Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В МЕТРО»

13 июня 2017 г.
Первоисточник: ideer.ru

Еду домой с ночной смены, раннее утро, ожидаю поезд в метро. Подъезжает серый поезд и с таким тихим звуком открываются двери. Я делаю шаг вперёд и тут меня оттягивает мужчина, который позади меня стоит. Оказывается, никакого поезда нет.
♦ одобрила Инна
1 сентября 2016 г.
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: Chainsaw

Я имею привычку приезжать на работу пораньше, часов в семь. В это время в офисе только уборщица, и можно поработать в тишине. Чёртов опенспейс.

Первый поезд отправляется с моей — конечной — станции метро в 5:50. В это время я уже дремлю на платформе, подпирая спиной колонну. Я сова, но все же оно того стоит, и вечер остается свободным.

Ввалившись вчера в вагон, я сел на ближайшее к двери сиденье. Жирный сосед с одной стороны — гораздо лучше, чем с обеих. Краем сознания отметил, что напротив уже сидит и спит какой-то мужик. Это бывает, какой-нибудь сотрудник метро едет с ночной смены или типа того.

Первые несколько станций я залипал, просыпаясь, когда телефон начинал вываливаться из рук. Потом открыл книгу и решил почитать. Мужик напротив все еще спал, ничего необычного в нем не заметил: тощий хрен средних лет, небритый, джинсы, футболка с рубашкой, кроссовки на ногах. Вагон был заполнен максимум на четверть.

В первый раз мужик привлек мое внимание через станцию: дернулся всем телом, ноги проехались по полу. Вроде что-то невнятно пробормотал, но глаз так и не открыл. Вы знаете, во сне иногда так дергаешься непроизвольно. Читал где-то, что так мозг проверяет, что тело еще живое, так как сон для него похож на кому. Я хмыкнул про себя и забил.

Но скоро он дернулся еще раз, потом еще — и уже сильнее. Повалился на соседние пустые места, его руки и ноги начали непрерывно конвульсивно сокращаться, все это с закрытыми глазами. «Эпилептик, — подумал я, — или еще какой приступ». По идее, надо вызвать машиниста... Тут мужик, видимо, обосрался. В душном вагоне это было просто ужасно, таращившиеся на него редкие пассажиры стали вставать и уходить в другой конец вагона, я тоже встал, все еще надеясь, что кто-то другой нажмет кнопку.

Мужик тем временем перекатился и свалился на грязный пол вагона, помогать ему никто не собирался. Поезд как раз подошел к очередной станции. И как только двери открылись, вялое тело мужика напряглось, вытянувшись на полу. Как бы это описать... Он принял позу будто для отжиманий, только расставив ноги. Голова с закрытыми глазами поднялась и «посмотрела» перед собой, а потом, перебирая согнутыми в локтях руками и прямым ногами, как долбаный краб, мужик шустро пополз к последним дверям и оказался на платформе.

Я выскочил в свою дверь, так как охренел от происходящего и хотел узнать, что будет дальше. Мы ехали в последнем вагоне. Прямой, как палка, мужик помотал башкой и на руках и носках кроссовок — быстро, как будто для него это был самый привычный способ передвижения — дополз до конца поезда, «переломился» над краем платформы и исчез. Я осторожно подошел и проверил, не остался ли он на рельсах, но там ничего не было. В туннель он тоже не уползал, а значит, забрался куда-то под платформу.

Ничего не заметивший машинист закрыл двери, и поезд отправился. Остаток пути до офиса я проделал на такси, а по эскалатору наверх поднимался бегом: мне всё казалось, что если обернусь, то увижу бесстрастное небритое лицо с закрытыми глазами, как он гонится за мной по ступеням. Понятия не имею, что это было. Может, просто какой-то городской шизик. Но, наверное, теперь я буду садиться в метро только в час пик. По крайней мере какое-то время.

Присматривайтесь к спящим пассажирам в метро. Так, на всякий случай.
♦ одобрил friday13
4 июня 2016 г.
Автор: Александр Матюхин

На Таганскую-кольцевую я перешел в привычном потоке беспокойных людей. Не час пик, конечно, но для Москвы полдесятого вечера — это еще не ночь.

Легко побаливали виски, как всегда бывало к концу рабочей смены. Осталось всего несколько вагонов, потом быстро домой и под душ, смывать налипшую за день безнадежную душевную грязь.

В закружившемся вихре сухого теплого ветра прогрохотал состав. Открылись двери, я поспешил первым, протиснулся между двух девочек-красавиц, одетых в короткие юбчонки и легкие курточки. Снял рюкзак, чтобы не мешал.

«Следующая станция — Курская».

Я двинулся в центр вагона, ухватился рукой за поручень, споткнулся о чью-то ногу, зацепил кого-то плечом, буркнул извинения, остановился лицом к окну, за которым мелькала неровная чернота с редкими вкраплениями желтых пятнышек. Люди вокруг сидели, читали, дремали, слушали музыку. Все как обычно.

Люблю умиротворение вечернего метро. До поры до времени.

Огляделся.

Нужная мне девушка стояла на расстоянии вытянутой руки, ближе к центральным дверям. Лет семнадцати, в короткой джинсовой юбке и в черных колготках. Еще куртка старая, болоньевая, совсем не по сезону. На ногах «шузы». Рыжие немытые волосы растрепаны. Зеленоглазая.

И что она успела натворить в свои-то годы? Какие страшные вещи?

Я с интересом наблюдал за ней, за ее взглядом, хаотично мечущимся между людьми. Представил, что творится сейчас в ее душе. Буря! Адреналин! Хаос!

Сколько она здесь? Третий день. Не понимает ничего, надеется, что розыгрыш, что скоро все закончится. Придут, значит, и освободят.

Наивная.

Поезд начал притормаживать. Рыженькая торопливо двинулась вперед, к дверям. Всего два человека преграждали ей дорогу: коренастый мужичок и дама с электронной книжкой. Типовой набор вагонного бульона.

Один шаг, дорогая, и ты окажешься на станции «Комсомольская». Вроде бы крохотный шажок, миллион раз так делала, да?

Из черноты выкатилась платформа, заполненная людьми. Поезд остановился. Рыженькая занервничала, попыталась обогнуть даму с книжкой. В эту секунду, я знал, она испытала самый острый в своей жизни приступ надежды.

Дверцы зашипели, пытаясь раздвинуться, но застряли, обнажив узкую, сантиметров в пятьдесят, щель. Коренастый мужичок внезапно передумал выходить и двинулся спиной назад, отталкивая и даму с книжкой, и рыженькую. Слева потянулась вереница людей, пытавшихся выйти. Они протискивались в щель, ругались, скалились друг на друга, словно дикие звери.

Я наблюдал за рыженькой. Рыженькая не сдавалась.

Она бросилась вперед, толкая даму с книжкой, бесцеремонно отпихнула локтем коренастого мужчину… давай, милая, еще пара шагов… Но тут вдруг резво подпрыгнул с ближайшего к двери сиденья старичок с тростью, задел меня плечом, оттеснил рыженькую — а следом за старичком заспешили еще люди, и все они как-то ненавязчиво, незлобно, но очень старательно отталкивали девушку от выхода. А она барахталась на одном месте, словно угодила в человеческую воронку, размахивала руками, толкалась… но еще не кричала. Слишком рано. Кричать начинают неделе на третьей.

Секунда-две — и в полуоткрытые двери устремились уже люди с платформы. Беспощадный поток. Рыженькую смяли, едва не сбили с ног и утащили в середину вагона. Кто-то прикрикнул:

— Эй, смотри, куда машешь! Отрастила, блин, махалки!

Двери резко сошлись. Поезд тронулся. Люди расступились, расселись, освободив место в центре, и я увидел рыженькую в углу вагона, под плакатом правил поведения в метрополитене. Рыженькая опустилась на пол, поджав ноги.

Очень больно потерять надежду. Но еще больнее, в конце концов, понять, что никакой надежды не было.

Замелькали огоньки в черноте.

Я прошел к крайнему свободному сиденью, положил рюкзак на колени, расстегнул молнию и вытащил сначала сверток с едой, потом пакет с яблоками и мандаринами.

Есть люди, которые заходят в метро и больше никогда из него не выходят. Так бывает. Встаешь утром, одеваешься, спешишь на работу или на учебу, а может, еще по каким-то чрезвычайно неотложным делам. Спускаешься по эскалатору, считаешь лампы, ползущие вверх. Подбегаешь к составу, едва успевая заскочить в последнюю дверь последнего вагона.

Осторожно, иногда они закрываются.

И все. Обратно уже не выйти.

Это Кольцевая, которая никогда не уходит в тупик. Бесконечные поезда, мчащиеся по кругу.

