Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВИДЕНИЯ»

12 декабря 2016 г.
Первоисточник: vk.com

Автор: Анастасия Анарэль

— Спорим, ей лет сто?

— Да не, какое там! Сто писят, не меньше!

Двое мальчишек сидели на каменном мосту, болтали загорелыми босыми ногами и бросали камешки в воду. Оп! У Яна наконец-то получилось сделать тройную «лягушку» — камешек проскакал идеально, чуть ли не до середины мелкой речушки. Олег насупился пуще прежнего: у него редко получалось превзойти друга даже в таком пустяковом занятии, даром что тот младше! Вот и теперь — пятая лягушка, а толку — чуть. Всего два раза «квакнет» и — прыг под воду. Тьфу, недоразумение.

— А ну не кисни, — толкнул под локоть объект его зависти. — Или забыл, что баба Ева на сегодня обещала нам особенную сказку?

А ведь и правда. Неплохой повод для радости, как ни крути. Олег бросил последнюю лягушку — ну надо же, не подвела! Аж четыре «прыга». Значит, можно считать, отыгрался. Улыбнулся и вскочил на ноги:

— Ну и чего расселись? Пора за подарком!

И мальчишки припустили наперегонки. Бежать было далеко — через луг от города, аж до самого леса. Именно там, на его кромке, можно собрать самое необходимое: шишки, желуди, ветки. Из найденных лесных драгоценностей Ян и Олег и мастерили подарки, не забывая также про пластилин, проволоку и уйму воображения. Баба Ева всегда рада подаркам, встретит на пороге, всплеснет руками, и обязательно скажет: «Вот спасибо, сорванцы! Уважили старую!».

— А помнишь, как мы сначала приняли ее за бабу Ягу? — фыркнул Олег, пытаясь приладить веточку к хитроумной конструкции. Конечно, получалось опять не так складно, как у Яна. Ну и наплевать.

— А то! — улыбнулся Ян.

— Я первый понял, что не баба Яга она совсем, — с удовольствием утвердил Олег свое превосходство хотя бы в этом вопросе, — Не бывает, чтобы баба Яга угощала да сказки рассказывала. Ну уж дудки.

— Ага. Но в остальном похоже: выглядит так же, живет одна на отшибе, почти у самого леса. А в доме и вообще обалдеть, что творится!

Олег молча кивнул. Точно ведь, обалдели тогда — аж целых два месяца назад, когда обнаружили эту избушку. Откуда она, кособокая, и взялась-то рядом с городом? На маленькой покосившейся скамейке у дома сидела древняя старуха и улыбалась. Странное дело — глаза ее были закрыты, но, кажется, видеть это не мешало, потому что поприветствовала она их сразу же:

— А вот и пожаловали, ну наконец-то! Заждалась уже вас, блины стынут!

Сперва, конечно, подумали, что приняла их за каких-то других мальчиков. Слепая ведь. Не тут-то было! Сказала, что именно их и ждала — Яна и Олега. Чудеса! Конечно, после такого начала знакомства не заглянуть на блины они не могли.

В избе стоял полумрак и витали лесные запахи — на стенах были развешаны пучки пахучих трав. Оглянувшись, Ян и Олег не удержались от синхронного «вау!». Стены маленькой избы были завешаны полками, заставленными десятками склянок и шкатулок… Ну прям взаправдашнее ведьмовское жилище!

После того, как мальчики закончили угощаться и поблагодарили хозяйку, та улыбнулась хитро: — А вот теперь вы и для сказки готовы! Так и быть, в первый раз расскажу за так. А потом, чур, жду подарков. Но не себе, не себе! А для сказок. Сказки — дело серьезное, к ним нужен учтивый подход!

В тот день они и в самом деле получили первоклассную сказку — о том, как в их городе случилось наводнение. Да такое сильное, что затопило дома по крыши! Жители сначала перепугались, конечно, а потом поняли, что так даже лучше — подумаешь, вода. Сойдет понемножку. А пока будем и ей рады, раз лето на дворе. Лишь бы солнце светило круглые сутки — пока и на крыше пожить можно. И — вот ведь чудеса какие! — узнав о добром нраве горожан, солнце действительно так и не зашло, пока вода не покинула город. Несколько дней светило кряду, старалось. Вот ведь как бывает!

А потом было еще много сказок. По одной на каждый день. Хитро улыбаясь, баба Ева идет к полкам. Закрытые глаза ей совсем не мешают — настолько ловко со всем управляется. Достает деревянную шкатулку, выбирает коренья и травы. Кидает в кипящую воду в любимом глиняном горшке, принюхивается, удовлетворенно кивает. И начинает рассказ. Каждый раз — что-то новенькое. Но всегда — про город и его жителей. Про лысого старьевщика, в лавке которого живет ручной дракон. Про старого брадобрея, который мог так заколдовать бороду вредному и злому человеку, что она начинала вести себя, как ей вздумается, чем повергала хозяина в ужас. Про исчезающие улицы, которые можно увидеть лишь в определенные дни, и которые полны бесплатных кондитерских…

Удивительно, но мальчики начинали замечать в своем городе именно те детали, про которые недавно услышали. То увидят, как на пороге своей лавки прыгает старьевщик, пытаясь потушить горящий фартук (дракона, дракона же прячет!), то пробежит мимо совершенно обезумевший господин, двумя руками зажав бороду… Ян и Олег показывали друг другу замеченные чудеса, хохотали и радовались. Да и имена в новых сказках стали попадаться знакомые — то про тетку Яна расскажет, то про двоюродного дядю Олега… Ух, как славно было дружить с бабой Евой!

Но в этот день все пошло не так.

Они поняли это сразу, когда, запыхавшись, подбежали к избушке. Дверь была открыта, но баба Ева не встречала их на пороге. Забежали внутрь. Баба Ева сидела у стола, грустно склонив голову.

— Что случилось, бабушка? — спросил Ян дрожащим голосом, подойдя ближе. В первый раз он назвал ее именно так. Не «баба Ева», а именно бабушка. Давно пора было, но стеснялся… А теперь — так страшно и тревожно, что ни

в коем случае нельзя это слово больше откладывать «на потом».

Она не ответила. Лишь улыбнулась грустно и кивнула в сторону стола. И тут мальчики заметили: на столе лежали… черепки. Все, что осталось от ее любимого глиняного горшка — того самого, в котором «варились сказки»!

— Бабуль, — робко тронул ее за плечо Олег, — Это ничего. Бабуль, мы починим. Все хорошо будет. Лучше прежнего! Обещаю!

Опять грустная улыбка. И — страшный, изменившийся до неузнаваемости, голос:

— Уходите. Теперь уже ничего не поправишь. Видимо, срок пришел. Убегайте, да поскорее. Да подальше!

Ян и Олег оторопели. Попробовали было еще раз дотронуться, утешить. Но тут баба Ева медленно повернулась к мальчикам… и открыла глаза.

