Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ЛЕСУ»

Мы с друзьями долго думали, как провести выходные. Решение пришло как-то само собой: а не отправиться ли нам в лес за грибами? Что ж, сказано — сделано. Благо, на дворе был самый что ни на есть сезон для грибников.

И вот в субботу с утра пораньше мы оказались в лесу. Тут же разбрелись, договорившись периодически подавать друг другу голосовые сигналы. Мне как-то с самого начала не везло, словно грибы, завидев меня издали, разбегались и прятались. Но тут перед моим взором предстала полянка. Небольшая — я бы даже сказал, крохотная, — окруженная деревьями. Слева от полянки я заметил кучу из веток, прутьев и опавших листьев, отчего-то сразу показавшуюся мне странной: какой-то слишком аккуратной она была, будто сделанной искусственно. Впрочем, мне было совсем не до этого, ведь под одним из деревьев я увидел заветные грибы! Такая же замечательная находка ожидала меня и под вторым деревом, и под третьим…

Собрав все что можно, я двинулся дальше, но через несколько минут вновь каким-то образом оказался на той полянке. Грибник из меня, как из большинства городских жителей, не шибко опытный — на это я и списал свое возвращение. Подумал об этом и в третий раз, когда непонятно как, снова описав «круг почета», опять вернулся на то самое место… Однако когда это произошло и в четвертый раз, мне захотелось ругаться — причем громко и нецензурно. Дабы не нарушать тишину леса, я сдержался и собрался снова идти прочь отсюда. Но не тут-то было: что-то крепко держало меня сзади за капюшон. При ближайшем рассмотрении это оказалась всего лишь ветка дерева, за которую меня угораздило зацепиться. Вспомнилось, что моя старшая сестра шутя говорила что-то о том, что если такое происходит, не нужно спешить уходить — ты определенно что-то забыл. Но что я мог забыть на этой полянке посреди леса? Усмехнувшись про себя, я кое-как освободился — ибо ветка «держала» меня ого-го как крепко — и побрел искать друзей.

Очень скоро мы собрались все вместе. Во время обсуждения с товарищами своих успехов я машинально сунул руку в карман, чтобы достать сигареты. Они оказались на месте, а вот новая красивая зажигалка, недавно подаренная мне лучшим другом, исчезла. Как единственный курильщик в компании, я отлично знал, что прикурить ни у кого не удастся. Да и оставлять в лесу дорогой сердцу подарок не было совершенно никакого желания. Делать было нечего: попросив ребят подождать, я отправился на поиски зажигалки. Почему-то первой мыслью было, что потерял я ее не где-нибудь, а именно на своей «излюбленной» лесной полянке. И это, представьте, оказалось правдой! Удивление мое было безграничным, когда я увидел свою пропажу лежащей поверх той самой кучи веток, на которую я обратил внимание чуть раньше. Само собой, находке я обрадовался. Однако скоро радость сменилась неким ступором — как я мог обронить зажигалку в том месте? Ведь я к этой кучке даже не приближался! Решив не обращать внимания на этот факт, я нагнулся, чтобы поднять вещицу, и только тогда увидел то, что вряд ли когда-нибудь смогу забыть.

Из-под вороха палок и засохших листьев торчали… чьи-то пальцы.

На мой дикий крик прибежали испуганные друзья. Все в недоумении столпились вокруг ужасающей находки. Наконец Витек, самый решительный из нас, отодвинул ветки. Мы увидели труп молодой девушки. Тело бедняжки лежало в неглубокой ямке, чуть присыпанное землей. Девчонки почти хором завизжали, одному из ребят стало плохо…

Позже, уже в милиции, мы узнали, что погибшую звали Алена. Ей было всего двадцать два года, и родные искали ее вот уже неделю. Позднее выяснилось, что Алену убил её молодой человек — не то жених, не то гражданский муж — в пылу вспыхнувшей ссоры. Поняв, что он натворил, парень отвез девушку в лес, положил в выкопанную ямку и забросал ветками…

До сих пор, вспоминая тот жуткий случай, я вздрагиваю. Мне искренне жаль эту девушку — такую молодую и так нелепо погибшую. А еще я так и не смог понять, что же происходило в тот субботний день. Все это были простые совпадения — или же это умершая Алена просила не оставлять ее одну в холодном осеннем лесу?..
♦ одобрил friday13
2 октября 2014 г.
Автор: Олег Кожин

Осенний лес походил на неопытного диверсанта, неумело кутающегося в рваный маскхалат сырого промозглого тумана. Сердитая щетина нахохлившихся елок не спросясь рвала маскировочную накидку в клочья. Высоченные сосны беззастенчиво выпирали в самых неожиданных местах. И только скрюченные артритом березки да обтрепанные ветром бороды кустов старательно натягивали на себя серую дымчатую кисею.

Еще вчера, на радость горожанам, уставшим от ноябрьской мелкой мороси, выпал первый снег. А уже сегодня, отравленный выхлопами ТЭЦ, одуревший от паров бензина, он растаял, превратившись в липкую и грязную «мочмалу». Но то в городе. А лес по-прежнему приятно хрустел под ногами схваченной первыми морозами травой, предательски поблескивал снегом из-под туманного маскхалата.

Серебров ценил именно переходные периоды. Кто-то любит лето, кто-то зиму — за снег, за чистую белизну, за Новый год, в конце концов. Поэты воспевают осеннюю тоску и «пышное природы увяданье». А Сереброву больше всего нравилось находиться на стыке. Нравились ему смешанные в одной палитре осенние рыжие, желтые, красные краски — присыпанные снегом, схваченные морозцем, до конца не облетевшие листья. Недозима.

Сосед Кузьма Федорович, в прошлом охотник, ныне, в силу возраста, перешедший на рыбалку, частенько ворчал на Сереброва:

— Вечно ты, Михалстепаныч, не в сезон лезешь. То ли дело по пухляку дичь скрадывать, так нет же! Выползешь, когда под ногами даже трава хрустит… Как ты вообще с добычей возвращаешься — ума не приложу?!

Прав, кругом прав был пенсионер. Схваченный первыми заморозками лес словно спешит извиниться перед мерзнущим зверьем, загодя извещая их о каждом передвижении пришельцев с ружьями. В такое время, как ни старайся, под ногами обязательно громко хрустнет, если не сбитая ветром ветка, так смерзшаяся в ледяную корку листва.

