться.

Но всё-таки в этом явлении что-то есть.

* * *

В тот мрачный день я убирался в цеху. Сначала я подмёл, а потом мне вдруг стрельнуло в голову хорошенько помыть пол. Я размотал резиновый шланг, приспособленный для этого дела, и с энтузиазмом принялся за работу.

Я вымыл все трещины в бетоне и все углы в помещении. Я отдраил стены, транспортёр, рабочие реакторы. И наконец-то добрался до стола, на котором стояли весы. Я выгнал сильным напором воды из-под него грязь и заметил кусок какого-то кабеля. Я потянулся, чтоб достать его и выкинуть. Мне показалось, что это какой-то обрезок, и он просто лежит на земле.

И в этот момент меня позвала мама. Я точно помню, что это был её голос. Я ещё удивился, что она делает во дворе производства. Она ведь, вроде как, и не знает, где я работаю. Я недавно сюда устроился и ей об этом ещё не сообщал.

— Мама? — спросил я и обернулся.

Ответа мне не последовало. Я так и не дотянулся до кабеля. Резко встал, выключил воду и вышел во двор. Никого. Только какая-то неприятная тишина. Такое ощущение, что я оглох.

Мне в тот момент стало как-то тоскливо и холодно одновременно. Мне так захотелось увидеть свою маму, обнять её и просто сказать ей: «Мамочка, ну как ты там? Что-то я совсем соскучился по тебе».

Я достал пачку сигарет и закурил, а через неделю узнал от электрика, что это за кусок кабеля под столом. Чисто случайно у него спросил. Он, оказывается, тогда сам его увидел в первый раз.

Какое же моё удивление было, когда я разглядел, что кабель этот торчит прямо из бетона, а не просто лежит на земле. А электрик, сделав необходимые измерения, сообщил мне:

— Под напряжением...

— Двести двадцать? — спросил я у него.

— Триста шестьдесят, — ответил он.

* * *

У водителей, есть примета, что если им вдруг видится на дороге чёрный пёс, то надо остановиться и хорошенько отдохнуть. Это как бы последнее предупреждение. И если не остановишься — беды не миновать. С чёрным псом, к счастью, мне встречаться не приходилось. Но мне повезло увидеть кое-что более интересное.

В свое время я поработал водителем грузового буса. Работы было много, платили неплохо, по принципу, чем больше проедешь, тем больше получишь. Я спал по три — четыре часа в сутки. С машины практически не вылезал, мелкую нужду справлял в пластиковые баночки, которые сразу же выкидывал в окно.

Я приспособился и есть на ходу, и смотреть телесериалы. Я много курил и выпивал не меньше восьми чашек горячего кофе, который постоянно возил с собой в термосе. Знакомые и близкие стали мне говорить о том, что моё лицо опухло как у неизлечимого алкоголика, что выгляжу я совсем неважно — хуже всякого наркота. Что мне можно сниматься в фильмах про зомби без грима.

Но я никого не слушал. Я настолько привык к перенагрузкам, что просто их не ощущал. Я зарабатывал больше других водителей, и мой мозг с наслаждением подсчитывал денежки, которые накапливались из-за того, что у меня не было времени их тратить.

В тот день я почувствовал очень неприятную слабость. Не такую, как обычно. И решил так. Сегодня ещё съезжу в рейс, а на завтра обязательно возьму отгул. Мне очень тяжело далась дорога в одну сторону. А надо было ещё ехать и назад. И я тронулся в путь.

Время приближалось к семи вечера, асфальтированная дорога плавно плыла передо мной. По бокам мелькали высокие стройные сосны. И в какой-то момент я почувствовал, что усталость от меня отцепилась. На душе стало очень приятно, и хорошие мысли полезли в мою голову. Я подумал, что обязательно завтра погуляю по городу и зайду к двоюродной сестре в гости. Она моя ровесница — и мы вечно здорово проводим время. Я вспомнил, что когда в последний раз был у неё, то ухитрился переспать со случайно нагрянувшей к ней в гости её одноклассницей. Какой же я тогда был пьяный.

Я почувствовал, как красная краска разлилась по всему лицу, и обратил внимание на лыжников, одетых в светоотражающие куртки. Они передвигались с двух сторон моей машины, и их было довольно много. Я улыбнулся им и помахал рукой. Молодцы ребята! Ведут здоровый образ жизни. И тут же до меня дошла ужасная и неприятная мысль, она в буквальном смысле ворвалась в моё сознание: «Какие ещё летом лыжники?!».

Первым делом я резко нажал на тормоз. Машину хорошенько развернуло, и она замерла на одном месте. Я осторожно вышел из неё и уставился на край обрыва, с которого благодаря лыжникам мне было не суждено слететь. Спасибо вам, лыжники! Я до него не доехал всего пару метров.

До сих пор не могу вычислить, сколько километров я проехал, отключившись от реальности. Помню, что после того, как пришёл в себя и огляделся по сторонам, я не увидел ни асфальтированной дороги, ни высоких сосен, ни лыжников, конечно же.

* * *

Тогда я уже работал заведующим складом, хорошенько разжирел от булочек и крепкого сладкого кофе, без которого я просто не представлял себе существования нормальной жизни.

В тот день к нам приехала разгружаться на склад фура с сырьём. Хочу объяснить, что огромное здание, приспособленное под склад, изначально было задумано совершенно для других целей и нормального подъезда для фур к этому зданию не было. Но наши водители были ушлыми ребятами и это их не пугало. За рулём фуры, что приехала с сырьём, сидел новый водитель, и он сразу же как-то не так, как все, стал заезжать во двор склада. Для того, чтоб хорошенько завернуть в этот двор, он, сдавая назад, колёсами тягача наехал на бордюры.

— Твою мать! — выругался он.

