Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В КВАРТИРЕ»

11 ноября 2015 г.
Кто-нибудь знает, что такое предчувствие смерти? Мне, скажу, приходилось с этим сталкиваться. И, как правило, всякий раз оно оправдывалось. Леденящая, тягучая тоска накатывает, чувство потери, скорби. Невыносимый внутренний холод — это ощущение я ни с чем не спутаю.

И вот оно вновь меня посетило. Нашла тоска, я не хотела ни с кем разговаривать, но четко знала — кто-то должен покинуть этот мир. Самое страшное в этом чувстве было то, что я ощущала его совсем близко. Я чувствовала его рядом, и оттого мне казалось, что должно это произойти с кем-то из моих родственников или друзей. Длилось это мучение три дня до той самой ночи.

Легли спать. Я на диване, муж на полу — ему было жарко. Спокойно уснули. И вот ночью я просыпаюсь. Смотрю — четыре утра. Совершенно не понимая, что меня разбудило в такое время, я приподняла голову и начала осматривать комнату (плохая привычка, скажу вам). И тут вижу, как от стены идет в мою сторону мужской силуэт, серый, едва различимый. Ссылаясь на темноту и не привыкшее к ней зрение, решила, что это муж. Силуэт, тихо пройдя мимо меня (на тот момент я почему-то не обратила внимания на отсутствие звуков), подошел к балкону. Думаю — покурить пошел. Говорю ему: «Не открывай балкон, замерзну». А тот постоял молча у балкона и сел у моих ног. Посидел немного и двинулся обратно, в сторону стены. И тут я удосужилась посмотреть на то место, где спал муж. И он там спал! Самым странным было то, что я даже не испытала страха. Возможно, спросонья так ничего и не осмыслила.

Через два дня жители нашего подъезда ощутили неприятный запах разлагающегося мяса. Откуда этот запах, никто, естественно не понимал. И оказалось, что это наш сосед умер три дня назад ночью. Стояла сильная жара, труп стал быстро разлагаться. А комната, где спал сосед, была как раз смежная с нашей.
♦ одобрил friday13
7 ноября 2015 г.
Прочитав эту историю, я вспомнила один случай из детства.

До восьми лет я жила в старом деревянном доме. Три комнаты, крохотная кухня, из удобств — туалет на улице и баня в огороде. В общем, можно представить мою радость, когда отцу наконец-то дали на работе ордер на двухкомнатную квартиру в новостройке. Пятый этаж, лифт отсутствует, зато есть огромная ванная и теплый сортир. И моя собственная светлая комната, которую не надо ни с кем делить.

Конечно, родители, как водится, устроили шумное новоселье. Меня по причине нежного возраста отправили спать, а гости веселились в зале и на кухне. Уснуть мне не удалось: пьяные выкрики и громкая музыка на колыбельную ну никак не были похожи.

Среди всей этой какофонии я едва расслышала стук в окно. Первая мысль — ну стучат, ну и фиг с ним. Буквально через секунду я подскочила на кровати, прижимаясь к стене. Я живу на пятом этаже! Кто может так назойливо колотить в оконное стекло?! Тут же вспомнились все прочитанные и услышанные страшилки, я уже нарисовала в своем воображении образ жуткой нечисти, похищающей по ночам маленьких девочек.

Трусливой я не была никогда, поэтому, собравшись с духом, подкралась к окну и отдернула штору.

За стеклом в вечерних сумерках маячила темная лохматая голова, которая с упорством дятла билась лбом в стекло. Я заорала так, что перекрыла даже оглушительную музыку из магнитофона, под которую родители и гости радостно выплясывали на кухне. Взрослые тут же примчались на мой вопль, меня подхватила на руки мама, а отец распахнул окно и, ухватив лохматую нечисть за патлы, втащил её в комнату.

Это оказалась... швабра! То есть натурально, деревянная такая дура со щёткой, на которую ещё и были намотаны какие-то тряпки.

Недоразумение прояснилось буквально сразу. Соседи, основательно подзамученные буйным весельем в нашей квартире, решили таким вот оригинальным образом призвать нас к тишине.

Как я не осталась заикой после этого, сама не понимаю. Но с тех пор твёрдо уверена: если ночью кто-то стучит в окно — не спешите пугаться, вдруг это соседи выражают протест громкой музыке. Надо просто сделать потише.
♦ одобрил friday13
6 ноября 2015 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Довелось мне на днях стать свидетелем одной необычной картины. Представьте тамбур в подъезде на первом этаже. В этом тамбуре две квартиры под номерами один и два. В первой квартире скоропостижно умер человек. Умер он в пятницу. В субботу у него похороны. А в квартире под номером два в эту же субботу празднуют свадьбу. И поменять-то ничего нельзя. Нельзя подойти к усопшему из первой квартиры и, дружески тряся его за плечо, сказать: «Товарищ, не могли бы вы воскреснуть на один день? А то тут у соседних товарищей свадьба сегодня. А вы своим, простите, печальным видом в двусмысленной позе весь вид портите». Ровно так же нельзя сказать гостям из второй квартиры, прилетевшим и понаехавшим черт-те знает откуда: «Извините, гости дорогие, сегодня не можем. Вот, перед покойным неудобно. Вы уж летите назад домой, а дней так через сорок тогда назад к нам. Нет, ну подарки вы можете оставить, что уж их таскать туда-сюда, особенно вон те белые конверты, которые у вас в пиджаках спрятаны...»

Да... Вот таким вот непостижимым образом они и разошлись. Покойного из первой квартиры медленно и чинно унесли в последний путь под надрывный плач жены и дочки, который слился со звонким и радостным звуком клаксонов из прибывших к подъезду вульгарно разукрашенных лентами машин. И только взгляд отца невесты, встречавшего дочь в подъезде с караваем и бессмысленно пинавшего валявшуюся на полу подъезда зеленую еловую лапу, был каким-то отрешенным и печальным. А хотя, быть может, мне показалось. Я наблюдала за происходящим, глазея в окно кухни в родительской квартире. А мама еще не успела вымыть на зиму окна...

И такое бывает. Кто скачет, а кто плачет... Вакханалия какая-то.

Ну да ладно. Собственно, вот сама история.

Умершего дядю я знаю. Это отец моей подруги. К слову сказать, семью брачующихся я тоже знаю, но, опять же, мы не об этом. Покойный был человеком военным, тяжелого, сурового характера. Никому в доме спуску не давал, даже собаке. Ну, о нем либо хорошо, либо хватит. А вот двумя этажами выше той самой злополучной первой квартиры живет еще одна моя подруга, зовут её Ирина.

И вот позавчерашним вечером позвала она меня к себе. У её дочери скоро день рождения (ну вот, опять про праздник), и мы обсуждали разные мелочи (дома праздника не будет). В общем, время пролетело, я засобиралась домой. Ирка изъявила желание меня проводить, мы вышли на улицу, закурили. В этот самый момент за железной дверью подъезда что-то с шумом бухнуло. Что-то большое и, судя по всему, довольно тяжелое. И голоса. Ну мы, прикинув, что это какой-нибудь поздний пьяный, на всякий случай отошли подальше. Дверь открылась, и каково же было наше удивление, когда мы увидели в проеме Аньку, в буквальном смысле слова катившую перед собой здоровое серо-коричневое кресло. Сзади Ани, пытаясь помочь и постоянно мешая, путалась ее мама.

— Привет.

— Привет.

— А куда кресло-то, Ань? На ночь глядя...