Она не была слепой! На них смотрели не бельма, а обычные выцветшие старческие глаза.

— Уходите. Сейчас же, — повторила она.

Столько боли и столько силы было в этом взгляде, что мальчики утратили способность спорить… Развернулись и вышли вон.

Плелись по направлению к городу медленно и молча. Лишь у реки, что отделяла город от поля, обернулись. И крик застрял у них в горле. Дом бабы Евы… медленно растворялся в воздухе. Лавки уже не было. Крыша исчезла. Дом дрожал, будто в знойном мареве, и становился прозрачнее — бревнышко за бревнышком. Неторопливо и будто нехотя.

Обратно они бежали так, как никогда в жизни не бегали. Преодолели расстояние минуты за две! И...схватили руками воздух. Ничего не осталось от дома. Ничего не осталось от бабы Евы. Глупости говорят, будто мальчишки не плачут.

Еще как плачут. Безутешно, навзрыд. Как не плакать, когда отняли самое дорогое…

Ян вернулся домой уже затемно, ближе к закату. Обеспокоенная мать, открыв дверь, сразу заключила сына в объятия.

— Что случилось?

Он больше не мог молчать. Да, он не рассказывал о бабе Еве никому. Она не запрещала, но это была их с Олегом тайна.

— Баба Ева, мам. Баба Ева исчезла совсем. Вместе с домом, — выпалил он.

Реакция превзошла все ожидания. Мама резко побледнела, распахнула глаза и ахнула, прикрыв рот рукой — так, будто увидела привидение.

— Та самая баба Ева? Слепая? В избушке у самого леса?

У Яна больше не было сил удивляться, он лишь кивнул:

— Да. Только она не слепая. Глаза открыла, после того как горшок у нее разбился. А потом исчезла.

Что было дальше, Ян помнил плохо. Он настолько перепугался, когда мама после его слов вскрикнула, будто раненая птица, и убежала в свою комнату: «Собирай вещи!». А через пятнадцать минут они уже неслись по

направлению к вокзалу. Мама тянула его за руку — скорее, скорее! — в другой руке у нее был чемодан.

Опомнился Ян только в поезде, поймав себя на том, что уже минут пять смотрит остановившимся взглядом в окно. Он очнулся от стука колес: поезд покидал город.

— Прости меня, что вот так, — тихо сказала мать. Она тоже смотрела на удаляющийся город.

— Теперь я догадываюсь, где ты пропадал каждый день. Я ведь тоже любила бабу Еву и ее сказки.

Ян не мог поверить своим ушам. Он резко повернулся к матери.

— Почему ты не рассказывала об этом?!

— Однажды я перестала видеть этот дом, — грустно улыбнулась она, — Он не исчезал, как сейчас, просто однажды я не смогла его найти. Даже холм не нашла, у которого он стоял! Прибежала в слезах к маме. А она

рассказала о том, что и сама навещала бабу Еву, когда была маленькой. Потом повзрослела — и сказка кончилась.

— Но сейчас она по-другому исчезла! Что-то пошло не так!

— Да, — вздохнула мать. Я скажу тебе больше. Я тосковала о ней, Ян. И потратила множество часов в городских библиотеках в поисках ответа. Я нашла легенду, которая

гласит: у каждого города есть свой страж. Человек, который стоит у самых истоков зарождения города. Когда он становится слишком стар, он не умирает. Он просто засыпает — и видит город и всех-всех его жителей во сне. Пока он спит, город живет. А он все обо всех знает. Ведь все мы — всего лишь его сон. Так и случилось с бабой Евой, Ян. Она не была слепой — она просто спала. И…не должна была проснуться. Теперь понимаешь?

Ян закрыл глаза. Хотелось убежать от страшной правды. Он уже догадался о том, какая концовка будет у этой сказки. И она ему не нравилась. Через несколько минут, немного придя в себя, он открыл глаза, повернулся к окну… И обомлел.

Они как раз огибали большой холм — тот, на котором располагался самый красивый квартал города. И с ним происходило то же самое, что и с домом бабы Евы! Старые башни, дома с красными крышами, тонкие мосты — все они

становилось бледнее под закатными лучами, дрожали и медленно таяли в воздухе. Все исчезало стремительно, как в уходящем сне.

— Мам, что нам теперь делать? Что делать?! — Ян перешел на крик.

— Провожать искры последнего заката, — грустно улыбнулась она и прижала к себе сына.
♦ одобрил Hanggard
18 ноября 2016 г.
Автор: Олди, Дяченко, Валентинов. «Пентакль»

К тридцати годам Клаву стали звать Клавдией Васильевной.

Она работала бухгалтером в самом большом ПТУ райцентра Ольшаны и безнадежно влюбилась в Олега Викторовича, директора. Олег Викторович был статен, в свои сорок пять совершенно не лыс, красив и властен. Имелся у него единственный, тщательно скрываемый порок: в дни народных праздников, когда коллектив ПТУ собирался в буфетной за составленными в ряд столами, Олег Викторович сперва просил ему не наливать, потом пригублял по маленькой, потом веселился, как барин в гостях у цыган, и заканчивал вечер где-нибудь в рюмочной, откуда его, тревожно спящего, забирали потом друзья.

Друзей у Олега Викторовича хватало — из-за несомненной щедрости натуры.

В другие дни, непраздничные, Олег Викторович не пил, более того — считал себя строгим трезвенником, спортсменом и поборником здорового образа жизни. Воспитанники ПТУ его любили; когда об этом заходила речь в каком-нибудь разговоре, Олег Викторович обязательно прикладывал руку к груди и добавлял проникновенно и просто: «Как отца!»

У Олега Викторовича была жена, крашеная блондинка, и дочь-школьница. Жена числилась в ПТУ буфетчицей, но никто никогда не видел ее на работе. По мнению Клавы, она занималась неблаговидными и тайными махинациями: во всяком случае, ее замечали то на знаменитом «Рынке-на-Обочине», который по дороге на Житомир, то в городском комиссионном магазине. Мужа-директора блондинка не ценила, иногда кричала на него, а тонкие стены деревянного домика, стоящего позади кирпичного двухэтажного здания ПТУ, не умели хранить тайну. Особенно громко крик блондинки раздавался после отмеченных как обычно народных праздников.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил Hanggard
22 сентября 2016 г.
Лежу в квартире один, вся родня разъехалась. Лежу, значит, слушаю музыку да с девушкой переписываюсь. И тут как молнией ударило. Ног не чувствую и смеяться начинаю. Тихо и задыхаясь. И пишу девушке одно и то же сообщение: «Помоги». И все. Раз двадцать написал, тем временем отнялась левая рука и нижняя половина живота. Не на шутку охренел, но смеяться продолжил. Страшно, пишу ей дальше, опять же: «Помоги». И слезы из глаз текут. Напротив кровати стоит зеркальный шкафчик с бокалами, сдуру туда глянул — а там мое отражение с широко раскрытым ртом и глазами навыкат. Испугался еще сильнее, отнялось все, кроме правой руки — ею в панике по нетбуку стучу: «Помоги». Девушка отвечает что-то, а я пишу и пишу. В итоге расхохотался в голос, упал с кровати и уснул с рукой на клавиатуре. С утра посмотрел — там какая-то бессвязная мешанина из букв. С тех пор иногда немеют разные части тела, смеюсь пореже.
♦ одобрил friday13
20 сентября 2016 г.
Автор: Клайв Баркер