Я ленивой походкой обошёл спереди его кабину и уставился на бордюры, которые он неплохо развалил. Вот же, блин! Теперь объясняйся директору, как это получилось. Я попытался заглянуть в саму кабину, но солнце, бьющее ярким светом мне прямо в глаза, не давало нормально рассмотреть лицо водителя. Я отошёл на несколько шагов назад, ещё раз взглянул в кабину через лобовое стекло с целью увидеть лицо виновника этого досадного происшествия и тут же увидел её. Улыбку смерти.

Я увидел лицо женщины. Не молодое и не старое. Какое-то очень уж правильное, симметричное, не сказать что красивое, но запоминающееся своим невинным и добрым выражением. И вдруг это доброе ласковое личико улыбнулось мне такой злой и неприятной улыбкой, что я мигом отвёл взгляд и посмотрел вверх. Почему вверх — не могу объяснить. И заметил летящий на меня вместе с яркими лучами солнца громадный бетонный фонарный столб. Моё сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Я бросился в первую попавшуюся сторону, на бегу пытаясь понять, траекторию падения этого столба. Я пробежал метров пять, и фонарный столб лёг на землю рядышком со мной параллельно линии, по которой я бежал.

Только через минут пять, я понял, что случилось. Водитель фуры мало того, что наехал на бордюр, он же ещё и зацепил фонарный столб и вот почему он выругался.

Действительно, «ТВОЮ МАТЬ!!!»
♦ одобрила Совесть
18 июля 2014 г.
Произошло это, когда я учился на первом курсе института. Было лето, сессии закончились, студенты разъехались по домам, а я решил остаться там на недельку. И вот однажды ночью я проснулся из-за каких-то странных звуков в комнате. Уличные фонари чуть освещали комнату, и я увидел женщину в каких-то лохмотьях, которая стояла и грызла распахнутую дверь шкафа (могу поклясться, что шкаф был закрыт, когда я ложился). Я оцепенел от ужаса, всё тело покрылось холодным потом. Я осторожно прикрылся одеялом до носа и смотрел на неё, а она не переставала грызть, и от этого звука волосы вставали дыбом.

Продолжалось это, наверное, минут пять, потом она резко повернулась ко мне и, увидев, что я на неё смотрю, мгновенно исчезла.

О том, что в этом общежитии происходят странные вещи, мне говорили не раз и до, и после этого. Там много раз видели силуэты, ночью в комнатах слышали шёпот, но мы, студенты, жили и всё равно терпели — куда мы денемся?..
♦ одобрил friday13
11 июля 2014 г.
Самое страшное переживание в моей жизни было, когда я работал в железнодорожной ВОХР. То ли тогда загулял кто, то ли в отпуске были все, но суть в том, что я дежурил трое суток подряд вообще без сна. Такое чувство нехорошее — голова кружится, как будто ты какой-то больной, явно ощущается повышение температуры, слабость во всем теле, и есть не хочется совсем. И озноб такой неприятный, с холодным противным потом. Причем периоды слабости и головокружения сменялись периодами изумительной легкости и ясности сознания, будто тебе уже ни есть, ни спать больше никогда в жизни не захочется.

Ночью на третьи сутки начались кошмары наяву. Иду я ночью меж вагонами, совершаю обход — и явственно вижу, как у меня из-под ног врассыпную бросаются то ли ящерицы, то ли крупные пауки. Их было много, и они всей массой совершали круговые движения, как бы закручиваясь по спирали. Присмотревшись, я понял, что никого у меня под ногами нет, сообразил, что у меня начались «глюки», и стало как-то очень жутко и неприятно от осознания этого. Эти ящерицы еще говорили что-то, вроде как смеялись надо мной. Я помню их насмешливое, злое шипение. Еще спонтанно, на доли секунды — так обычно в свете молнии выхватываются предметы темной ночью — возникали высокие, в четыре человеческих роста, белые фигуры в одеждах с широкими рукавами на фоне депо, наподобие тех людей, которые на концертах группы «Пикник» прыгают по сцене на ходулях, одевшись в балахоны (кто видел, тот поймет). Я понимал, что я на доли секунды засыпаю, и этот микросон накладывается на реальность, создавая такой причудливый сюрреализм. Несмотря на полное осознание того факта, что все это галлюцинации, мне было до животного ужаса жутко. Такая паническая атака началась, что хотелось бежать. Я ушёл в караулку и сидел там — а может, спал. Не помню, как дождался конца смены, потом домой пришел, проспался.

Больше подобного не видел. Вообще, ходить в таком состоянии по железнодорожным путям — плохая идея, хуже, чем пьяным: так чёрта с два поезд заметишь...
♦ одобрил friday13
24 июня 2014 г.
Это случилось год назад. Я, если честно, боюсь кому-либо об этом рассказывать, так как меня уже все соседи считают ненормальной. Я боюсь, что у меня какая-то болезнь, что я неизлечима. Но уж больно нелогичные вещи произошли, чтобы все списать на воспаленный мозг.

Живу одна, работаю на двух работах, времени не всегда хватает на домашние дела, да и плюс проблемы в жизни большие сейчас. Неряхой меня не назовешь, но и идеального порядка в моем доме не наблюдается.

Как-то мне рассказали историю о том, что домовых надо задабривать, а то они злятся и могут причинять хозяину вред. Говорили, что нечистоплотность злит домового. Слушая это, я думала о том, что мой домовой мог бы меня сильно не любить, если бы домовые действительно существовали.

Спустя некоторое время после разговора о домовых, словно я чересчур мнительная, стали происходить странные вещи: то пожар небольшой случится, то вещи пропадут, то пальцы прищемлю. Электроника часто ломалась.

Последний же случай выбил меня из колеи, зато после него все неприятности разом закончились.