— На мусорку.

Сердобольная Ира предложила дамам просто оставить кресло на углу дома, авось кто подберет, но две мадамы в один голос выдали категорическое «нет» и покатили его в сторону свалки.

Вообще, картина была красочная, скажу я вам. Вечер, кресло, дамы в черных платках, это кресло катящие, учитывая, что с момента похорон и девяти дней еще не прошло.

— Ремонт, что ли, затеяли на ночь глядя? — спросила я, когда Аня остановилась с нами покурить.

— Да какой там ремонт, — невнятно проговорила она, держа зубами сигарету и роясь в карманах в поисках зажигалки. — Достал он уже в этом кресле сидеть! И днем и ночью, как проходишь мимо его комнаты, так оно скрипеть начинает. А по ночам ходит он там взад и вперед, то сядет в него, то встанет, то вздохнет там, а один раз как заорет ночью: «Анька! Открой мне дверь!» А в ночь после похорон мать в туалет пошла. Дверь в комнату открыта была, мама обернулась, а он в кресле своем... Сидит, в трико, в майке, как будто не умирал, на руку облокотился, словно дремлет... Я ей скорую вызвала — с сердцем плохо было. Вот и решили — сколько можно. Нравится ему в этом кресле сидеть, пусть вон идет за ним и сидит там.

Я подавила в себе жуткое желание сострить, спросив, что будет, если завтра утром, открыв входную дверь, они увидят перед собой это злосчастное кресло, и зычный голос из ниоткуда вдруг произнесет что-то вроде: «А ну, куры! Как выкатывали, так и закатывайте!» Потому что на этот подъезд в этом месяце неуместного веселья все же хватит.
♦ одобрил friday13
6 ноября 2015 г.
Это произошло летом 1999 года, мне тогда было 6 лет, но события той ночи я помню, будто это произошло вчера. Заранее скажу, что я никогда не была впечатлительным ребенком, страшные фильмы в детском возрасте для меня были под запретом, тогда я смотрела лишь мультики да читала простые и добрые детские книжки.

Как говорится, ничто не предвещало. Прошел обычный день, насколько он бывает обычен в 6 лет. Родители уложили меня спать, и я, уморенная за день детскими забавами, довольно быстро уснула. Но планам проспать до утра не удалось свершиться. Меня разбудили электрический свет моего ночника и звук работающего телевизора (все это стояло как раз напротив софы). Помню, что, открывая глаза, я подумала что-то вроде: «А чего это родителям не спится, и почему они смотрят телевизор у меня в комнате, в зале ведь удобнее». Однако, продрав свои маленькие глазки, вместо родителей я увидела двух абсолютно мне незнакомых субъектов, которые сидели перед софой на моих деревянных детских стульчиках (знаете, в садиках такие были раньше) спиной ко мне и смотрели телевизор (а там, как сейчас помню, «Зена — королева воинов» шла).

Находясь в легком шоке от происходящего, я заметила, что сидящие-то никак на моих родителей не походят: длинные светлые или седые волосы, довольно крупное телосложение, да еще в каких-то нелепых цветастых халатах. Тут до меня дошло, что телевизор включен, свет тоже, непонятные дядьки в комнате есть, а родителей поблизости не только не наблюдается, да еще и не слышно. И тут мне стало страшно, любопытно и жутко одновременно. В детстве я часто путала сон с явью, поэтому тихонечко стянула с пальчика колечко (такие продавались с жвачками по рублю) и осторожно пропихнула под подушку, не сводя при этом глаз со странных субъектов. Но тут случилось то, чего я дико боялась: они стали поворачиваться ко мне. Как же страшно мне стало... Прежде, чем они успели обернуться, я закрыла глаза и изо всех сил стала изображать спящую, но сквозь закрытые веки видела, как в комнате выключился свет. Но и тогда я не осмелилась открыть глаза или пошевелиться. Так и пролежала, пока не заснула.

Утром колечко нашлось под подушкой, но стульчики стояли у стены, а не у софы. На мои вопросы о том, кто к нам ночью приходил, мама сказала, что никого у нас быть не могло, что все ночью спали и ничего не слышали. Больше такого не повторялось. И, надеюсь, не повторится.
♦ одобрил friday13
31 октября 2015 г.
Автор: Marvin

Вам когда-нибудь снился подобный сон: ночь, вы один в собственной квартире, стоите в коридоре в кромешной темноте, все двери в комнаты закрыты, вы пытаетесь нащупать рукой выключатель, чтобы включить наконец свет, наконец, нащупываете, нажимаете в положение «вкл.», но ничего не происходит, и вы мечетесь по коридору в поисках двери в другую комнату, чтобы включить свет хотя бы там, открываете дверь, находите злосчастный выключатель, но и это не помогает, свет не включается, а тьма начинает давить со всё нарастающей силой? В этот момент в душу закрадывается чёткое ощущение, что в темноте вы далеко не одни и чья-то пара глаз пристально наблюдает за вами из самого тёмного угла комнаты. И вот, когда давление на психику становится поистине невыносимым, вы просыпаетесь в холодном поту, лёжа в своей кровати всё в той же темноте, вскакиваете на ноги и бежите к выключателю. Включаете, наконец, благодатный свет и ещё полчаса не можете унять дрожь во всём теле, а осадок от кошмара и вовсе остаётся с вами на весь день.

У меня такое было. Я знаю, что это такое. Периодически, раз в несколько лет мне снится этот сон, но сон в моей истории не главное.

Всё началось, когда мне было двенадцать лет. Я тогда сильно увлекался разнообразной мистической хренью — вызывал матного гномика, пиковую даму и прочих мелких сущностей. Занятия мои успеха не приносили. Ни разу я не услышал обещанных в интернете матюков поздно ночью, не видел в зеркале никакой пиковой дамы, никто меня не заграбастал в небытие и не перерезал горло, пока я спал. Единственным результатом всего этого страдания хренью стали сны, описанные выше. После года безрезультатных попыток я завязал со всякой мистикой, взялся за голову и обратил своё внимание на более полезные вещи, такие как учёба и спорт.

Шло время, и вот я, семнадцатилетний подросток, остаюсь один в квартире, по причине отъезда родителей на дачу. Сказать, что я был несказанно рад сему событию, ничего не сказать. Это происходило крайне редко и сопровождалось грандиозной гулянкой с моей стороны. И этот раз не стал исключением.

Едва батюшка с матушкой переступили порог дома и за ними закрылась дверь, я схватил телефон и начал собирать народ на пьянку.

Часа в два дня у меня собралось семь тел, каждое из которых принесло с собой «горюче-смазочный материал». Не буду вдаваться в подробности, что и как было, скажу лишь то, что погуляли мы на славу. Гости задержались до позднего вечера. Помню, на часах было без четверти полночь, когда кто-то из парней сказал:

— Слушайте, а ведь сегодня ночь на Ивана Купалу! В этот день нечисть особенно сильна. Можно погадать, духов разных повызывать, сегодня обязательно должны появиться. Помните, как в детстве пробовали, а ничего не получалось? Может, сейчас получится, а?

Народ эту идею поддержал, ну и я заодно, хотя и без особого энтузиазма, так как, во-первых, давно уже не верил во всю эту чушь, а во-вторых, жутко хотел спать — сказывался выпитый алкоголь.

