Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ЛЕСУ»

24 августа 2014 г.
Автор: Клён К. Р.

Я всегда мечтал совершить хотя бы небольшое путешествие вглубь нашей страны, в Сибирь. Почему-то меня тянули непроходимые таёжные тропы, зловонные трясины и стаи комаров. Но что делать? Мечта есть мечта. Помимо всех трудностей тайга была для меня чем-то сказочным и таинственным, что заставляло сердце сбиться с повседневного ритма. Но, как всегда, всё рушили трудности организации поездки: как туда ехать? С кем? Куда? Вряд ли кто-то из друзей согласится, так что придется одному неделю трястись на поезде до первой попавшейся деревни. И что дальше?

Но однажды я встретил друга моих родителей Фёдора Михайловича, который совсем недавно перебрался из сибирской глуши в европейскую часть страны. «А это шанс», — подумал я и намекнул Фёдору Михайловичу, что неплохо было бы побывать у него на родине, да полюбоваться местными красотами.

— В тайгу, что ль? — он так и выронил из рук вилку на пол дешевой забегаловки, куда мы зашли по поводу встречи. — Не! К черту вашу тайгу! Я туда больше ни ногой!

Я опешил от такого поворота. Ведь не так давно в письме моему отцу на приглашение перебраться в город он отвечал категоричным отказом. Мол, что я там делать буду? Я тут же начал допрос Фёдора Михайловича на предмет того, что его так отпугнуло от тайги. Он долго сопротивлялся, но всё же начал:

— Вот вы тут сидите у себя в городах и думаете, что тайга это просто деревья, болота да бородатые мужики с ружьями? Да ничего подобного! Живая она! Понимаешь? Есть в ней что-то такое... душа, что ли? Там сам того не замечаешь, как начинаешь общаться с ней, просишь о чем-то, уговариваешь, за вину перед ней прощенья просишь. Не вслух конечно, мысленно. Иначе оно тебе потом аукнется. Как подумаешь о Хозяине леса, так немного не по себе становится, ищешь его глазами средь деревьев. Это вы у себя городах можете орать во всё горло, мол, сказки, предрассудки! А там попробуй обидеть его даже в мыслях, стоя в одиночестве в непроглядной глуши, так что на сотню километров никого вокруг. Язык к нёбу присохнет! Там с таким не шутят. Помимо зверья всякого, да людей живёт там ещё кто-то, кто охраняет её, бережёт. Я не про Хозяина, еще есть кто-то разумный! Они считают тайгу своим домом и гостей не очень-то жалуют!

В тот раз мы с мужиками забрались особенно глубоко в тайгу. Да так, что дорог никаких и в помине нет. Верный вездеход бросить пришлось, не хотели по такой местности технику гробить. Шли мы туда, конечно, не с благими делами, да чего греха таить — браконьерили мы. А в глуши такой и зверь не пуганый, да и больше его. От машины километров пять отмахали, попутно капканы выставляя. Ищем зверя, и удивляемся — никого! Следов нет никаких! Так мы и проплутали до позднего вечера. Веришь, даже дичь никто не добыл! Ну что делать, решили завтра опять поохотиться, стали на стоянку возле ручья, который прямиком из какой-то пещерки бежал.

Четверо нас было. Кто костёр разжигал, кто за хворостом пошел, кто ружья чистил. Всё темнее и темнее становится, да холодный ветер начинает кроны деревьев качать. Егору чего-то приспичило капканы проверить, ну и пошёл он значит. Минут десять тихо всё было, а потом над лесом как завоет кто-то! Мы мужики здоровые, но штаны все равно подмочили. Знамо дело! Тайга, ночь! Похватали ружья и на звук бегом. Подкрались к месту, глядим а там это чудо... Егор, зараза, в капкан попал.

Ногу сильно повредил до самой кости, кровь льётся. Мы его на себе по очереди до машины тащим, а он всё подвывает да обещает прибить того, кто капкан переместил. Пришли, смотрим: а на вездеходе гусеница сорвана. Что за дела? То ли мы проморгали поломку, когда уходили, то ли кто-то, пока нас не было...

Плохи наши дела. Всё, думаю, никак Хозяин за нами пришёл. Саня и Гена у машины костёр разводят да Егором занимаются, а тому всё хуже, кровь теряет да воет так мерзко. Слушаешь, а у самого душа в пятки уходит. Кажется, сейчас как выйдет что-нибудь из леса на звук да на свет костра... Я в вездеход полез, там рация есть, думаю, помощь вызову. А сам соображаю: частоту-то какую выбрать? Я в этом деле не очень, поэтому на первой попавшейся стал вызывать: «Приём! Нужна помощь! Есть кто вокруг?! Человек ранен! Помогите!»

Никто не отвечает. Тумблер вращаю, частоты меняются, а из динамика только шорох и слышен. Но я не успокаиваюсь, всё ору и ору в передатчик. Как тут успокоишься, когда товарищ рядом Богу душу скоро отдаст?

И вдруг слышу... Точно! В эфире сигналы какие-то появились! Сначала помехами забивались, а потом всё отчетливее и отчетливее! Протяжное периодическое пищание разной продолжительности! Я обрадовался, начал вызывать. Чтоб Егор своими стонами не мешал, я наушники к рации подключил. Да толку никакого. Никто не отвечает, только сигналы продолжаются да продолжаются... Ну что делать? Начал вслушиваться. Азбука Морзе что ли? Нет, точно не она, бессмыслица получается. Из наушников всё тянется и тянется. Думаю, кому это надо над тайгой сигналы подавать? Может, военный объект где в лесу запрятан, или еще что? Егор затих, мужики у костра тоже пригрелись, дремлют. А я сижу и слушаю эти позывные над тайгой. Слушал, слушал, так и уснул, лбом в руль ткнулся.

Проснулся от того, что зовёт меня кто-то. Головой верчу, спросонья не понимаю ничего. Вижу, мужики спят, костёр почти догорел. И тут соображаю, что из наушников голос мне слышится. Такой тонкий, ласковый, будто уговаривает меня кто-то. И понять не возможно, то ли женщина, то ли мужчина говорит. А из наушников тот голосок всё продолжает будто с насмешкой:

— Федя, Фее-дяя... ты зачем нас слушаешь?

Я похолодел. Не припомню, чтобы я представлялся. Самого трясти начинает, но всё же спрашиваю, мол кто это? А мне:

— Тебе нельзя нас слушать... Зачем ты нас слушаешь, Феденька? Ты же не хочешь, чтобы мы пришли к тебе?

Тут я не на шутку струхнул, вспотел, петуха дал, но опять спросил «кто это!?» А голосок вдруг не по-человечески тянуться стал и тональность менять, да как рявкнет мне из наушников:

— Нельзя тебе знать!!! Мы скоро...

Слушать дальше я не стал, подорвался из машины, мужиков бужу, а сам думаю и еще больше жути на себя нагоняю: я же кнопку передатчика спросонья не нажимал! Неужели они где-то рядом!?

Мужики глаза продирают, матерятся, а я смотрю, Егор весь бледный лежит и безумными глазами в небо смотрит. Неужто преставился? Нет, живой! Я к нему: «Егор, что случилось?»

— Там, — он поднимает руку и куда-то показывает, — огни над лесом летают...

Как мы бежали!.. Через чащу, спотыкались, падали! Продирались сквозь кусты! Через топи ползли! Из последних сил на четвереньках... Неслись всю ночь, непонятно куда, непонятно как. Я ни разу не посмел обернуться... А Егор, хоть и с поломанной ногой, но бежал чуть ли не быстрее всех. Просто ума не приложу, как мы спаслись, как не сгинули?

Видно, не зря я перед походом Хозяину леса гостинцев в чаще оставил.
♦ одобрила Инна
13 августа 2014 г.
Автор: Оксана Романова

Жанна плутала по лесу уже больше часа. Сначала она бранила себя за то, что согласилась пойти на этот дурацкий День Рождения, потом принялась за свою глупую ревность, из-за которой она ушла с вечеринки.

Праздник и вправду получился омерзительным: Жанна понадеялась, что на нем встретится со своим любимым и, быть может... но любимый пришел со своей новой пассией. Та была девушкой славной, хотя и безбашенной, и Жанна не могла злиться на нее (и тем паче на дорогого человека).