Впрочем, Михаил Степанович не особо-то и таился. Былинный богатырь, широкоплечий и рослый, он мерно вышагивал по еле заметной звериной тропке, практически не глядя под ноги. Под тяжелой поступью обутых в подкатанные болотники ног, треща, разбегались изломанной сеткою лужицы, крошилась в труху заиндевелая трава, лопались тонкие ветки. Перепуганное шумом, с дороги исполина спешило убраться все окрестное зверье, и даже вездесущая пернатая мелочь, стайками срываясь с верхушек деревьев, стремительно улетала прочь, на своих писклявых птичьих языках кроя двуногое чудовище по матери. Серебров птичьей ругани не слышал, равно как не слышал, какую сумятицу вносят в застывший мир замерзшего леса его тяжелые шаги.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
16 сентября 2014 г.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

— Россия, — любила повторять бабка Арина, — держится на трёх китах: Боге, Сталине и железных дорогах. Как сталинскую зону закрыли, так и ветку железнодорожную, что к зоне вела, бросили. А как дороги не стало, так и часть России, что от неё кормилась, померла.

В словах старухи была доля истины. Этот суровый таёжный край колонизировался в буквальном смысле: где появится колония строгого режима, туда и змеятся рельсы, там и цивилизация. Вглубь болот прокладывали путь зеки-первопроходцы, а по сторонам дороги возникали посёлки и целые города.

В 34-ом от железной дороги Архангельск-Москва отпочковалась ведомственная ветка, не обозначенная ни на одной схеме. Вела она далеко на Юг, в закрытую тогда зону и заканчивалась станцией 33 — в народе прозванной Трёшки. На Трёшках находился исправительно-трудовой лагерь, в котором бабка Арина во времена молодости была поварихой. Обслуживающий персонал лагеря проживал в рабочем посёлке Ленинск, но Арина поселилась южнее, в рыбацкой деревушке у полноводной реки Мокрова. Там живёт она по сей день с мужем Борисом, хотя и река уже не та, и лагеря больше нет. После того, как Трёшки закрыли, лагерный район опустел. Ветку за ненадобностью частично демонтировали, Ленинск, как и десятки других поселений, обезлюдел. Сегодня в рыбацкой деревне живут три человека: Арина с мужем да старичок Кузьмич, их единственный сосед.

Тайга жадно пожирает брошенный кусок цивилизации. Зарастает мхом да кустарником дорога. Долгие зимы рушат пустые домики в посёлке. Трёшки ушли в лес, загородились стыдливо сосняком и лиственницей. Воплощенный в бесчисленных колониях Сталин канул в вечность, унеся за собой безымянные железнодорожные полосы.

— Вся надежда, что Бог удержит нашу Россию, — шепчет Арина, под Россией подразумевая себя, деда Бориса и Кузьмича, забытых на околице Родины стариков.

А Мокрова бежит серебряным шнурком, впадая где-то в Северную Двину, и никуда не впадающие рельсы проглядывают под зеленью.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
24 августа 2014 г.
Автор: Клён К. Р.

Я всегда мечтал совершить хотя бы небольшое путешествие вглубь нашей страны, в Сибирь. Почему-то меня тянули непроходимые таёжные тропы, зловонные трясины и стаи комаров. Но что делать? Мечта есть мечта. Помимо всех трудностей тайга была для меня чем-то сказочным и таинственным, что заставляло сердце сбиться с повседневного ритма. Но, как всегда, всё рушили трудности организации поездки: как туда ехать? С кем? Куда? Вряд ли кто-то из друзей согласится, так что придется одному неделю трястись на поезде до первой попавшейся деревни. И что дальше?

Но однажды я встретил друга моих родителей Фёдора Михайловича, который совсем недавно перебрался из сибирской глуши в европейскую часть страны. «А это шанс», — подумал я и намекнул Фёдору Михайловичу, что неплохо было бы побывать у него на родине, да полюбоваться местными красотами.

— В тайгу, что ль? — он так и выронил из рук вилку на пол дешевой забегаловки, куда мы зашли по поводу встречи. — Не! К черту вашу тайгу! Я туда больше ни ногой!

Я опешил от такого поворота. Ведь не так давно в письме моему отцу на приглашение перебраться в город он отвечал категоричным отказом. Мол, что я там делать буду? Я тут же начал допрос Фёдора Михайловича на предмет того, что его так отпугнуло от тайги. Он долго сопротивлялся, но всё же начал:

— Вот вы тут сидите у себя в городах и думаете, что тайга это просто деревья, болота да бородатые мужики с ружьями? Да ничего подобного! Живая она! Понимаешь? Есть в ней что-то такое... душа, что ли? Там сам того не замечаешь, как начинаешь общаться с ней, просишь о чем-то, уговариваешь, за вину перед ней прощенья просишь. Не вслух конечно, мысленно. Иначе оно тебе потом аукнется. Как подумаешь о Хозяине леса, так немного не по себе становится, ищешь его глазами средь деревьев. Это вы у себя городах можете орать во всё горло, мол, сказки, предрассудки! А там попробуй обидеть его даже в мыслях, стоя в одиночестве в непроглядной глуши, так что на сотню километров никого вокруг. Язык к нёбу присохнет! Там с таким не шутят. Помимо зверья всякого, да людей живёт там ещё кто-то, кто охраняет её, бережёт. Я не про Хозяина, еще есть кто-то разумный! Они считают тайгу своим домом и гостей не очень-то жалуют!

В тот раз мы с мужиками забрались особенно глубоко в тайгу. Да так, что дорог никаких и в помине нет. Верный вездеход бросить пришлось, не хотели по такой местности технику гробить. Шли мы туда, конечно, не с благими делами, да чего греха таить — браконьерили мы. А в глуши такой и зверь не пуганый, да и больше его. От машины километров пять отмахали, попутно капканы выставляя. Ищем зверя, и удивляемся — никого! Следов нет никаких! Так мы и проплутали до позднего вечера. Веришь, даже дичь никто не добыл! Ну что делать, решили завтра опять поохотиться, стали на стоянку возле ручья, который прямиком из какой-то пещерки бежал.

Четверо нас было. Кто костёр разжигал, кто за хворостом пошел, кто ружья чистил. Всё темнее и темнее становится, да холодный ветер начинает кроны деревьев качать. Егору чего-то приспичило капканы проверить, ну и пошёл он значит. Минут десять тихо всё было, а потом над лесом как завоет кто-то! Мы мужики здоровые, но штаны все равно подмочили. Знамо дело! Тайга, ночь! Похватали ружья и на звук бегом. Подкрались к месту, глядим а там это чудо... Егор, зараза, в капкан попал.

Ногу сильно повредил до самой кости, кровь льётся. Мы его на себе по очереди до машины тащим, а он всё подвывает да обещает прибить того, кто капкан переместил. Пришли, смотрим: а на вездеходе гусеница сорвана. Что за дела? То ли мы проморгали поломку, когда уходили, то ли кто-то, пока нас не было...

Плохи наши дела. Всё, думаю, никак Хозяин за нами пришёл. Саня и Гена у машины костёр разводят да Егором занимаются, а тому всё хуже, кровь теряет да воет так мерзко. Слушаешь, а у самого душа в пятки уходит. Кажется, сейчас как выйдет что-нибудь из леса на звук да на свет костра... Я в вездеход полез, там рация есть, думаю, помощь вызову. А сам соображаю: частоту-то какую выбрать? Я в этом деле не очень, поэтому на первой попавшейся стал вызывать: «Приём! Нужна помощь! Есть кто вокруг?! Человек ранен! Помогите!»