* * *

Проснулась я однажды из-за того, что стало жутко холодно и сыро.

Открыв глаза, я ужаснулась — потолок почернел, обои слезли, из люстры текла вода. Спала я в берушах, поэтому и не слышала никаких настораживающих звуков.

Воды в квартире было по щиколотку.

Она была везде. Вся моя квартира представляла собой сплошную лужу с сырыми стенами и набрякшим потолком.

Я жутко растерялась, не знала, за что хвататься, откуда и куда тряпки и ведра тащить, так как в коридоре, на кухне, в ванной комнате и в санузле была одна вода и она же стекала потоками с потолков.

Я наспех накинула мокрый халат, несколько раз упала в воду, вся мокрая выбежала из квартиры и кинулась к щитку. Благо, предохранители в нем сработали и электричество отключилось.

После я кинулась к соседу сверху. Стучала, долбилась, орала, чтобы он скорее открыл дверь. На звуки вышли соседи с боковых квартир.

Через минуту и мой «утопитель» вышел…

Я как будто забыла, как правильно разговаривать и как вообще это делается. Я почувствовала ступор, когда увидела, что его квартира была полностью суха.

Только соседка с боку произнесла:

— Вы ее заливаете.

Мужик бросился в ванную, оттуда пролетел на кухню, оббежал всю квартиру — нигде вода у него не текла. Единственное, что было мокрым — я.

Я так испугалась и растерялась, что начала опрашивать соседей — действительно ли я мокрая? Все это подтвердили. Стали предполагать неполадки с трубами, решили, что это может у меня что-то прорвало, и что мне показалось, что с потолка текло. Пошли всей толпой ко мне в квартиру.

С тех пор меня все и считают ненормальной, так как нас ждала абсолютно сухая квартира.

Может быть, это домовой обиделся и покинул мою квартиру, напоследок «наказав» меня за беспорядок?
♦ одобрила Совесть
23 июня 2014 г.
Первоисточник: ficbook.net

Автор: Черный Дракон

Ночь подкрадывалась медленно, с какой-то неохотной настойчивостью наполняя комнату сумраком.

Так же медленно, но неизбежно меня охватывал страх. Сестра уже заходила, чтобы пожелать мне спокойной ночи. И выключила свет.

Как мне хотелось попросить ее не делать этого! Но она потребовала бы объяснений… Я знал, что если расскажу ей, она решит, что я сошел с ума. Они все и так считают, что я ненормальный, хотя я даже не говорил им о том, что вижу в окне.

По крайней мере, я могу надеяться, что оно не войдет в комнату.

А в окно я смотреть не должен. Сейчас, когда свет погас, я был уверен, что оно стоит там, как и в другие ночи.

В окне слева от кровати, задернутом дымкой вечерней росы, нельзя было рассмотреть улицу и больницу напротив — только размытое, почти не цветное отражение предметов в комнате. Но человека я вижу ясно.

Он высокий, худой. Одет в белую, почти светящуюся в темноте просторную рубаху. Стоит, вытянувшись, и словно заглядывает в комнату.

У него нет головы. Ворот белой рубахи покрыт рыжими, засыхающими пятнами. Обрубок шеи почти до горла имеет какой-то мраморный синевато-розовый цвет. С него свисает кусок отслоившейся, словно вареной кожи, похожей на мятую салфетку. Поверхность под ней гладкая, лаково-красная. Когда я смотрю в окно, то вижу, что в чернеющем провале гортани что-то пузырится и хлюпает, как закипающий кисель.

Тем не менее он может видеть меня. Я чувствовал это и раньше, но теперь убедился. Я попытался задернуть занавеску, хотя вряд ли лоскут полупрозрачной ткани мог защитить меня.

И он помахал мне рукой. Медленное, размеренное движение безжизненной кисти, путающейся в длинном рукаве.

Все мои внутренности словно сжались в тугой ледяной комок, который застрял где-то в горле, перекрыв дыхание. Я пошатнулся и, не удержав равновесия, уткнулся лбом в холодное стекло. И закричал.

— Что тебе нужно?! Я ведь не убивал тебя!

В этот момент сестра вошла в комнату, и я отпрыгнул от окна, попытавшись заслонить его спиной. Я не хотел, чтобы она тоже увидела. Меня била дрожь.

Она встревоженно смотрела на меня и, похоже, нащупывала в кармане шприц.

— Мистер Кауфман, Вы разговариваете с зеркалом?

Безголовый в окне кивнул обрубком шеи, забрызгивая стекло густыми каплями.
♦ одобрила Совесть
22 мая 2014 г.
Автор: Perdacello (переводчик)

Сказать, что я в детстве-отрочестве был фанатом «Секретных материалов» — значит погрешить против истины. Я не просто обожал этот сериал, я в буквальном смысле ему поклонялся. Это сейчас в сети миллионы гиков с нердами, тысячи фанатских сайтов, каждая серия распоследнего ситкома разобрана на молекулы, а любимое кино все лежит на торрентах. В те уже поросшие мхом времена приходилось собирать каждую вырезку из туалетного журнальчика типа «ТВ-Парк» с информацией об актерах, мучительно ждать каждую серию, по сто раз перематывать кассеты и рисовать фанарт на уроках ОБЖ. Да, были люди в наше время.

Так вот, моя жизнь в то время, по сути дела, исчерпывалась «Х-файлами». В классе меня, слава Богу, не чморили, но считали за шизика и в основном тихо игнорили, про девушек и так понятно, зрение –5 и никакое здоровье — в общем, в анамнезе задрот-одиночка. Общались со мной только два парня, тоже фанаты сериала, а точнее титек Джиллиан Андерсон, и одна ужасно некрасивая девочка-вундеркинд, сохнувшая по Дэвиду Духовны; собственно, общение с ними исчерпывалось фанатскими восторгами, безумными теориями, объясняющими ну прямо все-все события Х-вселенной, и нытьем по поводу очередного тупого «монстра недели» вместо раскрытия заговора НЛО, ФБР и ЦРУ.