Страх — вот та тема, в которой большинство из нас находит истинное удовольствие, прямо-таки какое-то болезненное наслаждение. Прислушайтесь к разговорам двух совершенно незнакомых людей в купе поезда, в приемной учреждения или в другом подобном месте: о чем бы ни велась беседа — о положении в стране, растущем числе жертв автомобильных катастроф или дороговизне лечения зубов, собеседники то и дело касаются этой наболевшей темы, а если убрать из разговора иносказания, намеки и метафоры, окажется, что в центре внимания неизменно находится страх. И даже рассуждая о природе божественного начала или о бессмертии души, мы с готовностью перескакиваем на проблему человеческих страданий, смакуя их, набрасываясь на них так, как изголодавшийся набрасывается на полное до краев, дымящееся блюдо. Страдания, страх — вот о чем так и тянет поговорить собравшихся, неважно где: в пивной или на научном семинаре; точно так же язык во рту так и тянется к больному зубу.

Еще в университете Стивен Грейс напрактиковался в этом предмете — страхе человеческом, причем не ограничиваясь рассуждениями, а тщательнейшим образом анализируя природу явления, препарируя каждую нервную клетку собственного тела, докапываясь до глубинной сути самых затаенных страхов.

Преуспел он в этом благодаря весьма достойному наставнику по имени Куэйд.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
5 сентября 2016 г.
Сижу с ребёнком, в садике скарлатина. Вызывают на работу — так и так, без тебя никак. Вызываю жену домой, сам одеваюсь и говорю сыну (три года):

— Посидишь один до вечера? (Он не знал, что сейчас мама придёт)

— Нет, мне страшно будет.

— А чего тут бояться-то? Мультики посмотришь один.

— Я мальчиков боюсь.

— Каких мальчиков?

— Они там, в зеркале, мёртвые.

Аж волосы дыбом встали. Вечером с родителями поговорю о квартире этой.
♦ одобрил friday13
15 августа 2016 г.
Первоисточник: new.vk.com

Автор: Перевод — Тимофей Тимкин

ВНИМАНИЕ: данная история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

*********

Я медленно открыл глаза. Голова кружилась, горло сковывала тупая боль. Хотелось пить. Это было первое, что я почувствовал. Я облизывал иссохшие губы, пока реальность вокруг меня постепенно приобретала всё более чёткие очертания. Всё тело болело, и ко мне пришло осознание того, что я был туго привязан к металлическому стулу посреди пустой комнаты. Меня окружали голые бетонные стены, покрытые пятнами и грязью. Пол под моими голыми ступнями был холодным и немного мокрым.

Комнату освещала одинокая лампочка, свисавшая с потолка на нити. На стенах колебались многочисленные тени, отбрасываемые пятнышками на стекле лампочки. Я понемногу привык к темноте. Передо мной была открытая дверь, а за ней я видел лишь стену коридора, проходившего перпендикулярно дверному проёму.

Я попытался сосредоточиться и вспомнить, как я сюда попал. Закрыл глаза, силой сжал веки и старался не паниковать. Замедлил дыхание и сфокусировался на своих мыслях, отчаянно желая понять, как я здесь оказался.

Но я не мог вспомнить ровным счётом ничего.

Я открыл глаза и выдохнул, ощутив пульсацию в пересохшем горле. Было слышно, как потусторонние звуки эхом доносились из коридора. Крики, лязг металла, вой. Они звучали тихо, и было ясно, что их источники находились далеко. Но спокойнее мне от этого не становилось.

— Эй?! — проскулил я, с трудом выдавив это слово из голосовых связок. Ударила резкая боль в груди, но я прочистил горло и прокричал вновь:

— Есть здесь кто-нибудь? Эй?!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
7 августа 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.org

Работа моя связана со строительством, бываю в разных местах, случается, вижу очень необычных людей и весьма странные дома и квартиры. Любой опытный строитель не понаслышке знаком с понятием нехороших домов или мест под строительство. Кто-то вспомнит дом, где всё из рук валится, кто-то постоянно происходящие аварии, неприятности, даже несчастные случаи с летальными исходом, кому-то, может, знакомо ощущение вялой апатии, возникающей при входе в нехороший дом. В моей практике таких случаев было несколько.

* * *

ДОМ, ЗОВУЩИЙ НА ПОМОЩЬ

Квартира эта была самой обычной, понятия не имею — умирал ли кто-то непосредственно в ней или тихо-мирно отъезжал в больнице, но квартира эта — со вторичного рынка и с датой постройки времён хрущёвского СССР. Хозяева были молодой четой, мужа видел лишь пару раз, будущий отец усердно зарабатывал на жизнь и ремонты, а юная его жена сидела дома с таким пузом, что я всерьёз задумывался, не стоит ли мне почитать справочник акушерки. Так, на всякий случай.

Ремонт делал в будущей детской и на кухне. Детскую я покрасил в тошнотворно-розовый цвет и никаких странностей не заметил. Хотя, по-моему, любой порядочный домовой просто обязан был возмутиться и прекратить непотребство. Хозяева остались довольны. Бедный ребёнок.

Странности начались во время ремонта кухни. Во время обдирки стен я пару раз поранился, но ничего, обычное дело. Во время штукатурки оная абсолютно отказывалась ложиться и падала, но была побеждена волшебным словом строителей, а я тем временем ушиб ногу. Приближаясь к чистовой отделке, уже был настороже и готов к любым неприятностям, но совершено не ожидал сеанса связи от неизвестной херни.

Работа шла своим чередом, гроза не громыхала, и волки не выли, но возле одной стены работать было некомфортно, как раз там, где штукатурка отказывалась держаться. Некоторое время я не понимал, что именно меня беспокоит, но, перестав шуметь на минуту, явно услышал женский голос. Из отдушины вентиляции.

— Помогите…

Такое ощущение, что выл ветер. Просто выговаривая слова. Реально выговаривая. На одной завывающей ноте, одно и то же слово:

— Помогите… Помогите… Помогите…

Сначала подумалось, что в шахту упала женщина и ей действительно надо помочь. Снял решётку, сунулся поглубже в дыру и крикнул:

— Там кто-то живой?