Никто не отвечает. Тумблер вращаю, частоты меняются, а из динамика только шорох и слышен. Но я не успокаиваюсь, всё ору и ору в передатчик. Как тут успокоишься, когда товарищ рядом Богу душу скоро отдаст?

И вдруг слышу... Точно! В эфире сигналы какие-то появились! Сначала помехами забивались, а потом всё отчетливее и отчетливее! Протяжное периодическое пищание разной продолжительности! Я обрадовался, начал вызывать. Чтоб Егор своими стонами не мешал, я наушники к рации подключил. Да толку никакого. Никто не отвечает, только сигналы продолжаются да продолжаются... Ну что делать? Начал вслушиваться. Азбука Морзе что ли? Нет, точно не она, бессмыслица получается. Из наушников всё тянется и тянется. Думаю, кому это надо над тайгой сигналы подавать? Может, военный объект где в лесу запрятан, или еще что? Егор затих, мужики у костра тоже пригрелись, дремлют. А я сижу и слушаю эти позывные над тайгой. Слушал, слушал, так и уснул, лбом в руль ткнулся.

Проснулся от того, что зовёт меня кто-то. Головой верчу, спросонья не понимаю ничего. Вижу, мужики спят, костёр почти догорел. И тут соображаю, что из наушников голос мне слышится. Такой тонкий, ласковый, будто уговаривает меня кто-то. И понять не возможно, то ли женщина, то ли мужчина говорит. А из наушников тот голосок всё продолжает будто с насмешкой:

— Федя, Фее-дяя... ты зачем нас слушаешь?

Я похолодел. Не припомню, чтобы я представлялся. Самого трясти начинает, но всё же спрашиваю, мол кто это? А мне:

— Тебе нельзя нас слушать... Зачем ты нас слушаешь, Феденька? Ты же не хочешь, чтобы мы пришли к тебе?

Тут я не на шутку струхнул, вспотел, петуха дал, но опять спросил «кто это!?» А голосок вдруг не по-человечески тянуться стал и тональность менять, да как рявкнет мне из наушников:

— Нельзя тебе знать!!! Мы скоро...

Слушать дальше я не стал, подорвался из машины, мужиков бужу, а сам думаю и еще больше жути на себя нагоняю: я же кнопку передатчика спросонья не нажимал! Неужели они где-то рядом!?

Мужики глаза продирают, матерятся, а я смотрю, Егор весь бледный лежит и безумными глазами в небо смотрит. Неужто преставился? Нет, живой! Я к нему: «Егор, что случилось?»

— Там, — он поднимает руку и куда-то показывает, — огни над лесом летают...

Как мы бежали!.. Через чащу, спотыкались, падали! Продирались сквозь кусты! Через топи ползли! Из последних сил на четвереньках... Неслись всю ночь, непонятно куда, непонятно как. Я ни разу не посмел обернуться... А Егор, хоть и с поломанной ногой, но бежал чуть ли не быстрее всех. Просто ума не приложу, как мы спаслись, как не сгинули?

Видно, не зря я перед походом Хозяину леса гостинцев в чаще оставил.
♦ одобрила Инна
13 августа 2014 г.
Автор: Оксана Романова

Жанна плутала по лесу уже больше часа. Сначала она бранила себя за то, что согласилась пойти на этот дурацкий День Рождения, потом принялась за свою глупую ревность, из-за которой она ушла с вечеринки.

Праздник и вправду получился омерзительным: Жанна понадеялась, что на нем встретится со своим любимым и, быть может... но любимый пришел со своей новой пассией. Та была девушкой славной, хотя и безбашенной, и Жанна не могла злиться на нее (и тем паче на дорогого человека).

Оставалось тихо страдать и грызть кулаки от жестокой зависти. Потом все обитатели дачи, включая любимого, перепились до потери человеческого облика, и когда именинник, щуплый косноязычный парень, вдруг начал недвусмысленно тискать колени Жанны, она не выдержала и бросилась вон.

Девушка в запале расстроенных чувств не сразу сообразила, что когда ее вели от станции до дачи короткими тропами, она тупо смотрела в затылок обожаемому и не обращала внимания на дорогу. Вот и теперь, вместо того, чтобы пойти по наезженной, но расквашенной от постоянных дождей колее, она свернула в лес на знакомую, как тогда казалось, тропинку и уже через четверть часа поняла, что безнадежно заблудилась в ночи.

К тому же опять зарядил мелкий холодный дождь, превративший ветки и корни в скопище скользких омерзительных щупалец. Жанна проталкивалась сквозь густую пелену подрагивающих конечностей леса, которые жадно впивались ей в шею, проникали за воротник и под юбку. Каблуки красивых итальянских туфель увязали в торфяной жиже, под пятками противно чавкала грязь. Тьма сгустилась настолько, что девушка перестала различать даже собственные руки. Она несколько раз останавливалась, пытаясь расслышать шум автомобилей на шоссе или гудки поездов, но вокруг было лишь влажное дыхание ночной чащи и перестук дождинок на ольховой листве.

В отчаянии Жанна выудила из сумочки маленький фонарик. Она приобрела его с полгода назад, когда кто-то разбил последнюю лампочку в подъезде. Слабого свечения хватало на то, чтобы не споткнуться о ступени, но здесь, в лесу, свет рассеялся в тысячах теней, создавая еще больше проблем. Впрочем, девушка продолжала давить на кнопку и двигалась за призрачным световым пятном как завороженная. Батарейка быстро села, однако Жанне казалось, что она по-прежнему видит сияние. Хотя теперь оно и было красноватым, мутным, словно постэффект от долгого смотрения на солнце.

С громким хлюпаньем нога провалилась в грязь выше щиколотки. Жанна отчаянно задергалась в цепком капкане корней, потом выдернула стопу, оставив туфлю. Уже не заботясь о целости капроновых колготок, она опустила саднящую ступню прямо в лужу и полезла в грязь искать утонувшую обувь. Хотя в темноте она не видела, во что превратилась изящная туфелька, но судя по тому, сколько жижи пришлось выгрести из нее, на будущем этой обувки можно было ставить жирный крест. Жанна скрипнула зубами и выматерилась. Она это делала редко, но сейчас был тот самый случай, когда других слов не нашлось.

