Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ЛЕСУ»

25 февраля 2016 г.
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: yootooev

Оформили мы все необходимые документы (заколебались так, что не описать), купили себе ружья и двинули «зайчиков бабахать» — пять старых дураков-приятелей.

Приятели со школьной скамьи — я, Никита, Пашка, Тимур и Колян. На охоту поехали: от жен и от города отдохнуть, специально деньги копили (все, кроме Пашки), отпуска друг под друга подгадывали… Дураки.

Бухать мы собирались начать, едва покинув жен, а потому решили ехать на пригородной электричке. Сотовые дружно «забыли». Это было веселое летнее утро, по-настоящему счастливое. Всех нас (взрослых уже людей) переполнял юношеский задор, и мы радовались всему — солнцу, лету, душной электричке, тому, что все у нас получилось и что мы снова вместе.

Ехали мы в довольно глухие, но уже знакомые места. Там, в своей бревенчатой сторожке жил и по совместительству работал лесником и егерем наш старый знакомый по прозвищу Пласт — отшельник, одиночка и алкоголик со стажем. Глянув на Пласта, и не скажешь, что он наш одноклассник и ему всего тридцать два.

Именно он-то нас и зазвал этим летом на охоту.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
15 февраля 2016 г.
Автор: Октавия Могольон

Раньше я никогда не задумывалась о том, верю ли я в сверхъестественные силы. Моих друзей и близких встречи с неведомым миновали, да и сама я ни с чем подобным в жизни не сталкивалась. Но история, однажды рассказанная мне дядей, заставила меня усомниться в том, что в мире не осталось непостижимых тайн и мистических секретов, что преемственность поколений сберегла и бережно передала современному человеку все бесценные знания, что были накоплены нашими далёкими предками. Ни единого повода усомниться в словах такого честного человека, каким является мой дядя, у меня нет, а посему передаю слово ему:

«То были лихие девяностые. В 1993 году я окончил институт истории и археологии УрО РАН в Екатеринбурге и остался работать на кафедре. Платили сущие копейки, но частые командировки к местам раскопок компенсировали, во всяком случае, в моральном отношении, наше материальное неблагополучие. В те годы всякий молодой археолог грезил о славе Шлимана и Картера, мечтая приложить руку к какой-нибудь сенсационной находке, а потому любая археологическая экспедиция, будь то поездка на Северный Урал к мансийским могильникам или вояж в Туву на раскопки тюркских курганов, доставляла нам массу положительных эмоций. А копошась в землице и орудуя киркой, знаешь ли, вмиг забываешь о любых невзгодах и неурядицах.

В 1996 году я и трое моих молодых коллег — Артур, Егор и Алёна — блистательно защитили кандидатские диссертации. Преподавательский коллектив в один голос прочил нам светлое научное будущее, и, дабы сохранить столь ценные научно-педагогические кадры в лоне института, ректорат решился на беспрецедентный шаг: оплатил всей нашей дружной компании, а заодно и нашему научному руководителю (он у нас был один на всех), профессору Анатолию Викторовичу Степанову, поездку в Мексику. На раскопки. Думаю, говорить о том, что значила для 24-летнего парня поездка за рубеж в российских реалиях 1996 года, нет нужды. Я был вне себя от счастья. Как, собственно, и все остальные.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
15 февраля 2016 г.
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: Krestovskiy

Валерий Степанович сидел на кухне и ждал, когда стемнеет. Тошно было жить вне мрака, милосердного скрывавшего убожество его нищей квартиры: заплесневелые стены, грязный пол, заскорузлые стулья, липкий стол с присохшими к нему тараканьими трупиками. Валерию Степановичу была противна эта обстановка. Издевательская карикатура его собственной беспомощности. Ему было трудно ходить, а стоять — ещё труднее, поэтому даже вымыть за собой одну тарелку стоило огромных усилий. Он был бы рад нанять домохозяйку, но скупого инвалидного пособия едва ли хватало на хлеб, который покупала для него сердобольная соседка. Ещё она выносила мешки с мусором, которые Валерий Степанович еле дотаскивал до входной двери, но никогда не предлагала помочь с уборкой. Валерий Степанович знал, почему. В квартире стоял отвратительный смрад. Источником его был сам Валерий Степанович. Руки слушались его ещё хуже, чем ноги, поэтому попытки вымыться превращались в мучительную процедуру, занимавшую целый день. На такой подвиг он решался лишь раз в несколько месяцев. Всё равно ему не удавалось соскрести запах несвежих выделений со своего стареющего тела. Он не мог привыкнуть к этой вони, не мог привыкнуть к своей нынешней жизни. Лишь темнота немного облегчала её мерзость.

Валерий Степанович любил темноту. Любил с детских лет. Как хорошо мечталось в ней, как легко было забыть заботы, отягощавшие его при свете дня! Лишь вечером, в тишине и одиночестве, когда весь мир наконец освобождался от суеты, душа Валерия Степановича обретала покой. Школьником он всласть намечтался в темноте о подвигах и приключениях, в студенческие годы темнота сопровождала его порывы вдохновения, когда сердце пело стихами о любви и красоте жизни, а позже темнота стала единственным средством откинуть прочь усталость после рабочего дня и привести в порядок взбаламошенные мысли. Несколько раз темнота послужила ему спасением. Может, не жизни, но здоровья уж точно, — когда он укрывался в тёмных углах от местной шпаны или буйных пьяниц. Да, темнота была его другом. Но почему она была так жестока к другим?

Мать Валерия Степановича работала на фабрике. Как-то раз она уронила авторучку, и та закатилась в темный угол. Конечно, ей было известно, в каком плачевном состоянии находится оборудование фабрики, но в темноте она не разглядела оголенных проводов. Валерий Степанович похоронил мать, когда ему было 12 лет, а отца — гораздо позже, будучи взрослым женатым мужчиной. Отец шёл из леса, с тяжёлыми канистрами, полными родниковой воды. То были первые числа марта, когда холода лишь едва отступали, а темнело всё ещё рано. Может быть, днём, при свете, он заметил бы, как с твёрдой земли перешёл на тонкий лёд озёра, подло укрытый снегом…

Валерий Степанович уехал из Москвы в родную глубинку на похороны, оставив дома молодую беременную жену. Тем же вечером его настигла ещё одна страшная новость. Жена отправилась в магазин за молоком — и поскользнулась на лестнице в подъезде. Жену спасли. Ребёнка — нет.

Валерий Степанович желал смерти тем ублюдкам, которые облили лестницу какой-то скользкой дрянью, но в глубине души заподозрил нечто неладное. Потому что он помнил, что на их этаже уже несколько дней как перегорела лампа, и по вечерам там царил непроглядный мрак.

Жена долго отходила от потрясения. Но несколько лет спустя Валерий Степанович всё-таки стал счастливым отцом. Родившийся мальчик был здоровым и крепким, а его глаза лучились голубизной, как у покойного деда. Этими глазами сынишка подмечал многое, что ускользало от других, а затем ловко переносил свои наблюдения в альбом для рисования. Позже эти детские картонки заменил грунтованный холст.

Жизнь Валерия Степановича обретала статус размеренной и надёжной. Мрачные события прошлых лет постепенно забывались. Мирные хлопоты и семейная жизнь уже стали казаться душевным оплотом, который ничто не может разрушить.

Увы. Похоже, что сын унаследовал от Валерия Степановича его несчастья. В двадцать лет он пережил то же горе, которое настигло его отца в двенадцатилетнем возрасте. Его мать погибла.

В темноте.