В итоге, по наступлении полуночи мы по разу попытались вызвать матного гномика, пьяного ёжика, пиковую даму (особенно за это дело в нашей компании ратовали девчонки), призрак Сталина, Ленина, Пушкина, Бабу Ягу, домового и ещё хрен знает кого. И что бы вы могли подумать? Вызвали мы кого-то? Ну конечно же нет! Ибо всё это чушь и мракобесие. Под аккомпанемент охов и ахов разочарованные гости потихоньку начали собираться домой.

Народ рассосался лишь к часу ночи. Закрыв дверь за последним алконавтом, я, не медля ни секунды, потопал в свою комнату, разделся и лёг спать.

Мне опять снился этот сон. Опять эта давящая тьма, опять это чувство безысходности, опять это ощущение, что за тобой следят.

Проснулся. Обливаясь потом и трясясь от страха, я вскочил с постели и помчался к выключателю. Тот не работал! Тут я заметил ещё одну странность: тьма кругом была кромешная, прямо как во сне, на улице света тоже не было. Не работал ни один уличный фонарь, в соседних домах не горело ни одного окна, даже на небе ничего не было видно, ни луны, ни тем более — звёзд. В слабой надежде я вышел в коридор и на ощупь отправился к щитку проверить пробки. Как и предполагалось, с пробками всё было в порядке, значит, электричество вырубило на уровне целого дома, а может, и улицы. Волны паники начали накатывать одна за другой — всё это до боли напоминало мой собственный сон. Мне резко захотелось увидеть хотя бы лучик света, хотя бы от самой вшивой 40-ваттной лампочки, но взять его было не откуда.

Трясясь и чуть ли не плача от страха, я поплёлся обратно к себе в комнату, как вдруг услышал у себя за спиной какой-то звук. Я прислушался. Да, так и есть, в кромешной тишине, кроме стука своего собственного сердца, я чётко расслышал тяжёлое, прерывистое, с хрипами и посвистываниями дыхание. Кто-то дышал мне прямо в затылок. Я застыл от ужаса, но уже через секунду на каком-то автомате моё тело ломанулось к двери. Но… та была заперта! Ручка не поддавалась, хотя замков на двери моей комнаты и в помине не было.

Я дёрнул ручку с новой силой — тот же результат. И тогда я услышал его — противное хихиканье, как будто смеялась какая-то сумасшедшая старуха или старик… или ребёнок, в общем, нечто среднее: «Хихихихиих». И весь этот смех чередовался с тяжёлым хрипящим дыханием.

Я начал нащупывать дверь в другую комнату, потом в третью, везде было заперто. Ванная комната и кухня так же были закрыты. При этом каждая моя неудача сопровождалась этим мерзопакостным хихиканьем. И вот, когда не поддалась уже дверь на лестничную площадку, я впервые ощутил весьма болезненный щипок за ногу. Как будто кто-то схватил кожу икры у самого края и сдавил её ногтями. От неожиданности я шарахнулся в сторону и упал, затем пополз и начал щемиться в угол.

И вот я, наконец, увидел его, точнее только его глаза, горевшие во тьме двумя белыми точками, располагавшимися на уровне моих голеней. Затем глаза моргнули и исчезли, после чего меня снова ущипнули за ногу, на этот раз намного больнее; и снова заржали. Только я успел подняться, как по пальцам ног кто-то саданул огромной ногой в тяжеленном башмаке.

Вот тогда-то мои голосовые связки и издали первый внятный крик под сопровождение уже ставшего каким-то дебильным гогота неизвестного существа. И вновь падение. Я выл, полз и плакал, а мои ноги при этом подвергались всё новым и новым ударам и щипкам. Внезапно тварь запрыгнула ко мне на плечо и проскрипела прямо в ухо фразу, которую я не забуду уже никогда:

— Ну что? Поколдовал? — и впилась зубами в мою ушную раковину.

Я попытался оторвать её от себя, даже схватил (на ощупь она была маленькая, мохнатая, но покрытая какой-то слизью и вся извивалась с неимоверной силой), но моментально отпустил, так как существо тотчас вцепилось в мои руки. Удары, щепки, укусы, царапанья осыпали моё тело, не оставляя на нём ни одного живого места. Не могу сказать, как долго это длилось, но мне показалось, что целую вечность.

Обессиленный, я уже практически не сопротивлялся, просто иногда перекатывался на полу, прикрывая ту или иную сторону тела, давая ей «отдохнуть». Отползя и забившись в очередной угол, я вновь увидел эти два глаза-огонька. От них исходило всё то же хихиканье:

— Ихихихи. А с тобой интересно. Хотя, если бы ты сопротивлялся, было бы ещё интереснее. И-хи-хи. Ну что, продолжим?

— П-п-пожалуйста, н-не н-надо, — взмолился я. — Я б-больше т-так н-не б-буду.

— Ихихихихихиих, — залилось чудище, — неееет, так не пойдёт, мне сказали довести тебя до безумия, и я доведу, мне сказали забрать твою душу и отправить в ад, я заберу и отправлю. Хихихих.

Два огня приближались ко мне медленно, твари уже некуда было спешить, ведь её жертва никуда не убежит, а значит, можно растянуть удовольствие. Глаза существа были уже практически перед самым моим носом и я чувствовал трупный запах, исходящий из его пасти, когда внезапно включился свет. Я полусидел на полу, забившись в угол, весь изодранный и избитый в луже собственной крови и мочи. Рядом никого не было. Видимо, свет спугнул тварь. Не веря своему счастью, я моментально уснул там же, где меня хотели убить.

Проснувшись после полудня, я первым делом позвонил родителям и сказал, что на меня напали. Через несколько часов, приехав домой, они убедившись, что моей жизни ничего не угрожает, устроили мне допрос с пристрастием и только после этого отвезли в больницу, где мне наложили около семидесяти швов.

Зашибись поколдовали!
♦ одобрила Совесть
23 октября 2015 г.
Всё это началась ещё в далеком детстве, о котором я помню что-то лет с шести, как пошел в школу. И то — так себе. Говорить я стал очень рано, ходить тоже, гораздо раньше, чем другие дети. Ребёнком, со слов родителей, я был совсем не проблемным — не вредничал, ничего особого не просил, не ныл, болел разве что. Лет так с четырёх меня могли оставить дома одного и знали, что придут обратно в целую квартиру, везде будет погашен свет, игрушки собраны, а я буду спать после своей вечерней порции мультиков.

Но года в 3-4 что-то пошло не так. Сначала я стал рисовать всё только чёрными карандашами. Потом стал играть с двумя воображаемыми «друзьями». Всё бы ничего — у Спока вон написано, что всё это дело ребёнок перерастает. И всё и правда было бы ничего, вот только одного из моих друзей, по словам матери, я назвал кем-то вроде «Азеля», другого — «Азмод» или «Асмод». Вообще, об этом я узнал уже сильно позже, когда мне приснилось кое-что из детства и я стал расспрашивать мать о своих ранних годах.

Тогда мои молодые родители немного забеспокоились, но успокоили себя тем, что такое в норме для моего возраста. О том, что было потом, я узнал из обрывков разговоров родителей и некоторых родственников. В доме сначала стали пропадать предметы или лежали не на своем месте. Дальше — больше, стали слышны всякие звуки по ночам, а потом и днем. Потом стали летать в стену предметы в комнате, где я был, потом во всей квартире. Апофеозом стала моя кровать. Она ЗАГОРЕЛАСЬ сама по себе.