Еще через несколько минут она со всего маху врезалась коленом в огромный гранитный валун. Детище древних ледников, он словно вырос из земли на ее пути. Жанна заскулила от боли, присела на холодный мокрый камень и вцепилась в разбитое колено. Она заплакала, в голос поминая и неверного любимого, и свою беспросветную глупость, и чертовы заросли. Слезы закончились, а она все продолжала выть, задыхаясь от безысходности. Потом ее охватила волна апатии, мягко сдавив глаза и уши. Ничего не хотелось. Тело как магнитом тянуло вниз, залечь в эту гнилую влажную постель под серым валуном. Ощущение холода ушло вместе с остальными чувствами. Не было ни боли, ни страха, ни цели — только пустое путешествие в сон. Жанна послушно закрыла отяжелевшие веки, проваливаясь в дремоту. Лес бормотал о чем-то своем, отрешенном, словно и не было тут этой глупой грязной девчонки, словно она — всего лишь груда прелой листвы. Дождь превратился в пушистое влажное одеяло, душное и сальное. Оно наползало на лицо Жанны, как подушка в руках убийцы, все более затрудняя дыхание...

Хрустнула ветка, негромко, но слишком явственно, чтобы не заметить. Девушка вздрогнула, выпрямилась и уставилась в темноту. Пальцы рассеянно сдавили бесполезный фонарик, на секунду выжав из него тусклый луч. Блеснули капли, среди них две показались особенно крупными.

— Глаза, — просипела Жанна. — Глаза!

Тьма зашевелилась, изрыгнув особо плотный сгусток. Тварь приблизилась настолько, что девушка услышала ее сопение. «Волк. Мишка хвастал, что в прошлом году здесь охотился на волка. Он охотился, а я буду за это платить,»— пронеслось в голове. Апатия, однако, не отпускала свою жертву, и Жанна даже не шелохнулась, с отстраненным сожалением наблюдая за движениями черного силуэта. «Как глупо! Ужасно глупо!» — думала она. Мысль крутилась как пластинка.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Happy Madness
Автор: Radmira

В существование загадочных и необъяснимых вещей я всегда верила, только сама с ними никогда не сталкивалась...

Начну с того, что я — заядлый грибник и, не имея собственного дома в деревне, всегда ездила за грибами на поезде — всего пара часов езды, а в результате такое удовольствие от прогулки по лесу. И было у меня любимое местечко, куда я отправлялась из года в год. Людей я там практически не видела — обходили они то место стороной. А я этим пользовалась — одиночество, тишина и одной мне достающиеся грибы — то, что мне было надо!

Но однажды я поинтересовалась у местного старожила: мол, почему сюда грибники не ходят, ведь рыжиков и боровиков тут — пруд пруди.

Седой, косматый, здоровый и крепкий старик, смахивающий на откормленного медведя, заметно нервничая, поведал такую историю:

— Раньше в наших лесах много зверя всякого было, поэтому местный пастух брал себе в помощь двух-трех пареньков из окрестных деревень — стадо-то большое было. Однажды двое мальчишек лет 8-10, которые помогали пастуху в то лето, отправились искать двух отбившихся от стада коров и вынуждены были углубиться в чащу, где им был известен каждый куст. Следуя за коровьим ревом, они подошли к незнакомой поляне... Не нашли их, сколько не искали, а коровушки вернулись.

А еще раньше, в войну, у одной цыганки сын 5-летний пропал. Искали его цыгане целый месяц, но сгинул цыганенок.

Десять лет назад последний случай случился. Армянская беженка, давно поселившаяся в соседней деревне, пошла в лес с сыном 6-ти лет и 9-летней дочкой. Собирая бруснику, внезапно обнаружила, что дети пропали. Окликнула их — они отозвались. Она не смогла определить откуда — как бы со всех сторон. Но сколько ни металась она по лесу, не смогла их найти. В деревню вернулась растрепанная, бледная, опухшая. Никого у нее не осталось. Кинулись односельчане на поиски — куда там, не нашли. Аня с тех пор как оцепенела, все про поляну талдычит, мол, не пускают ее к детям.

Я была очень удивлена. Ведь сколько лет я шастаю по этому лесу — и ничего плохого со мной не случилось! Стоит только подальше зайти — и за пару часов обе корзины полны до краев.

Прошло года три-четыре. Снова наступила осень. И вновь я сошла на деревенской станции и направилась в знакомый лес. В этом году, к моему разочарованию, такого изобилия грибов не было. Побродив по знакомым перелескам, я пошла дальше, вглубь.

Внимательно посмотрев на компас, я наметила для себя курс. Чем дальше заходила в лес, тем тревожнее мне становилось — сразу вспомнился давний рассказ взволнованного старика, его руки, сжимавшиеся в кулаки. Будто это его детей или внуков забрал себе лес. Да, раньше люди к чужому горю такими равнодушными не были.

Что больше всего поражало — это тишина. Под ногами стелился мягкий, бархатный мох, заглушая мои шаги. Ноги утопали в нем по щиколотку. Попадались огромные, яркие, будто расписные мухоморы. Складывалось впечатление, будто природа нарисована на холсте, что это не реальность, а искусные декорации.

Тут я заметила тропинку. Дорожка вывела меня на большую, светлую поляну. И в ту же секунду я забыла обо всех своих страхах — под кустом притаился большой белый гриб. А потом еще один, еще и еще! Через 20 минут корзинка была полна до краев. Обидно, но я больше ничего с собой не взяла, а аппетитные шляпки выглядывали, казалось, из-под каждого куста! Я высыпала содержимое корзины, перебрала грибы и оставила только самые хорошие и крепкие. Такими же добрала корзину.

Вдруг порыв ветра сорвал с моей головы косынку. Я распрямила спину, осмотрелась, и поняла, что теперь не знаю, в какой стороне станция. Полезла за компасом. Нет. Небо было серым, явно собирался дождь. Я стояла посередине поляны, а деревья, обрамляя ее, образовали плотный круг, сплетаясь ветвями. Интересно: как я сюда попала — тут же не продраться!

И тут я услышала плач. Колени подкосились. Меня охватила такая паника, что, дабы остаться в уме, я начала себя сбивчиво успокаивать: все это ерунда, просто ветер воет, скоро будет дождь. А жалобный плач продолжался: «Мамочка, мама, мне больно, страшно...» Меня добило. Я, бросив драгоценную корзину, зажмурившись и крича, ломанулась к деревьям и стала биться в стену веток и листвы.

Не знаю, сколько я неистовствовала на поляне, но пришла в себя, почувствовав, что ветер стих, а слезливые жалобы прекратились вместе с ним. Я выбежала в образовавшийся проход, оставив поляне свои вещи и грибы.

Через пару недель, подлечив нервы, я вновь вышла на знакомой станции. Спустя 20 минут подсела к знакомому деду на лавочку.

— Вот дуреха-то бесноватая, неужто в самом деле нашла ту поляну-то? Ведь немаленькая уже, в понимании должна быть. А может, потому и отпущена была, что из возраста нежного вышла. Ну, не сказал я тебе про поляну, ты ведь тока кругами шастала, в чащу не хаживала... Уж прости...

Попрощавшись с винившим себя дедулей, и, последний раз глянув в сторону неприветливого леса, я навсегда покинула тихую станцию.