Сквозь горе утраты Валерий Степанович вновь ощутил ту больную тревогу, впервые кольнувшую его сердце много лет назад. Он понимал, что глупо винить темноту в смерти жены, потому что любая женщина рискует, возвращаясь домой по темноте, поздним вечером. Его жена погибла от рук человека, который сейчас гнил в одной из колоний строгого режима, но всё же, всё же…

Всё же Валерий Степанович не мог вспомнить, что бы хоть один человек, которым он дорожил, встретил бы свою смерть при свете дня.

Исключением стал его сын. Темнота лишила юношу жизни не так, как всех остальных. Она сделала медленно, извращённо, забравшись однажды к нему в глаза. Врачи назвали причиной шок от смерти близкого человека и уверяли, что скоро это пройдёт. Валерий Степанович поверил им. Он уже догадывался, что они ошибались — но больше верить было не во что.

Несколько лет спустя сын полностью потерял зрение. А вместе со зрением — всё остальное. С малых лет он готовился стать художником. Но что такое художник без глаз? Бесполезный калека, способный лишь висеть камнем на шее отца.

Сын был гордым человеком. Не из тех, которые могут смириться с подобным положением. Он умер, шагнув с 18-ого этажа средь бела дня.

Но Валерий Степанович знал, что в момент смерти сына окружала темнота. Однажды сын спросил его: «Пап, неужели у меня в глазах теперь всегда будет темно?..»

Что ж… Валерий Степанович понимал сына. Они с ним всегда были похожи. Смерть казалась достаточно разумным выходом. И Валерий Степанович решил, что не побрезгует им.

Он был человеком организованным, рассудительным. Как и в любом деле, здесь он предусмотрел всё до мелочей. Без суеты прошёлся по ближайшему лесу, присмотрел самое безлюдное место. Там же нашёл подходящее дерево с большой и крепкой веткой, выросшей с боку ствола. С выбором верёвки тоже не торопился — прощупал все, какие были на строительном рынке.

День тоже выбрал не сразу. Подгадал середину рабочей недели, хмурый осенний четверг, когда лес уж точно будет свободен от нежеланных свидетелей. Но всё равно пошёл только вечером, через подбирающиеся сумерки.

Ему казалось справедливым встретить смерть в темноте, как это случилось со всеми, кого он любил.

Валерий Степанович без труда нашёл выбранное дерево, приставил высокий табурет, который захватил из дома, перекинул верёвку и уже приготовился увидеть сына, жену, маму с папой.

Но нет.

Темнота спасла Валерия Степановича даже против его собственной воли. Два пожилых грибника заплутали по тёмному лесу и совершенно случайно вышли туда, куда при свете дня шагу не ступили бы. Прямо к дереву Валерия Степановича.

Они спасли его ровно в тот момент, когда нехватка воздуха уже достаточно иссушила мозг Валерия Степановича, сделав из него никчёмного инвалида. Ишемический инсульт почти лишил его возможности двигаться, и, следовательно — второго шанса на лёгкий побег из жизни.

Вот тогда Валерий Степанович понял. Только после недосмерти он понял, что его симпатия к темноте, возможно, была взаимной. Однако темнота проявляла чувства по-своему: с бабьей ревностью, собственнически, не желая ни отдавать другим, ни от себя отпускать… Валерию Степановичу не хотелось признавать это, но, похоже, его старая подруга добилась своего.

Потому что вот он, обездвиженный и беспомощный, медленно гниёт в своей квартирке, где только мрак позволял забыть о том, каков теперь Валерий Степанович. Он отхлебнул перестоявшийся горький чай и сморщился, когда в рот попала утонувшая муха. Откуда-то издали слышались мирные звуки затихающего города: смех детей и крики их мам, гудки машин, вороньи хрипы. А двухкомнатная гробница Валерия Степановича продолжала покоиться в молчании. На мгновение ему даже показалось, что наконец-то он остался один. Это было приятное, но обманчивое чувство: небо за окном уже густело, тени становились длиннее, и темнота неспешно подбиралась всё ближе.
♦ одобрила Инна
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Елена Щетинина

— Папа, посмотри, я правильно? — Мишка осторожно держал в сложенных щепоткой пальцах крючок, на который был насажен дождевой червяк.

— Да, — кивнул Олег. — А теперь плюй.

Мишка старательно сложил в трубочку губы и плюнул на червяка. Густая слюна, так и не оторвавшись от губ, вытянулась в ниточку и капнула на футболку сыну. Мишка, расстроенно засопев, стал грязной пятерней оттирать слюну — и в итоге намалевал на желтой футболке серо-коричневое пятно.

— Ну вот… — он растерянно поднял глаза на отца.

— Только маме не говорим, — заговорщицки шепнул ему Олег. — Приедем домой, быстро застираем, она и не заметит. А на тебя свою рубашку накину, скажем, что типа большой рыбак уже.

— Хорошо, — заулыбавшись, закивал Мишка. — Не скажем.

Олег рукой взъерошил сыну волосы. Магическая фраза «Только маме не говорим» объединяла их вот уже пять лет — с того самого момента, как Мишка научился произносить что-то сложнее, чем «папа», «мама» и «нет». Маринка была скора на расправу — и имела острый язык и тяжелую руку. Сгоряча прилетало всем — и сыну, и отцу. Олег вздохнул — а ведь когда-то ему это нравилось. Боевая девка, не дававшая спуску никому, которой палец в рот не клади — его сразу очаровало это в ней, в общем-то не очень красивой девчонке. Крупноватая, с резкими чертами лица — в ней все преображалось, когда она впадала в ярость. Ее облик начинал дышать какой-то первобытной энергией — и крупная фигура вдруг становилась монументальной, а резкие черты — словно выточенными из камня резцом умелого скульптора. Ну, во всяком случае, так казалось влюбленному Олегу. «Валькирия моя», — нежно звал он Марину, а та, польщенная, смущалась и что-то нежно бормотала в ответ.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
6 февраля 2016 г.
Первоисточник: realfear.ru

Автор: Комрон Абдурахимов

И снова здравствуйте, уважаемые читатели. В этот раз я поведаю вам о том, что случилось с моей тетей 26 лет тому назад. Повествование от первого лица.

«Произошел этот случай в далеких 80-х годах, было мне тогда двадцать с небольшим. Гостила я в поселке у своей родни. А так как приехала ненадолго, решила в ближайшие дни сходить на кладбище, навестить могилки родственников, ведь неизвестно, когда еще удастся это сделать.

Наступили эти ближайшие дни, когда я освободилась от хлопот, помогая бабе то по огороду, то в хозяйстве. Нарвала цветов в палисаднике, взяла конфет, краску и пошла потихоньку до кладбища. Вышла за огороды, прошла станцию и пилораму, на ходу беззаботно жуя конфету. Вот уже и общие огороды позади. Начиналась дорога, по обеим сторонам которой стоят величественные сосны, где-то между ними, ближе к дороге, проглядывают стройные березки, где-то мохнатые ели. И все это многообразие деревьев затемняет путь. В общем, тайга.

Дошла до кладбища, само оно небольшое, по периметру огороженное общей деревянной оградой, внутри одни могилы с оградками, другие — без них. А вокруг всего этого сосны, кедры, ели, то есть получается некий островок среди густющей тайги, а сбоку — дорога. Осмотрев все, начала убираться, сполоснула вазочку и поставила цветы, положив рядом конфеты. Затем приступила к покраске оградки. И, уже окончательно все закончив, уселась на лавку и просто глядела по сторонам, отдыхая и слушая, как шелестит ветер в макушках деревьев. Через какой-то промежуток времени мое внимание привлек треск сухих веток на противоположной стороне, какие-то звуки: или урчание, или кряхтение — толком не поймешь. Стала вглядываться в ту сторону, откуда шел звук. А так как оградка находилась недалеко от выхода из общей ограды кладбища, но чуть в стороне и напротив дороги, то мне была хорошо видна противоположная от дороги сторона леса. Сначала не поняла, кто там перемещается, потом — батюшки, так это же медведь! Получалось, буквально в десяти метрах от того места, где я находилась. И так мне стало страшно, что не знала, то ли бежать, то ли кричать, то ли заранее замертво под лавку падать. Столько сразу эмоций нахлынуло, а адреналину-то! Сижу, в голове мысли роятся: «Хоть бы не учуял, хоть бы не заметил, ведь тут только я, комары, лес, могилы, и он — царь тайги, и никого больше, никого вокруг».