Оставалось тихо страдать и грызть кулаки от жестокой зависти. Потом все обитатели дачи, включая любимого, перепились до потери человеческого облика, и когда именинник, щуплый косноязычный парень, вдруг начал недвусмысленно тискать колени Жанны, она не выдержала и бросилась вон.

Девушка в запале расстроенных чувств не сразу сообразила, что когда ее вели от станции до дачи короткими тропами, она тупо смотрела в затылок обожаемому и не обращала внимания на дорогу. Вот и теперь, вместо того, чтобы пойти по наезженной, но расквашенной от постоянных дождей колее, она свернула в лес на знакомую, как тогда казалось, тропинку и уже через четверть часа поняла, что безнадежно заблудилась в ночи.

К тому же опять зарядил мелкий холодный дождь, превративший ветки и корни в скопище скользких омерзительных щупалец. Жанна проталкивалась сквозь густую пелену подрагивающих конечностей леса, которые жадно впивались ей в шею, проникали за воротник и под юбку. Каблуки красивых итальянских туфель увязали в торфяной жиже, под пятками противно чавкала грязь. Тьма сгустилась настолько, что девушка перестала различать даже собственные руки. Она несколько раз останавливалась, пытаясь расслышать шум автомобилей на шоссе или гудки поездов, но вокруг было лишь влажное дыхание ночной чащи и перестук дождинок на ольховой листве.

В отчаянии Жанна выудила из сумочки маленький фонарик. Она приобрела его с полгода назад, когда кто-то разбил последнюю лампочку в подъезде. Слабого свечения хватало на то, чтобы не споткнуться о ступени, но здесь, в лесу, свет рассеялся в тысячах теней, создавая еще больше проблем. Впрочем, девушка продолжала давить на кнопку и двигалась за призрачным световым пятном как завороженная. Батарейка быстро села, однако Жанне казалось, что она по-прежнему видит сияние. Хотя теперь оно и было красноватым, мутным, словно постэффект от долгого смотрения на солнце.

С громким хлюпаньем нога провалилась в грязь выше щиколотки. Жанна отчаянно задергалась в цепком капкане корней, потом выдернула стопу, оставив туфлю. Уже не заботясь о целости капроновых колготок, она опустила саднящую ступню прямо в лужу и полезла в грязь искать утонувшую обувь. Хотя в темноте она не видела, во что превратилась изящная туфелька, но судя по тому, сколько жижи пришлось выгрести из нее, на будущем этой обувки можно было ставить жирный крест. Жанна скрипнула зубами и выматерилась. Она это делала редко, но сейчас был тот самый случай, когда других слов не нашлось.

Еще через несколько минут она со всего маху врезалась коленом в огромный гранитный валун. Детище древних ледников, он словно вырос из земли на ее пути. Жанна заскулила от боли, присела на холодный мокрый камень и вцепилась в разбитое колено. Она заплакала, в голос поминая и неверного любимого, и свою беспросветную глупость, и чертовы заросли. Слезы закончились, а она все продолжала выть, задыхаясь от безысходности. Потом ее охватила волна апатии, мягко сдавив глаза и уши. Ничего не хотелось. Тело как магнитом тянуло вниз, залечь в эту гнилую влажную постель под серым валуном. Ощущение холода ушло вместе с остальными чувствами. Не было ни боли, ни страха, ни цели — только пустое путешествие в сон. Жанна послушно закрыла отяжелевшие веки, проваливаясь в дремоту. Лес бормотал о чем-то своем, отрешенном, словно и не было тут этой глупой грязной девчонки, словно она — всего лишь груда прелой листвы. Дождь превратился в пушистое влажное одеяло, душное и сальное. Оно наползало на лицо Жанны, как подушка в руках убийцы, все более затрудняя дыхание...

Хрустнула ветка, негромко, но слишком явственно, чтобы не заметить. Девушка вздрогнула, выпрямилась и уставилась в темноту. Пальцы рассеянно сдавили бесполезный фонарик, на секунду выжав из него тусклый луч. Блеснули капли, среди них две показались особенно крупными.

— Глаза, — просипела Жанна. — Глаза!

Тьма зашевелилась, изрыгнув особо плотный сгусток. Тварь приблизилась настолько, что девушка услышала ее сопение. «Волк. Мишка хвастал, что в прошлом году здесь охотился на волка. Он охотился, а я буду за это платить,»— пронеслось в голове. Апатия, однако, не отпускала свою жертву, и Жанна даже не шелохнулась, с отстраненным сожалением наблюдая за движениями черного силуэта. «Как глупо! Ужасно глупо!» — думала она. Мысль крутилась как пластинка.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Happy Madness
Автор: Radmira

В существование загадочных и необъяснимых вещей я всегда верила, только сама с ними никогда не сталкивалась...

Начну с того, что я — заядлый грибник и, не имея собственного дома в деревне, всегда ездила за грибами на поезде — всего пара часов езды, а в результате такое удовольствие от прогулки по лесу. И было у меня любимое местечко, куда я отправлялась из года в год. Людей я там практически не видела — обходили они то место стороной. А я этим пользовалась — одиночество, тишина и одной мне достающиеся грибы — то, что мне было надо!

Но однажды я поинтересовалась у местного старожила: мол, почему сюда грибники не ходят, ведь рыжиков и боровиков тут — пруд пруди.

Седой, косматый, здоровый и крепкий старик, смахивающий на откормленного медведя, заметно нервничая, поведал такую историю:

— Раньше в наших лесах много зверя всякого было, поэтому местный пастух брал себе в помощь двух-трех пареньков из окрестных деревень — стадо-то большое было. Однажды двое мальчишек лет 8-10, которые помогали пастуху в то лето, отправились искать двух отбившихся от стада коров и вынуждены были углубиться в чащу, где им был известен каждый куст. Следуя за коровьим ревом, они подошли к незнакомой поляне... Не нашли их, сколько не искали, а коровушки вернулись.

А еще раньше, в войну, у одной цыганки сын 5-летний пропал. Искали его цыгане целый месяц, но сгинул цыганенок.

Десять лет назад последний случай случился. Армянская беженка, давно поселившаяся в соседней деревне, пошла в лес с сыном 6-ти лет и 9-летней дочкой. Собирая бруснику, внезапно обнаружила, что дети пропали. Окликнула их — они отозвались. Она не смогла определить откуда — как бы со всех сторон. Но сколько ни металась она по лесу, не смогла их найти. В деревню вернулась растрепанная, бледная, опухшая. Никого у нее не осталось. Кинулись односельчане на поиски — куда там, не нашли. Аня с тех пор как оцепенела, все про поляну талдычит, мол, не пускают ее к детям.

Я была очень удивлена. Ведь сколько лет я шастаю по этому лесу — и ничего плохого со мной не случилось! Стоит только подальше зайти — и за пару часов обе корзины полны до краев.

Прошло года три-четыре. Снова наступила осень. И вновь я сошла на деревенской станции и направилась в знакомый лес. В этом году, к моему разочарованию, такого изобилия грибов не было. Побродив по знакомым перелескам, я пошла дальше, вглубь.

Внимательно посмотрев на компас, я наметила для себя курс. Чем дальше заходила в лес, тем тревожнее мне становилось — сразу вспомнился давний рассказ взволнованного старика, его руки, сжимавшиеся в кулаки. Будто это его детей или внуков забрал себе лес. Да, раньше люди к чужому горю такими равнодушными не были.

Что больше всего поражало — это тишина. Под ногами стелился мягкий, бархатный мох, заглушая мои шаги. Ноги утопали в нем по щиколотку. Попадались огромные, яркие, будто расписные мухоморы. Складывалось впечатление, будто природа нарисована на холсте, что это не реальность, а искусные декорации.

Тут я заметила тропинку. Дорожка вывела меня на большую, светлую поляну. И в ту же секунду я забыла обо всех своих страхах — под кустом притаился большой белый гриб. А потом еще один, еще и еще! Через 20 минут корзинка была полна до краев. Обидно, но я больше ничего с собой не взяла, а аппетитные шляпки выглядывали, казалось, из-под каждого куста! Я высыпала содержимое корзины, перебрала грибы и оставила только самые хорошие и крепкие. Такими же добрала корзину.

Вдруг порыв ветра сорвал с моей головы косынку. Я распрямила спину, осмотрелась, и поняла, что теперь не знаю, в какой стороне станция. Полезла за компасом. Нет. Небо было серым, явно собирался дождь. Я стояла посередине поляны, а деревья, обрамляя ее, образовали плотный круг, сплетаясь ветвями. Интересно: как я сюда попала — тут же не продраться!