... Бывают в лесах такие пуповинки-поляны, которым пища нужна из неисполненных мечтаний. Зазывает такая поляна детишек на разные голоса, заманивает посулами да сказочными видениями. Ну, а получив в свои травяные сети добычу, поляна уже свою жертву не отпускает. А потом говорит с ищущими детскими просящими голосами, плачет на ухо матери голосом ее давно потерянного ребенка...
♦ одобрила Happy Madness
6 августа 2014 г.
Автор: Ким

Ночь сильно меняет лес — меняет на какой-то другой — чёрный, загадочный и чуточку страшный. Я очень любил лес, но предпочёл бы исследовать его в компании друзей. В тот же вечер всю мою компанию составляли фотоаппарат да фонарик. Но я и этому был рад, так как темнело все стремительней, и я все больше понимал, что серьезно заблудился.

Когда луч фонарика выхватил из темноты какого-то зверя, я едва не заорал, но паника быстро схлынула. Это была собака. Просто собака.

Однако же, было в этой собаке что-то странное, хоть она и не выглядела больной. Шерсть на освещенном боку лоснилась — явно домашняя псина.

— Выведешь, пёсик? — слегка надтреснутым голосом осведомился я.

Собака несколько мгновений продолжала неподвижно смотреть на меня, затем развернулась и углубилась в лес. Я последовал за ней, стараясь одновременно светить себе под ноги и не выпускать из виду собаку.

Когда собака неспешно трусила то впереди меня, то рядом, я заметил в ней ещё одну странность. Мне потребовалось несколько минут, чтобы сообразить, в чём дело — задние лапы собаки, казалось, бегут совершенно независимо от передних, даже не пытаясь попасть в ритм, а зад зверя иногда вилял каким-то несуразным образом. Однако открытие ничуть не поколебало решимость следовать за собакой — дорогу в этой кромешной тьме без поводыря не сыскать никак, а собака явно была обитателем ближайшей деревушки.

Когда собака вывела меня на дорогу, я едва не расплакался от облегчения.

Присев на одно колено, я чесал и гладил собаку, никак на это не реагировавшую. Меня, впрочем, это не удивило — собака с самого своего появления не издала ни звука и ни одного лишнего движения не сделала.

Она даже не дышала.

Когда этот факт дошёл до сознания, я отпрянул от подозрительно неживой собаки. А потом вдруг вспомнил — крутой поворот, глухой удар, отлетающая на обочину тушка…

Собака ощерилась и, выгнувшись, вцепилась мне в лицо. Я выпустил фонарик и упал на шершавый асфальт, пытаясь разжать собачьи челюсти. Когда мне в глаза, рот и нос полилась отвратительно холодная липкая кровь, на меня навалилась гулкая темнота. Последнее, что я запомнил — отсвет чьих-то фар за крутым поворотом.

* * *

Очнулся я в больнице, куда меня отвез водитель фуры. Он бы ни за что не заметил меня, лежащего в темноте поперек дороги, если бы по счастливой случайности не решил остановиться и размяться, и ехал медленно, подыскивая удобное местечко для стоянки.

На моем лице наложено множество швов с целой системой дренажей, гной течет из ран литрами. Мне повезло, что я сумел сохранить зрение.

Собаку же подвел человеческий фактор.
♦ одобрила Совесть
31 июля 2014 г.
Автор: iorgens

I’m alone here
With emptiness, eagles and snow.
Unfriendliness chillin’ my body
And whispering pictures of home.

Deep Purple, «Pictures of Home»

------

2.II.1998

Я знал, что рано или поздно испытаю потребность в ведении этого дневника. Ровно месяц прошёл с тех пор, как меня привезли на вертолёте в это богом забытое место и через два часа покинули, оставив запас провизии на полгода, аккумуляторы для рации, топливо для генератора да целый ворох инструкций — ведь многих вещей нельзя было объяснить заранее.

Мой предшественник, Егор Турчанинов, крепкий человек за сорок, целый час мерил валенками сугробы, водя меня туда и сюда, объясняя разнообразные тонкости моей предстоящей жизни и работы здесь: где брать воду, как заводить генератор, если тот по каким-то причинам встанет, как не потревожить медвежью берлогу, а также многое другое.

Пилоты грелись у печи и пили чай, а он всё ходил и говорил, говорил, и видно было, что он никак не может наговориться, что он устал от этого добровольного уединения, и я понимал, что всю дорогу в Якутск он будет говорить, расспрашивая пилотов о новостях в мире, перебивая их и рассказывая бесчисленные случаи, интересные и не очень, произошедшие с ним за последние полгода. И главное, на что я обратил внимание, слушая Егора — насколько оскудела, упростилась его речь. Когда человек в течение шести месяцев выходит на связь раз в четыре дня, коротко докладывает обстановку, а всё остальное время общается только с зайцами и дятлами, то неизбежно начинает либо разговаривать сам с собой, либо вот так вот упрощать свой лексикон. Подумав об этом ещё дома, и будучи твёрдо убеждённым, что первое ведёт к сумасшествию, а второе — к деградации, я, в числе прочих необходимых личных вещей, взял с собой то, что лежит сейчас передо мной на столе — толстую тетрадь в клетку, которая станет моим дневником, моим средством преодоления одиночества, потому что я одинок. Я был одинок задолго до того, как записался на курсы лесников, как прилетел сюда и остался здесь на долгих полгода. У меня нет близких родственников, нет жены и нет детей. Друзей со времени окончания университета осталось совсем мало. Впрочем, это всё довольно банально.

Я не спешил начинать вести этот дневник. Первые три недели я не испытывал в этом потребности, а потом мне было не до записей: от сильного ветра рядом с домом рухнула старая ель, разрушив часть дровяного склада. Неделю я потратил на наведение порядка. И вот, сегодня, наконец, почувствовал: пора.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
Автор: Ярослав Залесский

Ранним сибирским утром, когда тусклый свет начинающегося дня посеребрил тронутые инеем верхушки сосен и разлился над затерянной в тайге маленькой деревушкой, Афанасий закинул за спину дорожный мешок, затянул брезентовые лямки и тихо вышел из бревенчатой избы с покосившейся от тяжести снега крышей. Спящая деревня лежала перед ним, погруженная в полумрак, только поднимались из дымовых труб молочно-белые столбы дыма.

Они уходили вертикально вверх и рассеивались в звенящем морозом бледно-голубом воздухе. Вчерашняя метель прекратилась, уступив место полному безветрию. Погребенные под снегом, дома казались диковинной формы сугробами или берлогами, из которых поднимается пар от дыхания спящего зверя.

«Эх, сидим тут, в лесу, как медведи, — подумал Афанасий, — Разве это жизнь?»

Он еще раз проверил, как ходят по хрустящему свежему снегу короткие, но широкие самодельные лыжи, вдел ноги в петли и, приладив веревочные завязки, повесил на плечо ружье, завернутые в мешковину маленький железный лом и лопату с укороченной рукояткой.