Тут уже и мой отец, материалист, боевой офицер и человек абсолютно непрошибаемый, перепугался, и было решено везти меня к «бабке». Помогло вроде бы. Как оказалось, ненадолго.

А потом был цирк. Вот это я помню абсолютно чётко. В наш городок цирк приехал. И не просто цирк, а очень-очень крутой, с кучей животных и именитых артистов. Отец тогда помог циркачам поставить их тент в городской черте в обмен на билеты для солдат (он о них заботился сильно) и, конечно же, для семьи и знакомых. Нам достались лучшие места прямо у манежа. Я был очень рад, обычно ведь в цирк меня не водили — они и не ездили к нам, да и жизнь в постсоветском пространстве в то время была не самой приятной, особенно в семье честного офицера и тогда ещё неопытного бухгалтера.

Так вот — этот вечер был крайне приятным поначалу. Сладкая вата, лошадки, циркачи в красивых костюмах, смешные и добрые клоуны... Цирк был очень хорош, представление было просто чудесным, пока не пришел черёд выводить на сцену слона. Так вот, это величественное животное вышло на сцену, поклонилось зрителям и начало своё с человеком выступление. А потом я увидел под куполом цирка одного из своих «знакомых». Я увидел даже не силуэт, а дымку, но точно знал, что это они, хотя они уже давно не приходили. Они что-то сказали, и в цирке отрубился свет.

Слону это не понравилось совершенно, и он стал активно показывать своё несогласие, вставал на дыбы, ревел... Трындец усугублялся ещё и тем, что мы сидели в самом первом ряду. Испугались не только зрители и слон, но и дрессировщик. Бедолага кричал, чтобы все успокоились и не пугали животное, но люди стали ударными темпами убегать из цирка, прихватив своих детей, некоторые даже падали с верхних скамеек. Паника, толкучка... Я не очень помню, что было дальше, но чертовщина после этого вернулась в наш дом с ещё большей силой.

Помню только, что меня возили на машине куда-то далеко к какому-то лысеющему дядьке несколько раз. Он что-то со свечками делал, шептал что-то, яйцами катал, и вроде бы опять всё прошло. Начались школьные годы, но их я, пожалуй, пропущу — там нет ничего, что относилось бы к делу.

Сильно позже, лет в пятнадцать, я попал в больницу с воспалением легких. Воспаление было сильным, и я чуть было не окочурился — дней пять лежал овощем под капельницей и почти месяц провалялся в больнице. Вот тогда в одном из бредовых снов я и вспомнил того самого лысого дядьку и его странные манипуляции. Когда меня пришла навестить мать на следующий день, я спросил у нее, было ли это на самом деле. Она сказала, что это и правда было, и быстренько пересказала историю со слоном — мол, я так испугался, что пришлось «отшептывать». Мне это показалось глупостью, и я в шутку спросил, не было ли у нас колдунов и ведьм в роду. Мать сильно переменилась в лице, побледнела, быстренько поменяла тему разговора и ещё быстрее убежала «по делам». Тогда я не придал этому особого значения. Впрочем, ещё несколько раз пробовал говорить с матерью на эту тему, но она вечно уходила от разговора. С отцом же про такое, как я думал, и вовсе не стоило говорить.

Я уже стал забывать про это всё и стал жить обычной жизнью. Однажды я поехал навестить родителей матери в село. Дед был главой колгоспа, служил в ракетных войсках, имел две «вышки» и среднее специальное образование. Вообще, он учился чему-то всю жизнь и сохранял живость ума до самой своей смерти. С этим мужиком можно было поговорить на любую тему — он мог научить стрелять из мелкашки, ставить силки, садить картошку и смотреть за лошадьми с одинаковой легкостью. Мировой был мужик, короче, мне его сильно не хватает. А ещё дед был кладезем всяческих историй. Я и мои двоюродные братья могли часами слушать его рассказы о службе, охоте и о всяких чудесах, которые он успел повидать на своём долгом веку. В том числе и страшилки. Однажды я в шутку, не ожидая серьезного ответа, спросил у деда о том же, о чем спрашивал у матери. Ответ был неожиданным для меня. Его лицо стало сразу каким-то жестким и напряженным. Он сказал всего одно слово — «да» и молча вышел из комнаты, как оказалось, направляясь на чердак.

С чердака дед вернулся с какой-то странной и весьма старой на вид книгой. Там была чёрная кожаная обложка, надпись на корешке была затёрта. Сама же книга весьма неплохо сохранилась, несмотря на то, что, по словам деда, много лет лежала на чердаке. Книга принадлежала ещё его матери, а написана была задолго до её рождения и попала к ней от «чуди». О какой чуди шла речь, я не понял и попросил посмотреть книгу. Уже тогда я хорошо знал английский и весьма сносно немецкий с французским. Но эта книга была написала то ли на каком-то непонятном языке, то ли вообще каким-то шифром. Сейчас, когда я имел дело с тем же японским, я бы сказал, что эти знаки были похожи то ли на иероглифику, то ли на некоторые значки каны, точнее не вспомню уже. Ещё там были какие-то диаграммы и странные узоры, но что они означали, я уж тем более понять не мог.

Долго держать в руках в руках книгу мне не дали. В комнату зашла бабушка, прикрикнула на деда, чтобы тот не морочил мне голову, забрала книгу и быстро куда-то ушла. Дед приуныл и дальше отвечал не очень охотно. На вопрос, что это за книга и для чего она нужна, он ответил только, что «мать с ней людЯм помогала». Как малограмотная крестьянка могла читать латынь и греческий (опять же, после смерти деда нашли книги его матери и нашли Библию и некоторые другие тексты на этих языках) и была грамотнее местного учителя и «городских», было для меня загадкой.

Когда дед умер, я как раз сдавал сессию, и о его смерти я узнал уже после похорон — от меня скрывали. Я был очень расстроен и ужасно подавлен, не вспоминал ни о книге, ни об этих историях. Когда же я стал спрашивать, оказалось, что и та книга, да и другие книги матери деда «пропали и потерялись». Чёрт его знает, что с этим всем случилось. Потом бабушка уже сказала мне лично, что мать деда «колдунья была». Тогда я немного испугался и больше с бабкой на эту тему не заговаривал.

Вскоре у меня в голове стала складываться некоторая цельная картина того, что происходило со мной в детстве и связи тех событий с более поздними историями. Мои подозрения подтвердил позже отец, который внезапно разоткровенничался и сказал, что моя мать тоже «как ведьма», и со смехом добавил, что она в Конотоп на шабаш летает. Мы все посмеялись, но позже из разговора с отцом я понял, что и с матерью не всё чисто. Ей и правда достаточно сильно везло в бизнесе и в работе, с ней приключались некоторые странности. Когда мы заговорили об этом, я тоже стал вспоминать и подмечать некоторые вещи — например, она никогда не носила часов. А когда всё же надевала, то они останавливались или ломались — вплоть до того, что мои электронные «Casio» после того, как она их взяла на пару часов, стали ходить так, будто в сутках 50 часов, а потом и вовсе сломались напрочь.

Ещё помню дурацкую передачу вроде «Битвы экстрасенсов». Там был конкурс в конце — узнайте, мол, экстрасенсорным способом и нарисуйте у себя на листке картинки, которые изображены у нас на карточках. Мать ради смеха сходила за листком и ручкой и нарисовала что-то. На следующей неделе, когда раскрыли, что было на карточке, я вообще остолбенел. Вы ведь уже догадались, что там было изображено? Те самые изображения!