И тут я услышала плач. Колени подкосились. Меня охватила такая паника, что, дабы остаться в уме, я начала себя сбивчиво успокаивать: все это ерунда, просто ветер воет, скоро будет дождь. А жалобный плач продолжался: «Мамочка, мама, мне больно, страшно...» Меня добило. Я, бросив драгоценную корзину, зажмурившись и крича, ломанулась к деревьям и стала биться в стену веток и листвы.

Не знаю, сколько я неистовствовала на поляне, но пришла в себя, почувствовав, что ветер стих, а слезливые жалобы прекратились вместе с ним. Я выбежала в образовавшийся проход, оставив поляне свои вещи и грибы.

Через пару недель, подлечив нервы, я вновь вышла на знакомой станции. Спустя 20 минут подсела к знакомому деду на лавочку.

— Вот дуреха-то бесноватая, неужто в самом деле нашла ту поляну-то? Ведь немаленькая уже, в понимании должна быть. А может, потому и отпущена была, что из возраста нежного вышла. Ну, не сказал я тебе про поляну, ты ведь тока кругами шастала, в чащу не хаживала... Уж прости...

Попрощавшись с винившим себя дедулей, и, последний раз глянув в сторону неприветливого леса, я навсегда покинула тихую станцию.

... Бывают в лесах такие пуповинки-поляны, которым пища нужна из неисполненных мечтаний. Зазывает такая поляна детишек на разные голоса, заманивает посулами да сказочными видениями. Ну, а получив в свои травяные сети добычу, поляна уже свою жертву не отпускает. А потом говорит с ищущими детскими просящими голосами, плачет на ухо матери голосом ее давно потерянного ребенка...
♦ одобрила Happy Madness
6 августа 2014 г.
Автор: Ким

Ночь сильно меняет лес — меняет на какой-то другой — чёрный, загадочный и чуточку страшный. Я очень любил лес, но предпочёл бы исследовать его в компании друзей. В тот же вечер всю мою компанию составляли фотоаппарат да фонарик. Но я и этому был рад, так как темнело все стремительней, и я все больше понимал, что серьезно заблудился.

Когда луч фонарика выхватил из темноты какого-то зверя, я едва не заорал, но паника быстро схлынула. Это была собака. Просто собака.

Однако же, было в этой собаке что-то странное, хоть она и не выглядела больной. Шерсть на освещенном боку лоснилась — явно домашняя псина.

— Выведешь, пёсик? — слегка надтреснутым голосом осведомился я.

Собака несколько мгновений продолжала неподвижно смотреть на меня, затем развернулась и углубилась в лес. Я последовал за ней, стараясь одновременно светить себе под ноги и не выпускать из виду собаку.

Когда собака неспешно трусила то впереди меня, то рядом, я заметил в ней ещё одну странность. Мне потребовалось несколько минут, чтобы сообразить, в чём дело — задние лапы собаки, казалось, бегут совершенно независимо от передних, даже не пытаясь попасть в ритм, а зад зверя иногда вилял каким-то несуразным образом. Однако открытие ничуть не поколебало решимость следовать за собакой — дорогу в этой кромешной тьме без поводыря не сыскать никак, а собака явно была обитателем ближайшей деревушки.

Когда собака вывела меня на дорогу, я едва не расплакался от облегчения.

Присев на одно колено, я чесал и гладил собаку, никак на это не реагировавшую. Меня, впрочем, это не удивило — собака с самого своего появления не издала ни звука и ни одного лишнего движения не сделала.

Она даже не дышала.

Когда этот факт дошёл до сознания, я отпрянул от подозрительно неживой собаки. А потом вдруг вспомнил — крутой поворот, глухой удар, отлетающая на обочину тушка…

Собака ощерилась и, выгнувшись, вцепилась мне в лицо. Я выпустил фонарик и упал на шершавый асфальт, пытаясь разжать собачьи челюсти. Когда мне в глаза, рот и нос полилась отвратительно холодная липкая кровь, на меня навалилась гулкая темнота. Последнее, что я запомнил — отсвет чьих-то фар за крутым поворотом.

* * *

Очнулся я в больнице, куда меня отвез водитель фуры. Он бы ни за что не заметил меня, лежащего в темноте поперек дороги, если бы по счастливой случайности не решил остановиться и размяться, и ехал медленно, подыскивая удобное местечко для стоянки.

На моем лице наложено множество швов с целой системой дренажей, гной течет из ран литрами. Мне повезло, что я сумел сохранить зрение.

Собаку же подвел человеческий фактор.
♦ одобрила Совесть
31 июля 2014 г.
Автор: iorgens

I’m alone here
With emptiness, eagles and snow.
Unfriendliness chillin’ my body
And whispering pictures of home.

Deep Purple, «Pictures of Home»

------

2.II.1998

Я знал, что рано или поздно испытаю потребность в ведении этого дневника. Ровно месяц прошёл с тех пор, как меня привезли на вертолёте в это богом забытое место и через два часа покинули, оставив запас провизии на полгода, аккумуляторы для рации, топливо для генератора да целый ворох инструкций — ведь многих вещей нельзя было объяснить заранее.

Мой предшественник, Егор Турчанинов, крепкий человек за сорок, целый час мерил валенками сугробы, водя меня туда и сюда, объясняя разнообразные тонкости моей предстоящей жизни и работы здесь: где брать воду, как заводить генератор, если тот по каким-то причинам встанет, как не потревожить медвежью берлогу, а также многое другое.

Пилоты грелись у печи и пили чай, а он всё ходил и говорил, говорил, и видно было, что он никак не может наговориться, что он устал от этого добровольного уединения, и я понимал, что всю дорогу в Якутск он будет говорить, расспрашивая пилотов о новостях в мире, перебивая их и рассказывая бесчисленные случаи, интересные и не очень, произошедшие с ним за последние полгода. И главное, на что я обратил внимание, слушая Егора — насколько оскудела, упростилась его речь. Когда человек в течение шести месяцев выходит на связь раз в четыре дня, коротко докладывает обстановку, а всё остальное время общается только с зайцами и дятлами, то неизбежно начинает либо разговаривать сам с собой, либо вот так вот упрощать свой лексикон. Подумав об этом ещё дома, и будучи твёрдо убеждённым, что первое ведёт к сумасшествию, а второе — к деградации, я, в числе прочих необходимых личных вещей, взял с собой то, что лежит сейчас передо мной на столе — толстую тетрадь в клетку, которая станет моим дневником, моим средством преодоления одиночества, потому что я одинок. Я был одинок задолго до того, как записался на курсы лесников, как прилетел сюда и остался здесь на долгих полгода. У меня нет близких родственников, нет жены и нет детей. Друзей со времени окончания университета осталось совсем мало. Впрочем, это всё довольно банально.

Я не спешил начинать вести этот дневник. Первые три недели я не испытывал в этом потребности, а потом мне было не до записей: от сильного ветра рядом с домом рухнула старая ель, разрушив часть дровяного склада. Неделю я потратил на наведение порядка. И вот, сегодня, наконец, почувствовал: пора.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
Автор: Ярослав Залесский

Ранним сибирским утром, когда тусклый свет начинающегося дня посеребрил тронутые инеем верхушки сосен и разлился над затерянной в тайге маленькой деревушкой, Афанасий закинул за спину дорожный мешок, затянул брезентовые лямки и тихо вышел из бревенчатой избы с покосившейся от тяжести снега крышей. Спящая деревня лежала перед ним, погруженная в полумрак, только поднимались из дымовых труб молочно-белые столбы дыма.

Они уходили вертикально вверх и рассеивались в звенящем морозом бледно-голубом воздухе. Вчерашняя метель прекратилась, уступив место полному безветрию. Погребенные под снегом, дома казались диковинной формы сугробами или берлогами, из которых поднимается пар от дыхания спящего зверя.

«Эх, сидим тут, в лесу, как медведи, — подумал Афанасий, — Разве это жизнь?»

Он еще раз проверил, как ходят по хрустящему свежему снегу короткие, но широкие самодельные лыжи, вдел ноги в петли и, приладив веревочные завязки, повесил на плечо ружье, завернутые в мешковину маленький железный лом и лопату с укороченной рукояткой.