Оглянувшись по сторонам, Афанасий еще раз убедился, что за ним никто не наблюдает, и легко заскользил в тайгу, со всех сторон стеной обступившую деревню.

Под сенью леса было темно, мрак продолжал властвовать здесь, словно утро и не наступило. Недовольный, он ругнулся про себя. Но выходить позже было нельзя — скоро проснутся охотники, по одному, по двое потянутся в лес, в поисках добычи. Афанасий тоже шел за добычей, но такой, что при свидетелях не возьмешь.

Постепенно светало. Ветки елей и кедров, на которые давил дополнительный груз, стонали и поскрипывали, изредка раздавался громкий треск. Девственно чистое белое покрывало тайги кое-где только было отмечено тоненькими цепочками заячьих и беличьих следов.

Афанасий направлялся к заброшенному, полуразвалившемуся скиту, сложенному из толстенных, в обхват человека бревен, стоящему километрах в десяти от деревни с тех времен, с каких Афанасий себя помнил. Его дед, Петр, священник крошечной деревенской церквушки, когда-то рассказывал о жившем там еще до революции старом монахе-отшельнике, изгнанном из монастыря. За что, никто не знал, но, видно, тяжек был лежавший на нем грех. Был он неразговорчивый, никуда не ходил, целыми днями сидел в своем ските. Мог вылечить заговорами любую болезнь, но, по словам деда, люди боялись к нему обращаться — слишком менялся потом человек, словно лишался части своей души. Что-то неправильное, черное было в старце, иногда, рассказывал дед, встретив отшельника в лесу, одинокий охотник бросался бежать, едва взглянув в его глаза, и сам потом не мог объяснить, чего испугался.

О том, что старик умер, в деревне узнали не сразу. Охотник, в поисках дичи проходивший мимо, увидел отшельника, грязной грудой тряпья лежащего на пороге своего мрачного скита. Он умер не меньше трех месяцев назад, но звери его не тронули, не растащили по косточкам.

Отец Петр, тогда еще молодой священник, недавно окончивший семинарию, с деревенскими мужиками отправились хоронить монаха-изгнанника. Они закопали его возле им же построенного жилища, поставив на могиле деревянный крест. Жил непонятный старец просто, за исключением одежды, топора и посуды, у него ничего не было, кроме огромного золотого распятия с золотой же цепью, хранимого в сундучке. Распятие похоронили вместе с ним. Петр лично надел его на шею изгнаннику. Мужики даже помыслить не могли забрать крест. Афанасий мог. Отслужив в армии, посмотрев на большие города и иную, такую непохожую на деревенскую, жизнь, он мечтал вырваться из глуши, забыть навсегда опостылевшую, жалкую избушку с некрашеными полами. Ему хотелось послать своих детей в школу, чтобы хоть они смогли вырваться из нищеты, которую прежний, молодой Афанасий не замечал, все казалось нормой.

«Все равно ведь никто не узнает, — думал он, обходя припорошенные снегом елочки и поваленные бурей деревья, — Я его продам в городе и куплю себе новую двустволку, да и бабе подарков... А чуть позже соберемся и уедем отсюда. Навсегда», — приободрившись от этой мысли, он погасил последние остатки совести, и, поправив болтающийся на плече сверток, заскользил на лыжах еще быстрей.

До избушки Афанасий добрался в полдень, когда холодное зимнее солнце превратило похрустывавший под лыжами снег в сверкающий, слепящий глаза алмазный ковер. Тяжело дыша, он остановился передохнуть, разглядывая остатки скита. Между разъехавшимися бревнами, когда-то проконопаченными вывалившимся ныне мхом, зияли огромные щели. Односкатная крыша, крытая полосами коры, давно провалилась внутрь, не выдержав тяжести миновавших лет. Перехватив поудобнее палки, Афанасий обошел строение вокруг. На краю крошечной полянки высился потемневший, покосившийся, грубо обструганный крест. Снег вокруг могилы был запятнан множеством волчьих следов.

«А волкам здесь чего понадобилось», — нахмурившись, подумал Афанасий, разглядывая следы.

Зверей, похоже, было много, целая стая. Он повесил ружье на перекладину креста, воткнул в землю лом и принялся лопатой разгребать снег, добираясь до могилы.

На третьем часу работы лом пробил мерзлую землю с глухим деревянным стуком и ушел вглубь. Афанасий медленно вытащил его и тяжело сел прямо в снег, рядом с могилой.

Ему не давали покоя волчьи следы. Что они делали здесь, у заброшенного скита? Еды здесь нет, не считая, конечно, — он усмехнулся, — монашеских костей. И все же... Ладно, черт с ними, с волками. Для них припасено ружье, пусть только покажутся.

Охотник поднялся на ноги и, взяв лопату, принялся выкидывать смерзшиеся черные комья. Показались темные сгнившие доски. Расчистив их полностью, он поддел одну ломом и поднажал. Доска легко подалась, и Афанасий едва не напоролся на острый изогнутый конец инструмента. Сняв шапку, охотник вытер потный лоб рукавом, криво усмехнулся — еще немного, и лежал бы сейчас с проколотым брюхом, как жук на булавке.

Он без труда сорвал крышку ветхого гроба и увидел лежащее в нем мумифицированное тело, одетое в полуистлевшую бурую рясу. Выше сложенных костлявых рук, обтянутых темной пергаментной кожей, на плоской провалившейся груди тускло блестел золотой крест. Очень массивный, со множеством драгоценных камней, на гранях которых, слепя глаза, всеми цветами радуги заиграло холодное, но яркое зимнее солнце. Афанасий глубоко вздохнул, унимая стучащее сердце. О том, что крест окажется таких размеров, он даже не мечтал. Схватив, дернул прочную цепь, но крест не поддавался, поднимая за собой из могилы и тело. Примерзшие к доскам длинные седые волосы легко отделились от головы с едва слышным, но противным звуком, подобно лопнувшему, раздавленному ногой мерзкому насекомому. Афанасий с отчаянием рубанул лопатой по тонкой бледной шее и с омерзением отбросил голову в сторону. Сам уже не радуясь своей затее, он с лихорадочным возбуждением при виде золота трясущимися руками спрятал сокровище за пазуху. Оно было очень холодным, тяжелым, насквозь промерзшим, но Афанасий не замечал этого, раздумывая, зарывать могилу или бросить ее, как есть.

Мысли путались, рвались, он метался у гроба между раскиданными досками, не понимая, что с ним творится. Наконец, придя в себя, принялся сгребать разбросанную землю, стараясь не смотреть на обезглавленное иссохшее тело. Оно притягивало, словно магнитом, заставляя останавливаться на костистых шишковатых пальцах, темно-коричневых, словно слепленных из глины, на перерубленной шее со свисающими лохмотьями искромсанной кожи.

Работа была закончена. Переведя дух, Афанасий понял, что вернуться домой засветло он не успеет. Слабый снегопад, сначала едва заметный, становился сильнее.