У каждого свои кумиры. Для меня главным персонажем, воплощавшим суть сериала, всегда был великий и ужасный Курильщик, человек-загадка, человек-миф, человек, не расстающийся с сигаретой. Курить я начал в 10 лет именно в подражание ему. Немногословный, таинственный, воплощающий безжалостный и безличный механизм власти, готовый переступить через трупы ради достижения своих целей... Как бы ни был обаятелен Малдер и прекрасная железная леди Скалли, демонический Курильщик с каждой новой серией овладевал моим воображением. Кассеты с каждой серией, где он появлялся, я складывал в «красный уголок» своей комнаты и пересматривал каждый день чуть ли не подряд. А когда друг семьи привез из Америки кассеты с еще не вышедшими у нас сериями, где часто фигурировал Человек с Сигаретой, меня чуть было не накрыл самый настоящий оргазм.

Время шло, сериал постепенно скатился в маразм и уныние. На последние сезоны нельзя было без боли смотреть, а когда открылось, что Курильщик — отец Малдера, всякий интерес угас окончательно. К тому же я успел вырасти, найти себе девушку и вообще начать взрослую жизнь. Мистика и пришельцы, тем более голливудского разлива, теперь казались мне стыдным детсадовским увлечением, о котором лучше поскорее забыть (тем более что девушка на дух не переносила «всякие ужастики»). Кассеты перекочевали в подсобку, плакаты и вырезки с фотографиями Курильщика затерялись при переезде. Видак держался до последнего (предки смотрели кассеты со всякими дурацкими советскими комедиями и переходить на современные отказывались наотрез), но в конце концов он сломался, родители признали неизбежное и купили блюрей-плеер, и тогда я решил избавиться от ненужного хлама. Так видеохроника подвигов Курильщика, великого и ужасного, отправилась на свалку. А затем начался ад.

Во сне мне стал являться Курильщик. Во время своих появлений он все время молчал, курил и пытал меня своим выжигающим душу взглядом часы напролет. Я просыпался в холодном поту, засыпал снова — и опять это лицо, опять эта сигарета, этот дым.

Я с отвращением бросил курить, начал пить успокоительное, сходил к психиатру — тот нашел у меня какую-то фрейдятину про подавленные детские комплексы, в которую я даже не стал вникать, и, что имело больше отношения к реальности, хронический недосып и переутомление (адова работа!), приведшие к нервному срыву. Тем не менее видения на время прекратились, сон наладился, Юля, чуть было не переехавшая к маме, вернулась ко мне.

Через два месяца Курильщик вернулся. В психдиспансер мне не хотелось, и я еле сносил еженощные пытки. А в один прекрасный день на работе сменился начальник, и, зайдя к новому боссу в кабинет, я пережил сцену из голливудского ужастика. На столе пепельница с дымящими сигаретами, офисное кресло поворачивается к тебе, и ты видишь лицо нового босса. Да, это он. Когда он заговорил, в моих ушах раздался голос русского актера, дублировавшего Курильщика. Я сорвался, страшно заорал, схватил пепельницу, ударил его по голове, вытащил из кресла и начал избивать.

Начальник (понятия не имевший о сериале) оказался человеком понимающим и забрал иск из суда после того, как я рассказал ему о своих бедах; но с работой, конечно, пришлось попрощаться. Юля снова уехала к маме. Я слонялся по улицам, но потом понял, что в каждом прохожем с сигаретой (и даже без нее) мне то и дело видится знакомое лицо. Кумир моего детства жестоко мстил, напоминая о себе самым кошмарным образом, заполняя собой все пространство вокруг меня. Чтобы кого-нибудь ненароком не покалечить, я практически перестал выходить на улицу, предварительно запасшись консервами и успокоительным. Что ж, подумал я, кумиру нужны жертвоприношения — он их получит.

Я купил новый хард, скачал все 202 серии с торрент-трэкера и за месяц практически безвылазного сидения дома отсмотрел «Х-файлы» с начала и до конца. Поначалу эмоций от соприкосновения с детством я почти не испытывал, воспринимая это как некий монотонный ритуал, призванный меня от чего-то избавить. Чуть-чуть я оживлялся только с появлением Курильщика, который, как мне казалось, постоянно смотрел мне в глаза с экрана монитора, как будто оценивая, искренен мой энтузиазм или нет.

Но затем я почувствовал, как гора валится с плеч. Пусть Курильщик разрушил мою жизнь до основания, я проел все сбережения, родители и друзья махнули на меня рукой, я в одном шаге от дурдома — но просмотр «Х-файлов» возвращал меня в детство, где не было ответственности, сомнений и страхов, больших, чем очередной плохо нарисованный пришелец. Под конец я пребывал в блаженном расслаблении, и когда последняя серия закончилась, я почувствовал, что впервые в жизни совершил нечто, чем можно гордиться. Я пошел на кухню за последней порцией тушенки и зажег свет. За столом, стряхивая пепел в консервную банку, сидел Курильщик.

— Ты молодец, — сказал он мне знакомым голосом дублера. — Порадовал. Ты так любил меня, и, поверь, я тоже люблю тебя, как родного сына. В детстве мы всегда были вместе, но потом ты выгнал меня на улицу. Я не держу на тебя зла, я хотел лишь напомнить тебе о старых добрых временах. Присядь, давай побеседуем — у нас впереди целая вечность.