Оглянувшись по сторонам, Афанасий еще раз убедился, что за ним никто не наблюдает, и легко заскользил в тайгу, со всех сторон стеной обступившую деревню.

Под сенью леса было темно, мрак продолжал властвовать здесь, словно утро и не наступило. Недовольный, он ругнулся про себя. Но выходить позже было нельзя — скоро проснутся охотники, по одному, по двое потянутся в лес, в поисках добычи. Афанасий тоже шел за добычей, но такой, что при свидетелях не возьмешь.

Постепенно светало. Ветки елей и кедров, на которые давил дополнительный груз, стонали и поскрипывали, изредка раздавался громкий треск. Девственно чистое белое покрывало тайги кое-где только было отмечено тоненькими цепочками заячьих и беличьих следов.

Афанасий направлялся к заброшенному, полуразвалившемуся скиту, сложенному из толстенных, в обхват человека бревен, стоящему километрах в десяти от деревни с тех времен, с каких Афанасий себя помнил. Его дед, Петр, священник крошечной деревенской церквушки, когда-то рассказывал о жившем там еще до революции старом монахе-отшельнике, изгнанном из монастыря. За что, никто не знал, но, видно, тяжек был лежавший на нем грех. Был он неразговорчивый, никуда не ходил, целыми днями сидел в своем ските. Мог вылечить заговорами любую болезнь, но, по словам деда, люди боялись к нему обращаться — слишком менялся потом человек, словно лишался части своей души. Что-то неправильное, черное было в старце, иногда, рассказывал дед, встретив отшельника в лесу, одинокий охотник бросался бежать, едва взглянув в его глаза, и сам потом не мог объяснить, чего испугался.

О том, что старик умер, в деревне узнали не сразу. Охотник, в поисках дичи проходивший мимо, увидел отшельника, грязной грудой тряпья лежащего на пороге своего мрачного скита. Он умер не меньше трех месяцев назад, но звери его не тронули, не растащили по косточкам.

Отец Петр, тогда еще молодой священник, недавно окончивший семинарию, с деревенскими мужиками отправились хоронить монаха-изгнанника. Они закопали его возле им же построенного жилища, поставив на могиле деревянный крест. Жил непонятный старец просто, за исключением одежды, топора и посуды, у него ничего не было, кроме огромного золотого распятия с золотой же цепью, хранимого в сундучке. Распятие похоронили вместе с ним. Петр лично надел его на шею изгнаннику. Мужики даже помыслить не могли забрать крест. Афанасий мог. Отслужив в армии, посмотрев на большие города и иную, такую непохожую на деревенскую, жизнь, он мечтал вырваться из глуши, забыть навсегда опостылевшую, жалкую избушку с некрашеными полами. Ему хотелось послать своих детей в школу, чтобы хоть они смогли вырваться из нищеты, которую прежний, молодой Афанасий не замечал, все казалось нормой.

«Все равно ведь никто не узнает, — думал он, обходя припорошенные снегом елочки и поваленные бурей деревья, — Я его продам в городе и куплю себе новую двустволку, да и бабе подарков... А чуть позже соберемся и уедем отсюда. Навсегда», — приободрившись от этой мысли, он погасил последние остатки совести, и, поправив болтающийся на плече сверток, заскользил на лыжах еще быстрей.

До избушки Афанасий добрался в полдень, когда холодное зимнее солнце превратило похрустывавший под лыжами снег в сверкающий, слепящий глаза алмазный ковер. Тяжело дыша, он остановился передохнуть, разглядывая остатки скита. Между разъехавшимися бревнами, когда-то проконопаченными вывалившимся ныне мхом, зияли огромные щели. Односкатная крыша, крытая полосами коры, давно провалилась внутрь, не выдержав тяжести миновавших лет. Перехватив поудобнее палки, Афанасий обошел строение вокруг. На краю крошечной полянки высился потемневший, покосившийся, грубо обструганный крест. Снег вокруг могилы был запятнан множеством волчьих следов.

«А волкам здесь чего понадобилось», — нахмурившись, подумал Афанасий, разглядывая следы.

Зверей, похоже, было много, целая стая. Он повесил ружье на перекладину креста, воткнул в землю лом и принялся лопатой разгребать снег, добираясь до могилы.

На третьем часу работы лом пробил мерзлую землю с глухим деревянным стуком и ушел вглубь. Афанасий медленно вытащил его и тяжело сел прямо в снег, рядом с могилой.

Ему не давали покоя волчьи следы. Что они делали здесь, у заброшенного скита? Еды здесь нет, не считая, конечно, — он усмехнулся, — монашеских костей. И все же... Ладно, черт с ними, с волками. Для них припасено ружье, пусть только покажутся.

Охотник поднялся на ноги и, взяв лопату, принялся выкидывать смерзшиеся черные комья. Показались темные сгнившие доски. Расчистив их полностью, он поддел одну ломом и поднажал. Доска легко подалась, и Афанасий едва не напоролся на острый изогнутый конец инструмента. Сняв шапку, охотник вытер потный лоб рукавом, криво усмехнулся — еще немного, и лежал бы сейчас с проколотым брюхом, как жук на булавке.

Он без труда сорвал крышку ветхого гроба и увидел лежащее в нем мумифицированное тело, одетое в полуистлевшую бурую рясу. Выше сложенных костлявых рук, обтянутых темной пергаментной кожей, на плоской провалившейся груди тускло блестел золотой крест. Очень массивный, со множеством драгоценных камней, на гранях которых, слепя глаза, всеми цветами радуги заиграло холодное, но яркое зимнее солнце. Афанасий глубоко вздохнул, унимая стучащее сердце. О том, что крест окажется таких размеров, он даже не мечтал. Схватив, дернул прочную цепь, но крест не поддавался, поднимая за собой из могилы и тело. Примерзшие к доскам длинные седые волосы легко отделились от головы с едва слышным, но противным звуком, подобно лопнувшему, раздавленному ногой мерзкому насекомому. Афанасий с отчаянием рубанул лопатой по тонкой бледной шее и с омерзением отбросил голову в сторону. Сам уже не радуясь своей затее, он с лихорадочным возбуждением при виде золота трясущимися руками спрятал сокровище за пазуху. Оно было очень холодным, тяжелым, насквозь промерзшим, но Афанасий не замечал этого, раздумывая, зарывать могилу или бросить ее, как есть.

Мысли путались, рвались, он метался у гроба между раскиданными досками, не понимая, что с ним творится. Наконец, придя в себя, принялся сгребать разбросанную землю, стараясь не смотреть на обезглавленное иссохшее тело. Оно притягивало, словно магнитом, заставляя останавливаться на костистых шишковатых пальцах, темно-коричневых, словно слепленных из глины, на перерубленной шее со свисающими лохмотьями искромсанной кожи.

Работа была закончена. Переведя дух, Афанасий понял, что вернуться домой засветло он не успеет. Слабый снегопад, сначала едва заметный, становился сильнее.

— Хорошо, — вслух хрипло сказал Афанасий, — Все следы заметет.

Это было лишним, к избушке не заходил никто, кроме редких охотников, да и то днем. Это место пользовалось дурной славой.

Он уже собрался в путь, когда вдруг почувствовал на себе чужой взгляд, ледяным холодом пронзивший затылок, и судорожно огляделся. Вокруг никого не было. Но странное чувство не проходило, засев тревожной занозой в сердце. Посмотрев на свежий холмик из снега вперемешку с землей, Афанасий вздрогнул: отрубленная голова лежала недалеко от могилы и, казалось, глядела на него сквозь ввалившиеся в глазницы тонкие веки высохшими мертвыми глазами.

Охваченный непривычным страхом, темной волной залившим рассудок, охотник кинулся бежать, забыв палки, падая, едва не ломая лыжи. Наконец безумие немного успокоилось, страх отхлынул, вернув способность соображать. Он судорожно нашарил под одеждой крест, облегченно вздохнул и быстро заскользил домой, часто оглядываясь, словно опасался, что мертвая плоть восстанет из гроба и бросится в погоню, желая вернуть украденное.

Все было спокойно, только не покидала сердце засевшая там тревога, рожденная ледяным взглядом возле могилы.

Темнота расползалась по тайге зловещим черным покрывалом, меняла форму деревьев и кустов, придавала им очертания мрачные и уродливые. Казалось, не живые деревья стоят вокруг, погруженные в зимнюю летаргию, а их мертвые костяки, искривленные, словно в агонии. А может, непонятная тревога была тому виною, заставляя видеть страшное в привычном, пропущенном через кривое зеркало возбужденного, скованного необъяснимым ужасом рассудка. Афанасий вспомнил еще одну историю, рассказанную дедом.