Впрочем, лично для меня вся эта паранормальная галиматья скоро забылась — я был весьма занят подготовкой к поступлению, работами на МАН, олимпиадами, «юными пожарниками» и прочими заботами обычного школьника. Собственно, меня это не трогало достаточно долго — поступление в лучший ВУЗ нашей страны (сомнительное достижение, на самом деле) было пределом моих мечтаний, и я старался, как мог. Получилось. Учёба была не слишком легкая с первых дней, я переехал в столицу из маленького городка, жил в общежитии — словом, оставалось не слишком много времени и сил на рефлексию и самокопания.

На этом пока закончу. Как-нибудь позже постараюсь оформить в отдельную историю всё то, что происходило лично со мной в дальнейшем.
♦ одобрил friday13
В конце четвертого курса меня выставили из общежития за пьяную ссору с комендантом. Во время срочных поисков недорогого жилья мне подвернулся неплохой вариант с коммунальной квартирой недалеко от университета. Недолго думая, я отдал последние деньги за скромную комнату, в которой не было ничего, кроме кровати. Выбирать не приходилось, я был рад тому, что не остался на улице.

Трое соседей по коммуналке — двое мужчин и женщина — оказались одинокими пожилыми людьми. Жили в той квартире они уже довольно давно и дружно, поэтому походили на одну семью.

Егор Степаныч, бывший баянист сельского дворца культуры, был у них заводилой. Периодические совместные ужины с приглашенными гостями — ровесниками моих соседей — часто заканчивались танцами под баянную музыку. Я охотно соглашался ужинать вместе с ними, но после того, как наедался, делал вид, что мне надо заниматься уроками, и уходил в свою комнату, потому что смотреть без тоски на эти кухонные гуляния не мог.

Через пару минут в мою дверь могла постучать Раиса Васильевна, другая соседка, принести на тарелке колбасную нарезку и попросить разрешения еще немного пошуметь на кухне. При этом она лукаво подмигивала, и от нее исходил запах сливовой настойки, которой мои немолодые соседи иногда любили побаловать себя. Раиса Васильевна была, что называется, прикольной бабушкой. Раньше она работала редактором какого-то журнала, поэтому была знакома с самыми разными людьми. Многие из них до сих пор поддерживали с ней хорошие отношения и регулярно заходили в гости. Всех своих друзей она называла корефанами. Она и меня так звала.

Самым серьезным соседом был Анатолий Витальевич. В отличие от Егора Степановича и Раисы Васильевны, после выхода на пенсию он продолжил работать. Вахтером в детской художественной школе. Несмотря на всю внешнюю солидность и важность, которую он придавал своей походке, Анатолий Витальевич мог быть довольно душевным человеком, особенно после двух бокалов сливовой настойки.

Все трое относились ко мне очень хорошо. Поначалу я старался избегать общих ужинов и разговоров на старческие темы, но потом просто влюбился в пиры, устраиваемые Раисой Васильевной, и не заметил, как стал частью коммунальной семьи. «Эй, корефаны, кто есть собирается — милости прошу!» — кричала она из кухни. Первым обычно приходил Егор Степаныч. Потом подтягивался Анатолий Витальевич, деловито усаживался за свой стул и заворачивал полотенце за ворот рубашки. Мне иногда требовалось персональное приглашение: у себя в комнате я часто сидел в наушниках и ничего не слышал. Приходил кто-нибудь из гостей — я неизменно ссылался на уроки и шел к себе в комнату во избежание расспросов о том, когда же я, наконец, найду себе невесту. Через какое-то время ко мне по привычке заходила Раиса Васильевна, приносила на тарелке колбасную нарезку с хлебом, будто я ничего не ел, дышала на меня сливовой настойкой и, как всегда, просила прощения за то, что они шумят на кухне.

Прошло полгода. Я привязался к своим жизнерадостным соседям и поправился на несколько килограммов благодаря кулинарным талантам старушки из комнаты напротив. Зимой я уехал на подработку, оставив комнату за собой.

Два месяца вне дома пролетели незаметно. Я соскучился по коммунальным застольям и возвращался домой с улыбкой на лице. Я открыл дверь квартиры своим ключом и услышал, что на кухне кто-то разговаривает. За столом сидели Егор Степаныч, Анатолий Витальевич и еще двое незнакомых мне мужчин. Я поздоровался и сказал, что присоединюсь к ним чуть позже, как только переоденусь.

Я зашел в свою комнату и начал выкладывать вещи из чемодана. Минуту спустя в дверь постучали — это была Раиса Васильевна. Я был рад ее видеть. «Ну, ты что, корефан, даже не обозначился?» — улыбаясь, спросила она. Я ответил, что не видел ее на кухне. «Ты давай переодевайся и приходи к нам», — сказала она и по-дружески хлопнула меня по плечу. Через какое-то время я зашел на кухню.

«А где Раиса Васильевна? — спросил я. — Только что звала меня на кухню, а сама ушла». Никто не ответил. Все смотрели на меня странным взглядом. Анатолий Витальевич прокашлялся и произнес: «Раису Васильевну-то… Схоронили мы ее, в общем, две недели тому назад». Я хотел что-то сказать, но осекся, когда увидел на подоконнике ее старую фотографию с черной лентой в углу. Рядом стояла рюмка водки, на ней лежал кусок хлеба.

На следующий день я съехал из коммунальной квартиры.
♦ одобрил friday13
Наверняка Вы замечали хоть раз, что Ваши домашние питомцы следят за кем-то в пустоте. Сколько помню, кошки мои или знакомых частенько пучеглазили на невидимые объекты, принюхивались или шипели. Я никогда не придавала этому особое значение.

Около 7 лет назад у меня появилась трехцветная кошка Мася. Кошка мне досталась с «помойки», с крайне пакостливым характером. Просто когда я ее увидела, я поняла, что это именно моя кошка. По приходу домой на протяжении года меня ждала одна и та же квартира: опрокинутые цветы, разодранная макулатура, разграбленное мусорное ведро… Любые мои меры не приносили плодов.

Странности у котенка тоже были. Например, сидя в своем любимом домике в уголочке, она ласково мурлыкала, будто ее кто-то наглаживает. Бегала за невидимым существом по всей квартире, и казалось, будто кто-то с ней играет в мышку на веревочке. Иногда выгнется колесом и шипит на темноту в коридоре, а потом бросится с характерными боевыми кликами в темноту.

Когда Масе было около двух лет, она выпала из окна. И не просто так, а будто ее толкнули. Очень долго мы лечились, и после этого ее как подменили. Она стала озлобленная ко всем, кроме меня, часто кидалась в пустой темный коридор. Бывало, сидишь вечером, читаешь книгу — она лежит, мурлыкает рядом, вдруг соскочит, начинает рычать и убегает в коридор, откуда становятся слышны звуки битвы. Когда я за ней иду, она просто садится в угол, уставится в точку, рычит. Иногда невидимая точка начинает движение, и незамедлительно от Маси следуют ответные выпады в сторону невидимого объекта. Когда в квартире гремит посуда, хлопнет от сквозняка дверь, скрипнет половица, громко засмеются соседи — Мася впадает в боевую позу и спешит на разборки к источнику звука.