Ветер замолчал. А потом рассмеялся-заплакал. Вот так. И снова:

— Помогите…

Я взглянул на ширину шахты, а она сантиметров двадцать была, и... не побежал звонить в МЧС, искать психа орущего в шахту, или лезть в вентканал дабы порадовать дивано-Ван Хельсингов.

Так и работал под постоянный аккомпанемент говорящего ветра ещё три дня.

* * *

ДОМ, ГЛЯДЯЩИЙ В СПИНУ

Этот дом был «сладким» заказом, хозяева не были чужды веяниям современной моды в дизайне и, такое ощущение, решили испробовать всё, что есть новенького и красивенького, включая различные виды венецианской штукатурки, паркетной доски со шпоном травлёной акации и морёного дуба, всех видов обойных фресок и прочей ерунды из модных журналов, включая чугунные светильники-бра ценой в 50 косарей за штуку, витражей на фальш-окно и декоративной керамики под кирпич. Получилось чудовищно, хозяева остались довольны. В доме хотелось танцевать с медведями и петь цыганские песни. Но суть не в этом. В любой комнате этого дома, особенно с наступлением темноты, возникало настолько сильное ощущение взгляда в спину, что желание обернуться становилось насущной необходимостью. Взгляда недоброго, холодного, физически ощутимого. Камер там не было. Оборачивался. Ничего не видел, никто не сожрал.

* * *

ДОМ НА КРАЮ ЛЕСА

Это была дача на окраине города Горячий Ключ, прямо на краю леса. Ездить было довольно далеко, случалось оставаться ночевать на работе. С хозяевами отношения сразу установились замечательные, пожелания по ремонту были внятные, с красотой не перебарщивали, на отделке не экономили, в итоге вышло всё весьма уютно. Много общались с ними. Бабка всю жизнь проработала художником-оформителем, давала ценные советы. Дочка, чуть старше меня, трудилась визажистом-косметологом и неплохо зарабатывала. Познакомился в процессе работы со всей семьёй, включая детей, друзей, кошек-собак и семейной историей. Дом построил муж бодрой бабки, инженер-проектировщик, своими руками. Корявенько немного, но с запасом надёжности в тыщщу процентов и удобной планировкой. В основание фундамента им были загружены ГЛЫБЫ известняка, благо, в советское время не проблемой было пригнать пару экскаваторов-кранов за бутылку по дружбе. Из интересных технически решений был великолепный камин с воздушным отоплением всех комнат на обоих этажах и удобная(!) винтовая лестница. Отец умер в доме, когда зимой уехал от всех поработать. Нашла его дочка на следующий день, прямо на чертежах. Такие дела. В общем, крипоты не было, но по ночам было слышно, как кто-то ходит в пустом доме. Иногда покашливает, кряхтит. Ну вот серьёзно. Страха не было вообще. Улыбался иногда, слыша одобрительное покряхтывание. Ламповый дом. Тёплый такой. Добра его хозяевам. И мёртвым, и живым.

* * *

ДОМ СМЕРТИ

Эту квартиру я буду помнить долго. Страшно стало сразу, когда я вышел из лифта с инструментами. На полу в коридоре были кровавые следы, как в фильмах ужасов. Реальные отпечатки босых ног по цементному полу, разводы на стенах и охрененная лужа крови на балконе лестничной клетки. Перед дверью тоже была лужа засохшей крови, плюс отпечатки рук на стенах. Даже раздумывал пару минут, звонить или разворачиваться. Но уже договорился по телефону. Да и любопытство, мать его…

Позвонил. Дверь открыла потухшая женщина лет пятидесяти. Что характерно, от неё я ничего не узнал, лишь осторожно выяснил фронт работы. Кровь была везде. На полу, на стенах, даже на потолке. Мебели почти не было. Окна были раскрыты настежь, но слегка воняло. Для тех, кто не знаком с такими делами, коротко расскажу. Кровь на стенах представляет большую проблему, поскольку въедается в шпатлёвку, штукатурку и проступает, даже если её сверху закрыть слоями материала, обоями или краской. Хрен знает почему, я не химик, но было замечено неоднократно. Оставишь пятнышко крови на стене, а потом оно проступает бурым пятном чуть больше первоначального размера.

В общем, решение было одно — удалять все старые покрытия и убирать всё со стен. Работал в перчатках, но отказаться не смог. Как и взять со старухи сумму сверх необходимого, когда узнал всю историю.

Жила-была молодая семья, муж, жена и ребёнок трёх лет от роду. Глава семьи приходился сыном заказчице. Вроде не бухали, в веществах замечены не были, не скандалили особо, но однажды соседи услышали дикие крики и вызвали ментов, те приехали через минут двадцать, но уже было поздно. Не знаю, что произошло у них, но муж разбил голову ребёнку и избивал жену молотком для отбивки мяса, гоняя по всей квартире, пока она не повредила ему глаз и не выбежала из квартиры. Некоторое время она пыталась стучать в двери, на стук даже откликнулся сосед, вышел, но пока сообразил в чём дело, выскочил муж и врезал ему молотком по голове. Женщина побежала на лестницу и именно там её и убили. На один этаж ниже. Сосед отправился в реанимацию, выжил. От женщины спасать уже было нечего. Ребёнок умер сразу. А мужа забрали в СИЗО, уже там, вроде, он поехал крышей и отправился в жёлтый дом.

Всё это мне поведала соседка, буквально вломившаяся в квартиру. Дверь я оставлял открытой поначалу, потом устал от попыток заглянуть, да и воняло уже чуть меньше. Потом мать поехавшего долго мыла коридор, видимо, менты раньше запрещали. А я проработал там почти две недели без происшествий, хотя напряжно было. Хреновое такое чувство на душе, просто психика. Старался не задерживаться, но однажды не вышло.

Заработался часов до одиннадцати, дольше же нельзя шуметь, а тут на грех лифт сломался — пошёл по лестнице, освещённой лишь лунным светом. Черт знает почему, ни одной лампочки. Добирался, светя телефоном. Так вот. Спускаюсь я на один пролёт и краем глаза замечаю копошение в углу. Слышу звук — шлёп, шлёп… Резкий такой, будто ластами кто специально бьёт. Спускаюсь ниже и вижу на лестничной площадке женщину. Не прозрачную. Вполне реальная фигура. Бьётся головой о стену. Не скажу, что у меня не было мысли про призраков, но я просто почёл за лучшее предположить, что это алкашка какая, или ещё кто. Целую минуту я стоял и смотрел, как она дёргается, а потом посветил телефоном. Это была она. С руками, избитыми в кровь, с изломанными пальцами, она мотала головой, закрываясь от невидимых ударов. Как кипятком окатило. Не знаю сколько простоял, но рванул в нужном направлении. Вниз, к выходу. По лестнице больше не ходил. И задерживаться допоздна перестал. Эта квартира расположена на улице Сорокалетия победы. Прямо за Первомайской рощей, справа стоят дома 12-этажей. Первый из них — тот самый. Четвёртый или пятый этаж, самая дальняя слева квартира. Ах, да. Краснодар.