Можно попытаться нажать стоп-кран — но он не сработает или заклинит.

Можно попробовать вышибить стекло — ни одно не разобьется, как ни старайся.

Можно спровоцировать толпу, чтобы люди сами выпихнули тебя на остановке, — но люди не выпихнут. Они очень торопятся по своим делам. Они никого и никогда не замечают. Вошли — вышли. Короткая пересадка на поезде жизни.

Можно, конечно, раз за разом стоять у дверей в надежде, что выскочишь первым, что никто не успеет оттеснить, затащить обратно, схватить, не пустить. Но это та самая ложная надежда. Она быстро умирает.

И спустя какое-то время человек слышит только шум колес, гул ветра, скрежет открываемых дверей…

Я положил еду и пакет с фруктами под сиденье. Через двадцать минут, ровно в десять, состав высадит последних пассажиров на все-равно-какой станции и умчится в черноту, где будет нарезать круги без остановки до самого утра. Рыженькая найдет еду и прикончит ее в полчаса, не думая о том, что следующая порция появится только завтра вечером. Она еще не сообразила распределять запасы. Она еще не научилась тут жить.

Поезд начал притормаживать. Я поднялся, мельком взглянул на рыженькую. Она даже не подняла голову.

Дня через три, может быть, подойду и поговорю с ней. Объясню, что и как. Заодно спрошу — за что? Наверняка она знает. Каждый знает, но многие не говорят.

На платформе я дождался следующего состава. Отыскал нужный вагон. Зашел. Внутри было немноголюдно.

Человек развалился сразу на трех сиденьях, закинув ногу за ногу, читал газету. Был он бородат, седовлас. На фалангах пальцев правой руки синели выпуклые буквы «Ж.О.Р.И.К». Где-то человек разжился коричневой кожаной борсеткой. Неделю назад ее не было.

— Сигареты привезли? — спросил человек, не поднимая головы.

— Вы бы хоть поздоровались, — отозвался я, сел у его ног, выудил из рюкзака блок «Нашей марки» с фильтром и зажигалку.

— Дел у меня больше нет, с вашим братом здороваться.

Он нехотя сел, отложил газету, взял и распечатал пачку, воткнул сигарету в уголок рта и раскурил.

— Мужчина! — тут же завопила женщина у дверей. — Мужчина, курить запрещено!

— А вы на меня пожалуйтесь, — посоветовал седовласый, пуская дым двумя струйками из ноздрей, — вот сразу, как выйдете на «Проспекте», так и жалуйтесь. Пусть за мной придут и высадят. Ага. Я готов.

Конечно, он знал, что никто его не высадит. Седовласого попросту не найдут. Ни в этом вагоне, ни в каком. Никто не замечает застрявших в метро людей. Разве что увидят краем глаза какого-то странного человека или на мгновение испытают легкое раздражение от того, что кто-то пытается выбраться из вагона раньше остальных, ведет себя не так, как другие… но это быстро забывается. Нужно всего лишь выйти.

Седовласый повернулся ко мне, беззаботно разглядывая. Сказал:

— Вот свернуть бы вам шею за такие дела. Честного человека взяли и засунули черт-те во что! Это же форменная тюрьма!

Я достал из рюкзака сверток с едой, пакет с яблоками и мандаринами. Произнес давно заученное:

— Это не тюрьма, Георгий Юрьевич, это изолятор временного содержания. Вас поместили сюда до вынесения приговора.

— А кто это решил? За какие такие грехи?

Я не ответил, положил еду и фрукты на сиденье.

Никто не застревает в метро просто так.

Изолятор — он для таких, как Георгий Юрьевич. Для тех, кого надо изъять из человеческого мира ради безопасности других людей.

В Москве изолятором служит кольцевая. В Питере — маршрут по каналам и рекам (человек приходит на экскурсию, садится в катер, укутывается в теплый плед… и кружит по водной глади: по Мойке, каналу Грибоедова, по Фонтанке и Неве, оставшись один-одинешенек, не в силах даже встать с места). Скоро, впрочем, и в Питере запустят свое подземное кольцо. В других городах есть чертовы колеса, карусели, закольцованные туристические трассы.

Это места, где размыто начало пути и совсем нет конца. Идеальный вариант бесконечности.

— Я пять лет кручусь здесь, не имея возможности выйти, — произнес седовласый, сминая фильтр большим и указательным пальцами. — Я моюсь из ведра воды, хожу в туалет вон в том углу. Я расчесывался последний раз на прошлый Новый год. Вы думаете, этого недостаточно для искупления каких-то грехов?

А ведь он убил человека. Перед этим отсидел три года за грабеж, вышел по досрочке, доехал до Москвы и в первый же вечер вольной жизни решил разжиться легкими деньгами. Подкараулил одинокого паренька в подворотне, не рассчитал сил, приложил его головой об асфальт. Открытая черепно-мозговая, полтора часа без сознания на холоде — и вот вам невинная смерть. А Георгий наш Юрьевич спустился в метро, еще не зная, что застрял.

— Нет, не искупили, — сказал я, — пока не было приговора, вы будете сидеть здесь. Сами же знаете.

Он опытный зэк. Дохнул мне в лицо сизым дымом:

— А и пошел ты… — выхватил из борсетки короткий блестящий штырь, прыгнул в мою сторону — невероятно ловко для своего возраста. Штырь вошел мне под кадык почти до основания. Я почувствовал горячую потную ладонь на своей шее. В висках закололо.

Лицо Георгия исказилось, сигарета выпала изо рта.

— Почему не сдыхаешь? Почему не сдыхаешь? — шипел он мне в ухо, проворачивая штырь.

А я улыбнулся. Ему надо было попытаться. Этот человек просто так не сдается. Уважаю.

— Мне не положено, — сказал, — умирать.

Потом взял Георгия за шею, легко надавил и вырубил его к едрене фене. Георгий обмяк, я уложил его на сиденья, около свертка с едой и блоком сигарет.

Люди поглядывали на нас, бросали любопытные взгляды, но как только отворачивались — забывали.

Остановка «Проспект Мира». Увы, мне пора.

Завтра Георгий будет снова ждать меня с сигареткой в зубах, словно ничего и не было. С ним приятно было болтать о смысле жизни. Но я знал, что скоро упадет приговор и по его душу.

Я вышел, на ходу вытаскивая из шеи штырь. Повертел, разглядывая. Хорошая работа. Старался. Оставлю на память, в коллекцию бесчисленных мелких атрибутов смерти. Кто-то пытается покончить жизнь самоубийством, кто-то пытается убить меня. Люди так шаблонны в своих мыслях…

Посмотрел на часы — без десяти десять.

Следующий поезд — финальная часть сегодняшнего пути.

В вагоне, кроме меня, находилось только два человека.

Первый — парень двадцати двух лет. Он в изоляции всего две недели. Пользуясь моментом, попытался выскочить — людей-то нет. Но двери перед ним попросту не открылись. Он метнулся в мою сторону, споткнулся, опоздал.

Поезд тронулся без объявления следующей остановки.

Второй — мужчина, чуть лысоватый, представительный. Ездит по кругу второй год. Еще не успел износить до дыр темный дорогой пиджак. Как-то попросил щетку и черный крем для обуви. С тех пор постоянно натирает остроносые ботинки.

Оба увидели меня, оживились. Еще бы. Яблоки и мандарины.

Но сегодня у меня нет для них фруктов. Только два проездных на метро в кармане. Два готовых приговора.

— Знаете, что это за чернота за окнами? — спросил я, нащупывая рукой проездные. — Это бесконечный мрак преисподней. А мелькающие в ней огоньки — это души, которые завязли в нем навсегда. Тюрьма для людей, которым уже ничто не поможет. Вечная ссылка. Поэтично звучит?

Паренек сразу все понял. Две недели назад он задушил мать, распилил ее на части, упаковал в пакеты и выбросил за городом на свалку. Ему нужна была квартира для того, чтобы устроить бордель — совместный бизнес с двумя корешами по подъезду. Правда, делиться он тоже не захотел и в тот же вечер напоил дружков, а потом забил их молотком. Всю ночь старательно распиливал тела, упаковывал, складывал в багажник старенькой «шестерки». Потом бросил автомобиль неподалеку от загородной свалки, доехал до города на электричке и спустился в метро.

Терять ему было нечего.

Он бросился на меня, повизгивая, с выпученными глазами. Я поймал его за руку, вывернул и уронил лицом в пол. Паренек завопил, когда я сломал ему кисть и вложил в дрожащую потную ладонь прямоугольник проездного.

— Вам вынесен приговор, — говорил я неторопливо, — за совершенные на земле злодеяния вы наказываетесь бесконечным сроком в преисподней, где ваша душа будет подвергнута принудительному очищению.