И тут в голове голос: «Сиди, не вздумай бежать, тем более кричать!». Не знаю, сколько я так просидела, боясь не то, что шевельнуться, вздохнуть, даже укусы мошкары и комаров не замечала. Но при этом глазами судорожно искала подходящее дерево, на которое, в случае чего, смогла бы вскарабкаться. И снова из недр головы слышу: «Теперь можешь идти». Я бегом подскочила, побежала к калитке, а когда ее закрывала, увидела чуть поодаль возле могилы белесый силуэт, вроде как старик это был. Бороду точно увидела, но особо не вглядывалась, не до этого было, да и испуг от увиденного не нахлынул, видимо, страх от реального хищника перекрыл все остальные страхи. И снова в голове: «Иди». Наконец, справившись с калиткой, я припустила так, что через несколько минут оказалась в поселке, благо медведь проходил в противоположную сторону, углубляясь в лес, а не шел в сторону поселка.

Немного позже, уже придя в себя, я стала осмысливать ситуацию. Радовалась, что медведь, проходя буквально в нескольких метрах, не удостоил меня своим вниманием, а то неизвестно, как все могло бы повернуться. Поначалу думала, что это мой внутренний голос мне подсказывал, что делать, даже вернее будет сказать, просто на автомате прислушивалась к голосу, не осознавая и не задумываясь, что это или кто это. Но постепенно восстановив в памяти голос, пришла к выводу — это был чужой мужской голос, нежели моё внутреннее я. И этот силуэт… Думаю, тот дед помог мне не удариться в панику раньше времени, тем самым уберег.

На тот момент родне я рассказала лишь про медведя, так как в советское время люди не сильно-то верили во всякого рода проявления потустороннего мира. Лишь годами позже поведала, как на самом деле было.»

…Чуть не забыла уточнить, а то возникнут вопросы такого рода: «не ходила ли она смотреть ту могилу, возле которой стоял призрак». Так вот, там толком было не разобрать, возле какой именно, было видно, что стоял возле могилы, какой именно — не поймешь, ведь видны были только верхушки крестов да памятников, да елки с березами, пихты, и все это сливалось, так как она стояла за общей оградой, когда ее закрывала. Да и не было желания сильно вглядываться, скорей бы до дому добежать. Но годами позже, когда ей вновь довелось приехать, и они пошли с родственниками навестить могилы, то она прошлась до того места. Там несколько могил рядом, в одной из них похоронен мужчина, как раз по годам выходило, что умер в преклонном возрасте, еще в двадцатых годах. Фотографии не было. Поэтому не разберешь, помог ли призрак или это был дух леса. Но, несмотря на это, тетя положила цветы и сказала: «Спасибо».
♦ одобрила Инна
5 февраля 2016 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Donovani

Было это в 2011 году. Я конник, человек, буквально больной лошадьми, влюбленный в них с детства. В то время моя лошадь, рысачка Зимушка, стояла под Киевом в лесничестве. Нас была целая компания: кони, их владельцы и куча любителей, которые приезжали по выходным, чтобы почистить-поухаживать за лошадками в обмен на обучение верховой езде.

Хотовский лес. Вот город, цивилизация, частный сектор, и вдруг все, как по линейке, обрывается, начинается дубрава. Летом, даже в самую жару, там всегда было прохладно. Само лесничество расположено в низине, возле торфяного озера. Честно говоря, на спутниковой карте выглядит страшновато, как черный провал посреди леса. Когда-то здесь была торфоразработка, со временем ямы заполнились водой.

Для конюшни не совсем удачное место, очень влажно, в кирпичной постройке была постоянная борьба с плесенью и сыростью. Вроде и лужок был недалеко, но тоже никакой, под ногами чавкало, росла мята с осокой, поэтому лошадей пасти гоняли наверх, к садовому хозяйству. Долго мы были в том месте, поэтому объездила я его вдоль и поперек и верхом, и на велике, и на мотоцикле. Лес знатный, с мощными грабами и дубами, местами вперемешку со старыми соснами. Но всегда мне казалось неприятным само лесничество. Вот ездишь по лесу, везде хорошо, славно. А спустишься в низину, и как-то не по себе, хочется домой или хотя бы наверх. Особенно страшно было возвращаться по темноте. Идти немного, полтора километра до остановки, но пока выберешься из ямы, семь потов сойдет. Ладно толпой, все друг перед другом храбрятся, шутят, но одной жутковато. И часто птица кричала какая-то по вечерам, тонко, противно, будто женщина или ребенок то плачет, то кричит.

Ездила я туда пять лет, зимой и летом, бывало, и на ночь оставалась. Конечно, слышала всякое: и шорохи, и крики странные, и тени непонятные видела. Но лес ведь. Птицы всякие, да и любители бухнуть по выходным лазят, от них всяких криков и изречений наслушаешься.

В тот вечер я ехала одна, возвращалась с лошадью с пастбища. Август, часов восемь вечера, уже темнело. Кобыла тихонько топала по лесу, гордо неся свой набитый травяной мешок. А я просто расслабилась, радуясь лесу и спокойствию. Преодолели нелюбимый затяжной спуск, до конюшни оставалось немного.

Вдруг Зима резко присела, вскинула голову, захрапела, чуть развернулась на задних ногах. Я не поняла толком, что ее могло напугать — ничего особенного вокруг. Да и вообще лошадь-танк, очень спокойная, не боится ни машин, ни собак, лес этот знает прекрасно.

И тут я увидела Это. От подножья горки, почти преодолев спуск, бежал к нам человек. Мужская фигура в темной просторной одежде, как будто в спортивном костюме. Человек очень тяжело дышал, со свистом и шипением, с противным нутренным хрипом. А выше плеч ничего не было. Вот есть силуэт человека, четко видно ноги, руки, корпус. А головы не видно. Ну нет ее, и все. Сзади просто фон леса.

Я не успела толком это воспринять и перепугаться, только подумала, что Глеваха (местная психушка) по мне плачет. Лошадь рванула с места галопом. Она никогда так не бегала.

Я потеряла одно стремя, со всей дури вцепилась в гриву, выпучив глаза. Перед конюшней был поворот с большой песчаной площадкой. Там, на повороте, рискнула обернуться, а Он бежал рядом, но на корпус-полтора позади лошади.

Мы влетели в открытые ворота, а мужик как бежал прямо, так и скрылся в лесу. Кобыла как мячик запрыгнула в денник и забилась в угол. А я врубила свет по всей территории, схватила какую-то трубу, заставила себя пойти и закрыть ворота. Потом расседлала Зимку, водила ее в руках возле конюшни, чтоб успокоить дыхание. К воротам подходить боялась, меня трясло. Я твердила скороговорку: «Показалось, показалось, просто мужик вечером тренировался, в сумерках не видно лица...»

Конечно, домой я не пошла в тот вечер. В дом к леснику тоже идти не было смысла, он и так фестивалил каждый вечер, иногда ловил чертей по двору и вряд ли сказал бы что полезное. Постелила себе тюки сена, попоны, так и прождала до утра.