Однажды вечером у нас во всем районе отключили электричество из-за аварии, я дома осталась одна. Делать нечего, и я, как в старину, при свете свечки читала книжку, как вдруг услышала четкие шажки с кухни до коридора. Было ощущение, что маленький ребенок быстро топает. Мася зарычала и сорвалась на разведку. Привыкшая к ее выпадам, я продолжила свое занятие. Через пару минут кошка вернулась. Но тут появились шаги примерно с того же места, где закончились, и быстро затопали по длинному коридору в сторону большой комнаты, где я лежала. Мася с еще более агрессивной стойкой убежала на защиту. Вернувшись всклокоченной, она как-то странно смотрела на меня, не переставая тяжело дышать. Только я захотела ее взять и погладить, как шаги раздались вновь, уже на пороге моей комнаты. Кошка зашипела, выгнула спину, стала похожей на большую распушенную колючку. Мне стало жутко, ведь в данном случае я не могла найти логичное объяснение звукам приближающихся шагов. Мася, не отходя от меня ни на шаг, шипела с удвоенной силой, переходя на хрип. Я уставилась на порог, как вдруг нечто невидимое запрыгнуло на край дивана, на котором я лежала. На мягком пледе оставались четкие следы от невидимых ножек. Кошка резко кинулась в сторону следов, и началась ужасная битва — как будто дерутся две кошки, только одну ты не можешь видеть. В этот момент включили свет, и битва прекратилась. Мася долго сидела рядом со мной и строго сопровождала меня в тот вечер по квартире.

Теперь в моей квартире свет горит всегда и везде, а если где-то перегорает лампочка, я слышу шлепающие торопливые шаги в мою сторону и вижу вздыбленную шерсть моей защитницы.
♦ одобрил friday13
21 октября 2015 г.
Автор: Александр Матюхин

Мне просто не нравится тратить лишние минуты. Может быть, для вас жизнь — это нечто эфемерное и гипотетически бесконечное, но я так не считаю. Моя жизнь состоит из минут. И они, знаете ли, очень быстро уходят. Особенно когда не умеешь адекватно ими распоряжаться.

Мой отец пропил двухкомнатную квартиру: он не мог контролировать не только свое время, но и финансы и, что самое важное, не сумел вовремя распорядиться здравым смыслом.

Время точно такая же валюта, как деньги. Потратишь зря, растеряешь, не уследишь — считай, что обанкротился. В этой жизни все необходимо контролировать. Иначе тебя найдут на автобусной остановке предрассветным зимним утром, а твои руки придется поливать кипятком, потому что за ночь они вмерзнут в лед на тротуаре. Я сам не видел, но мама рассказывала. Ужасное, должно быть, зрелище.

В мире все конвертируется. Время, деньги, мозги — все это можно обменять на жизнь. На нормальную, адекватную жизнь. Денег у меня немного. Пенсии по инвалидности хватает, чтобы покупать еду, оплачивать интернет и иногда баловать себя шоколадными конфетами. Мозги вроде бы есть. А вот время — главный фактор риска. Его невозможно заработать, его нельзя обменять на что-то или даже выпросить или украсть. Время неумолимо убегает. И это меня беспокоит больше всего.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
21 октября 2015 г.
Автор: Максим Кабир

Сергей кончил и почти сразу же уснул. Таня, все еще ощущая внутри себя неудовлетворенное до конца пульсирование, села на кровати и спустила ноги на пол.

Холодный линолеум неприятно обжег босые пятки. Небольшой облезлой батареи не хватало, чтобы согреть просторную залу «сталинки», и на чувствительной коже Тани выступили мурашки. Храп Сергея окончательно отрезвил ее от слишком быстро закончившейся близости, а далеко не комнатная температура выветрила алкоголь. Зябко поеживаясь, она огляделась по сторонам.

Единственным источником света был фонарь за окном, и его расплывшийся желток превращал комнату в больничную палату без единого признака уюта. Вся мебель — кровать да принесенный из кухни стул, причем кровать стоит не у стены, а в самом центре комнаты.

В детстве Таня ни за что бы не уснула на такой кровати. Она всегда подбиралась к настенному ковру, чтобы во сне рука не свесилась с постели, туда, где до нее могут добраться существа, обитающие под кроватью. И сейчас, в двадцать три года, она вряд ли сможет заснуть здесь без ста граммов. Но водку они выпили, Сергей захрапел, и теперь ей придется свыкаться с этой квартиркой.

Таня нащупала в темноте мужскую футболку и натянула на себя. Поискала ногами тапочки. Ступня врезалась в стул, и он едва не перевернулся со всем, что на нем стояло: пустой бутылкой из-под «Хортицы», тарелкой с поржавевшими яблоками, банкой с недоеденной килькой. Девушка успела подхватить накренившуюся бутылку и по собственной реакции убедилась, что трезва.

И что же ей делать, трезвой, одинокой и замерзшей, в этом доме?

Сергей, конечно, соврал, что переехал сюда после смерти бабушки. Он вообще не жил здесь, иначе как объяснить отсутствие гардероба с его одеждой, компьютера с телевизором и вообще половины вещей, необходимых нормальному человеку? Таня догадалась, что с того дня, как бабушку вынесли отсюда ногами вперед, квартира пустует, а Сергей использует ее лишь для свиданий с девушками. Кровать для недолгого секса, и стул, чтобы поставить на нем водку, — что еще надо живущему у родителей двадцативосьмилетнему парню?

С Сергеем она познакомилась на дискотеке полтора месяца назад. Все как обычно: танцы, коктейли, провожание домой. Она не планировала продолжать с ним отношения, но случилось непредвиденное: прямо у ее подъезда Сереже позвонили из дома и сообщили, что бабушка умерла. Он не выглядел особо опечаленным, но Таня решила перезвонить через несколько дней и узнать, как он. С тех пор они встречались три раза в неделю. В основном молча гуляли по улице — Сергей не отличался разговорчивостью. Когда похолодало, он пригласил ее к себе, то есть в квартиру покойной бабки. Несколько раз она пила с ним водку на этой кровати, а потом они, захмелевшие, занимались сексом, но всякий раз она уходила домой на ночь. Сегодня решила остаться, о чем немедленно пожалела: «сталинка», зловещая и при дневном свете, в тусклом сиянии уличного фонаря внушала ей натуральный страх.

Решив, что уснуть все равно не удастся, Таня встала с кровати и извлекла из-под стула тапочки. Пальцы, ткнувшись в облезлый мех домашней обуви, послали в мозг мысль, что в этих тапочках, наверное, шаркала по линолеуму бабка Сергея. Взгляд упал на бумажный квадратик, пришпиленный к голой стене: кто-то, вероятно, все та же отмучившаяся старушка, вырезал из газеты изображение Николая Чудотворца. Таня верила и в Бога, и в мистику, хотя жила совершенно приземленной жизнью, в которой дискотеки, «слабоалкоголка» вперемешку с водкой и вот такие козлы, как Сережа, занимали больше места, чем мысли о религии. Но на швейной фабрике вместе с ней работало много свидетелей Иеговы, и они рассказывали о благе Господнем и о том, что будет, если Господь отвернется от человека. Судя по их словам, дьявол и ночью и днем ходит за грешниками и считает их грехи. Щелкает огромными костяными счетами и приговаривает: «Ага, Танечка выпила водочки! Ага, отдалась до брака Сереженьке! Надела тапочки покойницы!»

И вот когда грехов наберется достаточно, тогда дьявол доберется до человека, и!..

Таня не знала, что будет, когда это произойдет, но точно знала, что Сережина «сталинка» действует на нее удручающе и рождает в голове всякие бредовые мысли.