Лет двадцать назад один деревенский охотник не вернулся из леса. Весной нашли только его обглоданные кости да источенное ржавчиной, поломанное ружье. Афанасий предположил тогда, что, может, это был медведь, но дед лишь покачал головой и умолк. Может, он что-то знал, но не захотел говорить.

Сейчас, когда стемнело, Афанасий уже не считал легенды об оборотнях и прочей лесной нечисти небылицами. Перед глазами у него то и дело возникала отрубленная голова с серой, свалявшейся, как гнилая пакля, бородой и желтыми зубами, виднеющимися за тонкими губами, да лежал за пазухой холодный как лед крест, так нисколько и не согревшийся. Источаемый им могильный холод, казалось, проникал до самого сердца, замораживая его смертным страхом.

Обессилев, он остановился передохнуть, прислонился спиной к стволу гигантского кедра. Справа послышался слабый хруст и едва различимое, на пределе слышимости, хриплое дыхание, будто большой зверь подкрадывался к своей жертве все ближе и ближе перед последним прыжком.

Сердце застучало в грудную клетку, как в барабан. Казалось, этот стук слышен на сотню метров вокруг. Афанасий побежал, потеряв лыжу, проваливаясь по колено в снег, не разбирая дороги, боясь оглянуться. Ружье колотило по спине, но охотник даже не вспомнил о нем.

Охваченные огнем легкие грозили вот-вот разорваться, но он пpодолжал бежать и бежать, подгоняемый ужасом. Втоpая лыжа давно осталась где-то далеко позади. Hаконец, колени подогнулись, и он упал в снег, хватая ледяной воздух откpытым pтом. Hа небе взошла луна, вдалеке уже мелькали огоньки в окнах деpевни, — последнее усилие, и он спасен. Афанасий пополз, не в силах подняться на ноги.

Сзади снова pаздалось хpиплое дыхание большого животного... а может, и не животного. Он pезко обеpнулся, пеpекатившись на спину. Hесколько чеpных теней молниями pазлетелись в pазные стоpоны.

— Волки! Господи, это пpосто волки! — пpобоpмотал Афанасий, вспомнив пpо pужье.

Оно было где-то под ним, облепленное снегом. Он потянул его и замеp, паpализованный ужасом: между деpевьями, словно пpизpак, мелькнула и исчезла во мpаке огpомная сеpая тень. Понять, что это было, Афанасий не успел, сзади на него пpыгнул, вцепившись в воpотник тулупа, волк, повалил в снег. Словно сгустившись из темноты, пеpед ним возникло кошмаpное существо с непомеpно большой головой, усаженной остpыми зубами, pаскpытой пастью и гоpящими кpасным светом глазами. Подавшись впеpед, тваpь заpычала и выбpосила к охотнику длинную лапу. Кpивые остpые когти pазоpвали ему гоpло, заставили захлебнуться в кpике, подавиться собственной кpовью. Втоpой удаp с тpеском выpвал из-под одежды багpово блеснувшее pаспятие. Афанасий слабо деpнулся и затих.

Снег падал на чеpную в лунном свете кpовь и тут же таял. Стоя над pаспpостеpтым телом, тваpь долго смотpела на близкую деpевеньку. Потом повеpнулась и скользнула во тьму, исчезнув сpеди деpевьев. Следом пpопали и волки.

* * *

Hашли его только утpом, лежащим на спине, с pасполосованным гоpлом и pазодpанном в клочья тулупе. В шиpоко pаскpытых глазах застыл невыpазимый ужас, а недалеко на снегу лежала отpубленная голова стаpого отшельника.
♦ одобрила Совесть
23 марта 2014 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Как-то позапрошлой зимой я и трое моих друзей решили поехать на охоту. В наших краях фауна очень разнообразная, и можно разжиться весьма ценным трофеем. Если честно, я не большой любитель охоты, тем более в зимний период. Мне больше нравилась рыбалка. Но друзья так уговаривали, что я решил поступиться своими правилами и согласился. Ехать решили в сторону Байкала, в район поселка Б., там, примерно в километре от него, стоял охотничий домик, который мы и собирались посетить. В планах было провести там выходные, а в понедельник рано утром выдвинуться обратно в город. На все мои расспросы друзья отмахивались, сказав лишь только то, что «все схвачено — за все заплачено».

Выехали мы вечером в пятницу, чтобы, отдохнув с дороги, уже в субботу выйти на промысел. До поселка дорога преимущественно гравийная, поэтому сто двадцать километров мы преодолели где-то за два часа. Настроение у нас было хорошее, мы что-то рассказывали друг другу, смеялись. Друзья предвкушали удачную охоту, я же относился к подобным разговорам индифферентно: ну не охотник я. Если честно, в тот момент я даже жалел немного, что согласился, но отступать было поздно: что-что, а данное слово я держал всегда. И поэтому, пообещав поехать с друзьями, я не мог перед самой поездкой сослаться на типичное недомогание.

Приехали мы поздно, где-то около девяти вечера. В средних-то широтах зимой девять вечера — это уже достаточно поздно, а в таежных краях и подавно. Домик оказался небольшим, впрочем, никто на хоромы и не рассчитывал. Небольшой дворик был огорожен стареньким тыном. Площадь самого домика была поделена пополам импровизированной перегородкой. Таким образом, получалось как бы две комнаты: задняя, которая использовалась как спальня, и передняя, выполнявшая функции кухоньки. Самый необходимый минимум, четыре спальных места, электричество — мне обстановка пришлась по душе. Единственным минусом для нас было то, что все удобства находились на улице. Сами понимаете, в тридцатиградусный мороз особо не набегаешься. Поэтому мы решили сделать все естественные дела до того, как ляжем спать, чтобы ночью не просыпаться и не выходить в темноту морозной ночи. К слову сказать, туалет находился на территории двора метрах в пятнадцати от избушки, не очень далеко.

Из продуктов, привезенных с собой из города, мы соорудили нехитрый ужин, кто-то достал из загашника бутылку водки «для сугреву»… Скажу сразу: выпили где-то по рюмке для аппетита, у нас не было цели алкашничать эти дни, мы приехали для того, чтобы поохотиться… Вдоволь наговорившись, где-то около двенадцати мы отправились спать.

Среди ночи я проснулся от жажды: наверно, селедка, съеденная за ужином, дала о себе знать. По привычке поглядел на экран телефона: было около двух часов ночи. Тихонько, стараясь не шуметь, я пошлепал на кухню за водой. Свет решил не включать, потому что на улице было светло от снега и луны, которая бледным неживым светом заливала окрестности. Часть ее света попадала и на кухню сквозь полупрозрачные тюлевые занавески. Проходя мимо окна, я мельком взглянул на волшебную картину лунной зимней ночи и пошел дальше. Но тут же замер и медленно попятился назад. У вас бывало когда-нибудь такое ощущение, когда быстрым взглядом на что-то поглядишь, не заметив ничего необычного, а потом мозг с опозданием в несколько секунд посылает сигнал, что все-таки что-то не так? Вот такое ощущение возникло у меня в ту минуту.

Поравнявшись с окном, я пристально начал всматриваться в пейзаж. Вроде ничего необычного, и все же чувство смутной тревоги прочно засело у меня в голове. Медленно вращая глазами, я, пядь за пядью, проецировал картину за окном. И тут мой взгляд остановился, зафиксировавшись на деревянной коробке клозета: сбоку сортира, будто бы подпирая строение спиной, на карачках сидел человек. То есть, в тот момент мне подумалось, что это человек. Ко мне он сидел в профиль, мне так показалось. Обычная поза: устав, человек прислоняется спиной к стене, согнув ноги в коленях. Да, но не в такое же время!