Мысли были мрачные. Думала о том, что лесной спуск очень крутой, по нему и шагом-то ходить трудно, не смог бы нормальный человек по нему быстро бежать совсем как по ровной поверхности. Когда лошадь несется карьером (быстрый галоп), никакой спринтер ее не догонит. Учитывая, что абсолютный рекорд резвости лошади 70 км/час (ладно, моя не даст 70, ну 50-60, тем более на короткой дистанции), а длина шага 6-7 метров, физически не смог бы человек догнать нас возле ворот. А от конца горки до поворота ровно 230 метров. Специально на карте смотрела потом.

В сумерках я четко видела очертания человека. Лицо обязательно было бы заметно, хотя бы в виде светлого пятна. Когда я обернулась, мужик почти сбежал вниз, при этом хрипел. А за пару секунд до этого мы шагали в тишине, только листья тихонько шуршали под копытами. Уж конечно невозможно было бы не услышать, как кто-то бежит по лесу и пыхтит, как драная гармошка.

И куда он дальше побежал — непонятно. Вот прямо в лес, не меняя направления движения, не мешкая. А с той стороны ров идет вдоль леса, небольшой, но все-таки ров. Что у него, глаза на ногах волшебные? Или он умный самый? Впечатление было такое, что кто-то появился ниоткуда, очень быстро пробежался и пропал. Боюсь даже предположить, кто это был.

Конечно, после этого случая я стала очень бояться. Старалась побыстрее закончить работу и уходила до темноты. Подгадывала так, чтоб ходить с кем-нибудь. Немного успокоилась, когда съехала на другую базу.
♦ одобрила Инна
Автор: Екатерина Коныгина

К нам в гости приехал тесть. Геолог с сорокалетним стажем, прошедший огонь, воду и медные трубы по всем маршрутам и помногу раз, он был не из тех, кого легко удивить профессиональными байками. Но я таки сумел.

Собственно, это была не байка. А простая и свежая врачебная быль, если и странная, то совсем немного.

Пациент шёл на поправку и уже было понятно, что восстановится он хорошо — ни обморожения, ни многочисленные переломы необратимых последствий не оставят. Заживало всё прекрасно. Только вот бредить больной не переставал.

Вообще, казалось, он просто не хочет просыпаться. Не желает очнуться. Изо всех сил цепляется за свой бред, пытаясь остаться в своей вымышленной Вселенной на подольше.

Его бред был бессвязным — как и полагается типичному бреду. Но одна фраза там повторялась регулярно — «чёрный вертолёт».

Услышав это, тесть резко помрачнел. А потом рассказал мне то, о чём никогда не рассказывал. И даже не упоминал. Хотя знакомы мы были уже четверть века — и сдружились почти сразу.

У геологов есть легенда, что если партия попала в беду, а связи с «большой землёй» нет — всегда можно вызвать так называемый «чёрный вертолёт». Даже по вдребезги разбитой рации. Даже если вообще никакой рации нет. Можно, можно, всегда можно. Надо просто знать, как. А все бывалые геологи знают. И вызванный вертолёт обязательно прилетит.

Прилетит обязательно. И странные люди в полярных масках, скрывающих лица, помогут загрузиться в просторное брюхо винтокрылой машины всем, кому нужна помощь.

С ними, с этими людьми, лучше не ссориться, — сообщил тесть. Нужно делать, что они велят — да и желания с ними спорить обычно не возникает. Они молчаливы, но их безмолвные распоряжения хорошо понятны. И ещё: сколько их всего, неизвестно. Немного, но сосчитать никому не удавалось, все сбивались и путались. Впрочем, когда чёрный вертолёт прилетает, ясный разум, обыкновенно, мало у кого присутствует, да и дела поважнее есть.

Так вот. Забирают эти странные вертолётчики всех. Всех, кто не против с ними лететь — а это, как правило, вся партия, потому что без крайней необходимости чёрный вертолёт не вызывают. А доставляют на «большую землю», к цивилизации — только одного. Того, кто вертолёт вызвал. Что происходит с остальными — никто не знает. Они пропадают навсегда.

Я подтвердил тестю, что пациента, действительно, нашли одного на окраине таёжного посёлка. И что уходил он в тайгу в составе группы, это уже выяснили. И поинтересовался, бывало ли так, что кто-то отказывался лететь на чёрном вертолёте — но при этом оставался в живых?

Тесть угрюмо помолчал, а потом выдал:

— Бывало. Со мной вот, давно. Шестеро нас уходило. Начпарт, гнилушка, выслужиться хотел и затянул сезон до упора. Ливни, холода, я с переломом, двое с пневмонией, остальные не сильно лучше. Связи нет, продукты на исходе, а искать нас начали бы только через три недели, начпарт такие сроки указал... И, гнида, вызвал чёрный вертолёт. А я хоть и поломанный лежал, зол был на него чрезвычайно. Пристрелил бы, да ружьё отобрали. Отказался лететь из принципа — очень уж хотел с этой гнидой рассчитаться. Знал, если полечу — точно не получится, а так шансы оставались.

— Ну и что? — спросил я, когда тесть сделал паузу, погрузившись в воспоминания.

— Да ничего. Спасли меня эвенки. Вышли на лагерь, когда я уже заканчивался. Начпарта я таки посадил, его и так уже мурыжили, да свидетелей не было. Про чёрный вертолёт не рассказывал, конечно, просто сообщил, что он бросил беспомощных подчинённых. Дали ему, правда, всего восемь лет... А чёрный вертолёт я с тех пор часто слышал. И несколько раз видел в небе. То ли способность у меня такая проявилась, то ли он лично меня высматривал, не знаю.

— Может, это обычные вертолёты были? — осторожно усомнился я.

Тесть только усмехнулся в ответ:

— Поверь, ЭТОТ вертолёт с другим не спутаешь. Ни на земле, ни в небе. И, знаешь, чем дольше живу, тем мне почему-то интересней, что у него там внутри, и что случается с теми, кого он забирает. Настолько любопытно, что уже и жалел порой о своём тогдашнем решении... Думал, чёрт с ним, с начпартом этим... Правда, тогда и Алёнки твоей бы не было, да и внуков бы не увидел... Только это и держит. А так даже одно время специально во всякие рискованные экспедиции напрашивался. Сам бы вызывать не стал, конечно, но и противиться не противился бы... Ты только Алёнке с матерью не говори, рассердятся. Да и в прошлом всё уже, несмотря на интерес. Хорошо знаю, что здесь я нужнее. Такие дела.
♦ одобрила Инна
11 января 2016 г.
Как-то промозглым ноябрьским вечером забросила меня работа в областной городок N. Добираться пришлось на поезде. Сел вечером, в N поезд приходил утром. На командировочные взял купе. В вагоне кроме меня и сонной проводницы ехало еще человека три-четыре. Все тихо сидели по своим местам. Было прохладно, видимо, решили сильно не топить, раз уж пассажиров практически нет, так что, скинув куртку, шерстяной свитер с высоким горлом я решил оставить. Состав дернулся и, набирая скорость, оставил позади освещенный шумный остров города. Поезд со всех сторон обступила безмолвная ночь.