Смотри, не сними там жильё, анон.
♦ одобрила Инна
27 июля 2016 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: kangrysmen

На здоровье я никогда не жаловался, не обидела природа. С самого детства крепышом был и редко болел. Совсем избежать контактов с медициной невозможно, если ты, конечно, не в лесу глухом живёшь. Вырезали у меня однажды аппендицит; недели две в стационаре райцентра пролежал. Три дня подготовка какая-то к операции, оставшиеся одиннадцать дней — восстановление, потому что домой не так близко ехать.

Помню, только стал от наркоза в себя приходить, как суета в палате началась, возня. Принесли санитары мужчину на носилках, как мешок с картошкой бросили на свободную кровать и ушли. Успел приметить лишь то, что истощён он был, и торс бинтами перевязан. Очень скоро я потерял интерес к новому соседу по палате, совсем не до него: вместе с возвращением к реальности после наркоза вернулась и боль в прооперированном месте. Язык заплетался, вместо слов получалось лишь невнятное бормотание. Привлечь внимание не удалось; к счастью, терпеть пришлось недолго: я погрузился в крепкий, исцеляющий сон.

Проснулся на следующий день, около двенадцати утра, когда лучи жаркого июльского солнца прогрели больничную палату. Осмотревшись, я обнаружил, что четыре из шести коек свободны — постельного белья нет, матрасы скручены рулетом. А ведь до операции имелось лишь одно свободное место. Никто из занимавших эти койки не должен был выписываться так рано. Может, перевели?

Новый сосед, которого привезли вчера, лежал на койке напротив, сложив руки на груди, и отсутствующим взглядом буравил одну точку в потолке. Им оказался худой (скорее стремительно похудевший от чего-то) смуглый человек лет пятидесяти с рыжевато-седыми усами. Бесцветно-голубые глаза никак не реагировали на мое пробуждение и скрип кровати. Наверно, мысли его были далеко.

Я сделал попытку встать с кровати. Встать удалось, только едва я успел распрямиться во весь рост, как пришлось тут же согнуться: колющая боль внизу живота вынудила. Потренировавшись, я определил то положение тела, при котором можно было безболезненно передвигаться. Подобно каракатице вышел я из палаты и направился в туалет. Умывшись и сделав свои дела, стал возвращаться обратно. Проходя мимо двух беседующих медсестер, решил подслушать, замаскировав остановку под интерес к содержимому одного из книжных шкафов. Дело в том, что предметом их обсуждения был «тот новый из седьмой». Седьмая — номер моей палаты. Новых больных в палате не было, да и вообще никого не было, кроме меня и этого человека. Ясно, о ком речь.

Из разговора полушёпотом я узнал, что сосед мой попал сюда с ножевыми ранениями. Раны эти он нанёс сам себе — неловкая попытка самоубийства. В отделении психиатрии ремонт, потому распределяются такие «клиенты» по прочим свободным. И, что интересно, сразу двое потребовали перевести их в другую палату спустя час после подселения неудавшегося самоубийцы. Оставшиеся потребовали перевести их ночью, как раз после его попытки завершить начатое. Попытка снова не удалась. Я же, понятно, ничего и не мог требовать.

Только по возвращению в палату я понял, с чем связано отсутствие двигательной активности у соседа: он был крепко привязан к кровати, практически обездвижен. Видимо, это сделали для его же блага.

На некоторое время я даже забыл, что в палате кроме меня ещё кто-то есть. Несчастный всё время смотрел в потолок, не двигаясь совершенно. Ближе к вечеру он напомнил о своём существовании, обратившись ко мне со словами:

— Помоги мне…

От неожиданности я даже слегка вздрогнул. Голос прозвучал сипло, будто на изломе. Сосед, повернув голову, умоляюще смотрел на меня.

— Чем я могу помочь? Вам плохо, нужно позвать врача?

— Не надо звать, но ты должен мне помочь, — затухающим голосом ответил он.

Мне не доводилось до того момента слышать подобный голос. Лишенный характерных особенностей, он звучал будто на последнем издыхании. Человек этот явно истощен физически и морально, а голос и отсутствующее выражение глаз подтверждают это.
Не дожидаясь, когда я повторю вопрос, он продолжил говорить, с трудом, прерываясь на полуслове:

— Понимаешь, мне лучше умереть. Я не могу больше терпеть, я расскажу. Обещай, что поможешь мне.

— Я не могу этого обещать вам.

— Сейчас просто выслушай, не перебивай и не задавай вопросов. Есть у меня в деревне недруг один, смолоду соперничаем и воюем: кто в учёбе лучше, кто по работе чего добился, у кого жена красивее. Уж не знаю, когда это началось и почему. Теперь старость на дворе, жизнь почти прожита, уже понятно. Ясно и мне, и всем, что у него всё лучше, чем у меня, проиграл я. И вот сцепились мы с ним на людях. Мало того, что побил меня, так ещё и словесно отходил при всех, все мои больные места и неудачи припомнил. Обиду страшную нанес мне. Домой я пришёл, напился. Водка меня и погнала суд творить. Дом ему спалить задумал. Незамеченный никем я прокрался, поджёг, вернулся домой спать. Так тебе и надо, гад, думаю. Наутро проснулся, и страшная новость дошла до меня. Сгорел дом, но не у него, а у соседа, — дома рядом, да и похожие. Ошибся я спьяна, значит. В доме том семья жила, у них трое детей. Муж и жена в гости ушли, избу заперли. А дети остались, когда пожар начался, выбраться не смогли…

— То есть они живьём сгорели?!

— Да. И дети эти мне во снах видятся. По ночам, в то время, как я дом их поджёг. Сегодня третий день, чувствую, что наяву придут.

— Я ничем не могу помочь, — отрезал я.

— Я боюсь. Ты не знаешь, как это страшно, даже во сне. Маленькие, обугленные, сквозь кожу красноту видно, мясо… Лица обезображенные, оплывшие. Глаза огромные, навыкате, серые, будто дымом наполненные. Я виноват, знаю. И не прошу жалости. Просто до часу ночи меня развяжи, и оставь ненадолго — на этот раз я закончу.

На этих словах он замолчал и умоляюще посмотрел мне в глаза.

Помогать убийце? А если он и не убивал никого, а просто помешанный? Ничего я делать не буду, решил я тогда. Молча собрал свои вещи, сложил в мешок и вышел из палаты. Он лишь молча наблюдал.