Я оттолкнул паренька ногой, и тот уполз в угол, к крайним дверям, вжался в сиденья, постанывая и нянча сломанную руку.

Иногда ненавижу свою работу. Сам себя чувствую потерянным среди этих… потерявшихся.

— Теперь вы, — сказал я, поворачиваясь к человеку в дорогом костюме. Кажется, его звали Влад.

Человек никого в своей жизни не убил. Он любил унижать. Всех вокруг. Детей и женщин. Коллег по работе и проституток. Официантов. Продавцов. Таксистов. Он пользовался властью, как средством для унижения, и получал от своих действий физическое наслаждение. Душа его сгнила. Ему нечего было делать среди людей.

Человек молча протянул руку.

— Я могу рассчитывать на более мягкое наказание? — холодно спросил он.

Я покачал головой:

— Если бы вы вовремя одумались, то не оказались бы здесь.

— И что меня ждет?

Я неопределенно пожал плечами:

— Сначала вам придется очиститься, а потом — кто знает? За пределы кольцевой я не заглядывал.

— И вы думаете, это справедливо?

— Я думаю, что любое преступление требует наказания.

В этот момент поезд стал тормозить. Я ухватился за перекладину.

Человек пытался сохранить чувство собственного достоинства, убрал руки в карманы пиджака и разглядывал носки отполированных ботинок.

Остановка.

Двери распахнулись, и в вагон хлынула чернота. Она сформировалась в силуэты людей, когда-то давно тоже зашедших в метро и не вернувшихся обратно. Беспросветно черный людской поток — дети, подростки, мужчины и женщины — со сверкающими огоньками души. Чернота подмяла под себя паренька, закружила его. Паренек пытался сопротивляться, но черные силуэты тащили, вдавливали его в желтую стенку вагона. Паренек заорал от боли. Силуэты сгрудились так плотно, как бывает в самый час пик на любой кольцевой станции. Крик оборвался на высокой ноте, и следом за ним раздался чавкающий и трескучий звук. Так высвобождалась душа.

А чернота прибывала, наплывала волнами торопливых силуэтов.

Я повернулся к представительному мужчине. Он побледнел. Челюсть его дрожала.

— Я не хочу так… Я не готов… За что? Что я такого сделал?

Я чувствовал, как теплая чернота огибает меня, как мимо скользят вечные силуэты пассажиров метро. Они накинулись на мужчину со всех сторон, сжали его, повалили на пол, захлестнули, зажали.

И тот начал кричать.

Я поправил лямку рюкзака. Завтра мне снова надо будет спускаться в метро. В каждом вагоне каждого кольцевого поезда сидят такие же, как этот представительный мужчина. Они почти не заметны обычным пассажирам и вызывают только чувство легкого раздражения.

Я снова буду разносить обязательные свертки с едой. Вступать в диалоги. Слушать жалобы и причитания. Равнодушно отвечать заученными фразами. Потом я возьму очередные проездные, которые стопками выдают на судебных заседаниях, и пройдусь по вечерним вагонам, вынося приговоры.

«Изоляция заканчивается, — буду говорить я. — Время чистить души».

Чернота обтекала меня со всех сторон.

А человек все кричал и кричал.
метки: в метро
♦ одобрила Инна
11 апреля 2016 г.
Автор: Александр Подольский

Попрошайки из нас получились аховые. За полчаса пути от «Алтуфьево» до «Менделеевской» в пакет для пожертвований не бросили ни монеты. Девять станций, восемь вагонов, табличка «Помогите на операцию» и аутентично-затрапезный внешний вид — казалось, все сделано по уму. Но, похоже, в этой сфере деньги с потолка не падали. Хотя нас они и не интересовали, целью были настоящие попрошайки-инвалиды, а вернее — их хозяева.

Затея была рискованной, но Женя сама вызвалась сыграть инвалида. Ей надоело торчать дома, монтировать видео и накладывать субтитры, пока я добывал материалы «в поле». Она и раньше спускалась в метро со скрытой камерой, но тогда мы не изучали криминальную сторону подземки, а пытались найти истоки городских легенд и прочего народного творчества. Никаких особых дверей наши журналистские корочки не отворяли, так что с Метро-2 и секретными бункерами не сложилось, хотя знакомый диггер устроил нам небольшую экскурсию по ночным туннелям. Ничего интересного, как выяснилось. Измазались как черти, а ни одной даже самой завалящей крысы-мутанта так и не встретили. Не говоря уже про путевого обходчика или черного машиниста.

— Дальше по серой? Или перейдем? — спросила Женя, когда я выкатил коляску из вагона.

Сальные волосы, бледное лицо без косметики, куртка из восьмидесятых, джинсы в пятнах и тапочки на шерстяных носках вместо башмаков — Женя выглядела кошмарно. Пожалуй, мы даже чуточку переборщили. Я смотрелся не лучше, но, по крайней мере, не прятал руку, демонстрируя людям пустой рукав-культю, и не изображал парализованного ниже пояса.

— Дальше поедем, — шепнул я, осматривая платформу. — Не таскать же эту телегу по переходам, а к твоему чудесному исцелению народ пока не готов.

В потоке пассажиров мелькнул «ветеран». Классика. Безногий мужик в форме шустро передвигался на какой-то подставке с колесиками, работая руками. Ему уступили дорогу, поэтому до вагона он дополз быстро. Но перед дверью вдруг остановился. Повернул голову, уставился на нас и тут же покатил прочь от поезда. Охраны, которая обычно таскается за добытчиками, рядом не было.

— Вы как здесь? Кто такие?

На пальцах сидели татуировки, на форме награды, на лице борода. Натуральный ветеран.

— Беда у нас, — сказал я. — Серьезная. Вышли у народа помощи просить.

— Ну дают, — усмехнулся калека, — опять самодеятельность. Хозяин, сталбыть, не в курсе?

Ему подобные — лишь песчинки в огромном организме метрополитена, марионетки, у которых есть кукловод. За месяц работы здесь я записал десятки часов видео: интервью с подземными аборигенами, разговоры по душам, моменты различных сделок — от продажи наркотиков до оформления регистрации очередному душману, — разоблачения «беременных» попрошаек, бездействие полиции, зачистку молодчиками вестибюля, когда к ряженым нищим стала приставать компания пьяных фанатов. Удалось узнать даже некоторые имена держателей бизнеса. В общем, материала было навалом. За исключением одной темы. Как только речь заходила об инвалидах, все сразу замолкали, какие бы деньги я ни предлагал. Мол, у них свой хозяин. Хозяин туннелей. Будто бы и живут они все в туннелях где-то, наверху не показываются. Короче говоря, отдельная структура в подземельном синдикате. Как музыканты, только те и сами в охотку общаются, нормальные ребята, а эти всегда особняком. Странные, мол, и нечего о них рассказывать.

— Какой еще хозяин? Мы сами по себе.

Ветеран осмотрел коляску, Женю, табличку.

— И что за болезнь такая страшная? Сколько денег надо, чтоб тебя починить?

Женя начала было рассказывать, но ветеран схватил ее за коленку. Она вскрикнула и рефлекторно дернула ногой.

— Ну-ну, — поморщился калека, разворачиваясь. — Валите, пока не поздно!

Он прокричал что-то про хозяина, но слова зажевал гул поезда. Инвалид нырнул в вагон и исчез за волной пассажиров.

— Не нравится мне все это, — сказала Женя.

Первый раз она произнесла ту же самую фразу, увидев новую себя в зеркале. А вдруг кто знакомый узнает?

— Все по плану, не волнуйся.

У меня и впрямь все было под контролем. Во внутреннем кармане хватало денег, чтобы откупиться от кого угодно, а на быстром наборе ждала своего часа пара полезных номеров. Да и занятия боксом даром не прошли, хоть и отъелся я в последнее время, сменив редакционный офис на фриланс и ведение популярного блога о Москве. Главное, что контакт был налажен. Раньше инвалиды — в меру возможностей — от меня бегали, другие о них говорить не хотели, а стоило только покуситься на их хлеб, как сами полезли с допросами. Но это была мелкая рыбешка, хотелось увидеть кого-то поинтереснее. Или разговорить одного из калек. Хозяин туннелей, живут прямо в туннелях, наверху не показываются… Нужно было всю эту чушь расшифровать.

Мы поехали дальше, вниз по Серпуховско-Тимирязевской линии. Народу в вагонах хватало, но обходилось без толкучки. Время было выбрано идеально. На каждой станции я ждал, что нас встретят добрые ребята с головами в виде шаров для боулинга. Внутри бурлило какое-то детсадовское предвкушение, словно мы с Женей секретные агенты в тылу врага, работаем под прикрытием. И миссия наша сколь опасна, столь и интересна. Но Женя, похоже, былого энтузиазма не испытывала. Нервно смотрела по сторонам и каждый раз вздрагивала, когда ее случайно задевали в вагоне.