В серии, подсказавшей мне решение проблемы, не было Курильщика, а была какая-то дурацкая кукла; впрочем, сценарий там писал Стивен Кинг, что само по себе неплохо. Я кивнул, поклонился, развернулся и пошел обратно в комнату. Юля фанатела от старых пластинок, собрала огромную коллекцию винила, но то ли часть её забыла, то ли не захотела вывозить ее до конца. Разломав раритетный «Пинк Флойд», я взял самый крупный осколок и провел им себе по горлу.

Увы, реаниматологи оказались на высоте. Лежа в больнице и заканчивая этот текст, я думаю о том, как скоро снова встречусь с Курильщиком — и как сделать так, чтобы вышло не как с пластинкой, а наверняка.
♦ одобрила Инна
3 мая 2014 г.
У моего мужа задолго до нашего знакомства умер отец. Он любил принять на грудь, и в итоге моя свекровь от него ушла. Он стал ещё больше пить и однажды умер в собственном доме.

Когда мы поженились, свекровь отдала нам телевизор из своего дома. И вот однажды просыпаюсь ночью внезапно, как будто меня кто-то разбудил. Взгляд упал на телевизор, и в выключенном экране я увидела отражение мужчины — он ходил из одного конца комнаты в другой. Сказать, что я испугалась, ничего не сказать — меня сковал дикий ужас. Я не могла ни пошевелиться, ни закричать. Не знаю, сколько прошло времени, наверное минуты две. Когда я немного отошла от паники, то схватила пульт и включила телевизор. Разбудила мужа и рассказала ему о том, что видела. Он, естественно, мне не поверил. А меня трясло до утра от страха.

Утром мужа попросила съездить за святой водой. Обрызгала дома все углы, двери, окна, а телевизор вообще чуть не залила — странно, как он после этого еще включился. Но это не помогло — ночью я опять проснулась, и опять та же картина: отражение этого мужчины в экране телевизора. Он ходил по комнате туда-сюда, а я лежала, боясь вздохнуть. Когда он подошёл к кровати и наклонился надо мной, я закричала не своим голосом, вцепившись в мужа. Он проснулся, включил телевизор, начал меня успокаивать. До утра я не спала.

Наутро муж увёз телевизор моей сестре. Ей я ничего не сказала об этом — думала почему-то, что в другом доме с телевизором никакой чертовщины твориться не будет. Мы же купили новый телевизор в этот же день.

Через день мне позвонила сестра и рассказала, как ночью она проснулась ни с того ни с сего и увидела отражение мужчины в телевизоре, как будто он сидит на кресле и смотрит на неё. После этого я ей призналась, почему мы купили новый телевизор, а этот отдали ей. Рассказала мужу, на что он мне рассказал, что этот телевизор забрали из дома, в котором умер его отец.

Сестра выбросила телевизор. Я еще долго боялась засыпать с выключенным телевизором, но больше такого не повторялось.
♦ одобрил friday13
22 марта 2014 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Возвращаюсь я однажды из командировки на своей «девятке»... Глубокая ночь... Пустая трасса... Ни огонька... Глаза, уставшие таращиться в бесконечно мрачный пейзаж, живут уже какой-то отдельной от мозга жизнью. Встать и отдохнуть — опасно... Чтобы не вырубиться окончательно, открываю боковое окно и ору во всё горло песни, со стороны глянуть — ну чисто псих за баранкой. Так, в общем, и еду, не грубя особо, со скоростью, ну 90-100 км/ч.

Вдруг слева меня обходит какая-то тень и, уходя вперёд, попадает под свет фар. Я так и офигел... По разделительной полосе бежит мужик (!) со скоростью километров 110 в час. Обогнав меня метров на десять, поворачивает голову в мою сторону, удивлённо так, гад, смотрит на меня и пальцем мне грозит — ты, мол, куда так мчишься по тёмной-то дороге? Ну, я естественно, от удивления отпускаю ногу с педали газа и, как полный идиот, таращусь на этого мужика, который, будто прибавив газу, скрывается за поворотом. Машина тем временем медленно теряет скорость и едва не встаёт, но я, очухавшись от подёргивания мотора, которого «заколбасило» от маленькой скорости на пятой передаче, втыкаю вторую и начинаю вруливать в поворот, и... Давлю на тормоз. Аккурат перед самым носом во всю дорогу лежит катушка с кабелем. Вот здесь-то мурашки и пробежали по спине, да через затылок как-то, да потом так по башке и разбежались. Благо, кабеля немного было, катушку осилил кантануть, откатил с дороги в кювет.

Еду, в общем, дальше, размышляю. Правильно всё сделал, катушку откатил, чтобы другие, не дай Бог, не наскочили. Мужик-то убежал вперёд, других-то кто предупредит?

СТОП!!! Какой, блин, мужик? Ёлки-палки! Я же сплю! И давай себя по морде ладонью окучивать... Да нет, не сплю я, и руки вон от гудрона липкие. Значит, была катушка-то. Так что, значит, и мужик был?! В общем, куда сон делся, я доехал до дому бодрячком...

Ну и, естественно, на работе рассказал мужикам, ну так — поржать. И тут дед один, этакий дальнобой — волк степной, говорит, мол, и мужики, и собаки, и бывало, деревья через дорогу бегают. А увидел такое — сразу на тормоз давить надо, потому как ты или спишь, сволочь, или впереди «засада».