В другую палату меня определили быстро, благо, свободных мест было много. Долго уснуть не мог, всё думал, правду ли рассказал этот человек, или я выслушал бред сумасшедшего. Если правда, то нужно бы сообщить об этом. А если нет, на смех поднимут. Хотя, поднимут да поднимут. Засыпая, решил, что завтра найду главного врача и с ним поговорю.

Утром, направляясь по коридору в умывальню, издали заметил какую-то суету и беготню возле палаты, которую покинул вечером. Поравнявшись с входной дверью, я остановился и заглянул внутрь. Зрелище не для слабонервных. На койке лежал бывший сосед, совершенно седой, полностью седыми стали даже усы. Конечности скрючились, тело изогнулось, будто его разбил внезапный паралич. Он пускал слюни и делал из них пузыри. Он лежал, прислонившись к стене; на простыне явно выделялось обширное жёлтое пятно.

Казалось, что медсестры и недоумевающий врач, совершенно не обращали внимания на то, что мне практически сразу же бросилось в глаза. Я имею в виду, что на полу и местами на стенах видел маленькие чёрные следы, оставленные будто сажей или углём. Они отчётливо выделялись на фоне жёлтого линолеума и стены, крашеной белой краской. Бедолага заметил меня, и я услышал вчерашнее: «Помоги мне».
♦ одобрила Инна
Первоисточник: mrakopedia.org

Где-то лет с семи не выходил я из дома, но в мире что-то всё-таки понимаю, и потому говорю: ни в коем случае нельзя сочинять песню заранее. Если сначала ты во всех подробностях сочиняешь, о чём она будет, а потом придумываешь слова, — песни ну совсем не получится. Будут слова, может быть музыка, но песни не появиться и, скорее всего, ты бросишь её на втором же куплете. Получится так, что ты её уже сделал, прослушал в своих мыслях и даже оценил, а по второму разу сочинять не интересно.

Потому мне так сложно писать про себя. Я уже слышал песню свой жизни и сейчас, переслушивая, понимаю, что песня получилась плохая. Песни бывают свадебные, горестные, для танца и магические, а ещё неуместные. Моя будет неуместной в каждом из четырёх случаев.

Не помню, почему я начал задумываться об искусстве композиции (матушка говорила, что ещё с трёх лет я не раз принимался колотить по чугунным горшкам, заполняя весь дом задумчивым гулом и грохотом), но почему перестал выходить из дому, помню отлично.

Однажды отец увидел меня возле небольшого навеса на дальнем краю огорода, где лежали лопаты и мотыги. Я был на верхушке этого штабеля, а что делал, не помню. Может, мочился, может, просто опасно сидел.

Отец снял меня на землю, взял за руку и всю обратную дорогу объяснял, как опасен тот навес. Ещё с прошлой осени (для меня это было всё равно, что времена Великого Удонга) под ним поселился ядовитый змей-снаонсаонг. Звали его Дайк-Ши, это значит: Великая Ночная Мотыга.

Я сразу понял, что это правда, ведь место возле навеса — нехорошее. Из-под кровли веет сыростью, земля бедная, засыпанная золой, и даже когда солнце высоко, там держится неприятная прохлада. Не мудрено, что страшный Дайк-Ши избрал Навес своим пристанищем.

Возле порога нас дожидалась соседская девушка, Сисоват, — она зашла по какому-то делу. Я спросил про Дайк-Ши, и она сказала, что это правда. Она и сама, когда ходила за водой, видела Дайк-Ши три раза.

Ночью мне снилось, что детёныши Дайк-Ши — дождевые черви — вьются в жёлтой пыли возле нашего порога и оставляют за собой длинные ядовитые нити, тонкие, как усики спелого риса. Я их тронул, и они прилипли.

Потом мы вместе с матерью ели из большой деревянной миски арековые орешки. Я не вымыл рук и ядовитые лохмотья падали в еду, но я не обращал внимания и только смеялся. Внезапно мать опрокинула в рот очередную горсть, закашляла и повалилась навзничь. Лицо её посинело от яда, как синеет откормившийся бобовый червь, а руки скривились и превратились в чёрные крючки, похожие на корни коряги. Я заплакал, потому что любил мать, и знал, что сейчас тоже умру, ведь спастись от яда нельзя. Всё ещё рыдая, я побежал прочь, чтобы не огорчить мать своей смертью.

Я бежал очень долго. Вокруг было бесконечное поле желтой золы, а вдогонку ползли, оставляя на песке петли ядовитых нитей, сотни и сотни червей. Наконец, я тоже посинел, стал задыхаться и упал, а они нагнали меня и принялись кусать, как кусают рыбы утонувшего буйвола.

Проснувшись, я дал обет никогда не выходить из дому, чтобы не подвергать себя опасности от страшных земляных червей. За взрослых я не боялся, они старше и даже могут хранить мотыги в логове Дайк-Ши. Лым и Сенг очень удивились моему решению, но навещать не перестали. Они даже немножко помогали, ведь вся женская работа по дому была теперь на мне, а матери приходилось ходить в поле.

Так продолжалась довольно долго. Помню, когда состоялся Серьёзный Разговор, мне было уже двенадцать.

— Послушай, Аютхья, — сказал отец как-то вечером (в тот день он ушиб себе руку и как раз привязывал к ушибу лист пхалы). — Наш сын растёт лентяем, за него никто не пойдёт замуж. Ни одной девушке не нужен мужчина, который умеет делать только её работу.

Слова матери я не запомнил — что-то насчёт того, что такой неумеха, как мой отец, куда привлекательней. Отец возразил, что неумехой по крайней мере можно помыкать, а с домоседом женщина быстро почувствует себя ненужной. Потом они принялись, как обычно, ругаться, а перед сном отец меня вздул. Я думал, что теперь-то он мне объяснит, как уберечься от страшного Дайк-Ши, но он вместо этого сплюнул, обозвал меня крокодилом и ушёл к матери.

А наутро мать ушла в город и к обеду вернулась вместе с рослой монахиней в шафрановой накидке. Должно быть, мальчишка постарше назвал бы её красивой.

— Это Тевода, — сказала мать, потирая распухшее ухо, — она поможет тебе там, где этот старый буйвол может только распускать кулаки.

Тевода мне сразу понравилась. Не стала приставать с расспросами, просто взяла за запястье и пригладила волосы. Сразу стало ясно, что она меня понимает и наверняка поможет уладить моё дело с Дайк-Ши.

Тут вернулся отец.

— Служительницу позвала — замечательно! Похоже, у нас в доме вместо крыс завелись лишние деньги.

— С ребёнком нужно что-то делать — сам же говорил.

— Знаешь, что на самом деле нужно с ним сделать?

— Ну что? Что? Всё, можешь не говорить, я уже догадалась!

— Простите, — даже голос у девушки был приятным. Я впервые пожалел, что у меня не было старшей сестры — вот такой, — простите, пожалуйста, я вижу...