Изредка в монотонный стук колес по стыкам да шум движения прокрадывались шуршание открывающейся двери и хлопок замка двери тамбура. Тусклая лампочка в купе лишь очерчивала полки и столик, на большее сил у нее явно не хватало. Читать было невозможно. В черноту окна с изредка мелькавшими огоньками далеких, редких в этой стороне домиков, смотреть было скучно. Спать тоже вроде бы не хотелось. Откинувшись на спинку, я прикрыл глаза и прислушался к стуку, постепенно сливающемуся и трансформирующемуся в некую мелодию. Мелодию железной дороги. И, по всей видимости, задремал. Очнулся я от резкого свистка поезда и вклинившегося в музыку колес шума встречного состава. Словно кадры диафильма, пролетели за окном яркие пятна окон встречного пассажирского поезда. Лишь когда вновь вернулись тьма ночи и монотонный стук колес, я увидел Его. Он сидел напротив, потонув во мраке тени от верхней полки. Руки его покоились раскрытыми ладонями на коленях. Лица было не рассмотреть, но внимательный взгляд ощущался буквально физически. Где-то с полминуты мы сидели молча, глядя друг другу в глаза.

— Извините, вы, кажется, дремали, не хотел вас будить, — прервал молчание ночной пассажир.

— Ничего страшного, — я взглянул на часы, пытаясь определить, сколько спал, но не мог определиться, когда заснул. После некоторых усилий и расчетов получилось что-то около часа, — вы давно здесь?

— Нет, четверть часа, не больше.

— Олег.

— Виктор Петрович. Можно просто Виктор.

Я собрался было пожать руку попутчику, но тот продолжал сидеть, сложа руки на коленях, лишь слегка кивнул головой. Чтобы как-то скрыть неловкость, я спросил:

— В N едете?

— Нет, в Мясницкий бор. Это гораздо ближе.

— Не слышал.

— Маленькая деревенька. Несколько домов.

— Вы там живете?

Мне показалось, что улыбка промелькнула по лицу Виктора.

— Нет, скорее, в командировке.

— И что же можно делать в маленькой деревеньке в командировке?

— Общаться с людьми.

Вот, снова улыбнулся, прежде чем ответить. Обычно так улыбаются, когда одаривают не всей правдой.

— Вы этнограф?

— Что-то вроде.

Клещами тянуть ответы из попутчика я не собирался, видимо, ему не хотелось общения, и я не стал расспрашивать его далее.

Несколько минут прошло в молчании. Я смотрел в окно и размышлял: ложиться ли спать или продолжать сидеть дальше.

— Я собираю и исследую загадочные и паранормальные явления.

Надо же, Виктор Петрович решил посвятить меня в свои дела.

— Интересное занятие. Это хобби или профессия?

— Modus vivendi.

— Образ жизни.

— Знаете латынь?

— Да так, несколько крылатых выражений. В школе выучил, чтобы на девчонок впечатление производить.

— И как, удачно?

— Вы первый, кто оценил.

На этот раз улыбка вышла доброжелательной. Странно, тень не позволяла разглядеть черты лица попутчика, лишь отдельно появлялись то внимательный взгляд, то улыбка.

— Так что загадочного произошло в… Мясном, кажется… бору?

— Мясницком.

— Прошу прощения, Мясницком бору. Вероятно, кого-то порубили?

— Да, во время войны. Не одна тысяча солдат сгинула в болотах в районе бора. Бои были столь ожесточенные, что убитых было некогда, да и не кому убирать, так и лежали по окрестностям. Позже, когда бои сместились на запад, местные жители, вернувшиеся в село, похоронили павших. Но с тех пор то в лесу слышатся голоса мужские, и махоркой пахнет, то в избу солдатик постучит, попросит воды напиться или хлеба краюху. А то и вообще кто-нибудь целую сцену боя в каком-нибудь овраге увидит. Мало кто в таком месте жить хочет, вот народ и поразбежался, лишь несколько старух да стариков доживают.

Мороз по коже прям пробежал. Нет, меня историями не запугаешь, но в полумраке купе, где от кромешной тьмы ночи отделяет стекло, и спасает лишь одна тусклая лампочка, образы неупокоенных солдат слишком четко и реально промелькнули в моем сознании.

— А вы не боитесь призраков?

И вновь из тени всплыла улыбка.

— Как в анекдоте — «а чего нас бояться?». Нет, это не страшно. Подчас живые страшнее и опасней бывают.

— Согласен.

Минуту мы сидели молча. Попутчик продолжал меня рассматривать, а я, глядя в окно, переваривал услышанное.

— А вы во многих аномальных зонах были?

— Всю Свердловскую область объездил. Она богата на аномальные места. Вот, например, в районе птицефабрики, на окраине Екатеринбурга, есть недостроенная четырёхэтажная больница, имеющая славу нехорошего, проклятого места. Там, на головы любопытствующих, ни с того, ни с сего, падают кирпичи, проваливается под ногами пол, а бетонные лестницы грозят обрушиться в любой момент. Кругом всё сыпется, стены разрушаются, в полу зияют дыры... Здание овеяно современными легендами. Стройке не более 15 лет. Её забросили в связи с загадочной смертью директора. Но ещё в процессе строительства там постоянно гибли люди... По слухам, возведение больницы начали на месте старого кладбища. И за прошедшие годы внутри мрачного помещения распрощались с жизнью несколько детей и подростков. Помимо всего прочего в ней видели материализовавшихся привидений, непонятные голубоватые вспышки света в оконных проёмах, а также новые кирпичные кладки и свежие подмазки цементом, хотя возобновлять строительство никто даже не думает. Чертовщина, одним словом.

— И что, там действительно что-то есть?

— Да, место мрачное. Сначала накатывает тоска, а после часа нахождения в здании депрессия накрывает. Постоянно кажется, что кто-то наблюдает за тобой, какие-то шорохи, вздохи. И это днем. Ночью никто не рискует туда соваться.

— А еще где были?

— На телевышке был. Все в том же Екатеринбурге. Здание недостроенной телевышки. Оно возвышается над городом около цирка. Нехорошее место. Пока вход в нее не заварили, служила местом сборищ сатанистов. Всякие экстремалы, любители посмотреть на город с высоты птичьего полета, часто срывались с высоты и разбивались насмерть. Ощущения там схожи с таковыми в недостроенной больнице.

— А вот всякие нехорошие дома, я слышал, попы освящают, и приведения или что там нехорошее есть, исчезает.

— Бывало и такое. Только нехорошее место — это не грязная комната, где полы помыл, пыль вытер, и ничего нет, все чисто. Здесь святой водой да молитвами мало что сделаешь. Вот вы сами верующий? Смотрю, креста не носите.

— Сложно сказать. В Бога верю, правда в церковь не хожу. А крест — это атрибутика, наличие его или отсутствие не увеличивает и не умаляет веру человека.

В подкрепление слов я похлопал себя по груди… Минуточку, а как он узнал?

— А с чего вы взяли, что я крестик не ношу?

— По тому, как вы спросили про освящение. Легкое пренебрежение в слове «поп» навело меня на это, в противном случае использовали бы слово «священник» или «батюшка».

— А вы сами верите в Бога?

Теперь я попытался теперь подловить его на ответе.

— Как сказал Юнг: «Мне не надо верить — я знаю, что он есть».

— А в чем разница?

— Вера, так или иначе, подразумевает наличие в дальнейшем доказательств, а знание — это аксиома.

— А какое самое жуткое место вы посещали? — попытался я перевести наш разговор с зыбкой почвы теософского диспута.

Попутчик молчал, мой вопрос явно пробудил в нем какие-то неприятные воспоминания. Ладони нервно прошлись по коленям вверх-вниз. На мгновение тело соседа подалось вперед, и лицо скользнуло навстречу из тени. Мне показалось, что страх промелькнул в его глазах. Но лицо тут же скрылось в тени. Улыбки не было, лишь один внимательный взгляд немигающих глаз.