Вот такая вот штука вышла. Так что, садясь за руль, берегите себя, мужики. Что уж там, и вы, девчата, тоже себя берегите.
♦ одобрила wolff
14 марта 2014 г.
Тогда моему отцу было семнадцать (шёл 1954 год). Дружил он со своими двумя двоюродными братьями-погодками. Старшему Мише было 18 лет, в армию собирался, а младшему Вите — 15 лет. Ходили пешком друг к другу в гости из соседних сел. Так вот, как-то раз папа навещал братьев. Жили они с матерью (папиной тетей), отец их на фронте погиб, да еще жила с ними долгое время одинокая женщина лет тридцати по имени Феня. Не помню уже — то ли родственница, то ли просто бывшая соседка, у которой во время войны своя хата погорела. Но к тому моменту, о котором идёт речь, Феня уже перебралась в свою новую, построенную колхозом хату. Только в углу на кухне еще лежали кое-какие ее вещи — узелки и мешочки.

В ту ночь улеглись все трое братьев спать на кухне на так называемом «полу» (пол в украинской хате — это такой широкий деревянный настил от печи до стены) в таком порядке: старший Миша с краю, папа посередке, младший Витя у стенки. Примерно под утро приспичило отцу выйти во двор. Присел и думает — разбудить ли старшего, или тихонечко перелезть через него?.. В этот момент открывается дверь из сеней и входит Феня. Как обычно, она в своем платке и фуфайке. Идет в угол, где ее вещи лежат, и, нагнувшись, там копошится. Папа, зевнув, говорит что-то вроде: «Ну, Феня, ты даешь — в такую рань!» — на что «Феня» вдруг становится солдатиком по стойке «смирно» и начинает раскачиваться из стороны в сторону, как маятник. Постепенно так увеличивая амплитуду раскачивания, она становится все более прозрачной — сквозь нее уже можно видеть предметы. Наконец, она исчезает совсем.

От увиденного отец забыл, зачем проснулся, и в шоке просто лег обратно, боясь пошевелиться и натянув одеяло на голову. Потом, выглянув, он заметил какое-то движение под печью. Он присмотрелся — это была ослиная голова, медленно вытягивающаяся из-под печи на длинной гибкой шее. Голова приближалась к их постели, при этом пару раз на полпути вдруг быстро пряталась назад под печь. Отец лежал и боялся даже дышать. Думал: «Вот сейчас разбужу всех!» — но почему-то не решался. А ослиная голова окончательно приблизилась и вот уже перелезла через Мишу, потом через отца (он в этот момент почуял тошнотворную вонь от этого существа) и начала зубами стягивать одеяло с младшего Вити. Тот заворочался, потянул одеяло назад на себя — голова моментально убралась назад под печь. Через минуту вылезла снова, видимо, намереваясь повторить то же самое. Тут уж отец и не выдержал и растолкал братьев. Только сказал им, что ему приснился страшный сон, и он боится сам выйти во двор по нужде.

Уже через много лет отец всё-таки рассказал Мише о той ночи. А вот младший, Витя, трагически погиб в армии, когда ему едва исполнилось 19 лет.
♦ одобрил friday13
7 марта 2014 г.
Автор: Леонид Андреев

Публикуем на сайте жуткую повесть Леонида Андреева «Красный смех», написанную в 1904 году:

------

ЧАСТЬ I

ОТРЫВОК ПЕРВЫЙ

… безумие и ужас.

Впервые я почувствовал это, когда мы шли по энской дороге — шли десять часов непрерывно, не останавливаясь, не замедляя хода, не подбирая упавших и оставляя их неприятелю, который сплошными массами двигался сзади нас и через три-четыре часа стирал следы наших ног своими ногами. Стоял зной. Не знаю, сколько было градусов: сорок, пятьдесят или больше; знаю только, что он был непрерывен, безнадежно-ровен и глубок. Солнце было так огромно, так огненно и страшно, как будто земля приблизилась к нему и скоро сгорит в этом беспощадном огне. И не смотрели глаза. Маленький, сузившийся зрачок, маленький, как зернышко мака, тщетно искал тьмы под сенью закрытых век: солнце пронизывало тонкую оболочку и кровавым светом входило в измученный мозг. Но все-таки так было лучше, и я долго, быть может, несколько часов, шел с закрытыми глазами, слыша, как движется вокруг меня толпа: тяжелый и неровный топот ног, людских и лошадиных, скрежет железных колес, раздавливающих мелкий камень, чье-то тяжелое, надорванное дыхание и сухое чмяканье запекшимися губами. Но слов я не слыхал. Все молчали, как будто двигалась армия немых, и, когда кто-нибудь падал, он падал молча, и другие натыкались на его тело, падали, молча поднимались и, не оглядываясь, шли дальше — как будто эти немые были также глухи и слепы. Я сам несколько раз натыкался и падал, и тогда невольно открывал глаза, — и то, что я видел, казалось диким вымыслом, тяжелым бредом обезумевшей земли. Раскаленный воздух дрожал, и беззвучно, точно готовые потечь, дрожали камни; и дальние ряды людей на завороте, орудия и лошади отделились от земли и беззвучно студенисто колыхались — точно не живые люди это шли, а армия бесплотных теней. Огромное, близкое, страшное солнце на каждом стволе ружья, на каждой металлической бляхе зажгло тысячи маленьких ослепительных солнц, и они отовсюду, с боков и снизу забирались в глаза, огненно-белые, острые, как концы добела раскаленных штыков. А иссушающий, палящий жар проникал в самую глубину тела, в кости, в мозг, и чудилось порою, что на плечах покачивается не голова, а какой-то странный и необыкновенный шар, тяжелый и легкий, чужой и страшный.

И тогда — и тогда внезапно я вспомнил дом: уголок комнаты, клочок голубых обоев и запыленный нетронутый графин с водою на моем столике — на моем столике, у которого одна ножка короче двух других и под нее подложен свернутый кусочек бумаги. А в соседней комнате, и я их не вижу, будто бы находятся жена моя и сын. Если бы я мог кричать, я закричал бы — так необыкновенен был этот простой и мирный образ, этот клочок голубых обоев и запыленный, нетронутый графин.