В полумраке, под взором черно-белого Николая Чудотворца, Таня показалась самой себе грязной, перепачканной темно-желтым фонарным лаком. Захотелось принять душ и смыть с себя не только дурные мысли, но и слипшуюся на складках живота сперму Сергея.

Она вышла в коридор. Ванная находилась прямо по курсу, но до нее была еще густая тьма, не разбавленная даже фонарем.

Она бросила опасливый взгляд на Сергея, и он подбадривающе хрюкнул во сне. Сделав глубокий вдох, девушка пошла вперед, рассекая собой неожиданно густой мрак. Шаг, второй, третий. Сейчас будет дверь в спальню и выключатель за косяком. Она протянула руку, чтобы нажать на кнопку раньше, чем ноги донесут ее до спальни. Но пальцы скользили по рыхлым обоям, до спальни было еще далеко. Таня ускорила шаг, ей хотелось обернуться, посмотреть на мирно спящего Сережу, убедиться, что никто не преследует ее, но она не обернулась, боясь убедиться в обратном. Дверь в ванную белела перед ней, но не приближалась, коридор тянулся бесконечной кишкой. Таня автоматически сложила пальцы и перекрестилась. Слева возникла дверь в спальню, и девушка, облегченно скользнув внутрь, клацнула выключателем. Из грязного плафона под потолком полился ровный свет.

Таня почему-то подумала, что религия и электричество — это то, что стоит на пути существ из-под кровати, то, что мешает им выковыряться наружу и убить всех, кто есть в доме.

Спальня Сережиной бабушки была обжита не больше, чем зал. Диван с матрасом и пустой сервант — вот и вся меблировка. Из-под немытого стекла серванта смотрела иконка с Иисусом, но не было ни фарфоровых тарелочек, ни деревянных шкатулок с полудрагоценными камнями и пластмассовыми бусами, ни вышитых скатертей, ни мраморных слоников, мал мала меньше. Короче, ничего того, что должно быть в квартире среднестатистической бабушки.

«Неужели все уже вынесли, выбросили, продали?» — подумала Таня, которая вообще хорошо относилась к пожилым людям и очень скучала по своей умершей пять лет тому бабке, которая готовила самые вкусные пироги на свете. Вряд ли бабушка Сережи готовила ему такие, учитывая состояние ее квартиры.

Оставив свет включенным, девушка вернулась в коридор и в три шага достигла ванной. Свет здесь был очень ярким, успокаивающим. Запершись от внешних комнат, Таня будто бы совсем покинула «сталинку», по крайней мере на душе стало легко, и мысли пришли нормальные: про Сергея, про дальнейшие с ним отношения. Ведь она до сих пор не знала, как он к ней относится. С таких, как Сережа, все надо тянуть щипцами. Про любовь, про брак. В одном она была уверена: перед тем, как заселяться сюда, нужно купить мебель и пригласить священника.

Сняв Сережину футболку, Таня придирчиво рассмотрела себя в зеркале. От выпитой водки щеки ее раскраснелись, губы припухли от поцелуев, прическа-каре растрепалась. Послав отражению воздушный поцелуй, она включила душ и тщательно промыла ванну. Здесь было чище, чем можно было бы представить, но она опасалась, что на чугунных стенках остались отпечатки пальцев покойной старухи.

Стоя под душем и натирая себя худощавым бруском земляничного мыла, Таня тихонько пела под нос: «Я тебя любя искусаю в кровь, никаких следов на утро не отыщешь».

Вода согревала и расслабляла, казалось, выветрившийся хмель вернулся и закружил голову.

Дверь ванной ни с того ни с сего начала открываться, издавая при этом режущий ухо скрип. Недовольно поморщившись, Таня оторвалась от приятного занятия, спустила одну ногу на пол и потянулась к ручке. Дверь к тому времени открылась наполовину, и в проеме показались коридор и зала в конце. Кровать стояла точно напротив ванной, и Таня увидела спящего Сережу, а на его груди возвышалось что-то темное. Она решила, что это подушка, но это «что-то» вдруг зашевелилось, и челюсть девушки невольно поползла вниз. Прямо на Сереже сидело некое существо размером с ротвейлера. В льющемся из спальни свете было отчетливо видно, что оно плотно прижало свою морду к лицу спящего парня. А может быть, и не спящего уже. Душ, звякнув, выпал из Таниных рук.

Существо молниеносно повернуло голову, и в полумраке вспыхнули два красных уголька глаз.

Будто ледяная глыба выросла в груди девушки, мешая дышать, кричать, думать. Она просто смотрела на то, что смотрело на нее, а потом на то, что спрыгнуло с Сережи и понеслось к ней со скоростью гончего пса. Лишь когда существо пересекло половину коридора, Таня опомнилась и сама не своя от ужаса захлопнула дверь, потом попыталась задвинуть защелку, но пальцы ее не слушались. Что-то тяжелое врезалось в деревянную панель с обратной стороны, и она тоненько заверещала: первый звук после спетой под душем песенки, который вырвался с ее губ. Старая защелка никак не желала сдвигаться с места и резала пальцы. По дверям ударили, а вернее, прочертили. Как граблями. Или как когтями.

Тане таки удалось повернуть защелку, и дверь закрылась. Понимая, что радоваться рано, она прыгнула в ванну и встала, прижавшись спиной к кафелю, не замечая, что горячая вода из душа все еще хлещет по ее голени. Все ее внимание занимала дверь.

«Что это было? — лихорадочно соображала она. — В дом забралась собака? Но как, квартира же на третьем этаже? Может быть, это какой-то розыгрыш? Может быть, Сережа решил подшутить надо мной?»

Она заставила себя пошевелиться, выключила воду и прислушалась. В «сталинке» было тихо. Ни лая собаки, ни хихиканья шутника Сережи. Только стук сердца и удары капель по чугуну, только нарастающий свист, негромкий, но настойчивый, поначалу почти ультразвуковой, а теперь явственно ощутимый, близкий.

Волосы на голове Тани встали дыбом, когда она поняла, что что-то происходит, и происходит не в коридоре, за запертыми дверями, а внутри, рядом с ней. Она впечатала себя в стену и остекленевшими глазами смотрела в угол, под раковину, туда, откуда доносился свист.

Свист перешел в шипение, потом в неожиданный, заставивший ее подскочить звук «пшшш!», резко оборвавшийся, и под раковиной появилось то самое существо. Оно возникло из ниоткуда, просто материализовалось в воздухе. Только что там была лишь паутина и облупившийся кафель, а теперь сидело, сгорбившись, нечто росточком в метр, покрытое с ног до головы серебристой шерстью. И не успела Таня заорать, как существо вдруг заговорило:

— Тише, внучка, тише! Разбудишь Сережу, он тебя за дурную примет и разлюбит. Дурных никто не любит.

Это было не рычание, не вой, не то, что по идее должен производить материализовавшийся посреди ночи незваный гость. Обычный человеческий голос, причем женский, причем старческий. Тут Таня заметила своими обезумевшими глазами, что гость (гостья) вовсе не покрыта шерстью, что это волосы, свисающие с его (ее) головы, и они не серебристые, а седые. Существо откинуло назад длинные локоны, освободив лицо. Перед Таней сидела обычная старуха, разве что крошечная и появившаяся совершенно ненормальным способом.