Срисовали нас на Нагорной. Высокий тип в кожаной кепке и пальто, с засунутым в карман пустым рукавом. Для попрошайки инвалид выглядел слишком прилично, но принадлежности к той же песочнице даже не скрывал. Сперва демонстративно пялился на Женю, затем на Нахимовском проспекте перешел с нами в соседний вагон, а выйдя на Севастопольской, принялся кому-то звонить. Я даже чуточку расстроился, когда до конца серой ветки мы доехали без приключений.

Я катил Женю вдоль платформы «Бульвара Дмитрия Донского», а она подсчитывала прибыль.

— Один билет на метро мы уже отбили, — с усмешкой сказала она. — Как делить богатство будем?

— Добровольно отказываюсь от своей доли, так и запишите в протокол.

— Лучше запишу, что у меня попа затекла.

— Я бы размял твою попу, но за это нас точно загребут.

— Фу, пошляк, — засмеялась Женя, — нас вообще-то две камеры пишут.

С нее слетела тапочка, и я обошел коляску, чтобы водрузить ее обратно. Со стороны это наверняка смотрелось какой-то извращенной сценой из «Золушки». Сказочный принц в лохмотьях припал на одно колено и примеряет парализованной красавице тапку. Та ей подходит, и живут они дальше долго и счастливо. Женя улыбнулась, будто прочитав мысли. Погладила меня по немытой шевелюре.

— Мы выглядим слишком счастливыми для сирых и убогих, — сказала она.

— Без разницы уже. Нас эти заметили.

Я хотел поцеловать Женю, но вдруг увидел его. Великан стоял в тупиковом туннеле, доставая почти до потолка. Черное лицо, безразмерная дубленка на голое тело, повсюду ожоги и паленая шкура. Он прижимал к стене калеку в военной форме, того самого. Сотканный из горелой плоти великан одним движением оторвал попрошайке руку, сгреб его под мышку и шагнул в туннельную тьму. Из черной дыры не донеслось ни звука.

— Гребануться можно…

— Что такое?

Я развернул Женю, но в туннеле уже никого не было.

— Ну и?

Действительно, ну и что?

— Ничего, забудь. Померещилось, — ответил я, прикидывая, засняла ли это камера в куртке. Хотя, даже если засняла, на таком расстоянии качество картинки будет «вырвиглаз».

— Когда у тебя «гребануться можно», значит, дело плохо.

На противоположный путь подали поезд. Народ пошел на абордаж. Я затолкал коляску в вагон и пристроился у закрытых дверей. Изображать попрошаек больше не хотелось. Все мысли были только о машине, а ее, как назло, мы оставили в «Алтуфьево». Час пути.

— Ты скажешь мне, что стряслось?

— Сам не знаю. Ерунда какая-то почудилась.

В вагон что-то ударило, и я заметил огромную обожженную пятерню на стекле соседней двери. Со стороны стены, где быть никого не могло. Помнится, гуляла по Сети байка о призраках, которые пугали пассажиров, стуча в окно. Вроде бы потом пара машинистов призналась в розыгрыше с резиновыми руками на палках, а может, это и не у нас было. В любом случае, на резинку или призрака такая лапища не тянула. Поезд зашипел и двинулся в темноту. Рука исчезла, оставаясь лишь в моем больном воображении.

Мы прошли пару вагонов, подальше от отмеченного, и решили третий раз по тому же маршруту не ехать. Женя ничего не заметила. Пугать ее я не хотел, поэтому просто предложил свернуть наше расследование до лучших времен. Попадется нам кто-то до конечной — хорошо, нет — и черт с этими инвалидами, без них сюжет сделаем.

Ближе к центру людей становилось больше. Вскоре началась давка, на кольцевой вагон забился под завязку. Я все время смотрел в окно за спиной, сверля глазами надпись «Не прислоняться». Так ждал эту проклятую руку, что пропустил самое главное. Когда Женя дернула меня за рукав, я, наконец, увидел наших попутчиков. Все они были калеками. Не полный вагон, конечно, но вокруг нас собрались только инвалиды. Одноглазые, однорукие, на костылях с пустой штаниной, у одного на лице зияла дыра вместо носа.

— Саша, — прошептала Женя, крепче хватая меня за руку.

Они смотрели на нас и скалились. Качали головами, облизывали губы и переговаривались друг с другом.

— Саша… — совсем уж тихо сказала Женя, и я опустил взгляд к ней.

Из-за коляски выполз маленький безухий цыганенок, пряча что-то в карман. Нырнул между ногами мужика в кожанке и слился с людской массой, которая в этом гребаном вагоне переваривала сама себя.

— Саш… я не могу… шевелиться…

Поезд ворвался в туннель, и я перестал ее слышать. Женя уронила голову на грудь. Я наклонился к ней, чувствуя, как чужие пальцы шарят в карманах. Женя была в сознании, по щекам змеились ручейки слез. Приближалась станция. Я продвинул коляску к выходу, и тут состав тряхнуло. На меня повалился одноглазый жирдяй в спортивном костюме не по сезону.

Из глаз посыпались искры, а из легких пополз последний кислород. В нос ударила вонь немытого тела, по сравнению с которой мой собственный запах казался цветочным благоуханием.

— Хозяина нельзя обмануть, — сказал жирдяй.

Коляску с Женей подхватили и вывезли на платформу.

— Стоять! Вы чего творите, уроды!

Я поднялся, но передо мной выросла живая стена. Калеки. На платформе мелькнула коляска с двумя провожатыми. В вагон хлынула людская река, вдавливая меня в стекло, на котором уже красовался отпечаток руки.

— Женя! Помогите! Люди, вы не видите, что ли?!

Ногу кольнуло.

— Я журналист! У меня камера! Все ваши рожи…

Слова больше не вылетали изо рта. Язык не слушался. По телу разливался холод. Цыганенок улыбнулся мне, убрал шприц в карман и спрятался за взрослых. Меня взяли под руки и забрали остатки вещей, включая камеру. Последнее, что я услышал, прежде чем уйти в наркотическую дрему, окрик кого-то из пассажиров:

— Да выкиньте вы отсюда этого бомжару!

…станции плыли сквозь туман, вспышками пробивались сквозь молочную стену, а потом вновь приходила тьма, непроглядная тьма туннелей, ходов черного мира, которые сожрали землю под городом, а скоро сожрут и сам город, фантомы кружились вокруг, фантомы с людскими лицами, людские лица в отражениях ламп, людские голоса в стонах железа, людские…

— Хозяин должен тебя попробовать. Как и любого новичка.

…мрак, первородный пещерный мрак, который пришел к нам из древних времен и обосновался в человеческих городах, в муравейниках электрического света, чтобы враз поглотить все и вся, и в этом мраке дышит он, в этом мраке живет и питается он, этот мрак и есть он…

— Лучше мы, чем хозяин.

…я слышу его шаги, слышу его дыхание, стук сердца, тук-тук, тук-тук, тук-тук, он древнее туннелей, древнее нас, древнее всего этого, он был всегда, и всегда был голоден, потому что голод тоже он…

Боль ослепила, иглами влезла под кожу, но прогнала морок. Я лежал на земле в каком-то темном закутке, из дыры открывался вид на туннель. Оттуда несло могильным холодом, сыростью. А еще была страшная вонь. Будто в нору забралось раненое животное и там сдохло. Похоже, я и был этим животным.

В темноте скрылся калека, держа в руке… другую руку. Я застонал. У правого плеча вились жгуты, а дальше ничего не было. Только забинтованная культя.

— Бл*ди, я всех вас убью… Всех… Где она…

Рядом над инструментами колдовал тот тип в плаще и кепке. Он усмехнулся:

— Все это не имеет никакого значения, молодой человек. Ни вы, ни ваша подруга больше не поднимитесь на поверхность.

Голова кружилась, боль рвала на лоскуты, но я нашел силы на один удар. Ногу мне отрезать не успели, и он вышел что надо. Даром что лежа. Если бы у этого мясника были яйца, по туннелю разнесся бы колокольный звон. Пока он корчился на земле, я кое-как подполз, нащупал в инструментах нож и всадил ублюдку прямо в горло.

— Да пошел ты.

Меня шатало из стороны в сторону, но я шел вперед. Ощущал на себе липкий взгляд из темноты, слушал эхо, которое перемешивало жуткий шепот со звериным рычанием. Я знал, что хозяин видит, как я покидаю тупиковый туннель, как падаю на контактный рельс, но тот оказывается обесточен. Как какой-то выпивоха помогает мне забраться на платформу, и как я сажусь в поезд.