— Это поселок Растесс. Нежилой ныне поселок золотодобытчиков, находящийся примерно в 25-30 километрах к западу от Кытлыма, это все в той же Свердловской области. Раньше через него проходил известный Бабиновский тракт. Там то и дело видят в небе таинственные свечения. О нечистой силе и злых духах и вовсе ходит множество историй. Туристы и охотники обходят эти места стороной. В наши дни в посёлке нет ни души. Все его жители словно куда-то исчезли, оставив в домах все вещи. А на кладбище зияют разрытые могилы. Можно было бы на фольклор списать, но я это видел собственными глазами. Бабиновский тракт давно утратил своё былое значение, и дорога на Растесс совсем теряется в лесных просторах. Добирался туда с проводником из местных, и то пару раз чуть не заблудились. Вышли рано утром, дошли к вечеру. Дело летом было, так что было еще светло. Место жуткое. Обошли поселок. Всю дорогу чувство было, что люди все здесь, только каждый прячется от нас, притаился поблизости и наблюдает. И главное — птиц нет… Тишина мертвая стоит. Уже темнеть начало, а мы-то сначала планировали заночевать возле поселка. Но как сумерки опускаться стали, страх погнал нас прочь. Ну мы и днем-то плутали, а ночью… В общем, заблудились и обратно к поселку вышли. Тогда небо было чистое, и луна, почти полная, хорошо светила. Вроде все вокруг тихо, стоим на окраине поселка: и уйти неизвестно куда страшно, и в поселок идти жутко, и на месте стоять невозможно. Смотрим, в поселке все вроде по-старому, а с другой стороны — что-то не так. Вроде, как обычный жилой поселок. А мы возле кладбища поселкового вышли, я глянул и чувствую, волосы на голове зашевелились, — могилы целые стоят. Кресты ровные, не как днем перекошенные, а кое-где и цветы на холмиках лежат. Я проводника ткнул локтем, показываю на кладбище, а он увидел и давай креститься, и молитву шептать быстро-быстро начал. Я боковым зрением какое-то движение заметил, повернулся к поселку и… ужас сковал меня, ноги сразу стали ватные, хочу бежать, а не могу. Молча, неторопливо к нам приближались люди — женщины, мужчины, старики, дети. И все это в гробовой тишине. Десятки глаз, не мигая, смотрели на нас! И никто ни слова не говорил. Провожатый дернул меня за рукав и бросился бежать по заросшему тракту. Его рывок вывел меня из оцепенения, и я бросился вслед за ним. Бежали мы долго, вскоре я потерял его из виду. Задыхаясь, весь исцарапанный, мокрый я вылетел на какую-то дорогу. Лишь там я в бессилии упал на землю и лежал, наверное, полчаса, хватая ртом воздух… А провожатого я так больше и не видел.

Попутчик замолчал. На последних словах истории голос его дрожал, видимо, он вновь переживал весь тот ужас. Я тоже был под впечатлением рассказа. Хотелось что-то сказать, чтобы разрядить обстановку и переменить тему, но в голову ничего не приходило. Я прижался спиной к стенке вагона и стал смотреть в окно. Где-то там, в черноте ночи, пролетал жуткий поселок с его безмолвными ночными жителями. Музыка колес действовала успокаивающе. Тьма. Вылетающие из нее на мгновение столбы. Пролетающие вдали редкие огоньки. И стук, мерный успокаивающий стук. Стук… стук… тук… ук…

Видимо я опять задремал. Очнулся я от резкого свистка поезда и вклинившегося в музыку колес шума встречного состава. Словно кадры диафильма, пролетели за окном яркие пятна окон встречного пассажирского поезда. Я вспомнил о попутчике, так бесцеремонно брошенном мной наедине с его жуткой историей, и посмотрел на сиденье напротив. Оно было пусто. В купе, кроме меня, никого не было. Я потянулся, поднялся и вышел в коридор. Вагон спал. Послышался какой-то шорох в начале вагона, и из своего купе показалась заспанная проводница.

— Скажите, а давно была станция «Мясницкий бор»?

— А я почем знаю?

— Как, там же остановка должна была быть.

— Ага, лет пять назад.

— В смысле?

— Лет пять, как уже там не останавливаемся.

— Почему?

— Потому, как там никто лет пять уже никто не живет.

Налив себе в стакан кипятка из бака, проводница нырнула обратно в свое купе, давая знать, что разговор закончен.

— Погодите, а как же мой попутчик?

— Какой попутчик? — сонное, а теперь еще и сердитое лицо высунулось из купе.

— Ну, который подсел на станции, а недавно вышел.

Голова скрылась.

— Какой попутчик? Мы еще нигде не останавливались. Так что никто не заходил и не выходил. Шел бы ты спать.

Дверь с жужжанием закрылась.

А я стоял в узком коридорчике вагона в совершенной растерянности. И как-то совершенно не хотелось возвращаться в пустое и полутемное купе. Дрожь прошла по всему телу от жуткой мысли о природе моего собеседника.

Попутчика, сошедшего в Мясницком бору.
♦ одобрила Инна
Автор: kangrysmen

Мой дед прожил долгую и насыщенную событиями жизнь. Многое повидал и испытал, что называется, на «своей шкуре». Он умер несколько лет назад, но образ его уже не изгладится из моей памяти, как бы ни старалось время превратить все былое в пыль и пустить воспоминания по ветру. Истории из жизни, участником или свидетелем коих являлся дедушка, и которые он рассказывал мне между делом, возвращают ему очертания живого человека в моем воображении каждый раз, как я обращаюсь к ним и перечитываю. Он как будто сходит со страниц, исписанных моим неровным, корявым почерком. Все его истории у меня записаны и очень бережно хранятся. Итак, одну из таких историй хочу сейчас поведать Вам, уважаемые читатели.

***

Помню, в шестидесятом году приехал я в деревню, родителей навестить. Летом дело было, я тогда уже на заводе работал в городе, молодым специалистом был. На хорошем счету держался, и вот дали мне в качестве поощрения неделю отгула. Недолго думая, поехал я в деревню. Около года на тот момент уже не был, мать все время звала, да только никак у меня не получалось: то одно, то другое. Собрался, наконец.

На поезде добрался до районного центра; в вагоне отоспался за двое суток, чувствовал себя превосходно. В шесть вечера приехал в город, оставалось автобуса до деревни дождаться. Своим ходом никак, часа два-три только на транспорте. Погулял по городу, за час успел обойти его полностью. Ну что говорить, провинция.

Пока прогуливался, уже и автобус подошел. Человек тридцать набилось в душный автобус, большая часть дачники, рассады какие-то везут, сумки огромные, еще не пойми чего. И запах как в теплице или оранжерее. Прошел в конец салона и уселся там у окна, подальше от толкотни этой и шума. Так бы и просидел до конца пути, разглядывая родные места за окном и ни с кем не вступая в беседы, если бы через час или полтора езды автобус не заглох посреди леса. Вот так просто взял и сломался. Поковырявшись какое-то время под капотом, шофер зашел в салон и сообщил всем интересующимся, что автобус сломался (а то мы не поняли!), и что починить его смогут не раньше, чем к утру завтрашнего дня. Ропот среди граждан пошел неимоверный, что о себе нового только не узнал водитель. Поругали да успокоились, смирились все. Мне вот только провести тут остаток вечера и всю ночь совсем не хотелось. Подумал я и решил дальше идти пешком. Места эти я знаю, погода располагает. Хоть и ночью поздно, но дойду все же.

Прошел через лес, вышел на полянку. Иду себе, каждому шагу радуюсь. Как-никак, здесь родился и вырос, места все родные, чувствую единение особое с этой землей. Кроны у деревьев шумят от ветра, птицы щебечут разные: от кукушки вдалеке до дрозда, который по дереву стучит, пытаясь оттуда червяка выковырять. Все близкие сердцу лесные звуки.