— Хорошо, — вслух хрипло сказал Афанасий, — Все следы заметет.

Это было лишним, к избушке не заходил никто, кроме редких охотников, да и то днем. Это место пользовалось дурной славой.

Он уже собрался в путь, когда вдруг почувствовал на себе чужой взгляд, ледяным холодом пронзивший затылок, и судорожно огляделся. Вокруг никого не было. Но странное чувство не проходило, засев тревожной занозой в сердце. Посмотрев на свежий холмик из снега вперемешку с землей, Афанасий вздрогнул: отрубленная голова лежала недалеко от могилы и, казалось, глядела на него сквозь ввалившиеся в глазницы тонкие веки высохшими мертвыми глазами.

Охваченный непривычным страхом, темной волной залившим рассудок, охотник кинулся бежать, забыв палки, падая, едва не ломая лыжи. Наконец безумие немного успокоилось, страх отхлынул, вернув способность соображать. Он судорожно нашарил под одеждой крест, облегченно вздохнул и быстро заскользил домой, часто оглядываясь, словно опасался, что мертвая плоть восстанет из гроба и бросится в погоню, желая вернуть украденное.

Все было спокойно, только не покидала сердце засевшая там тревога, рожденная ледяным взглядом возле могилы.

Темнота расползалась по тайге зловещим черным покрывалом, меняла форму деревьев и кустов, придавала им очертания мрачные и уродливые. Казалось, не живые деревья стоят вокруг, погруженные в зимнюю летаргию, а их мертвые костяки, искривленные, словно в агонии. А может, непонятная тревога была тому виною, заставляя видеть страшное в привычном, пропущенном через кривое зеркало возбужденного, скованного необъяснимым ужасом рассудка. Афанасий вспомнил еще одну историю, рассказанную дедом.

Лет двадцать назад один деревенский охотник не вернулся из леса. Весной нашли только его обглоданные кости да источенное ржавчиной, поломанное ружье. Афанасий предположил тогда, что, может, это был медведь, но дед лишь покачал головой и умолк. Может, он что-то знал, но не захотел говорить.

Сейчас, когда стемнело, Афанасий уже не считал легенды об оборотнях и прочей лесной нечисти небылицами. Перед глазами у него то и дело возникала отрубленная голова с серой, свалявшейся, как гнилая пакля, бородой и желтыми зубами, виднеющимися за тонкими губами, да лежал за пазухой холодный как лед крест, так нисколько и не согревшийся. Источаемый им могильный холод, казалось, проникал до самого сердца, замораживая его смертным страхом.

Обессилев, он остановился передохнуть, прислонился спиной к стволу гигантского кедра. Справа послышался слабый хруст и едва различимое, на пределе слышимости, хриплое дыхание, будто большой зверь подкрадывался к своей жертве все ближе и ближе перед последним прыжком.

Сердце застучало в грудную клетку, как в барабан. Казалось, этот стук слышен на сотню метров вокруг. Афанасий побежал, потеряв лыжу, проваливаясь по колено в снег, не разбирая дороги, боясь оглянуться. Ружье колотило по спине, но охотник даже не вспомнил о нем.

Охваченные огнем легкие грозили вот-вот разорваться, но он пpодолжал бежать и бежать, подгоняемый ужасом. Втоpая лыжа давно осталась где-то далеко позади. Hаконец, колени подогнулись, и он упал в снег, хватая ледяной воздух откpытым pтом. Hа небе взошла луна, вдалеке уже мелькали огоньки в окнах деpевни, — последнее усилие, и он спасен. Афанасий пополз, не в силах подняться на ноги.

Сзади снова pаздалось хpиплое дыхание большого животного... а может, и не животного. Он pезко обеpнулся, пеpекатившись на спину. Hесколько чеpных теней молниями pазлетелись в pазные стоpоны.

— Волки! Господи, это пpосто волки! — пpобоpмотал Афанасий, вспомнив пpо pужье.

Оно было где-то под ним, облепленное снегом. Он потянул его и замеp, паpализованный ужасом: между деpевьями, словно пpизpак, мелькнула и исчезла во мpаке огpомная сеpая тень. Понять, что это было, Афанасий не успел, сзади на него пpыгнул, вцепившись в воpотник тулупа, волк, повалил в снег. Словно сгустившись из темноты, пеpед ним возникло кошмаpное существо с непомеpно большой головой, усаженной остpыми зубами, pаскpытой пастью и гоpящими кpасным светом глазами. Подавшись впеpед, тваpь заpычала и выбpосила к охотнику длинную лапу. Кpивые остpые когти pазоpвали ему гоpло, заставили захлебнуться в кpике, подавиться собственной кpовью. Втоpой удаp с тpеском выpвал из-под одежды багpово блеснувшее pаспятие. Афанасий слабо деpнулся и затих.

Снег падал на чеpную в лунном свете кpовь и тут же таял. Стоя над pаспpостеpтым телом, тваpь долго смотpела на близкую деpевеньку. Потом повеpнулась и скользнула во тьму, исчезнув сpеди деpевьев. Следом пpопали и волки.

* * *

Hашли его только утpом, лежащим на спине, с pасполосованным гоpлом и pазодpанном в клочья тулупе. В шиpоко pаскpытых глазах застыл невыpазимый ужас, а недалеко на снегу лежала отpубленная голова стаpого отшельника.
♦ одобрила Совесть
23 марта 2014 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Как-то позапрошлой зимой я и трое моих друзей решили поехать на охоту. В наших краях фауна очень разнообразная, и можно разжиться весьма ценным трофеем. Если честно, я не большой любитель охоты, тем более в зимний период. Мне больше нравилась рыбалка. Но друзья так уговаривали, что я решил поступиться своими правилами и согласился. Ехать решили в сторону Байкала, в район поселка Б., там, примерно в километре от него, стоял охотничий домик, который мы и собирались посетить. В планах было провести там выходные, а в понедельник рано утром выдвинуться обратно в город. На все мои расспросы друзья отмахивались, сказав лишь только то, что «все схвачено — за все заплачено».

Выехали мы вечером в пятницу, чтобы, отдохнув с дороги, уже в субботу выйти на промысел. До поселка дорога преимущественно гравийная, поэтому сто двадцать километров мы преодолели где-то за два часа. Настроение у нас было хорошее, мы что-то рассказывали друг другу, смеялись. Друзья предвкушали удачную охоту, я же относился к подобным разговорам индифферентно: ну не охотник я. Если честно, в тот момент я даже жалел немного, что согласился, но отступать было поздно: что-что, а данное слово я держал всегда. И поэтому, пообещав поехать с друзьями, я не мог перед самой поездкой сослаться на типичное недомогание.