Снова «Алтуфьево», снова вниз по серой ветке. Я выходил на каждой станции, искал ее, пытался привлечь внимание людей, но теперь я стал частью этого мира. Человеком из подземелья. Меня сторонились, игнорировали, отсаживались в вагоне, толкали и шли дальше. Даже полицейские. Ведь я был никто, грязный калека без документов.

А на поверхность меня не пускали они.

Когда станции на серой ветке закончились, я понял, что Женю больше не увижу. Я походил на лабораторную крысу в макете лабиринта. Сотни ложных ходов вокруг, иллюзия выбора. Но, в конце концов, крыса всегда придет туда, куда ей положено прийти. За моей спиной топтались наблюдатели без частей тела. Страшно представить, сколько их в метро. Они подталкивали крысу в правильном направлении, следили за тем, чтобы та играла по правилам, не нарушала границ лабиринта. И я подчинился.

Свод туннеля на «Бульваре Дмитрия Донского» подпирала громадная тень, и я покорно спустился туда. Чернота пришла в движение. Загудел от голосов туннель. Исполинская фигура нависла надо мной чернильным облаком. Хозяин раскрыл объятия, и я задохнулся от его запаха…

Теперь я живу в туннелях. Разумеется, я жив, иначе как бы рассказал эту историю? Вы можете встретить меня на серой ветке с восьми утра до полуночи. Каждый день. Пока от меня еще что-то осталось. Калеки — самые уважаемые люди в метро. Нас никто не трогает, нас боятся все работники подземки — как официальные, так и теневые, — мы можем оставлять себе всю выручку и отправлять гонцов на поверхность. Потому что у нас есть хозяин. Говорят, если слушаться и не пытаться сбежать, хозяин никогда не съест тебя целиком.

Я не слушаюсь, я жажду наказания. Иначе зачем мне вам все это рассказывать, правда? Я устал, сломался. Пропитался туннельной мглой, запахами нашей норы, точно выгребной ямы. Но покончить с собой здесь не может никто.

Женя тоже жива. По крайней мере, они так говорят. Но встретиться нам не суждено. Она много дней провела в яме под рельсами, пока не оглохла, а потом хозяин съел ее язык. Ни услышать меня, ни позвать она не сможет. Лишь увидеть. А от этого никакого толку, ведь хозяин объел мое лицо, забрав и глаза. Теперь мы с Женей словно покалеченные мухи, застрявшие в паутине метрополитена. Можем находиться рядом, можем спать в соседних норах, но никогда друг о друге не узнаем.

Пора заканчивать, за мной уже идут. Дам вам последний совет. Держитесь подальше от калек в метро, не пытайтесь с ними заговорить, не старайтесь помочь. Просто уходите. А особенно опасайтесь четвертованного уродца на инвалидной коляске. Безглазого, безгубого, безносого. Да, этот комок мяса — я. Понятия не имею, что написано на табличке, но прибыль я приношу. Впрочем, речь не обо мне. Сам я передвигаться не могу, и коляску должен кто-то толкать. Не знаю, кого все видят за моей спиной, возможно, он умеет надевать на себя других людей, но… Но я его чувствую. Этот запах горелого мяса и сожженной собачьей шкуры нельзя спутать ни с чем. Поэтому, если увидите меня, — бегите. Бегите, не задумываясь.

Наш хозяин всегда высматривает новичков в толпе. Потому что очень любит есть.
♦ одобрила Инна
28 февраля 2016 г.
Автор: Степанов Александр Викторович

Часто ли вы обращали внимание на правила пользования метрополитеном? Наверное, уже никто и не помнит, каким был последний пункт этих правил. Скорее всего, он уже и не сохранился ни на одном отпечатанном экземпляре. В нашей подземке я видел его лишь единожды. В метрополитенах других городов этот пункт тоже постарались убрать, чтобы не будоражить население.

Так получилось, что мне часто приходится ездить на метро, как и огромному числу людей. В поисках времяпрепровождения в пути взгляд нередко натыкается на эту обрамлённую сероокрашенным металлом бумажку. Я думал, что уже неплохо её изучил, поэтому был очень удивлён, встретив на ней предпоследним пунктом нечто для меня новое. Эти правила висели в вагоне старого образца, с ещё яично-жёлтыми рельефными стенками и деревянными оконными рамами. Такие вагоны изредка попадались мне по пути, но подобных правил я в них больше не видел.

Возможно, вам знакомо ощущение, когда вы выхватываете из картины окружающего мира какую-то неожиданную деталь, и она становится ключом к объяснению цепочки странных якобы не связанных между собой событий, которые незаметно происходят в вашей жизни, привычно принимаемые за абсолютную норму. Мозг отказывается задаваться вопросами или обращать внимание своего обладателя на подобную ерунду. Общаясь с людьми повышенной чувствительности, я нередко слышал, что они на дух не переносят поездки в метро и лучше доплатят в наземном транспорте с пересадкой, чтобы добраться до цели. Многих беспокоили звуки, сопровождающие движение вагонов; тем же некоторым, кто был вынужден в силу обстоятельств пользоваться услугами метрополитена, приходилось включать свои плееры на максимальную громкость, лишь бы не слышать за стуком колёс посторонний скрип и скрежет. Часто людей угнетали совсем не звуки. Бывало, поезд замедлял свой ход и останавливался в тоннеле. На смену какофонии колёсных пар приходила закладывающая уши ватная тишина. Даже музыка из наушников, шелесты одежды вязли в ней. Обнаружившиеся во всеобщем молчании разговоры смолкали сами собой. Хуже всего было, когда притухали освещающие вагон лампы. Оторванные от бурлящего потока жизни толщей земли люди замирали в напряжённом молчании. Иногда поезду удавалось продолжить своё движение с первого раза, нередко же на это уходило несколько попыток, но так или иначе яркому свету фар удавалось прорвать скопившуюся за стеклом машиниста тьму и проложить дорогу к станции. Остановки метрополитена с их ярким освещением не волновали подземных путешественников, а напротив, успокаивали напряжённые нервы особо трепетных людей.

Как-то я беседовал с одним стариком. Он работал машинистом подземного поезда и на свою беду обладал поразительной чувствительностью к подобной «мистике», как он её называл. Работа давалась ему с трудом, постоянное чувство тревоги он приучился глушить небольшими порциями спиртного. Постепенно это переросло в пагубную привычку и привело к его увольнению. Правда, как он мне рассказывал: «Я уже был готов самостоятельно бросить эту чёртову контору, только больше бы не видеть эти проклятые тёмные переезды». Повышенная восприимчивость, сделав алкоголиком, привела его в один из притонов, куда попадает опустившийся люд. Находясь там по одному делу, я и заприметил его синюю рабочую куртку. «За полное освещение метро, будь оно проклято!» — провозглашал старик тост под смех собутыльников. Его одежда вкупе с тостами мне показалась странной для бара, тем более что компания не походила на слёт работников подземки. Сумев отвлечь старика и усадить за свой стол, я попытался расспросить его о причине такого странного поведения.

Старик оказался крепким выпивохой и довольно подозрительным типом. Кое-как успокоив, что не отношусь к каким-либо органам, я расположил его к себе. Я начал разговор издалека и потихоньку подбирался к заинтересовавшей меня теме. Мне и раньше приходилось слышать кое-какие истории о подземке, но все они были от третьих лиц и больше походили на городские байки. Сейчас же передо мной сидел живой свидетель чего-то необычного для нашей повседневной жизни, свидетель, могущий утолить разгоревшийся костёр моего любопытства.

«Никогда не обманывайся ярким светом ламп на подземных станциях», — говорил старик. «Метро — это гиблое место, но хуже всего эти чёртовы переезды. Живым людям надо ходить под солнцем, им нет места под землёй, а на такой глубине нет места даже для мёртвых». Периодически рассказчик начинал бранить городскую власть за недоразвитие наземного транспорта, и мне с трудом удавалось вернуть разговор в нужное русло. Наконец он подошёл к приключившемуся с ним. «Я давно подозревал, что дело в этих перегонах нечисто. Это было на самом длинном из них — между Елизаровской и площадью Александра Невского. Я вёл состав без пассажиров, на так называемой обкатке состава. Не представляю, что случилось бы, будь со мной люди». Поседевший машинист махом опрокинул в себя полную рюмку и, подождав, когда принесут ещё, продолжил. «Сначала всё шло как обычно. Ровный ход, череда светлых ламп в тоннеле, стук колёс — всё как положено. Нужно тебе сказать, что в этом месте путь не прямой, а с лёгким изгибом, таким, что станция скрывается за поворотом. И вот сначала мне не понравилось освещение. На головном вагоне установлены фары с повышенным световым потоком, но по мере движения состава свет их тускнел, как будто на пути что-то вставало. Вскоре это стало напоминать какой-то туман, дымку, через которую уже с трудом пробивался свет. Удивлённый подобным обстоятельством, я попробовал дозвониться до дежурного, чтобы узнать или предупредить о случившемся, но связи не было. Я сбавил скорость, и некоторое время ехал так. Этот перегон длится целых четыре километра и с моей скоростью в 40 км/ч я должен был уже его проехать. Я посмотрел на циферблат часов и меня как будто пронзил ток — я ехал уже 8 минут, понимаешь?!!» — старик хрипел, схватив меня за рукав. Его лицо побледнело от воспоминаний, несмотря на выпивку, которую он начал поглощать в чудовищных количествах.