Продолжаю свой путь, не заметил даже, как стемнело. Небо над головой словно бархатный мешочек, на который маленькие алмазы блестящие просыпали. Красиво, торжественно. Засмотрелся я и не заметил корягу под ногой, зацепился и упал. Упал неудачно, ногу подвернул. Посидел на земле, подождал, пока боль утихнет. А как встал, так понял, что до дома точно не дойду. Сустав голеностопный потянул, видимо. Теперь созерцательно-восхищенное мое настроение сменилось тревогой, как же добираться хромым. Сразу же я вспомнил, что, проходя минут двадцать назад по полянке, как будто очертания избы видел, свет уж точно был из окон, тусклый хоть, но все же. Может, сторожка охотничья. Решил, что туда нужно, хорошо бы переночевать там. Естественно, уже пожалел, что из автобуса ушел. Но делать нечего, нужно выкручиваться.

Кое-как добрел я до того дома, а это оказался именно дом, с огородом даже. Значит, люди в нем живут постоянно, и можно попроситься на ночлег. Не откажут уж, надеюсь.

Спустя десять минут сидел я за столом, хозяйка дома кормила меня ужином. Хозяйкой была старенькая бабушка, хозяином — соответственно, дед, тоже довольно преклонного возраста. Выглядели оба как крестьяне с архивных фотокарточек, уж очень были похожи если не на старообрядцев, то на жителей деревни царских времен. На ней надета сорочка, клетчатое платье или сарафан, перетянутый простой веревкой выше живота, цветная косынка поверх пепельно-седой головы. На нем были черные штаны-шаровары, черные сапоги, свободная серая рубаха навыпуск, черный сюртук поверх нее, застегнутый на все пуговицы. Очень уж любезными и разговорчивыми их назвать нельзя, зато пустили на ночлег, покормили — и на том спасибо.

Постелили мне за перегородкой, у печи, в самом углу избы. Свечи потушили, ставни закрыли, — тьма кромешная. Слышу, как бабка с дедом в противоположном углу переговариваются о чем-то, шепчутся. А я уснуть не могу, то ли потому что в незнакомом месте ночую, то ли из-за того, что в поезде выспался. Лежу и думаю о своем, представляю, как родители встретят. Хозяева, судя по звукам, с постели встали, топчутся по избе. Все же странные они какие-то, думаю. Дом отдельно ото всех стоит, посреди леса. Зачем, если до деревни рукой подать, а там и электрификация, и удобства какие-никакие.

Незаметно для себя я на какое-то время уснул, разбудил меня голос бабки, как будто откуда-то снизу. На этот раз я различил сказанное, что-то вроде «лишним не будет». По хозяйству, наверно, уже хлопочут, — подумал, открывая глаза. Тут же заметил полоску света, исходила она из зазора между досками на полу. Это бабка с дедом в подпол спустились. Наклоняюсь посмотреть, что они там делают. Они зажгли несколько свечей, расставили по углам. Помимо банок с соленьями разными стояли у них несколько бочек дубовых, вот из одной такой они доставали куски засоленного мяса. Доставали и по тазикам раскладывали, освобождали, что ли, эту бочку. Все бы ничего, да только я перепугался не на жизнь и чуть не вскрикнул, когда увидел, как среди кусков мяса попалась человеческая рука, аккуратно по суставу обрезанная. Тут же вспомнил истории из детства про ужасы голодного времени. Не теряя ни минуты, я тихонько оделся, взял свои вещи. Когда чиркнул спичкой, дабы обеспечить себе свет, увидел на их лежанке неубранную постель, сдвинутую подушку, из-под которой торчало блестящее лезвие хорошо заточенного топора. Не мешкая, я пулей вылетел из проклятой избы и бежал подальше, забыв от страха про больную ногу.

То, что я увидел в той избе, конечно, оставить просто так не мог. В тот же день приехали туда с местным участковым и еще с двумя ребятами. Бабка с дедом были очень удивлены нашим появлением, меня же не узнали. В подполе нашли четыре бочки с засоленным человеческим мясом, разделанным, надо сказать, довольно умело. Когда отпираться стало бесполезно, они спокойно признались, что уже давно занимаются каннибализмом.

Как ни старались сохранить арест этих двух втайне, пошли слухи и толки по деревне. Мне удалось выяснить, что эти двое всегда были несколько странными людьми, и не любили их местные. А когда настал послевоенный голод в деревне, все как-то перебивались, пережили, а эти начали человечину есть. Пропал тогда один человек, инвалид, так и не нашли его. Ни следа. Говорили, что они его убили и съели. Говорили, да за руку-то не поймали и не нашли ничего. Тогда и прогнали их свои же соседи, чтобы уходили подальше отсюда. Да вот недалеко ушли только. Знали люди, что людоеды где-то неподалеку избу срубили, да только со временем и забыли о них совсем. Даже когда люди пропадали (чаще дети), не вспоминали и не думали на них.

Помню, когда уводили их, старуха бросилась к одной из бочек, просила, чтобы дали ей с собой хоть кусочек мяса. Просила, умоляла, требовала. «Лишним не будет», — подумал я про себя, пытаясь разглядеть что-то человеческое в этих безумных, но расчетливых глазах убийцы.
♦ одобрила Инна
21 декабря 2015 г.
Когда мне было десять лет, все дети в моем районе собирались поздно вечером, чтобы поиграть в прятки с фонариком. Знаете, что такое прятки с фонариком? Это почти те же самые прятки, только играть нужно в темноте, и тот, кто ищет, светит фонариком вокруг, в поисках тех, кто прячется. Если он кого-то заметит, то всё, что ему нужно сделать, это выкрикнуть имя этого человека.

На моей улице за домами был лес, длинная лесополоса. Это была граница пряток. Можно было прятаться где угодно, но только не в лесу. Найти там кого-то было очень трудно, потому что очень просто было затеряться среди веток или спрятаться за стволом дуба. Конечно, это правило иногда игнорировали, когда кто-то боялся, что его найдут. Детишки частенько прятались за кустами или деревьями, чтобы не попасться на глаза ведущему.

Те из нас, кто иногда прятался там, любили пугать остальных, выпрыгнув из темноты и раскрыв своё место расположения.

Однажды я прятался во дворе своих соседей, у них во дворе были небольшие качели. Я жался к ним, когда появлялся луч фонаря.

Вдруг кто-то вышел из-за угла дома и посветил фонариком почти прямо на меня. Я отскочил в сторону и побежал к лесу. На минуту я задержался перед кустами, ожидая услышать своё имя в случае, если меня заметили. Свет фонаря какое-то время изучал качели, потом направился в мою сторону.

На секунду мне подумалось, что я привлёк внимание хозяев дома. Большинство родителей в нашем районе знали о наших играх, но были те, кому не нравилось, когда дети забирались в их двор. Я присел на корточки в траве и стал ждать, чтобы разглядеть, кто это был.

Человек направил луч фонаря прямо мне в лицо, и я поднял руки, чтобы закрыть глаза. Странным было то, что он не проронил ни слова, просто стоял и светил на меня.

«Ты поймал меня!» — крикнул я, в надежде, что, если это хозяин дома, он поймёт, что мы играем в прятки. Потом я заметил, что через два дома от меня раздаются крики, и кто-то бегает с фонариком, гоняясь за всеми.

Я встал и попытался разглядеть, кто светит на меня. Он продолжал стоять и светить мне в лицо, не произнося ни звука. Мне стало страшно.

«Извините, что спрятался у вас во дворе», — сказал я.

Человек начал подходить ко мне. Что-то мне не понравилось в нём, и я стал отступать. Человек продолжал светить мне в лицо и идти на меня.