Знаю, что я остановился, подняв руки, но кто-то сзади толкнул меня; я быстро зашагал вперед, раздвигая толпу, куда-то торопясь, уже не чувствуя ни жара, ни усталости. И я долго шел так сквозь бесконечные молчаливые ряды, мимо красных, обожженных затылков, почти касаясь бессильно опущенных горячих штыков, когда мысль о том, что же я делаю, куда иду так торопливо, — остановила меня. Так же торопливо повернул в сторону, пробился на простор, перелез какой-то овраг и озабоченно сел на камень, как будто этот шершавый, горячий камень был целью всех моих стремлений.

И тут впервые я почувствовал это. Я ясно увидел, что эти люди, молчаливо шагающие в солнечном блеске, омертвевшие от усталости и зноя, качающиеся и падающие, что это безумные. Они не знают, куда они идут, они не знают, зачем это солнце, они ничего не знают. У них не голова на плечах, а странные и страшные шары. Вот один, как и я, торопливо пробирается сквозь ряды и падает; вот другой, третий. Вот поднялась над толпою голова лошади с красными безумными глазами и широко оскаленным ртом, только намекающим на какой-то страшный и необыкновенный крик, поднялась, упала, и в этом месте на минуту сгущается народ, приостанавливается, слышны хриплые, глухие голоса, короткий выстрел, и потом снова молчаливое, бесконечное движение. Уже час сижу я на этом камне, а мимо меня все идут, и все так же дрожит земля, и воздух, и дальние призрачные ряды. Меня снова пронизывает иссушающий зной, и я уже не помню того, что представилось мне на секунду, а мимо меня все идут, идут, и я не понимаю, кто это. Час тому назад я был один на этом камне, а теперь уже собралась вокруг меня кучка серых людей: одни лежат и неподвижны, быть может, умерли; другие сидят и остолбенело смотрят на проходящих, как и я. У одних есть ружья, и они похожи на солдат; другие раздеты почти догола, и кожа на теле так багрово-красна, что на нее не хочется смотреть. Недалеко от меня лежит кто-то голый спиной кверху. По тому, как равнодушно уперся он лицом в острый и горячий камень, по белизне ладони опрокинутой руки видно, что он мертв, но спина его красна, точно у живого, и только легкий желтоватый налет, как в копченом мясе, говорит о смерти. Мне хочется отодвинуться от него, но нет сил, и, покачиваясь, я смотрю на бесконечно идущие, призрачные покачивающиеся ряды. По состоянию моей головы я знаю, что и у меня сейчас будет солнечный удар, но жду этого спокойно, как во сне, где смерть является только этапом на пути чудесных и запутанных видений.

И я вижу, как из толпы выделяется солдат и решительно направляется в нашу сторону. На минуту он пропадает во рву, а когда вылезает оттуда и снова идет, шаги его нетверды, и что-то последнее чувствуется в его попытках собрать свое разбрасывающееся тело. Он идет так прямо на меня, что сквозь тяжелую дрему, охватившую мозг, я пугаюсь и спрашиваю:

— Чего тебе?

Он останавливается, как будто ждал только слова, и стоит огромный, бородатый, с разорванным воротом. Ружья у него нет, штаны держатся на одной пуговице, и сквозь прореху видно белое тело. Руки и ноги его разбросаны, и он, видимо, старается собрать их, но не может: сведет руки, и они тотчас распадутся.

— Ты что? Ты лучше сядь, — говорю я.

Но он стоит, безуспешно подбираясь, молчит и смотрит на меня. И я невольно поднимаюсь с камня и, шатаясь, смотрю в его глаза — и вижу в них бездну ужаса и безумия. У всех зрачки сужены — а у него расплылись они во весь глаз; какое море огня должен видеть он сквозь эти огромные черные окна! Быть может, мне показалось, быть может, в его взгляде была только смерть, — но нет, я не ошибаюсь: в этих черных, бездонных зрачках, обведенных узеньким оранжевым кружком, как у птиц, было больше, чем смерть, больше, чем ужас смерти.

— Уходи! — кричу я, отступая. — Уходи!

И как будто он ждал только слова — он падает на меня, сбивая меня с ног, все такой же огромный, разбросанный и безгласный. Я с содроганием освобождаю придавленные ноги, вскакиваю и хочу бежать — куда-то в сторону от людей, в солнечную, безлюдную, дрожащую даль, когда слева, на вершине, бухает выстрел и за ним немедленно, как эхо, два других. Где-то над головою, с радостным, многоголосым визгом, криком и воем проносится граната.

Нас обошли!

Нет уже более смертоносной жары, ни этого страха, ни усталости. Мысли мои ясны, представления отчетливы и резки; когда, запыхавшись, я подбегаю к выстраивающимся рядам, я вижу просветлевшие, как будто радостные лица, слышу хриплые, но громкие голоса, приказания, шутки. Солнце точно взобралось выше, чтобы не мешать, потускнело, притихло — и снова с радостным визгом, как ведьма, резнула воздух граната.

Я подошел.

* * *

ОТРЫВОК ВТОРОЙ

… почти все лошади и прислуга. На восьмой батарее так же. На нашей, двенадцатой, к концу третьего дня осталось только три орудия — остальные подбиты, — шесть человек прислуги и один офицер я. Уже двадцать часов мы не спали и ничего не ели, трое суток сатанинский грохот и визг окутывал нас тучей безумия, отделял нас от земли, от неба, от своих, — и мы, живые, бродили — как лунатики. Мертвые, те лежали спокойно, а мы двигались, делали свое дело, говорили и даже смеялись, и были — как лунатики. Движения наши были уверенны и быстры, приказания ясны, исполнение точно — но если бы внезапно спросить каждого, кто он, он едва ли бы нашел ответ в затемненном мозгу. Как во сне, все лица казались давно знакомыми, и все, что происходило, казалось также давно знакомым, понятным, уже бывшим когда-то; а когда я начинал пристально вглядываться в какое-нибудь лицо или в орудие или слушал грохот — все поражало меня своей новизною и бесконечной загадочностью. Ночь наступала незаметно, и не успевали мы увидеть ее и изумиться, откуда она взялась, как уже снова горело над нами солнце. И только от приходивших на батарею мы узнавали, что бой вступает в третьи сутки, и тотчас же забывали об этом: нам чудилось, что это идет все один бесконечный, безначальный день, то темный, то яркий, но одинаково непонятный, одинаково слепой. И никто из нас не боялся смерти, так как никто не понимал, что такое смерть.