«Потрясённый временем, я увеличил скорость и проехал ещё с километр. Станции не было, и я, не зная, что делать, остановил состав. Вокруг моей кабины была уже не дымка, а настоящая темнота, стен тоннеля видно не было, только свет фар еле падал на уходящие во мрак рельсы. Когда поезд остановил движение, мне показалась, что тьма набросилась на мой состав, резко надвинулась стеной, словно нас укутало в чёрное покрывало. Я не был тогда пьян!!» — бывший машинист вдруг вскричал, брызгая слюной и разлив очередную рюмку. Его глаза вылезли из орбит, а на лбу выступили капли пота. «Я не был тогда пьян, но полез за бутылкой, когда поглядел в боковое зеркало. Вокруг кабины стоял мрак, а в зеркале отражался тоннель перегона без какого-либо признака моих вагонов! Я боялся протереть эту чёртову стекляшку или же оглянуться и посмотреть на свои вагоны, чтоб убедить себя, что это всё мираж.»

«Не знаю, сколько я сидел в ступоре, на автомате отхлёбывая из бутылки, но тут случилось нечто, что повергло меня в дикий ужас. Мой состав с резким визгливым скрежетом начал сдвигаться назад, как будто что-то его тянуло!! Страх вышиб у меня последние остатки самообладания, и лишь на рефлексе я включил двигатель. Поезд еле смог преодолеть тянущую его назад силу! Фары, включённые максимально ярко, резали окружающую темноту, и на границе света мрак бурлил и вскипал, словно река на порогах. Я допил бутылку коньяка за считанные секунды. В какой-то момент поезд вынырнул в привычный тоннель. К счастью, нас разделяла приличная дистанция с впереди идущим составом, иначе быть катастрофе. Впрочем, я тогда об этом не думал. Светильники адаптационного освещения вихрем промелькнули мимо меня. Резко затормозив на станции, я пулей вылетел из кабины и сбежал. После меня поймали, обвинили в пьянстве и рассчитали… Не доверяй метрополитену, сынок». Последние слова старик шептал, уже обмякнув на протёртом диване. Он вырубился.

Я заплатил по счёту и вышел на свежий воздух. Дыша полной грудью и глядя на солнце, я не принял всерьёз рассказ старика, посчитав за пьяный бред и попытку оправдать вылет с работы. Но увиденный экземпляр правил заставил вспомнить об этом рассказе и снова усомниться в безопасности окружающей меня действительности. После я пытался разыскать старика-машиниста, чтобы подробнее расспросить, но мне рассказали, что после очередной дикой попойки его нашли мёртвым в канаве. Видимо, он умер от алкогольного отравления или же просто захлебнулся в этой луже.

С тех пор я с настороженным подозрением отношусь к подземке и стараюсь больше передвигаться на наземном транспорте. Если же попадаю в метро, мой взгляд невольно обращается в сторону правил пользования Петербургским метрополитеном, пытаясь отыскать удалённый предпоследний десятый пункт, который гласил: «При остановке состава и отсутствии освещения пассажирам запрещено всматриваться в темноту за стеклом».
метки: в метро
♦ одобрила Инна
23 февраля 2016 г.
Я живу в Токио, и чтобы добираться до работы, каждое утро спускаюсь в метро. Моя станция называется Шин-Койва на линии Чуо. Она известна, как место, где люди совершают самоубийства.

За это её прозвали “Станцией самоубийц”. На протяжении многих лет бесчисленное количество несчастных людей покончили здесь с жизнью, прыгнув под поезд.

Это привело к тому, что на станции установили зеркала. Считается, что, если человек увидит свое отражение перед прыжком, то он передумает. Я понятия не имею, действительно ли это работает.

Но буквально на прошлой неделе здесь произошло очередное самоубийство. Я был на станции, когда это произошло. Я все видел.

Было утро, и я ждал свой поезд. На платформе со мной было ещё несколько человек. Я услышал голос из громкоговорителя, что поезд приближается.

И тут я заметил женщину, которая стояла прямо передо мной. Это была обычная женщина, лет 26-27, но почему-то я начал нервничать, наблюдая за ней.

Она вела себя очень странно. С приближением поезда, она сделала шаг вперёд и начала балансировать на краю платформы. Что-то было явно не так. Она оглянулась и посмотрела на меня. Я прочитал неподдельный ужас в её взгляде.

Неожиданно я понял, что она собирается сделать, но я не мог остановить её. Я застыл на месте от ужаса. Я лишь безвольно наблюдал, как она бросилась под поезд.

Раздался визг тормозов, когда машинист попытался остановить поезд. Другие люди на платформе закричали. Сквозь скрип тормозов и крики я расслышал глухой стук.

Передо мной предстало ужасающее зрелище. Я не забуду это до конца жизни. Кровь и ошметки плоти были повсюду. Мне показалось, что меня вот-вот вырвет. Другие пассажиры побежали прочь с платформы, и я побежал вместе с ними.

Всю линию перекрыли. В ожидании автобуса на улице я не мог перестать думать о той несчастной женщине. Та сцена снова и снова прокручивалась у меня в голове, но что-то было не так. Наконец, до меня дошло.

Тень.

Вот, чего я испугался. Я заметил это как раз до того, как женщина прыгнула. Станция хорошо освещена, и теней там много. Колонны и киоски — все отбрасывают тени, вправо или влево.

Но тень женщины была другой. Её тень падала вперёд, растягиваясь от ног до края платформы, так, словно источник света находился сзади неё.

Определённо, что-то в этом было не так. Тревожное чувство поселилось во мне и никуда не уходило. Мне нужно докопаться до истины.

Приехав на работу, я немедленно вошел в интернет и начал искать информацию о станции. За последний год там произошло около 20 самоубийств. Из покончивших с собой было несколько бизнесменов, несколько домохозяек, стариков, и даже несколько детей.

Потом я, наконец, нашел то, что искал. То была фотография, снятая всего за секунду до того, как один мужчина прыгнул под поезд. Я увеличил её и как следует разглядел.

Одна из его ног была занесена в воздухе, а сам он оглядывался назад. Я узнал тот же самый взгляд ужаса, который прочитал на лице женщины.

Там была черная тень, похожая на руку. Она тянулась из-под платформы и схватила мужчину за лодыжку.

Неожиданно мне все стало ясно.

Когда я увидел женщину в метро этим утром, она не прыгнула… Её стянула черная тень прямо перед прибытием поезда.
♦ одобрила Инна
20 января 2016 г.
Первоисточник: vk.com

Когда в городе еще не завыли сирены, я уже всё знал.

Знал, потому что много таких «потому что» было вокруг меня. Прикосновение холодного ветра к открытой шее, будто кто-то мертвый тронул её ледяными пальцами. Скрип трамвайных колёс на стыке рельсов, крик вороны в темнеющем небе. Пульс горящих окон: затухающий, рваный.

Последний.

Я вышел из трамвая, дошёл до набережной и сел на первую попавшуюся скамейку. Закурил и закрыл глаза, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом, точно превращаясь в мелкие острые иголки.

Сирены раскололи вечер надвое — время «До» и время «После», которого оставалось так мало.

Четырнадцать минут.

Их хватит на многое, если, конечно, не жадничать. Тратить по минуте. Закрыв глаза, я сидел и слушал, как мир вокруг меня стремительно сжимается. Он был уже мёртв, но ещё не понимал этого. И только отдельными искрами в нём, как в остывшем костре, светились те, кто никуда не торопился.

14 минут

— Воздушная тревога! Радиационная опасность! — заревели вечно молчащие динамики с фонарных столбов.

— Воздушная тревога! Радиационная опасность! Это не учения! Внимание! Немедленно укройтесь в ближайших убежищах!

Он вздрогнул, потому что как раз стоял под рупором. Растерянно огляделся, ненужным уже движением прикрывая букет от ветра. И тут же увидел её — она бежала от автобусной остановки, спотыкаясь, взмахивая сумочкой. Не отрывая глаз от его лица. Он следил за ней, и все другие прохожие казались угловатыми картонными силуэтами, покрытыми пеплом.

— Господи… Как теперь-то? — сказала она, схватив его за руку.