Я побежал.

Оглянувшись, я увидел, что человек с фонарём тоже бежит. Это был взрослый, он был намного больше и быстрее меня. Теперь мне стало по-настоящему страшно. Я не знал, зачем он преследует меня. Сначала я бежал туда, где слышались голоса других детей, но они уже куда-то убежали, и я оказался один на один с незнакомцем. Так что я свернул и нырнул в лес.

Я упал на землю и заполз под густое кольцо кустов, свернувшись там калачиком. Я видел, как человек светит фонариком из стороны в сторону. Я слышал его шаги, когда под ним хрустели ветки и сосновые иголки. Я понятия не имел, кто это и что ему от меня нужно. Я хотел лишь одного, оказаться там, где играют другие дети.

В конце концов, человек с фонариком зашёл глубже в лес, и я тихо, как мышь, выполз из-под кустов. Выйдя из леса, я побежал в сторону улицы и немедленно был пойман ведущим, но мне было всё равно. Он выкрикнул моё имя и сказал, что теперь я веду. Я пытался объяснить ему, что здесь есть ещё кто-то с фонариком, но он продолжал кричать: «Ты ведёшь! Ты ведёшь!»

«Не ходите в лес!» — кричал я, но мне никто не ответил. Все дети, которые услышали мои слова, просто решили, что я предупреждаю их, чтобы они не жульничали. На самом деле, я просто опасался человека с фонариком. Теперь у меня самого оказался фонарик, и я решил, что теперь могу увидеть, кто же меня преследовал, просто чтобы успокоить себя.

Я вернулся назад, к тому самому дому, откуда пришёл, и слышал, как в соседних дворах раздаются детские смешки. Я проигнорировал их и направился к лесу. Я не увидел свет фонаря, поэтому подумал, что человек, возможно, вернулся домой. На самом деле, я не знал: был это мужчина или женщина, но я просто не мог представить, чтобы какая-то женщина полезла бы в темноте с фонарём в лес.

Поэтому я вернулся к игре, хотя и тревожился, что в лесу сейчас, возможно, кто-то тоже ходит с фонарём, и этот кто-то не собирается играть с нами. Я побежал по улице, пытаясь поймать детей в соседних дворах. Но через какое-то время я обнаружил, что в них никого нет. Я побежал назад и стал исследовать двор семьи Буки. Миссис Буки всегда вывешивала там кучу белья, и её дочка Шарлотта любила прятаться там, поближе к дому. Она была на год младше меня.

Мне показалось, что я что-то услышал в лесопосадке, поэтому я оглянулся и посветил фонариком на деревья.

«Не заходите в лес!» — снова крикнул я и ещё несколько раз провёл фонариком в одну и в другую сторону, пока не наткнулся на кого-то вдалеке. Я направил свет фонаря туда. Тяжело было понять, кто это, но мне показалось, что это Шарлотта. У неё были каштановые волосы, которые мать ей стригла до плеч, и одета она была в тёмно-фиолетовую рубашку, так что это могла быть только она.

«Шарлотта, я тебя вижу!» — закричал я.

Она продолжала стоять на месте. Я светил на неё фонарём и снова позвал её по имени, но она не пошевелилась. Она частично была скрыта деревом и просто смотрела на меня. Я был достаточно далеко от неё, чтобы что-то разглядеть, но её голова была расположена под таким углом, словно она выглядывала из-за ствола дерева и рот у неё был широко открыт. Время от времени она дёргалась. Это было очень странно.

«Шарлотта! Выходи!» — закричал я. — «Эй, все! Шарлотта в лесу и не выходит оттуда!»

За спиной у меня появился мой друг Дастин и ещё несколько детей, которые тоже стали звать Шарлотту.

«Ты видишь её?» — спросил я.

«Да, она за тем деревом. Шарлотта, иди сюда!» — крикнул Дастин, но она не двинулась с места. «Шарлотта, с тобой всё в порядке? Иди сюда, дурочка!»

Она на мгновение выпрямилась, потом исчезла за деревом. Мы услышали какое-то движение, но, похоже, она удалялась, а не приближалась к нам. Дастин начал выкрикивать её имя и побежал за ней в лес. Я дал ему фонарик. Мне снова стало страшно, потому что всё казалось каким-то нереальным. Я пошёл к дому Буки и постучал к ним в дверь, пока не вышел её отец.

«Мистер Буки, Шарлотта не выходит из лесу, и мне кажется, что с ней что-то случилось», — сказал я ему.

Не знаю, насколько серьёзно он воспринял моё беспокойство, но он свернул свою газету, исчез в сенях на мгновение, а потом появился с огромным фонарём в руке.

«Покажи мне, где она», — сказал он, и я привел его к лесу, где видел её в последний раз.

«Она была тут за этим деревом», — сказал я. — «Но она не вышла и вела себя так, словно ей плохо или с ней что-то произошло».

Другие дети продолжали звать её, и я видел, как Дастин светит в лесу фонариком. Мистер Буки пошёл вслед за ним.

Они прочёсывали лес минут пятнадцать-двадцать, и мистер Буки начал злиться. Мы слышали, как он громко зовёт Шарлотту, обещая ей все мыслимые наказания, если она сейчас же не выйдет. К тому времени ни о какой игре уже не могло быть и речи, и мы просто стояли у края леса и ждали. Из-за кустов выбежал Дастин, у фонарика кончилась батарейка. В конце концов, вышел и мистер Буки.

«Игры кончились, дети», — сказал он. «Вернитесь домой и скажите родителям, чтобы они помогли мне искать мою дочь. И пусть захватят фонари».

Все побежали домой. Мой отец вынес сразу три фонаря. Мама открыла занавески и включила свет на заднем дворе, чтобы на улице было светлее. Я сидел на диване, расстроенный, и мама, в конце концов, подошла ко мне и стала успокаивать. Я рассказал ей о незнакомце с фонарём и о своих опасениях, что Шарлотта могла натолкнуться на него.

Мистер Буки вызвал полицию и сообщил о пропаже дочери. Приехали полицейские с собаками и прочесали лесопосадку, тщательно проверив каждое укромное место. Они её не нашли.

Мама рассказала отцу всё, чем я с ней поделился. Он рассказал об этом офицеру полиции. В конце концов, было составлено заявление. Полицейские направились к дому, где меня заметил незнакомец, но люди там спали и не знали, что происходило в их дворе. Полиция обошла все дома в районе, опрашивая жильцов, но никто ничего не видел и не знал.

На другом конце лесопосадки была проселочная дорога, по которой в основном ездили большие грузовики. Через два дня с другой стороны дороги, где шли лесозаготовительные работы у насыпи, возле ручья, нашли Шарлотту. Её тело скинули в трубу для слива отходов. Родители ничего мне не рассказали. Они думали, что могут травмировать меня.

На следующий день в школе мне обо всё рассказал Дастин. Он сказал, что у Шарлотты оказалась переломана шея, и у неё было множество колото-резанных ран.

Ничего более ужасного в нашем маленьком посёлке никогда не происходило. Полиция перекрыла просёлочную дорогу и проверяла всех дальнобойщиков и лесорубов, которые пользовались этой дорогой, несколько месяцев. На несколько месяцев был введён комендантский час, и родители запретили играть нам в прятки. Мы с ними не спорили.

Но до сих пор, при воспоминаниях о том ужасном дне, меня трясёт, когда в памяти всплывает лицо Шарлотты. Оно выглядывало из-за дерева, глаза были потухшими, а рот широко открыт.

Мне кажется, что тогда она уже была мертва, и кто-то, кто поддерживал её безжизненное тело, пытался заманить меня в лес…
♦ одобрила Инна