От удивления я забыл про жажду и во все глаза смотрел на незнакомца. Тот продолжал сидеть в своей незамысловатой позе. Я не мог рассмотреть его хорошо, потому что он отчасти сидел в тени строения, отчасти на свету. Да и время суток было неподходящее для детального осмотра. На миг мелькнула мысль: может, человеку плохо, а ты, скотина такая, стоишь и пялишься на чужие страдания, нет бы помочь! Я уже было ринулся к двери, чтобы отпереть ее… Но… Здравый смысл остудил мои порывы: какой человек в трескучий мороз, да еще и в два часа ночи пойдет на прогулку за километр от поселка? Поэтому я приостановился, вернулся к своему наблюдательному посту — окну — и замер, наблюдая за кем-то или за чем-то. Он (для простоты буду так его называть) сидел, не шевелясь. По идее, от долгого сидения в такой позе ноги должны были уже затечь, но ему было хоть бы хны. Прошло минут сорок, а он все не шевелился. Я готов был уже плюнуть и пойти спать, как вдруг он сделал движение. Он повернул голову в мою сторону. Не знаю, с чего я это взял, но движение, которое он сделал, я расценил именно так. Почему-то мне показалось, что он смотрит прямо на меня, хотя этого в принципе не могло быть. Испытывая какой-то первобытный страх, я даже затаил дыхание: мне казалось, что так он меня не заметит.

Он встал во весь свой рост. Ничего необычного: нормальный рост человека. Постояв немного, он сделал шаг вперед и вышел из тени. Иссиня-бледный свет луны полностью упал на него. Это был не человек! Вернее, не то, каким должен быть нормальный представитель человеческой расы. У него не было шеи, и голова просто покоилась на плечах. Рук я не видел, у меня даже было ощущение, что они плотно прижаты к телу. Ноги занимали чуть ли не две трети тела и были чуть согнуты в коленях. Я не знаю, бывают ли такие дефекты тела у людей, но такое я видел впервые. Лица я не рассмотрел, но четко было видно голову, имевшую форму мяча для регби. Я видел, что это неизвестное существо (человеком его я вряд ли назвал бы теперь) смотрит в сторону избушки, мало того, казалось, будто он глядит прямо в окно. Я медленно отступил вглубь комнаты и вжался в стену.

Теперь я уже не видел его, но прекрасно слышал: за окнами отчетливо хрустел снег, медленно и растяжно, будто ходящему там, за окном, с трудом давался каждый шаг. Иногда на лунную дорожку, пробегавшую посредине комнаты, падала его тень. Несколько раз он останавливался и начинал царапать стену избушки (мне так казалось).

Стоять я уже не мог: прямо там, у стены, и осел на пол. Я не рыдал, не истерил, нет. Просто чувствовал, как по моему лицу струятся слезы, но мне было все равно. Я не стыдился. В этот момент в моей душе было чувство страха, которое я не испытывал ни до, ни после этого. В тот момент мне просто хотелось оказаться как можно дальше от этого места…

Очнулся я уже утром оттого, что меня тормошили друзья. Оказалось, я так и уснул, сидя на полу кухни. На их вопросы я честно рассказал все, чему был свидетелем, не боясь быть обсмеянным. Но, к моему удивлению, никто не рассмеялся, просто Витька молча поднял меня и подвел к зеркалу. Из зеркальных глубин на меня смотрел человек, чем-то отдаленно похожий на меня, только осунувшийся.

Следов мы никаких не увидели: под утро мело, и весь двор был покрыт ровным слоем свежевыпавшего снега. При детальном осмотре на одной из стен домика, почти рядом с входной дверью, мы увидели несколько глубоких борозд, будто кто-то забавы ради ковырял дерево огромным гвоздем. Каждый из нас мог поклясться, что намедни их не было. Охотиться уже расхотелось.

Собрав свои пожитки, мы после полудня выехали домой и уже к вечеру прибыли в город. Конечно, домашним рассказал все: не мог отвертеться от того, что постарел за ночь. Жена попросила больше никуда не ездить. Но уж слишком нереальным кажется все произошедшее там, в тайге.

Я до сих пор думаю: это нечто или некто не собиралось нас убивать, скорее, просто припугнуть. Ведь, судя по его «отпечаткам», ему не составило бы труда проникнуть в жилище.
♦ одобрила Совесть
20 марта 2014 г.
Автор: ChaosMP

История, которую я хочу рассказать, произошла прошлым летом.

Была пятница, вторая половина дня, когда мой друг Семен позвал меня на рыбалку. Мы иногда выезжаем на тихие, довольно удаленные места, чтобы побыть наедине с природой, поесть свежей ухи из собственноручно выловленной рыбы. Иногда берем с собой еще кого-то, но тогда все мероприятие превращается в очередную пьянку на природе возле водоема, поэтому чаще мы ездим вдвоем. Мы знаем друг друга еще с университета, сейчас дружим семьями, оба не новички в туризме и выживании на природе, не то, чтобы профессиональные туристы, но в походах бывать приходилось.

Сема, как я его обычно называл, вычитал на местном форуме о каком-то небольшом озере, которое со всех сторон окружено густым лесом, деревень и прочих поселений в округе нет на много километров. Особой популярностью это место не пользовалось из-за того, что до него было трудно добраться, когда в области хватало других рыбных озер. Но мы давно не выбирались в походы, поэтому Сема и решил, что это идеальный вариант.

Наш план заключался в следующем: в субботу утром мы выезжаем, едем по трассе примерно 40 километров, затем сворачиваем на грунтовую дорогу, по ней едем примерно 5 километров, пока она не делает поворот к поселку. Нам нужно в другую сторону, вроде там есть какая-то старая колея, но уходит она не очень глубоко в лес, там мы оставляем машину и идем пешком с рюкзаками до места. До самого озера мы доберемся только к вечеру, ставим палатку, готовим ужин, ужинаем, спим и с раннего утра начинаем рыбачить. Смущало только то, что пришлось брать отгул на понедельник, ибо вернуться в воскресенье мы никак не успевали, но презрев гнев начальства, я отпросился и в 6 утра в субботу мы выехали.

Добрались до места практически по плану, но долго искали нужный поворот на грунтовой дороге, потом поплутали немного по лесу, так что к озеру мы вышли, когда на его поверхности уже гасли отражения последних закатных лучей. До темноты мы успели только поставить палатку и разложить вещи. С заходом солнца небо затянули тучи и начал накрапывать дождик. Поэтому мы решили не разводить костер, а быстрее поужинать тем, что не требует готовки, и ложиться спать. Съев по паре бутербродов и запив их домашним квасом, мы залезли в палатку, укутались в свои спальники и под мерную дробь моросящего дождика уснули.

Проснулся я от того, что мой друг выбрался из спальника и пробирается через меня к выходу из палатки. Я решил, что ему приспичило в туалет, поэтому не стал волноваться, просто проворчал:

— Аккуратнее.

Сема благополучно вылез, но забыл закрыть за собой вход, из-за этого в палатку пробрался прохладный ночной воздух и сырость, исходящая от озера. Мне было лень выбираться из спальника, чтобы закрыть вход, поэтому я решил дождаться, когда мой друг вернется. Я лежал так примерно минут двадцать. Потом я начал терять терпение и крикнул, что-то вроде:

— Не в лифте родился! — но никто мне не ответил.

На улице уже начинало светать, так что я подумал, что Сема просто решил развести костер и начать готовить завтрак. Я вылез из палатки, чтобы подтвердить свои предположения, к тому же все равно скоро пришлось бы вставать.

Когда я оказался снаружи, то сначала не понял что происходит, Сема стоял к лесу лицом, руки его были опущены вдоль туловища. Я еще раз позвал его по имени, он никак не отреагировал и я пошел к нему, начал говорить:

— Ты что, заснул тут? — но осекся на полуслове, потому как я обошел своего друга и увидел, что глаза его были закрыты.

Раньше Сема не был замечен в лунатизме, поэтому я немало удивился тому, что увидел. Я еще раз обошел его, помахал рукой перед его закрытыми глазами и не дождался от него никакой реакции. Я не знал, что делать с человеком в таком состоянии, поэтому просто встал рядом и машинально, пытаясь что-то придумать, посмотрел туда, куда бы смотрел Сема, если бы его глаза были открыты, то есть в лес. И то, что я увидел, часто снится мне в кошмарах. Сначала я заметил лишь какое-то движение между деревьями, но приглядевшись, я понял, что там, между деревьями ходят люди. Они все были либо голые, либо в набедренных повязках. В руках у них не было ничего, да и на нас они, похоже, не обращали никакого внимания. Но чем больше я присматривался, тем менее реальным все это казалось. Одни люди ходили от дерева к дереву какими-то рывками, некоторые доходили до дерева, оставались за ним продолжительное время, затем шли обратно и делали они все это молча. Во всем их мельтешении не было никакой системы, но тут я сделал глупость. Я аккуратно вынул из кармана складной нож, вытащил лезвие и, сжав в руке свое единственное оружие, сделал пару шагов в их сторону.