— И кто тебе эту глупость посоветовал? — мать уже не угомонится до самого вечера, — Сисоват, которая за пять лет только и смогла, что мужа в могилу вогнать? В двадцать лет вдова, да ещё и бездетная вдобавок, будет учить меня...

— Простите, — Тевода тронула отца за руку, — можно, я пока поговорю с ребёнком?

— Да, забирайте, — отец махнул рукой, — и делайте с ним что хотите. Можете вообще к себе забрать, всё равно толку...

В хижине только одна комната и нам пришлось выйти наружу. С Теводой я ничего не боялся, разве что солнце непривычно било в глаза, пришлось щуриться.

— Ты даже на порог не выходишь?

Я сказал «да» и потом рассказал ей всё: и про отца, и про Дайк-Ши и про песни. Миску, мать и араковые орешки тоже не забыл.

Слушала она внимательно.

— Знаешь, — наконец, сказала Тевода, — борьба с Дайк-Ши — действительно непосильное испытание для такого маленького мальчика. Но тебе больше не придётся страдать из-за него. Два дня назад в вашу деревню приезжал Кронг Ху и изгнал злобного змея своим святым жезлом. Ты знаешь, кто такой Кронг Ху?

— Да, знаю. Это наш великий отец и Благодетель, Вечнобелый, Вызывающий Дождь...

— Всё-всё, молодец. Знай: пока ты помнишь имя Кронг Ху, тебе не страшен ни Дайк-Ши, ни другие злые твари. Это будет твоё Тайное Знание, понимаешь?

— Да.

— Хорошо, молодец. Теперь скажи: ты проходил обряд каосак?

— Нет, ещё не проходил.

— Ты пройдёшь его сегодня вечером, — она поцеловала меня в лоб, — и будешь уже взрослым юношей. А сейчас повтори своё Тайное Знание.

— Пока я помню имя Кронг Ху, мне не страшен ни Дайк-Ши, ни други...

— Нет-нет, ты повторяешь слова. Повтори то, что осталось в твоём сердце.

— Пока я помню имя Кронг Ху, я могу не бояться Дайк-Ши. И вообще никого.

— Молодец. Теперь иди.

Немного позже я начал замечать, что отец меня недолюбливает. Наверное, ему было жалко те два мешка маниока, которые мать отдала Теводе, а может, просто обиделся, что не последовали его совету. Но со мной был Кронг Ху, и я уже ничего не боялся.

Однажды вечером мы с матерью отправились на дальнюю поляну собирать гуайавы. Когда две корзины были полны, она вспомнила про лопату.

— Зачем нам лопата, мае? Ведь плоды гуайавы не нужно выкапывать.

— А ты посмотри, сколько подгнивших на земле валяются. Их нужно закопать, будет жертвоприношение Айварме.

— А Айварма — он больше или меньше Кронг Ху?

— Айварма у богов тот же, что Кронг Ху для людей.

Я очень обрадовался и быстро-быстро, словно тигр, побежал домой. Я очень хотел, чтобы Айварма поскорее получил свою долю и смог ещё лучше защищать богов от происков страшного Дайк-Ши.

Надо сказать, что за шесть лет моего затворничества наш огород сильно зарос и вообще изменился, но Навес был на месте, и лопаты по-прежнему лежали там. Мне было приятно, что я смогу навредить Дайк-Ши его же оружием.

Я подбежал к Навесу с той стороны, где поленница — это меня и спасло. Уже хотел обогнуть, но замер, потому что услышал голоса. Один отца, другой — женский.

Что случилось, я понял сразу. Похоже, коварный Дайк-Ши, несмотря на строжайший запрет Кронг Ху, вернулся под Навес и теперь душит отца, чтобы узнать, куда ушёл я с матерью. Отец держался, но змей не прекращал своих страшных пыток.

Лопаты у меня не было, но к поленнице была прислонена мотыга — отец собирался идти в поле. Я взял мотыгу, зажмурил глаза, чтобы Дайк-Ши не смог ослепить меня своим ядом, обогнул навес и бросился в бой, не издав ни единого звука.

О том, что было дальше, у меня несколько иное представление, чем у сетхэя Аротхе. Я уважаю его всем сердцем, признаю приговор справедливым, но осмелюсь изложить свой взгляд на произошедшее.

Видимо, Дайк-Ши, как и любой могущественный якша, умел перевоплощаться в растения, животных и людей. Для меня он перевоплотился в Сисоват, женщину из деревни, и ей же остался после смерти, ибо духи не имеют определённого облика. В том, что он, самец, выбрал для себя тело женщины, нет ничего удивительного, ведь сам Айварма превращался в двух куриц, чёрную и белую, причём белую впоследствии съели. Однако мой мощный удар оказался сильнее его злодейских чар и полностью раздробил голову мерзкому чудищу!

А отец, опутанный чудовищным колдовством, до сих пор, должно быть, болеет и поэтому не пришёл проведать меня в этом подвале.

Недавно навещала Тевода. Она всё такая же красивая, только глаза заплаканы. Спрашивала, зачем я нападал — ведь отец и сам мог справиться с Дайк-Ши.

— Я сделал это во славу Кронг Ху,— ответил я.

Она помолчала, а потом заговорила о другом. Так и не сказала, хорошо я поступил или плохо.

— ...просила за тебя, и Аротхе дал послабление, — он тоже думает, что ты одержимый. Пошлют на рудники, с этим ничего не сделаешь, но только на три года, а потом, в пятнадцать, возьмут на пожизненный в постоянную армию. Ты ведь хочешь в армию?

Я сказал, что хочу.

На рудниках довольно неплохо, все ребята моего возраста, и мы легко понимаем друг друга. В одной смене со мной черпает воду другой подопечный Теводы — Каеу из Бам Хона. Айварма приказал ему задушить старшую сестру — она съедала всю добавку риса, а для женщины, как утверждал Айварма, это верх неприличия. Мы решили, что, когда будем идти в армию, попросимся к одному командиру, чтобы и там быть вместе.

Только здесь, среди таких, как Каеу, я чувствую себя по-настоящему в безопасности, и даже Каменный Змей Бангот-Иу, обитающий в шахтах, не пугает меня. Придёт время — и сотни, тысячи таких, как я, встанут в строй непобедимой армии, чтобы истребить во славу Айвармы и Кронг Ху всё хитроумное отродье Дайк-Ши, которое давным-давно поcбрасывало кожу и наловчилось изображать из себя людей.

Три дня назад одного такого привезли к нам — Айварма и Кронг Ху явились нам и ещё четырём в одну ночь и открыли его истинное лицо. Вчера его хватились, объявляли, что сбежал, и половину надзирателей снарядили на поиски.

Но я знаю, что они даже костей не найдут. Шахты у нас глубокие.

Змее оттуда не выбраться.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: vk.com

Автор: Настя 100ляр чук (перевод)

Если вы это читаете, значит, я уже покончил с собой.