— Возьми цветы, — сказал он.

— С ума сошел? Какие цветы? — крикнула она.

— Возьми, — сказал он, — и отойдем, а то затопчут. Пойдём лучше в переулок, погуляем. Как раз успеем дойти до нашего любимого дерева.

Она вдруг успокоилась.

— Обещаешь?

— Конечно, — он улыбнулся, чувствуя, как все внутри леденеет от страха.

13 минут

Он выстрелил три раза и увидел, как директор оседает в кресле, дёргаясь сломанной куклой и брызгая кровью — с шипением, как сифон.

— Nothing personal, — буркнул под нос, — just business.

Прицелился в секретаршу, которая стояла у двери кабинета на подгибающихся ногах, но передумал. Подойдя ближе, киллер аккуратно выдернул у нее из-под мышки кожаную папку.

— Бегите, — посоветовал мягко. Тут же заметил, что случайно испачкал штанину чёрных джинсов пылью, похлопал по ней ладонью.

— Бегите, правда. Может, успеете, — посоветовал еще раз и вышел.

12 минут

Старик сидел неподвижно и глядел на шахматную доску, где его чёрный король жался в угол, под защиту последних фигур. Его противник, если так можно было назвать старинного партнера по шахматам, только что откинулся назад, захрипел и упал со складной табуретки, царапая руками пиджак напротив сердца. Они встречались здесь, на Страстном бульваре, каждую пятницу — вот уже тридцать лет. Хороший срок.

Старик посмотрел вокруг. Где-то слышались гудки, звон стекол и скрежет бьющихся машин. Он проводил глазами странную пару — мужчину с острым худым лицом и его спутницу, прижимавшую к себе букет цветов. Мужчина обнимал девушку за плечи. Их взгляды скользнули по старику, не замечая.

Он поглядел на доску, потом, покашляв, вытянул худую руку и холодными пальцами аккуратно уложил короля на чёрную клетку.

11 минут

— Интересно, а если я сейчас уйду, не заплатив, вы меня арестуете? — Сергей повертел в пальцах золотую печатку, потом поглядел на продавщицу за витриной ювелирного салона. Она его не услышала — стояла с белым лицом, и трясущимися руками бесконечно поправляла и поправляла кулон на шее. «Мама, ма-а-а-ма, хватит, ну хватит!», — вторая девушка визжала в углу, но сирены заглушали её голос. Охранник тупо поглядел на Сергея, потом вдруг сорвался с места, подбежал к визжащей продавщице и два раза сильно ударил её по лицу.

— Заглохни, сука!

— Нехорошо, земляк, — улыбаясь, громко сказал ему Сергей. Он надел печатку на палец и сунул руку в карман дорогого пальто.

— Чё? — заорал охранник, двигаясь на него. Сергей увидел капли пота на лбу и секунду разглядывал их, думая о том, что печатка сидит на пальце как надо — не жмёт и не болтается. Потом достал из кармана пистолет и выстрелил охраннику в лицо.

10 минут

Они сидели в остановившемся трамвае и передавали друг другу бутылку коньяка.

— Плохо получилось, — сказал Андрей. Он попытался улыбнуться, но нижняя челюсть прыгала, и лицо белело с каждым глотком, — неохота так умирать.

— Может, все-таки учения? — возразил Димка, но тут же осёкся.

— Жаль, что не доехали до Пашки. У него сейчас как раз все собрались. День рождения, дым столбом наверно…

— Думаешь, легче было бы?

Андрей подумал.

— Нет, — сказал он. — Не легче. Ладно, давай ещё по глотку. Закусывай, торт всё равно не довезём.

Он посмотрел в окно.

— Гляди, живут же люди.

На перекрестке высокий человек в пальто расстреливал чёрный джип. Каждый раз он тщательно и долго целился — похоже, очень хотел сшибить выстрелом антенну, но у него никак не получалось. Расстреляв патроны, он махнул рукой и облокотился на капот.

— Приехали, — усмехнулся Димка. Он сделал глоток коньяка и поморщился.

9 минут

— Давно хотел тебе сказать… — он закончил щёлкать пультом, с одного шипящего пустым экраном канала на другой, и оставил телевизор в покое.

— Что? — вяло отозвалась она.

— Никогда тебя не любил. Надо было тебя еще тогда, в Крыму утопить. Подумали бы, что несчастный случай.

— Сволочь! — она ударила его по щеке. Перехватив руку, он резко выкрутил её. Когда жена завизжала и согнулась от боли, погнал её к открытому балкону, сильнее выгибая локоть.

— Не надо! — она попыталась уцепиться длинными ногтями за дверной косяк. Ноготь сломался и остался торчать в щели.

Он выбросил её с балкона, сам еле удержавшись у перил. Посмотрел, как тело шлепнулось на асфальт — звука было не слышно, все перекрывали сирены.

Закурил. Десять лет уже не чувствовал вкуса сигаретного дыма, потому что так хотела жена. Выдохнул, затянулся глубже.

8 минут

Люди бежали по улице — в разные стороны, кто куда. Натыкались друг на друга, падали, кричали и ругались. Один только нищий смирно сидел у забора, кутаясь в драный плащ. Шапку, в которой бренчала какая-то мелочь, давно запинали на другую сторону тротуара, но он за ней не торопился. Замер, вздрагивая, опустил нечёсаную голову.

— На тебе, — кто-то бросил на колени нищему пистолет с оттянутым назад затвором, — я сегодня добрый. Один патрон там еще остался вроде. Сам разберёшься.

Нищий не поднял голову, исподлобья проводил глазами ноги в черных джинсах, мазок пыли на штанине. Смахнул пистолет на асфальт, завыл тихо, раскачиваясь из стороны в сторону. Рядом, осторожно косясь блестящим взглядом, опустился голубь, клюнул какую-то крошку.

7 минут

В кинотеатре кого-то убивали, толпа пинала ворочающееся под ногами тело, возившее по полу разбитым лицом.

— Не смотри, — он ласково взял её за подбородок, повернул к себе, поцеловал в губы.

— Я и не смотрю, — она храбро пожала плечами, хотя видно было, что напугана.

— Я тебя не брошу, — сказал он тихо.

— Что? — девушка не услышала, заткнула уши, громко закричала:

— Как эти сирены надоели! Я тебя совсем не слышу!

— И не слушай! — крикнул он в ответ. — Я тебя все равно не отпущу!

— Правда?

— Конечно!

Несколькими секундами позже их застрелил заросший грязной щетиной нищий, у которого откуда-то оказался пистолет. В обойме было всего два патрона, и нищему не хватило, чтобы застрелиться самому.

— Твари! Чтоб вы сдохли! — он кричал ещё долго, но его никто не слушал, только двое парней в пустом трамвае рядом руками ели торт.

6 минут

— Ты так быстро всё сделала, — сказал он, — спасибо, Маша… И сирен этих почти не слышно.

— Молчи, — строго приказала человеку в кровати высокая женщина, — тебе говорить нельзя.

— Теперь-то уж что толку? — хрипло засмеялся-закашлял он. — Чудная ты, Маша. Так и будем врачей слушаться?

Она заботливо подоткнула ему одеяло, сама села рядом, глядя на острый профиль в полумраке комнаты.

— Маша, — он слова зашевелился, поднял голову, — почитай что-нибудь?

— Хочешь Бродского? — спросила она, не шевелясь.

— Очень.

Ей не нужно было тянуться за книгой и включать свет. Еле шевеля губами, почти беззвучно, она начала:

— Я не то, что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла все это —
Города, человеков, но для начала зелень…

5 минут

— Мама, нам долго здесь сидеть? — спросил из глубины молчаливо дышащего вагона детский голос.

— Тихо. Сколько скажут, столько и будем сидеть, — шикнула женщина. И снова все затихли, только дышала толпа — как один смертельно раненый человек.

— Выйдем на перрон? — спросил машинист своего сменщика.

— Зачем? В кабине хоть не тесно. А там сейчас сплошная истерика, особенно когда эскалаторы отключили.

Машинист прислушался.

— Вроде тихо, — он пожал плечами.

— Это пока. Ты погоди еще немного.

— Да скоро будет уже всё равно, сам знаешь. Мы же на кольцевой. Здесь всё завалит.

— Это точно.

Не сговариваясь, оба закурили.

— Прямо пилотом себя чувствую, — сказал сменщик. — Как будто самолёт падает, и уже чуть-чуть осталось. Только на покурить.

— Самолёт, метро — то же самое, только без крыльев, — попытался пошутить машинист.

Оба невесело посмеялись. Потом сменщик щёлкнул тумблером, и фары поезда погасли.