Я словно пересек какую-то невидимую черту и даже не успел ничего крикнуть, слова так и застряли у меня в горле. Все люди, ходившие в беспорядке между деревьями, остановились и теперь смотрели прямо на меня. Все это происходило в полнейшей тишине, какая может быть только в лесу летом перед рассветом. Такое их поведение продлилось не больше минуты, затем они нестройными колоннами двинулись из леса в нашем с Семой направлении. Я обернулся, приготовился бежать, даже схватил своего друга за рукав, чтобы тащить его за собой, но я буквально остолбенел, когда увидел, что на берегу и вокруг нашей палатки стоят точно такие же люди, полуголые, все в какой-то грязи и ни один из них не производит ни звука.

Люди из леса окружили нас, но приблизиться не посмели, я сомневаюсь, что им помешал мой нож, но что им помешало мне не ведомо. Так или иначе, они стали ходить вокруг нас, нестройно, невпопад, опять без всякой системы, только теперь вокруг меня, так и держащего своего спящего друга за рукав. Тут произошло то, чего я никак не ожидал, Сема повернулся ко мне, я успел обрадоваться, но взглянув ему в лицо, я понял, что это было преждевременно. Его глаза были по-прежнему закрыты. Я отпустил рукав его куртки и шагнул назад. Сема быстрым четким ударом выбил нож у меня из руки, а вторым ударом отправил меня в нокаут. Я даже не успел сообразить, да я и не мог ждать ничего подобного от спящего лунатика.

Очнулся я все на том же берегу от того, что солнце слепило мне глаза, а голова беспощадно раскалывалась. Я вспомнил события сегодняшнего утра и ужаснулся, но быстро оглядевшись, я увидел только палатку и никаких полуголых людей. Это меня чуть взбодрило, по крайней мере, мы не попали в лапы какой-то секте, живущей уединенно в этих лесах. Я встал и неуверенной походкой двинулся к палатке, голова кружилась, волнами накатывала тошнота, я подумал, что после этой поездки Семе придется долго проставляться в баре за этот удар. От этой мысли стало немного веселее, тем более, что я дошел до палатки и в ней увидел Сему, спящего, завернувшись в свой спальник.

Я решил его пока не будить, а сам пошел к реке, умылся, развел костер, начал готовить завтрак. Когда завтрак был готов, я снова подошел к палатке, заглянул внутрь и весело прокричал: “Подъем, Тайсон, жрать подано!”, я решил, что это прозвище теперь надо закрепить за Семой, ибо вырубил он меня действительно мастерски. Но реакции с его стороны не было, тогда я залез по пояс в палатку и стал тормошить моего друга через спальник. Но тут я заметил, что снизу спальника проступают какие-то темные мокрые пятна, еще не понимая ничего, я аккуратно расстегнул молнию и увидел, что из живота моего друга торчит его любимый складной нож. Рывком я вывалился из палатки и отполз от нее на несколько метров. Я был в панике, я не знал что делать, словами описывать мое состояние бессмысленно, да и скорее всего такие слова не подобрать вовсе.

Я кое-как заставил себя подойти обратно к палатке и пощупать пульс, но это было бесполезно, мой друг был мертв и уже начал коченеть.

Потом у меня был как будто нервный срыв, я вскочил на ноги и побежал, бежал долго, сейчас я вспоминаю это и понимаю, что сделал пару петлей по лесу, но тогда мне было все равно. Я бежал, падал, когда не мог уже бежать шел, затем плелся, чуть не падая, и не понимал, зачем я это делаю, только найдя нашу оставленную машину, я свалился рядом с ее колесом и зарыдал, рыдал долго, может час, может два. Более-менее пришел в себя я только глубокой ночью.

Затем я вызвал милицию и скорую, я не боялся, да и мне как-то в голову не приходило, что меня могут обвинить в убийстве. В общем-то, так и получилось, меня много вызывали на допросы, но потом почему-то решили мне поверить, я рассказал всю историю целиком, ничего не утаивая. В итоге все списали на несчастный случай, вроде как мой друг сам зарезался ночью в приступе сомнамбулизма. Мне же посоветовали обратиться к психологу, потому что никаких следов никаких людей ни на берегу, ни в лесу милиция не нашла, но списала все на то, что мне померещилось в предрассветной мгле, а остальное я придумал или галлюцинировал.

Я очень сложно переживал все то, что случилось, много думал об этом. Но все равно у меня нет ни одного ответа на вопросы: кто были эти молчаливые люди, почему они, а я не сомневался, что это они, убили моего друга, а меня не тронули, почему, в конце концов, меня не посадили за убийство, связей в таких органах у меня нет, поэтому для меня это тоже загадка.
♦ одобрила Совесть
16 марта 2014 г.
Автор: Radmira

«Есть в дикой Нарымской тайге странные места, где путнику в конце дня открывается иной мир... Не сразу. Сначала все привычно и обычно: высокоствольный сосновый древостой сменяется нарядным лиственным лесом; потом, на подходе к гнилому приозерью, начинается темное еловое царство. Дремуч и мрачен старый, бестравный, забуреломленный бор. На нижнем его краю, почти у самого болота, возвышается на бугорке, словно божье благословение, одинокий красавец-кедр. Около него, вдоль валежины, угадывается узкая полустертая тропка, непонятно кем натоптанная — на много километров вокруг, в какую сторону не поди — ни селения, ни зимовья.

И вот приходит ночь — ни черная, ни белая, скорее сумеречная, наполненная клубами ватного тумана. Все вокруг теряет свою дневную трехмерность. Если лечь на хвою и замереть лицом к звездному небу, то как будто замираешь в полусне-полуяви. Вдруг тишина становится живою, тебе уже хочется бежать куда глаза глядят, подальше от ночного неуюта. Предвкушение тайны не радует, а пугает и тревожит. Но место не отпускает, сковывая страхом суставы рук и ног».

Именно такими словами, захлебываясь от восторга, рассказывал мне мой новый знакомый о каком-то месте в тайге. Он отчаянно надеялся, что мне понравится его рассказ, что он меня не разочарует, увлечет. Он горячо просил меня пойти с ним по той тропинке, которая вела от болота в еловую чащу, и посмотреть, что там. Не проняло меня. Ну не хотел я тащиться в такую даль сначала на машине, потом пешкодралом по бурелому.

А через три дня он вернулся...Долго не говорил со мной, не смотрел на меня, а потом как прорвало! Рассказывал сбивчиво, торопясь, заглатывая слова. Он очень хотел услышать от меня о том, что он сбрендил, что он псих, что такого не бывает. Это было бы для него лучшей наградой за пережитое, счастьем, облегчением.

В 6 утра он уже стоял на заветной тропинке. Никто с ним так и не согласился проверить, что там, за еловыми лапами, поэтому он был один. Тропинка была узкой, она изгибалась между елями, как змейка. Было темно, как ночью. Через час с небольшим он вышел на огромную поляну. И не поверил своим глазам! Перед ним было какое-то селение: длинная улица с деревянными высокими заборами и настоящими теремами. Вдоль улицы ходили туда-сюда люди в странной одежде: старорусские рубахи на мужиках, на бабах сарафаны. Пастух гнал коров мимо его застывшей в ступоре фигуры. Машинально он протянул руку и дотронулся до коровы — покачивающийся тугой бок, теплый. Корова недовольно обернулась, пошла дальше. Народ потянулся к большой избе с крестом. Он тоже увязался с ними. Когда высокий дед с длинной седой бородой начал что-то говорить, за руку его кто-то тронул. Обернулся — древняя старушка.

— Всех сгубили, демоны, сгубили, насмерть сгубили. За веру истинную погибли, сгинули...

Старушка вывела его из избы за руку. Стала тыкать во все стороны скрюченным пальцем:

— И Филарет сгинул, и Амвросия они, и сына, Васюшку, не сберегла...Посмотри — нет ничего — молельню сожгли, дома разрушили, а народ — кого за веру в тайгу Нарымскую, а кого и смертию...