Видеть во сне людей, умерших от твоей руки — самый эффективный способ лишиться какого-либо сна вообще. Я только что вернулся из Афганистана, прошло не так много времени. Восемь недель, если быть точным.

Ах, да. Трое.

Вы знаете, на какой вопрос я сейчас ответил.

Двое мужчин и ребёнок. Если уж совсем честно, их должно было быть четверо. Когда мы проводили зачистку здания, я заметил кучу тряпья на полу, пнул её с пути ногой, и что-то мягкое с глухим стуком покатилось по полу и принялось плакать. Мать метнулась к нему и подняла своего ребёнка. Наши глаза встретились. Мне доводилось встречать взгляды мужчин, которые жаждали убить меня. Но в её глазах не читалось желания, чтобы я умер. В них застыла жажда моих страданий.

Зрительный контакт прервался, и я осознал, что слышу крики двух мужчин совсем рядом. Кричали на двух языках. Всё, что я разобрал на английском, было: «Брось нож!». Другого языка я не понимал, но и без того было ясно, что там одни угрозы.

Несмотря на вопли, мужчина сжимал нож. Вдох. Двоих в грудь, одного — в голову. Выдох. Вдох. Два — в грудь, один — в голову. Выдох. Мы схватили мать. Я пошёл осматривать трупы. У мужчины с ножом только одна пуля в груди, куда же попал второй выстрел?..

Я посмотрел вперёд. Вот, за ним. Совсем ещё ребёнок, не старше двенадцати. Мёртвый. С дырой от пули в горле. Я попал в яремную вену. Крови, казалось, там было больше, чем самого паренька. В руке он всё ещё сжимал какую-то жалкую пукалку. Револьвер 38 калибра. Я всё никак не мог вдохнуть снова…

В ночь перед этими событиями мне в последний раз довелось поспать. После той операции меня бесчисленное количество раз допрашивали. Они спрашивали, заметил ли я тогда подростка, целился ли я в ребенка.

Короче говоря, я невиновен. И это — главное, правильно? Я вернулся на родину, к своему жирному американскому фаст-фуду, к своей семье, к своей беременной жене. Я, наконец, смог взглянуть ей в глаза. И я хотел бы, чтобы она при этом никогда не увидела моих, не прочла в них всего того, что я совершил. После того, как она не видела меня целых восемь недель, над нашими отношениями будто нависла тень.

Я прилип задницей к компьютерному креслу, и комната наполнилась голубым свечением монитора. Мои глаза болели. Я проводил почти всё время на Реддите, Ютубе, Порнхабе. Я снёс свой аккаунт в Фейсбук.

Анонимность и одиночество были именно тем, в чём я нуждался. После 89 бессонных часов жена убедила меня обратиться к доктору.

Новое лекарство. «Фазы быстрого сна нет — вот проблемам всем ответ». Я не знал, официальный ли это слоган, но доктор убеждал меня, что лекарство подействует.

Нашим же девизом было: «Доверьтесь названию!»

Я стал принимать этот «Антифаз», и вот тогда начались эти странные штуки. Я выпивал две таблетки перед ужином, и да, я был в шоколаде. Я спал так, будто мне за это должны были вручить олимпийскую медаль. Мне постоянно снился один и тот же сон, а вот просыпался я в абсолютно разных местах. Это стало излюбленной шуточкой моего окружения.

«Иногда я просыпаюсь и нахожу мужа спящим в ванне, или он просто слоняется по саду вокруг домика с инструментами!»

И всем весело. Если бы они только знали, что за сон я вижу в это время. Никто бы так не веселился. Никто бы не стал потешаться над убийством двенадцатилетнего мальчугана. К тому же была проблема с Антифазом — я не мог проснуться и сбежать от этого сна. Я был ВЫНУЖДЕН переживать его от начала до конца. И когда моё сознание не выдерживало, я оказывался вне своей кровати.

Со временем доза в две таблетки перестала действовать. Мне пришлось глотать их по три. Потом по четыре. А потом у меня начались галлюцинации. То есть, я не стоял, уставившись в пространство перед собой, или что-то в этом духе. Я имею в виду, что я начал видеть всякое странное дерьмо. Иногда я будто бы слышал плач того младенца, что я пнул. Иногда мне являлись глаза его матери. А тем, что мучило меня больше всего, стало зеркало.

Я видел там более счастливую версию себя, с ухмылкой от уха до уха. Поначалу я думал, что это и есть я. Думал, что я и вправду счастлив. Но потом я… он… это схватило канцелярский нож и полоснуло себя по руке. Когда я посмотрел вниз, то ничего такого на моих руках не оказалось. В последующие разы он оставлял на себе эти отметины. Он срезал маленькие полоски кожи и смывал их в унитаз. Другой Я всегда твердил мне носить вещи с длинными рукавами, потому что он не хотел, чтобы кто-то увидел наши шрамы. И я слушался.

Неделями я сторонился зеркала, до тех пор, пока не увидел, как плачет моя жена. Она стояла у зеркала и говорила о том, что «он продолжает резать себя». Я спросил, кто, но она не услышала. Я кричал, но она просто продолжала вглядываться в зеркало. Тогда я проследил за её взглядом, чтобы узнать, не видит ли она того, что видел я.

Там был всё тот же злобный близнец. Но на сей раз он не улыбался. На его лице застыло карикатурное выражение раздражения, брови были нахмурены. Одна из тех гримас, которые действительно потребуют стараний, прежде чем вы сможете так исказить лицо. Прежде чем я осознал происходящее, он перерезал ей горло тем же канцелярским ножом. И когда кровь полилась потоком, я снова проснулся в саду, у сарая с садовым оборудованием.

Это «лечение» вышло из-под контроля. Я запрыгнул в машину и гнал до самого госпиталя, на полпути отметив, что на мне, как ни странно, та же одежда, что и вчера днём, хотя я всегда просыпался в пижаме.

Добравшись до больницы и откровенно нагрубив всем встречным, я убедил доктора принять меня немедленно. Я выложил ему всё. То, что он произнёс в ответ, заставило моё сердце колотиться так громко, будто я слышал его снаружи, у самых ушей.

— Джон, вы были в контрольной группе эксперимента. Антифаз не мог подействовать, это была всего лишь глюкоза…

Во рту у меня пересохло, я не мог обронить и слова. Я взглянул на свои руки и внезапно почувствовал боль, расползающуюся по всему предплечью. Я закатал рукава и увидел те отметины. Порезы. Куски кожи, которые я откромсал и смыл в канализацию. Я слышал, как доктор выдохнул что-то вроде «О Господи Боже…».

Я схватил свой телефон и прокрутил контакты до имени жены. Пытался до неё дозвониться. Ответа не было.

Да. В домике для инструментов.

Ответ на тот вопрос, который вы точно собирались задать.
♦ одобрила Инна