В облике старухи не было ничего жуткого, напротив, ее вид вызывал странное чувство жалости. На ней ничего не было надето, и она волосами пыталась скрыть одряхлевшую наготу. При метровом росте старуха не казалась лилипутом, в том смысле, что тело ее было пропорциональным, обычным, не считая одутловатых щек, не соответствующих общей худобе. Кожа на ее руках и ногах была мокрая и розовая, а вот лицо покрывал нездоровый серый румянец, словно женщина была сильно больна. Таня наконец поняла, на кого похожа гостья: на пожилых алкоголичек, вот на кого. Только те повыше, и если и появляются из ниоткуда, то исключительно в своих горячечных видениях.

Впрочем, говорила гостья трезво, а на Таню смотрела просящими светло-голубыми (а не красными, как померещилось сначала) глазами.

— Вы кто? — ошарашенно спросила девушка.

— Ты меня не боись, внучка, — произнесла бабушка, не двигаясь с места, — надень вон внукову футболку, а то холодно здесь.

Таня автоматически потянулась к футболке, быстро надела ее на себя, стараясь не упускать старуху из виду.

«Внукову футболку», — повторила она про себя и все поняла. Понимание это ее, как ни странно, успокоило.

— Вы — Сережина бабушка? — спросила она.

— Она самая, — закивала старушка.

— Вы — привидение?

Гостья поглядела на свои руки, на спутанные волосы и пожала плечами:

— Не знаю. Кто я теперь, мне не сказали.

— Вы живете здесь?

— Я не живу, — грустно ответила старуха, — я нахожусь. Уйти мне надо, а я не могу.

Таня переступила с ноги на ногу внутри ванны и с тревогой спросила:

— Что вы сделали с Сережей?

— Ничего! — искренне удивилась старуха. — Я бы ему ничего не сделала! Он спит просто, можешь пойти убедиться. Он единственный заботился обо мне раньше. Дочь-то меня знать не желала. Пьянью называла. Стеснялась меня. А он нет-нет да и хлебушка принесет, молочка. А то и чекушечку. Сядем с ним, бывало, самогоночки выпьем и за жизнь говорить начнем.

Слушая ее, Таня поняла, почему квартира не похожа на обычные старушечьи квартиры. При жизни Сережина бабка была алкоголичкой, и ей, видимо, было не до вышивания и слоников. Страх окончательно покинул Таню, а его место заняла печаль. Жалость к этой женщине с одутловатым лицом, которая сама разрушила себя и даже после смерти не смогла обрести покой, потому что не сказали, кто она и куда ей идти.

— Вы что, целовали спящего Сережу? — спросила Таня, и в груди у нее защемило от грусти.

— Не совсем, — вздохнула бабка. — Если расскажу, ты испугаешься и бросишь его. А он тебя любит. Он, знаешь, как на тебя смотрит!

— Я тоже его люблю! — выпалила Таня, хотя никогда не задумывалась, любит она Сережу или нет. — Расскажите мне!

Старуха опустила свои почти прозрачные глаза и виновато произнесла:

— Я ж, внучка, пила раньше немерено. И теперь выпить хочу. Душа горит, как хочу! Страшнее адских мук это, понимаешь?

— Я куплю! — не задумываясь, воскликнула Таня.

— Купишь, — благодарно улыбнулась старуха и добавила с какой-то тоской: — Только чем же я пить ее буду, она же здесь, окаянная, а я не здесь.

Таня кивнула с ужасом, но не с тем, что возникает при виде неожиданных зомби, а с тем, что пронзает вас, когда вы сталкиваетесь с опустившимся до самого дна человеком.

Брошенным, никому не нужным.

— Простите, — зачем-то сказала она.

— Ты прости, что я тебя напугала. Я не хотела, чтобы ты увидела меня. Завтра просто сорок дней, как меня нет, а никто и не помянет. И Господь меня не заметит. И не скажет, кто я теперь.

— Мы вас помянем, — пообещала Таня искренне, — и в церковь сходим, свечечку за вас поставим.

Старуха посмотрела на девушку полными боли и слез глазами.

— Иди, — прошептала она, — спи и ничего не бойся. Завтра я куда-нибудь уйду. Не знаю куда, но знаю, что именно завтра.

Таня вылезла из ванны, подошла к несчастной старухе, желая хоть как-то утешить ее, и сказала:

— Все будет хорошо. Обещаю.

Она впервые обещала что-либо привидению и понимала, как глупо это звучит, но слова сами сорвались с ее губ.

— Ты хорошая, — произнесла старуха, — надеюсь, Сережа тебя не обидит.

Сказав это, гостья стала таять в воздухе так же стремительно, как и появилась здесь. Сперва зазвучало шипение, потом утихающий свист. Перед тем как окончательно пропасть, она попросила:

— Можешь убрать иконы со стен, а то от них жар еще сильнее. Глядят на меня святые и видят, какая я грешница. Больно…

Таня не спеша покинула ванную. В «сталинке» было тихо, только еле слышно похрапывал Сергей. Коридор больше не казался ей мрачным, и она подумала, что нашла парня с неплохой жилплощадью. Небольшой ремонт — и квартира засияет. Чувствуя себя как дома, она зашла в спальню, взяла с полки икону с Иисусом и, подумав, засунула ее под матрас дивана. Потом сходила на кухню и сняла со стены потемневшую иконку со Святой Троицей. Спрятала ее за газовую печь и, шаркая бабушкиными тапочками, вернулась к Сереже. Она уже легла в кровать, когда вдруг вспомнила про газетную вырезку с Николаем Чудотворцем. Встала, нашла в желтом фонарном свете вырезку и сорвала с булавки. Поколебавшись, она скомкала бумажку в шарик и забросила под батарею. Невольно улыбаясь, она устроилась рядом с Сергеем и ощутила плечом его теплую, ровно дышащую спину.

«Все будет хорошо, — подумала Таня, засыпая. — Каждый имеет право быть замеченным, чтобы он ни делал в своей жизни раньше. Каждый имеет право на свечечку в церкви».

* * *

Она проснулась посреди ночи от чавкающих звуков. Старуха сидела на Сергее и пожирала его лицо. Голова парня была повернута в сторону, и на ней все казалось желтым: и текущая из глазницы густая масса, и вырванная щека с оголившимися резцами, и откушенный наполовину нос. Старуха оторвалась от своего кровожадного занятия и посмотрела на Таню красными глазами. Девушка даже не успела пошевелиться: лапа с четырьмя желтыми когтями, каждый размером с лезвие перочинного ножа, придавила ее к постели. Другая лапа сдернула одеяло. Таня попыталась крикнуть, но старуха стиснула ее губы, шершавый коготь скользнул между зубов и рассек язык. Рот наполнился соленым устричным вкусом.

Обезумевшая Таня смотрела, как старуха тянет свою клешню к ее животу. Когти оставляли на коже глубокие порезы, и постель стала набухать красным.

Внезапно лапа превратилась в ужасающее подобие душа, когти и пальцы сплелись и приобрели металлический оттенок, из желтой плоти выплыл прикрытый стальной сеткой раструб.

— Ибо сказано! — прорычала старуха набитым ртом. — Не верь бесам лукавым, не верь бесам просящим, не верь бесам плачущим, не верь бесам, притаившимся в углу твоей спальни, смотрящим на тебя спящую, не верь бесам!

Из отверстий душа вырвались сотни сверкающих игл, и Таня почему-то подумала, что у нее не получится умереть так же быстро, как умер Сережа. В ушах снова и снова звучало непрожеванное: «Не верь, не верь, не верь!»
♦ одобрила Совесть