Приехали мы поздно, где-то около девяти вечера. В средних-то широтах зимой девять вечера — это уже достаточно поздно, а в таежных краях и подавно. Домик оказался небольшим, впрочем, никто на хоромы и не рассчитывал. Небольшой дворик был огорожен стареньким тыном. Площадь самого домика была поделена пополам импровизированной перегородкой. Таким образом, получалось как бы две комнаты: задняя, которая использовалась как спальня, и передняя, выполнявшая функции кухоньки. Самый необходимый минимум, четыре спальных места, электричество — мне обстановка пришлась по душе. Единственным минусом для нас было то, что все удобства находились на улице. Сами понимаете, в тридцатиградусный мороз особо не набегаешься. Поэтому мы решили сделать все естественные дела до того, как ляжем спать, чтобы ночью не просыпаться и не выходить в темноту морозной ночи. К слову сказать, туалет находился на территории двора метрах в пятнадцати от избушки, не очень далеко.

Из продуктов, привезенных с собой из города, мы соорудили нехитрый ужин, кто-то достал из загашника бутылку водки «для сугреву»… Скажу сразу: выпили где-то по рюмке для аппетита, у нас не было цели алкашничать эти дни, мы приехали для того, чтобы поохотиться… Вдоволь наговорившись, где-то около двенадцати мы отправились спать.

Среди ночи я проснулся от жажды: наверно, селедка, съеденная за ужином, дала о себе знать. По привычке поглядел на экран телефона: было около двух часов ночи. Тихонько, стараясь не шуметь, я пошлепал на кухню за водой. Свет решил не включать, потому что на улице было светло от снега и луны, которая бледным неживым светом заливала окрестности. Часть ее света попадала и на кухню сквозь полупрозрачные тюлевые занавески. Проходя мимо окна, я мельком взглянул на волшебную картину лунной зимней ночи и пошел дальше. Но тут же замер и медленно попятился назад. У вас бывало когда-нибудь такое ощущение, когда быстрым взглядом на что-то поглядишь, не заметив ничего необычного, а потом мозг с опозданием в несколько секунд посылает сигнал, что все-таки что-то не так? Вот такое ощущение возникло у меня в ту минуту.

Поравнявшись с окном, я пристально начал всматриваться в пейзаж. Вроде ничего необычного, и все же чувство смутной тревоги прочно засело у меня в голове. Медленно вращая глазами, я, пядь за пядью, проецировал картину за окном. И тут мой взгляд остановился, зафиксировавшись на деревянной коробке клозета: сбоку сортира, будто бы подпирая строение спиной, на карачках сидел человек. То есть, в тот момент мне подумалось, что это человек. Ко мне он сидел в профиль, мне так показалось. Обычная поза: устав, человек прислоняется спиной к стене, согнув ноги в коленях. Да, но не в такое же время!

От удивления я забыл про жажду и во все глаза смотрел на незнакомца. Тот продолжал сидеть в своей незамысловатой позе. Я не мог рассмотреть его хорошо, потому что он отчасти сидел в тени строения, отчасти на свету. Да и время суток было неподходящее для детального осмотра. На миг мелькнула мысль: может, человеку плохо, а ты, скотина такая, стоишь и пялишься на чужие страдания, нет бы помочь! Я уже было ринулся к двери, чтобы отпереть ее… Но… Здравый смысл остудил мои порывы: какой человек в трескучий мороз, да еще и в два часа ночи пойдет на прогулку за километр от поселка? Поэтому я приостановился, вернулся к своему наблюдательному посту — окну — и замер, наблюдая за кем-то или за чем-то. Он (для простоты буду так его называть) сидел, не шевелясь. По идее, от долгого сидения в такой позе ноги должны были уже затечь, но ему было хоть бы хны. Прошло минут сорок, а он все не шевелился. Я готов был уже плюнуть и пойти спать, как вдруг он сделал движение. Он повернул голову в мою сторону. Не знаю, с чего я это взял, но движение, которое он сделал, я расценил именно так. Почему-то мне показалось, что он смотрит прямо на меня, хотя этого в принципе не могло быть. Испытывая какой-то первобытный страх, я даже затаил дыхание: мне казалось, что так он меня не заметит.

Он встал во весь свой рост. Ничего необычного: нормальный рост человека. Постояв немного, он сделал шаг вперед и вышел из тени. Иссиня-бледный свет луны полностью упал на него. Это был не человек! Вернее, не то, каким должен быть нормальный представитель человеческой расы. У него не было шеи, и голова просто покоилась на плечах. Рук я не видел, у меня даже было ощущение, что они плотно прижаты к телу. Ноги занимали чуть ли не две трети тела и были чуть согнуты в коленях. Я не знаю, бывают ли такие дефекты тела у людей, но такое я видел впервые. Лица я не рассмотрел, но четко было видно голову, имевшую форму мяча для регби. Я видел, что это неизвестное существо (человеком его я вряд ли назвал бы теперь) смотрит в сторону избушки, мало того, казалось, будто он глядит прямо в окно. Я медленно отступил вглубь комнаты и вжался в стену.

Теперь я уже не видел его, но прекрасно слышал: за окнами отчетливо хрустел снег, медленно и растяжно, будто ходящему там, за окном, с трудом давался каждый шаг. Иногда на лунную дорожку, пробегавшую посредине комнаты, падала его тень. Несколько раз он останавливался и начинал царапать стену избушки (мне так казалось).

Стоять я уже не мог: прямо там, у стены, и осел на пол. Я не рыдал, не истерил, нет. Просто чувствовал, как по моему лицу струятся слезы, но мне было все равно. Я не стыдился. В этот момент в моей душе было чувство страха, которое я не испытывал ни до, ни после этого. В тот момент мне просто хотелось оказаться как можно дальше от этого места…

Очнулся я уже утром оттого, что меня тормошили друзья. Оказалось, я так и уснул, сидя на полу кухни. На их вопросы я честно рассказал все, чему был свидетелем, не боясь быть обсмеянным. Но, к моему удивлению, никто не рассмеялся, просто Витька молча поднял меня и подвел к зеркалу. Из зеркальных глубин на меня смотрел человек, чем-то отдаленно похожий на меня, только осунувшийся.

Следов мы никаких не увидели: под утро мело, и весь двор был покрыт ровным слоем свежевыпавшего снега. При детальном осмотре на одной из стен домика, почти рядом с входной дверью, мы увидели несколько глубоких борозд, будто кто-то забавы ради ковырял дерево огромным гвоздем. Каждый из нас мог поклясться, что намедни их не было. Охотиться уже расхотелось.

Собрав свои пожитки, мы после полудня выехали домой и уже к вечеру прибыли в город. Конечно, домашним рассказал все: не мог отвертеться от того, что постарел за ночь. Жена попросила больше никуда не ездить. Но уж слишком нереальным кажется все произошедшее там, в тайге.

Я до сих пор думаю: это нечто или некто не собиралось нас убивать, скорее, просто припугнуть. Ведь, судя по его «отпечаткам», ему не составило бы труда проникнуть в жилище.
♦ одобрила Совесть