На третью или на четвертую ночь, я не помню, на одну минуту я прилег за бруствером, и, как только закрыл глаза, в них вступил тот же знакомый и необыкновенный образ: клочок голубых обоев и нетронутый запыленный графин на моем столике. А в соседней комнате, — и я их не вижу — находятся будто бы жена моя и сын. Но только теперь на столе горела лампа с зеленым колпаком, значит, был вечер или ночь. Образ остановился неподвижно, и я долго и очень спокойно, очень внимательно рассматривал, как играет огонь в хрустале графина, разглядывал обои и думал, почему не спит сын: уже ночь, и ему пора спать. Потом опять разглядывал обои, все эти завитки, серебристые цветы, какие-то решетки и трубы, — я никогда не думал, что так хорошо знаю свою комнату. Иногда я открывал глаза и видел черное небо с какими-то красивыми огнистыми полосами, и снова закрывал их, и снова разглядывал обои, блестящий графин, и думал, почему не спит сын: уже ночь, и ему надо спать. Раз недалеко от меня разорвалась граната, колыхнув чем-то мои ноги, и кто-то крикнул громко, громче самого взрыва, и я подумал: «Кто-то убит!» — но не поднялся и не оторвал глаз от голубеньких обоев и графина.

Потом я встал, ходил, распоряжался, глядел в лица, наводил прицел, а сам все думал: отчего не спит сын? Раз спросил об этом у ездового, и он долго и подробно объяснял мне что-то, и оба мы кивали головами. И он смеялся, а левая бровь у него дергалась, и глаз хитро подмаргивал на кого-то сзади. А сзади видны были подошвы чьих-то ног и больше ничего.

В это время было уже светло, и вдруг — капнул дождь. Дождь — как у нас, самые обыкновенные капельки воды. Он был так неожидан и неуместен, и мы все так испугались промокнуть, что бросили орудия, перестали стрелять и начали прятаться куда попало. Ездовой, с которым мы только что говорили, полез под лафет и прикорнул там, хотя его могли каждую минуту задавить, толстый фейерверкер стал зачем-то раздевать убитого, а я заметался по батарее и что-то искал — не то плащ, не то зонтик. И сразу на всем огромном пространстве, где капнул дождь из набежавшей тучи, наступила необыкновенная тишина. Запоздало взвизгнула и разорвалась шрапнель, и тихо стало — так тихо, что слышно было, как сопит толстый фейерверкер и стукают по камню и по орудиям капельки дождя. И этот тихий и дробный стук, напоминающий осень, и запах взмоченной земли, и тишина — точно разорвали на мгновение кровавый и дикий кошмар, и, когда я взглянул на мокрое, блестящее от воды орудие, оно неожиданно и странно напомнило что-то милое, тихое, не то детство мое, не то первую любовь. Но вдалеке особенно громко прозвучал первый выстрел, и исчезло очарование мгновенной тишины; с тою же внезапностью, с какою люди прятались, они начали вылезать из-под своих прикрытий; на кого-то закричал толстый фейерверкер; грохнуло орудие, за ним второе, снова кровавый неразрывный туман заволок измученные мозги. И никто не заметил, когда прекратился дождь; помню только, что с убитого фейерверкера, с его толстого, обрюзгшего желтого лица скатывалась вода, вероятно, дождь продолжался довольно долго…

… Передо мною стоял молоденький вольноопределяющийся и докладывал, держа руку к козырьку, что генерал просит нас удержаться только два часа, а там подойдет подкрепление. Я думал о том, почему не спит мой сын, и отвечал, что могу продержаться сколько угодно. Но тут меня почему-то заинтересовало его лицо, вероятно, своею необыкновенной и поразительной бледностью. Я ничего не видел белее этого лица: даже у мертвых больше краски в лице, чем на этом молоденьком, безусом. Должно быть, по дороге к нам он сильно перепугался и не мог оправиться; и руку у козырька он держал затем, чтобы этим привычным и простым движением отогнать сумасшедший страх.

— Вы боитесь? — спросил я, трогая его за локоть. Но локоть был как деревянный, а сам он тихонько улыбался и молчал. Вернее, дергались в улыбке только его губы, а в глазах были только молодость и страх — и больше ничего. — Вы боитесь? — повторил я ласково.

Губы его дергались, силясь выговорить слово, и в то же мгновение произошло что-то непонятное, чудовищное, сверхъестественное. В правую щеку мне дунуло теплым ветром, сильно качнуло меня — и только, а перед моими глазами на месте бледного лица было что-то короткое, тупое, красное, и оттуда лила кровь, словно из откупоренной бутылки, как их рисуют на плохих вывесках. И в этом коротком, красном, текущем продолжалась еще какая-то улыбка, беззубый смех — красный смех.

Я узнал его, этот красный смех. Я искал и нашел его, этот красный смех. Теперь я понял, что было во всех этих изуродованных, разорванных, странных телах. Это был красный смех. Он в небе, он в солнце, и скоро он разольется по всей земле, этот красный смех!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13