Сморгнул — старуха пропала. Вокруг были старые обгорелые бревна, разбросанные в страшном беспорядке. Люди исчезли, деревня пропала. Жидкое, холодное пламя ужаса прокатилось по телу, его как будто парализовало. Стоял и пялился на развалины. Вдруг у правого уха он почувствовал горячее дыхание: «Все сгинули... Амвросий, Филарет, Семен Кривой, и Васюшка мой, Васюшка...» Ноги отпустило, он ломанулся через пепелище к тому месту, где была тропинка. Отмахиваясь от качающихся еловых лап, он мчался, не разбирая дороги...Откуда-то из лесных глубин доносилась человеческая речь — странная, отрывочная, не далекая и не близкая... Слова звучали непривычно, незнакомо, но кто-то сразу переводил их на понятный язык, складывая в странные, незавершенные фразы, словно из древних песен.

«В большом селении на конской гриве проживаем мы...»

«На том увале олени пасутся...»

«Духи исподней стороны около нас ходят...»

И вдруг прорывалось плаксивое: «Васюшку не уберегла!»

В мужские разговоры вплетались женские голоса, детский смех, доносился шорох шагов, лай собак, мычание коров — будто рядом с ним существует другая жизнь, похожая на земную, но с другим предназначением.

К утру посторонние звуки растворились в комарином звоне. Окрестный лес и все вокруг приняло привычный вид. Он вышел на заплетающихся ногах к машине, проплутав по лесу сутки. Дотянул до ближайшей деревни, и там свалился под ноги старику остяку.

Тот остяк и рассказал, что за болотом жили староверы, но «красные демоны» разрушили деревню, потому что люди оказали сопротивление. Многих увели с собой валить лес, а старейшину один демон убил крестом по голове. Одного молодого парня подожгли, старуха кинулась к нему, так и сгорели вместе.

— Знаю, Васюшкой звали... — прошептал горе-исследователь.

Слушать его сбивчивый рассказ было страшно — на дне его глаз полыхал ужас. Вскоре он уехал из тех мест. А я каждый день вижу величественную, темную стену тайги. Кто его знает, может, рассказанное было правдой...
♦ одобрила Совесть
9 марта 2014 г.
Автор: Radmira

Существует множество историй о полянах дьявола, или чертовых кладбищах, где выжжена земля, где погибают птицы, животные и люди. География подобных мест весьма разнообразна. И в каждой местности «хозяину» дают свои имена. Как колдовской цветок в ночь на Ивана Купалу, эти образы подстегивают воображение. Минувшее, настоящее, будущее — все равно — сказки, мифы, легенды о таких местах остаются почти неизменны. И, как самый загадочный образ возникает окутанная туманами сказочная тайга...

Но под пеплом времен тлеет немало углей, которые, как показывают наши дни, вполне легко можно раздуть.

Есть такое «гиблое место» и в лесах на Урале. Местные жители зовут хозяина чертовой поляны Снаненом и верят в него безоговорочно. Живет Снанен на поляне где-то далеко в тайге. Есть там озера с кристально чистой водой, окруженные непроходимыми дебрями, куда даже егери редко заходят. Водятся там лоси, кабаны, медведи.

Раньше в тех местах были хутора, но местные жители давно перебрались поближе к другим людям. Один из бывших хуторян и рассказал новому егерю о так называемом логове Снанена: это круг 50-60 метров, там голая, выжженная земля, на которой валяются скелеты животных и птиц; стоящие вокруг поляны деревья обуглены, ветви их напоминают черные, обгорелые культи, которыми они сцепились в жутком хороводе; на середине страшной поляны зияет дыра, куда проваливаются животные, по глупости забредшие туда. Пообедав, дыра «выплевывает» кости.

Новый егерь оказался молод и любопытен. С наступлением осени он решил разыскать сказочную поляну. Первое, что он сделал — поговорил с егерями. Но люди, с которыми он беседовал, впервые слышали эту «сказку». Нашелся лишь один (пожилой, кряжистый мужчина, похожий на древнего викинга), который работал в этих местах уже 11 лет и слышал про выжженную поляну, но сам ее никогда не видел. Егерь, на место которого он пришел, пропал без вести в тех местах.

Старый егерь согласился помочь новичку отыскать поляну Снанена. Поиски заняли около 2 недель. Они уходили в лес, как только рассветет, и возвращались в темноте, не солоно хлебавши. Старик-хуторянин не дал никаких ориентиров, заметил только, что рядом с гиблым местом люди начинают чувствовать себя плохо. Лишь случай помог найти поляну.

Молодой егерь часто брал в лес свою собаку, немецкую овчарку Сэлму. 25 сентября 2010 года егери наткнулись на завал в лесу и стали обходить его. Сэлма же легла на землю и принялась выть, отказываясь идти дальше. Тогда егерь привязал ее к дереву и мужчины продолжили путь. Пройдя около километра, путники заметили просвет, похожий на след от вырубки. Неожиданно на пути вырос огромный валун. Он был похож на искусственно вытесанный и имел высоту около 2 метров и метр в окружности. Это был почти правильной формы цилиндр. Вверху был вырезан диагональный крест, а под ним — латинская буква С. Поневоле пришла мысль о пресловутом Снанене. Парень достал компас и обнаружил, что стрелка беспорядочно вертится вокруг своей оси. Взглянул на часы мобильника — они показывали странное время: 7 часов, 15 сентября 2300 года. Механические часы на руке второго егеря показали 8-15. Между тем время должно было близиться к полудню.

Молодой егерь достал фотоаппарат, чтобы запечатлеть цилиндрический камень. Лишь только он нажал кнопку, как все вокруг изменилось, ожило, зашевелилось, завозилось. Небо потемнело, вздохнуло, словно перед грозой. Высокие сосны заскрипели, посыпая незваных гостей хвоей, хотя ветра не было и в помине. Голова у молодого человека закружилась, стало нечем дышать, как будто воздух исчез. Его спутник, похоже, чувствовал то же самое:

— Уходим... — прохрипел он.

Но парень решил не поддаваться страху и панике. Ощутив прилив воздуха в легкие, он сказал, что пойдет дальше один. Договорились, что дед подождет его у цилиндра. На всякий случай он оставлял по пути зарубки. Углубившись в лес, смельчак стал замечать обуглившиеся деревья. И вот, наконец, поляна. Почти квадратная. В углах «квадрата» — каменные столбы. Земля на поляне покрыта грязью и пеплом. В середине виднелась яма, а над нею клубился дымок. Стало холодно, пошел снег. Молодой человек продрог мгновенно. Поднял глаза к небу — ярко светило солнце. Снег шел только внизу. Он взял в руки предмет, валявшийся рядом — это оказалась кость какого-то животного — и бросил в сторону ямы. Кость до ямы не долетела, рассыпавшись прямо в воздухе. Достав из рюкзака колышек для палатки, снова метнул. Колышек упал, не долетев до ямы и завертелся волчком. Вспыхнуло небольшое пламя, и колышек исчез. Егерь не чувствовал страха, он был как будто пьян. Решил вернуться к коллеге, ведь теперь он герой — координаты аномальной зоны были определены. Он развернулся спиной к яме и попытался идти, но ноги словно весили по 100 килограммов каждая. Сознание помутилось, дышать стало очень трудно. Захотелось спать. Молодой человек из последних сил обернулся — около ямы стояло скрюченное существо в каких-то рваных обносках. Веки стали опускаться... Он ухватился за остатки сознания и сил, рывками, помогая ногам руками, выпал за границу, обозначенную столбами. Обернулся. Тихо покачивались сосны, шелестела трава, стучал дятел... Поляны не было.

У валуна его ждал мирно похрапывающий егерь. Парень разбудил его, и, ничего не объяснив, потащил прочь от гиблого места. Чем дальше он удалялись, тем лучше он себя чувствовал. Небо было светлым, настроение улучшалось, страх проходил. Вот только Сэлму они так и не нашли. На месте, где была привязана собака, никого не было.

Через месяц к молодому егерю приехал армейский друг, журналист по профессии. Снова решили искать поляну. Но, исходив много километров вокруг того места, не нашли ничего, кроме останков бедной Сэлмы. Обугленные кости в ошейнике с именем.

Старожилы говорят, что Снанен не так прост, и часто перетаскивает свое логово с места на место.

Мифы, легенды можно отбросить в сторону, пренебречь ими и как-нибудь по-научному объяснять местным жителям подобные явления. Но в легендах и поверьях порой в неискаженной форме хранится язык, история, нравы и душа народа.
♦ одобрила Совесть