4 минуты

За углом кто-то играл на гитаре, нестройный хор старательно вытягивал слова песни. Саша поднялся по тёмной лестнице на верхний этаж дома. Сначала ему показалось, что на лестничной площадке никого нет, но потом он услышал тихий плач у двери, обитой красным дерматином.

— Ну? Чего ревёшь? — Саша присел на корточки перед маленькой девочкой в красном комбинезоне.

— Страшно… — сказала она, поглядев на него серыми глазами. — Мне мама дверь не открывает. Они с папой ругались сильно, а потом замолчали, я через дверь слышала.

— Замолчали — это плохо, — серьёзно сказал Саша. — Слушай, хочешь на крышу? Сверху все видно далеко-далеко.

— На крышу нельзя, — девочка помотала головой, пряча зареванное лицо в ладошки. Саша аккуратно отвёл ладошки от лица, подмигнул серым глазом.

— Сегодня можно. Я же не чужой дядька, а твой сосед снизу. Вот честно-честно. Пойдём, сама посмотришь.

Грохоча листами железа, они взобрались на самый верх крыши. Саша крепко держал девочку за руку.

— Ага. Вот мы и пришли, — он огляделся, потом снял свой плащ и постелил его прямо на ржавую жесть, — садись. Хорошо видно?

— Да, — девочка, не отрываясь, смотрела в небо.

— Ну и замечательно. Посидим, а потом и мама вернётся, и папа…

Саша растянулся рядом, заложив руки за голову, и тоже начал смотреть на облака, гадая про себя — успеет он или нет заметить ракету.

3 минуты

Город затихал. Я сидел на скамейке, по-прежнему не открывая глаз, чувствуя, как люди забиваются поглубже в щели, чтобы спрятаться, хотя прятаться было бесполезно. Те, кому повезёт выжить, были отсюда далеко. А я не считался, я даже не отбрасывал тень, сидя под тускнеющим фонарем.

2 минуты

Ветер перестал дуть. Время сжималось, стремительно скручивалось в клубок, потому что миллионы человек сейчас думали только об одном — как бы замедлить эти минуты. Никогда не бывает так, как хотят все. Неторопливые и торопливые, они были на равных, хотя у первых в запасе оказалось несколько лишних мгновений.

Минута

В небе будто кто-то прочертил белую полоску. Она всё удлинялась, и впереди сияла раскаленная точка — словно метеорит, который сейчас упадёт, оставив после себя просто маленькую воронку. «Маленькую! — взмолился я, не разжимая губ. — Пожалуйста! Маленькую! И чтоб все потом вернулись, вышли, убрали мусор, снова стали такими как раньше!»

В мире была тишина, и я понял, что меня никто не слушает. Скоро этот город превратится в стеклянный пузырь, застывший, навечно вплавленный в корку земли.

А я? Ведь я останусь?

Останусь?
♦ одобрила Инна
1 июня 2015 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Мэдер Павел

Обычный вечер после тяжелого трудового дня. Все торопятся домой, в головах лихорадочно бьется идея — добраться как можно скорее домой, включить телевизор или там компьютер и усесться за ним до самой ночи. Отключить голову, в которой лихорадочно бьется лишь одна мысль — завтра опять, опять все это. Ранний подъем, когда так хочется поваляться в постели под теплым одеяльцем, завтрак на скорую руку или еще быстрее, просто кофе с первой сигаретой. Потом бессмысленная работа (сейчас я говорю не о всех, но о многих людях), тупая и монотонная, подкрепленная опять-таки кучей сигарет и парой кружек кофе. Обед, состоящий либо из пирожков, которые истекают маслом, либо, если есть желание — можно отстоять в очереди в столовой и уже исходить из имеющихся средств. Продолжение рабочего дня посвящено ожиданию его конца — в моем случае восемнадцати часов. И когда ты можешь, наконец, отправиться на все четыре стороны, начинается самое интересное — аттракцион «Доберись до дома». Не знаю, как вы, а я езжу на метро. Пробки и так далее — очень долго добираться. А в метро тоже не сахар — душно, полно грязных и потных людей, бомжей и отморозков. Так что остается ждать, пока изобретут телепорт. А пока приходится мучиться.

Вы верите в совпадения? Лично я — не очень. Совпадений не бывает, в конечном счете все вытекает из чего-то. В то, что мы сами творим свою судьбу, я сомневаюсь тоже. В общем, не знаю, наша жизнь — дикая смесь слепого случая и расчетливого хода или же капризного настроения мадам Судьбы. К чему это все я? К тому, что машинист поезда метро, Бенет Уорвик, примерный семьянин и отец двоих детей, забыл накануне выпить прописанные ему кардиологом лекарства. Почему забыл? Он проспал, будильник не сработал — сели батарейки или еще что-то случилось. Эту цепочку можно продолжить, но суть вы уловили, не правда ли?

В тот день я ехал, как обычно, домой, был конец рабочей недели. Вечер пятницы — как много приятного таится в этих двух словах! Лучше только вечер субботы. Над этой темой размышлять можно сколько угодно, но иногда я хочу остановить время и жить в том моменте, когда я прихожу после работы вечером пятницы. Так вот, я ехал в вагоне метро, людей было на удивление не так много, не было привычной давки и столпотворения. Напротив меня сидел мужик и читал газету, тут же сидела девушка и тыкала длиннющими ногтями в «айфон». В дальнем углу вагона сидел бомж, и от него очень сильно воняло. Чем? Да невообразимой смесью запахов — пота, давно немытых волос, перегаром после дешевого пойла. Этот «аромат» заглушал все остальные, и я поднес руку к лицу, чтоб хоть как-то перебить его. Потом из соседнего вагона пришел паренек с баяном и хоть на некоторое время смог отвлечь меня от амбре бомжа и тягостных дум. За это он получил от меня целый доллар. В его кепку, которую он использовал для сбора подаяний, накидали немного мелочи и еще парочку мятых бумажек, и он убрался.

Поезд остановился на очередной станции, и куча народу вывалилась наружу. А зашло несколько человек, в том числе семья — мать, отец и два мальчика примерно одного возраста. Они были похожи друг на друга, почти как близнецы. Один из них, в синей футболке с белыми полосками, был явно чем-то встревожен и все посматривал на своего брата. Мальчики и мать уселись на свободные места, а папаше пришлось стоять. Стоял он с таким видом, будто больше всего хотел бы оказаться где-нибудь вдалеке от них, чтоб никогда их больше не видеть. Лицо у него обильно вспотело и покраснело, он ежеминутно перехватывал кейс из руки в руку.

— Мам! Мне плохо, — захныкал один из мальчуганов.

— Да замолчишь ты?! — шикнула на него мать.

— Ну, мам! У меня живот болит, я больше не могу!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
3 мая 2015 г.
В детстве один раз в метро на меня неотрывно смотрел какой-то дядечка. Темный такой, неприятный. Я начала мысленно между нами стену строить из кирпичиков. Потом встала, чтобы выйти из вагона, а он ко мне подошел и тихо так спросил с улыбкой: «Стеночку строила, да?»

Думала, что поседею...
♦ одобрил friday13
19 декабря 2014 г.
Первоисточник: barelybreathing.ru

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

«Вы когда-нибудь задумывались, что происходит под землей в больших городах? Поднимись на 20-30 метров вверх — и там будет кипеть жизнь, день будет сменять ночь, а сотни людей будут ходить по своим делам. Но там, внизу, там всегда ночь, населенная одними лишь механизмами и крысами. Или нет?»

Именно так я начал бы писать книгу, если бы эта идея не покинула меня еще давным-давно, когда я устроился на эту работу «временно». Десять лет спустя надежды ее сменить уже нет, и я каждый раз думаю, что привык к ней, и каждый раз понимаю, что привыкнуть к ней нельзя.

Работаю я в НИИ, находящемся прямо за МКАДом, учреждение у нас режимное. С улицы (а вернее с пустыря, где оно находится) НИИ выглядит как небольшое пятиэтажное здание, сильно напоминающее школу. Постройка еще советская, и потому я не удивился бы, если бы это и правда был проект типовой школы для отвода глаз и экономии рабочей силы. Однако верхние 5 этажей — это вершина айсберга. На самом деле есть еще два нижних, которые гораздо больше здания наверху, и именно там стоит все оборудование и находятся лаборатории. Сверху же работают только три этажа, а два верхних почти не используются, и потому заставлены списанным хламом.

Я не думаю, что после всего, что я сейчас расскажу, будет разумно упоминать что-то о деятельности самого НИИ, так как записывая и выкладывая в сеть все это, я уже подставляю себя, так что никаких подробностей о лабораториях снизу не будет. Однако я работаю еще ниже. Дело в том, что ниже двух подземных этажей есть подвал с коммуникациями, которые тянутся далеко в Москву и даже соединяются с метро. И моя работа — следить за ними.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть