Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В КВАРТИРЕ»

Наверняка Вы замечали хоть раз, что Ваши домашние питомцы следят за кем-то в пустоте. Сколько помню, кошки мои или знакомых частенько пучеглазили на невидимые объекты, принюхивались или шипели. Я никогда не придавала этому особое значение.

Около 7 лет назад у меня появилась трехцветная кошка Мася. Кошка мне досталась с «помойки», с крайне пакостливым характером. Просто когда я ее увидела, я поняла, что это именно моя кошка. По приходу домой на протяжении года меня ждала одна и та же квартира: опрокинутые цветы, разодранная макулатура, разграбленное мусорное ведро… Любые мои меры не приносили плодов.

Странности у котенка тоже были. Например, сидя в своем любимом домике в уголочке, она ласково мурлыкала, будто ее кто-то наглаживает. Бегала за невидимым существом по всей квартире, и казалось, будто кто-то с ней играет в мышку на веревочке. Иногда выгнется колесом и шипит на темноту в коридоре, а потом бросится с характерными боевыми кликами в темноту.

Когда Масе было около двух лет, она выпала из окна. И не просто так, а будто ее толкнули. Очень долго мы лечились, и после этого ее как подменили. Она стала озлобленная ко всем, кроме меня, часто кидалась в пустой темный коридор. Бывало, сидишь вечером, читаешь книгу — она лежит, мурлыкает рядом, вдруг соскочит, начинает рычать и убегает в коридор, откуда становятся слышны звуки битвы. Когда я за ней иду, она просто садится в угол, уставится в точку, рычит. Иногда невидимая точка начинает движение, и незамедлительно от Маси следуют ответные выпады в сторону невидимого объекта. Когда в квартире гремит посуда, хлопнет от сквозняка дверь, скрипнет половица, громко засмеются соседи — Мася впадает в боевую позу и спешит на разборки к источнику звука.

Однажды вечером у нас во всем районе отключили электричество из-за аварии, я дома осталась одна. Делать нечего, и я, как в старину, при свете свечки читала книжку, как вдруг услышала четкие шажки с кухни до коридора. Было ощущение, что маленький ребенок быстро топает. Мася зарычала и сорвалась на разведку. Привыкшая к ее выпадам, я продолжила свое занятие. Через пару минут кошка вернулась. Но тут появились шаги примерно с того же места, где закончились, и быстро затопали по длинному коридору в сторону большой комнаты, где я лежала. Мася с еще более агрессивной стойкой убежала на защиту. Вернувшись всклокоченной, она как-то странно смотрела на меня, не переставая тяжело дышать. Только я захотела ее взять и погладить, как шаги раздались вновь, уже на пороге моей комнаты. Кошка зашипела, выгнула спину, стала похожей на большую распушенную колючку. Мне стало жутко, ведь в данном случае я не могла найти логичное объяснение звукам приближающихся шагов. Мася, не отходя от меня ни на шаг, шипела с удвоенной силой, переходя на хрип. Я уставилась на порог, как вдруг нечто невидимое запрыгнуло на край дивана, на котором я лежала. На мягком пледе оставались четкие следы от невидимых ножек. Кошка резко кинулась в сторону следов, и началась ужасная битва — как будто дерутся две кошки, только одну ты не можешь видеть. В этот момент включили свет, и битва прекратилась. Мася долго сидела рядом со мной и строго сопровождала меня в тот вечер по квартире.

Теперь в моей квартире свет горит всегда и везде, а если где-то перегорает лампочка, я слышу шлепающие торопливые шаги в мою сторону и вижу вздыбленную шерсть моей защитницы.
♦ одобрил friday13
21 октября 2015 г.
Автор: Александр Матюхин

Мне просто не нравится тратить лишние минуты. Может быть, для вас жизнь — это нечто эфемерное и гипотетически бесконечное, но я так не считаю. Моя жизнь состоит из минут. И они, знаете ли, очень быстро уходят. Особенно когда не умеешь адекватно ими распоряжаться.

Мой отец пропил двухкомнатную квартиру: он не мог контролировать не только свое время, но и финансы и, что самое важное, не сумел вовремя распорядиться здравым смыслом.

Время точно такая же валюта, как деньги. Потратишь зря, растеряешь, не уследишь — считай, что обанкротился. В этой жизни все необходимо контролировать. Иначе тебя найдут на автобусной остановке предрассветным зимним утром, а твои руки придется поливать кипятком, потому что за ночь они вмерзнут в лед на тротуаре. Я сам не видел, но мама рассказывала. Ужасное, должно быть, зрелище.

В мире все конвертируется. Время, деньги, мозги — все это можно обменять на жизнь. На нормальную, адекватную жизнь. Денег у меня немного. Пенсии по инвалидности хватает, чтобы покупать еду, оплачивать интернет и иногда баловать себя шоколадными конфетами. Мозги вроде бы есть. А вот время — главный фактор риска. Его невозможно заработать, его нельзя обменять на что-то или даже выпросить или украсть. Время неумолимо убегает. И это меня беспокоит больше всего.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
21 октября 2015 г.
Автор: Максим Кабир

Сергей кончил и почти сразу же уснул. Таня, все еще ощущая внутри себя неудовлетворенное до конца пульсирование, села на кровати и спустила ноги на пол.

Холодный линолеум неприятно обжег босые пятки. Небольшой облезлой батареи не хватало, чтобы согреть просторную залу «сталинки», и на чувствительной коже Тани выступили мурашки. Храп Сергея окончательно отрезвил ее от слишком быстро закончившейся близости, а далеко не комнатная температура выветрила алкоголь. Зябко поеживаясь, она огляделась по сторонам.

Единственным источником света был фонарь за окном, и его расплывшийся желток превращал комнату в больничную палату без единого признака уюта. Вся мебель — кровать да принесенный из кухни стул, причем кровать стоит не у стены, а в самом центре комнаты.

В детстве Таня ни за что бы не уснула на такой кровати. Она всегда подбиралась к настенному ковру, чтобы во сне рука не свесилась с постели, туда, где до нее могут добраться существа, обитающие под кроватью. И сейчас, в двадцать три года, она вряд ли сможет заснуть здесь без ста граммов. Но водку они выпили, Сергей захрапел, и теперь ей придется свыкаться с этой квартиркой.

Таня нащупала в темноте мужскую футболку и натянула на себя. Поискала ногами тапочки. Ступня врезалась в стул, и он едва не перевернулся со всем, что на нем стояло: пустой бутылкой из-под «Хортицы», тарелкой с поржавевшими яблоками, банкой с недоеденной килькой. Девушка успела подхватить накренившуюся бутылку и по собственной реакции убедилась, что трезва.

И что же ей делать, трезвой, одинокой и замерзшей, в этом доме?

Сергей, конечно, соврал, что переехал сюда после смерти бабушки. Он вообще не жил здесь, иначе как объяснить отсутствие гардероба с его одеждой, компьютера с телевизором и вообще половины вещей, необходимых нормальному человеку? Таня догадалась, что с того дня, как бабушку вынесли отсюда ногами вперед, квартира пустует, а Сергей использует ее лишь для свиданий с девушками. Кровать для недолгого секса, и стул, чтобы поставить на нем водку, — что еще надо живущему у родителей двадцативосьмилетнему парню?

С Сергеем она познакомилась на дискотеке полтора месяца назад. Все как обычно: танцы, коктейли, провожание домой. Она не планировала продолжать с ним отношения, но случилось непредвиденное: прямо у ее подъезда Сереже позвонили из дома и сообщили, что бабушка умерла. Он не выглядел особо опечаленным, но Таня решила перезвонить через несколько дней и узнать, как он. С тех пор они встречались три раза в неделю. В основном молча гуляли по улице — Сергей не отличался разговорчивостью. Когда похолодало, он пригласил ее к себе, то есть в квартиру покойной бабки. Несколько раз она пила с ним водку на этой кровати, а потом они, захмелевшие, занимались сексом, но всякий раз она уходила домой на ночь. Сегодня решила остаться, о чем немедленно пожалела: «сталинка», зловещая и при дневном свете, в тусклом сиянии уличного фонаря внушала ей натуральный страх.

Решив, что уснуть все равно не удастся, Таня встала с кровати и извлекла из-под стула тапочки. Пальцы, ткнувшись в облезлый мех домашней обуви, послали в мозг мысль, что в этих тапочках, наверное, шаркала по линолеуму бабка Сергея. Взгляд упал на бумажный квадратик, пришпиленный к голой стене: кто-то, вероятно, все та же отмучившаяся старушка, вырезал из газеты изображение Николая Чудотворца. Таня верила и в Бога, и в мистику, хотя жила совершенно приземленной жизнью, в которой дискотеки, «слабоалкоголка» вперемешку с водкой и вот такие козлы, как Сережа, занимали больше места, чем мысли о религии. Но на швейной фабрике вместе с ней работало много свидетелей Иеговы, и они рассказывали о благе Господнем и о том, что будет, если Господь отвернется от человека. Судя по их словам, дьявол и ночью и днем ходит за грешниками и считает их грехи. Щелкает огромными костяными счетами и приговаривает: «Ага, Танечка выпила водочки! Ага, отдалась до брака Сереженьке! Надела тапочки покойницы!»

И вот когда грехов наберется достаточно, тогда дьявол доберется до человека, и!..

Таня не знала, что будет, когда это произойдет, но точно знала, что Сережина «сталинка» действует на нее удручающе и рождает в голове всякие бредовые мысли.

В полумраке, под взором черно-белого Николая Чудотворца, Таня показалась самой себе грязной, перепачканной темно-желтым фонарным лаком. Захотелось принять душ и смыть с себя не только дурные мысли, но и слипшуюся на складках живота сперму Сергея.

Она вышла в коридор. Ванная находилась прямо по курсу, но до нее была еще густая тьма, не разбавленная даже фонарем.

Она бросила опасливый взгляд на Сергея, и он подбадривающе хрюкнул во сне. Сделав глубокий вдох, девушка пошла вперед, рассекая собой неожиданно густой мрак. Шаг, второй, третий. Сейчас будет дверь в спальню и выключатель за косяком. Она протянула руку, чтобы нажать на кнопку раньше, чем ноги донесут ее до спальни. Но пальцы скользили по рыхлым обоям, до спальни было еще далеко. Таня ускорила шаг, ей хотелось обернуться, посмотреть на мирно спящего Сережу, убедиться, что никто не преследует ее, но она не обернулась, боясь убедиться в обратном. Дверь в ванную белела перед ней, но не приближалась, коридор тянулся бесконечной кишкой. Таня автоматически сложила пальцы и перекрестилась. Слева возникла дверь в спальню, и девушка, облегченно скользнув внутрь, клацнула выключателем. Из грязного плафона под потолком полился ровный свет.

Таня почему-то подумала, что религия и электричество — это то, что стоит на пути существ из-под кровати, то, что мешает им выковыряться наружу и убить всех, кто есть в доме.

Спальня Сережиной бабушки была обжита не больше, чем зал. Диван с матрасом и пустой сервант — вот и вся меблировка. Из-под немытого стекла серванта смотрела иконка с Иисусом, но не было ни фарфоровых тарелочек, ни деревянных шкатулок с полудрагоценными камнями и пластмассовыми бусами, ни вышитых скатертей, ни мраморных слоников, мал мала меньше. Короче, ничего того, что должно быть в квартире среднестатистической бабушки.

«Неужели все уже вынесли, выбросили, продали?» — подумала Таня, которая вообще хорошо относилась к пожилым людям и очень скучала по своей умершей пять лет тому бабке, которая готовила самые вкусные пироги на свете. Вряд ли бабушка Сережи готовила ему такие, учитывая состояние ее квартиры.

Оставив свет включенным, девушка вернулась в коридор и в три шага достигла ванной. Свет здесь был очень ярким, успокаивающим. Запершись от внешних комнат, Таня будто бы совсем покинула «сталинку», по крайней мере на душе стало легко, и мысли пришли нормальные: про Сергея, про дальнейшие с ним отношения. Ведь она до сих пор не знала, как он к ней относится. С таких, как Сережа, все надо тянуть щипцами. Про любовь, про брак. В одном она была уверена: перед тем, как заселяться сюда, нужно купить мебель и пригласить священника.

Сняв Сережину футболку, Таня придирчиво рассмотрела себя в зеркале. От выпитой водки щеки ее раскраснелись, губы припухли от поцелуев, прическа-каре растрепалась. Послав отражению воздушный поцелуй, она включила душ и тщательно промыла ванну. Здесь было чище, чем можно было бы представить, но она опасалась, что на чугунных стенках остались отпечатки пальцев покойной старухи.

Стоя под душем и натирая себя худощавым бруском земляничного мыла, Таня тихонько пела под нос: «Я тебя любя искусаю в кровь, никаких следов на утро не отыщешь».

Вода согревала и расслабляла, казалось, выветрившийся хмель вернулся и закружил голову.

Дверь ванной ни с того ни с сего начала открываться, издавая при этом режущий ухо скрип. Недовольно поморщившись, Таня оторвалась от приятного занятия, спустила одну ногу на пол и потянулась к ручке. Дверь к тому времени открылась наполовину, и в проеме показались коридор и зала в конце. Кровать стояла точно напротив ванной, и Таня увидела спящего Сережу, а на его груди возвышалось что-то темное. Она решила, что это подушка, но это «что-то» вдруг зашевелилось, и челюсть девушки невольно поползла вниз. Прямо на Сереже сидело некое существо размером с ротвейлера. В льющемся из спальни свете было отчетливо видно, что оно плотно прижало свою морду к лицу спящего парня. А может быть, и не спящего уже. Душ, звякнув, выпал из Таниных рук.

Существо молниеносно повернуло голову, и в полумраке вспыхнули два красных уголька глаз.

Будто ледяная глыба выросла в груди девушки, мешая дышать, кричать, думать. Она просто смотрела на то, что смотрело на нее, а потом на то, что спрыгнуло с Сережи и понеслось к ней со скоростью гончего пса. Лишь когда существо пересекло половину коридора, Таня опомнилась и сама не своя от ужаса захлопнула дверь, потом попыталась задвинуть защелку, но пальцы ее не слушались. Что-то тяжелое врезалось в деревянную панель с обратной стороны, и она тоненько заверещала: первый звук после спетой под душем песенки, который вырвался с ее губ. Старая защелка никак не желала сдвигаться с места и резала пальцы. По дверям ударили, а вернее, прочертили. Как граблями. Или как когтями.

Тане таки удалось повернуть защелку, и дверь закрылась. Понимая, что радоваться рано, она прыгнула в ванну и встала, прижавшись спиной к кафелю, не замечая, что горячая вода из душа все еще хлещет по ее голени. Все ее внимание занимала дверь.

«Что это было? — лихорадочно соображала она. — В дом забралась собака? Но как, квартира же на третьем этаже? Может быть, это какой-то розыгрыш? Может быть, Сережа решил подшутить надо мной?»

Она заставила себя пошевелиться, выключила воду и прислушалась. В «сталинке» было тихо. Ни лая собаки, ни хихиканья шутника Сережи. Только стук сердца и удары капель по чугуну, только нарастающий свист, негромкий, но настойчивый, поначалу почти ультразвуковой, а теперь явственно ощутимый, близкий.

Волосы на голове Тани встали дыбом, когда она поняла, что что-то происходит, и происходит не в коридоре, за запертыми дверями, а внутри, рядом с ней. Она впечатала себя в стену и остекленевшими глазами смотрела в угол, под раковину, туда, откуда доносился свист.

Свист перешел в шипение, потом в неожиданный, заставивший ее подскочить звук «пшшш!», резко оборвавшийся, и под раковиной появилось то самое существо. Оно возникло из ниоткуда, просто материализовалось в воздухе. Только что там была лишь паутина и облупившийся кафель, а теперь сидело, сгорбившись, нечто росточком в метр, покрытое с ног до головы серебристой шерстью. И не успела Таня заорать, как существо вдруг заговорило:

— Тише, внучка, тише! Разбудишь Сережу, он тебя за дурную примет и разлюбит. Дурных никто не любит.

Это было не рычание, не вой, не то, что по идее должен производить материализовавшийся посреди ночи незваный гость. Обычный человеческий голос, причем женский, причем старческий. Тут Таня заметила своими обезумевшими глазами, что гость (гостья) вовсе не покрыта шерстью, что это волосы, свисающие с его (ее) головы, и они не серебристые, а седые. Существо откинуло назад длинные локоны, освободив лицо. Перед Таней сидела обычная старуха, разве что крошечная и появившаяся совершенно ненормальным способом.

В облике старухи не было ничего жуткого, напротив, ее вид вызывал странное чувство жалости. На ней ничего не было надето, и она волосами пыталась скрыть одряхлевшую наготу. При метровом росте старуха не казалась лилипутом, в том смысле, что тело ее было пропорциональным, обычным, не считая одутловатых щек, не соответствующих общей худобе. Кожа на ее руках и ногах была мокрая и розовая, а вот лицо покрывал нездоровый серый румянец, словно женщина была сильно больна. Таня наконец поняла, на кого похожа гостья: на пожилых алкоголичек, вот на кого. Только те повыше, и если и появляются из ниоткуда, то исключительно в своих горячечных видениях.

Впрочем, говорила гостья трезво, а на Таню смотрела просящими светло-голубыми (а не красными, как померещилось сначала) глазами.

— Вы кто? — ошарашенно спросила девушка.

— Ты меня не боись, внучка, — произнесла бабушка, не двигаясь с места, — надень вон внукову футболку, а то холодно здесь.

Таня автоматически потянулась к футболке, быстро надела ее на себя, стараясь не упускать старуху из виду.

«Внукову футболку», — повторила она про себя и все поняла. Понимание это ее, как ни странно, успокоило.

— Вы — Сережина бабушка? — спросила она.

— Она самая, — закивала старушка.

— Вы — привидение?

Гостья поглядела на свои руки, на спутанные волосы и пожала плечами:

— Не знаю. Кто я теперь, мне не сказали.

— Вы живете здесь?

— Я не живу, — грустно ответила старуха, — я нахожусь. Уйти мне надо, а я не могу.

Таня переступила с ноги на ногу внутри ванны и с тревогой спросила:

— Что вы сделали с Сережей?

— Ничего! — искренне удивилась старуха. — Я бы ему ничего не сделала! Он спит просто, можешь пойти убедиться. Он единственный заботился обо мне раньше. Дочь-то меня знать не желала. Пьянью называла. Стеснялась меня. А он нет-нет да и хлебушка принесет, молочка. А то и чекушечку. Сядем с ним, бывало, самогоночки выпьем и за жизнь говорить начнем.

Слушая ее, Таня поняла, почему квартира не похожа на обычные старушечьи квартиры. При жизни Сережина бабка была алкоголичкой, и ей, видимо, было не до вышивания и слоников. Страх окончательно покинул Таню, а его место заняла печаль. Жалость к этой женщине с одутловатым лицом, которая сама разрушила себя и даже после смерти не смогла обрести покой, потому что не сказали, кто она и куда ей идти.

— Вы что, целовали спящего Сережу? — спросила Таня, и в груди у нее защемило от грусти.

— Не совсем, — вздохнула бабка. — Если расскажу, ты испугаешься и бросишь его. А он тебя любит. Он, знаешь, как на тебя смотрит!

— Я тоже его люблю! — выпалила Таня, хотя никогда не задумывалась, любит она Сережу или нет. — Расскажите мне!

Старуха опустила свои почти прозрачные глаза и виновато произнесла:

— Я ж, внучка, пила раньше немерено. И теперь выпить хочу. Душа горит, как хочу! Страшнее адских мук это, понимаешь?

— Я куплю! — не задумываясь, воскликнула Таня.

— Купишь, — благодарно улыбнулась старуха и добавила с какой-то тоской: — Только чем же я пить ее буду, она же здесь, окаянная, а я не здесь.

Таня кивнула с ужасом, но не с тем, что возникает при виде неожиданных зомби, а с тем, что пронзает вас, когда вы сталкиваетесь с опустившимся до самого дна человеком.

Брошенным, никому не нужным.

— Простите, — зачем-то сказала она.

— Ты прости, что я тебя напугала. Я не хотела, чтобы ты увидела меня. Завтра просто сорок дней, как меня нет, а никто и не помянет. И Господь меня не заметит. И не скажет, кто я теперь.

— Мы вас помянем, — пообещала Таня искренне, — и в церковь сходим, свечечку за вас поставим.

Старуха посмотрела на девушку полными боли и слез глазами.

— Иди, — прошептала она, — спи и ничего не бойся. Завтра я куда-нибудь уйду. Не знаю куда, но знаю, что именно завтра.

Таня вылезла из ванны, подошла к несчастной старухе, желая хоть как-то утешить ее, и сказала:

— Все будет хорошо. Обещаю.

Она впервые обещала что-либо привидению и понимала, как глупо это звучит, но слова сами сорвались с ее губ.

— Ты хорошая, — произнесла старуха, — надеюсь, Сережа тебя не обидит.

Сказав это, гостья стала таять в воздухе так же стремительно, как и появилась здесь. Сперва зазвучало шипение, потом утихающий свист. Перед тем как окончательно пропасть, она попросила:

— Можешь убрать иконы со стен, а то от них жар еще сильнее. Глядят на меня святые и видят, какая я грешница. Больно…

Таня не спеша покинула ванную. В «сталинке» было тихо, только еле слышно похрапывал Сергей. Коридор больше не казался ей мрачным, и она подумала, что нашла парня с неплохой жилплощадью. Небольшой ремонт — и квартира засияет. Чувствуя себя как дома, она зашла в спальню, взяла с полки икону с Иисусом и, подумав, засунула ее под матрас дивана. Потом сходила на кухню и сняла со стены потемневшую иконку со Святой Троицей. Спрятала ее за газовую печь и, шаркая бабушкиными тапочками, вернулась к Сереже. Она уже легла в кровать, когда вдруг вспомнила про газетную вырезку с Николаем Чудотворцем. Встала, нашла в желтом фонарном свете вырезку и сорвала с булавки. Поколебавшись, она скомкала бумажку в шарик и забросила под батарею. Невольно улыбаясь, она устроилась рядом с Сергеем и ощутила плечом его теплую, ровно дышащую спину.

«Все будет хорошо, — подумала Таня, засыпая. — Каждый имеет право быть замеченным, чтобы он ни делал в своей жизни раньше. Каждый имеет право на свечечку в церкви».

* * *

Она проснулась посреди ночи от чавкающих звуков. Старуха сидела на Сергее и пожирала его лицо. Голова парня была повернута в сторону, и на ней все казалось желтым: и текущая из глазницы густая масса, и вырванная щека с оголившимися резцами, и откушенный наполовину нос. Старуха оторвалась от своего кровожадного занятия и посмотрела на Таню красными глазами. Девушка даже не успела пошевелиться: лапа с четырьмя желтыми когтями, каждый размером с лезвие перочинного ножа, придавила ее к постели. Другая лапа сдернула одеяло. Таня попыталась крикнуть, но старуха стиснула ее губы, шершавый коготь скользнул между зубов и рассек язык. Рот наполнился соленым устричным вкусом.

Обезумевшая Таня смотрела, как старуха тянет свою клешню к ее животу. Когти оставляли на коже глубокие порезы, и постель стала набухать красным.

Внезапно лапа превратилась в ужасающее подобие душа, когти и пальцы сплелись и приобрели металлический оттенок, из желтой плоти выплыл прикрытый стальной сеткой раструб.

— Ибо сказано! — прорычала старуха набитым ртом. — Не верь бесам лукавым, не верь бесам просящим, не верь бесам плачущим, не верь бесам, притаившимся в углу твоей спальни, смотрящим на тебя спящую, не верь бесам!

Из отверстий душа вырвались сотни сверкающих игл, и Таня почему-то подумала, что у нее не получится умереть так же быстро, как умер Сережа. В ушах снова и снова звучало непрожеванное: «Не верь, не верь, не верь!»
♦ одобрила Совесть
18 октября 2015 г.
Автор: Мария

Осень того года выдалась необычайно холодной. Погода стояла мерзкая, слякотная, одним словом, отвратительная.

Я рисовал понятные только мне узоры на запотевшем стекле нашего новенького автомобиля, который мчался по мокрой дороге, то и дело подпрыгивая на кочках. Настроение присутствующих соответствовало погоде, да и повод поездки был самый что ни на есть печальный — умер мой дедушка. Мне же в силу возраста понятие смерти было еще не знакомо, всей его трагичности я не понимал, как и не понимал, почему на меня время от времени без повода спускают собак.

В день похорон небо тоже было затянуто тучами. Детей (меня, старшую сестру и пару родственников) оставили дома, поэтому мы жгли во дворе опавшие листья. Я возился в луже и уже изрядно замерз, когда сестра отправила меня в дом. Скинув ботинки на пороге, я, шмыгая носом, стал бродить по комнатам, осматривая излюбленные дедушкины места. Его место за столом, где он часто держал меня на коленях и кормил из ложки супом, потому что по-другому я супы есть отказывался. Его кровать по соседству с бабушкиной, его кресло перед телевизором. Вот кресло-то меня и насторожило.

Старенький телевизор, который принимал только один канал, стоял на тумбе в углу. Дед садился смотреть его в свое кресло посреди комнаты, это было его место. После смерти кресло убрали туда, где оно не мешало бы свободно передвигаться по комнате, но теперь оно снова стояло в середине.

Мне стало не по себе, я заторопился к двери, хотя всем видом старался показать (неизвестно кому), что я ничего не заметил и уж тем более не испугался. В дверях столкнулся с ребятами, это и вернуло меня в сознание. Пока сестра возилась на кухне, разогревая чай, я ни на шаг не отходил от нее. А вечером, когда дома все собрались, кресло уже стояло на своем новом месте.

Я проснулся ночью от озноба. Разбудил маму и перебудил, наверное, всех обитателей дома. Меня напоили чаем и пилюлей, которая нашлась не без труда (у бабушки было все, кроме жаропонижающего).

Утром я бы проспал до обеда, если бы мама не разбудила меня. Родственники уехали рано утром, а родители, сестра и бабушка собирались на рынок. Конечно, меня с собой брать никто не собирался, поэтому все уже стояли в куртках, а отец заводил машину во дворе. Никакие мои уговоры на маму не подействовали, я остался дома один.

Я ушел в себя со своими мыслями, но характерный звук моего пустого живота вернул меня в реальность. Закутавшись в одеяло, выбрался с кровати и прошел на кухню. На столе меня ждал завтрак, чай еще не остыл. Схватив стакан, я направился по своему обыкновению к телику, ведь есть за столом в мои привычки не входило, как и у всех современных детей. Но замер на пороге.

Кресло вновь находилось в центре комнаты. Теперь я был уверен, никто бы не стал намеренно его туда передвигать. Не помню, как вернулся за стол, но теперь я уже словно был приклеен к стулу. Ни за какие коврижки, ни под каким предлогом я бы не встал и не пошел в ту комнату. Голос диктора новостей раздался из гостиной, и у меня из глаз брызнули слезы. Сейчас я бы списал эту аномалию на возраст телевизора. Как известно, старые вещи живут своей жизнью. Но тогда я сидел, не чувствуя себя, размазывая длинным рукавом рубашки, в которую ночью мама нарядила меня, сопли и слезы по лицу, стараясь не издавать не звука. Я устремил свой взгляд на буфет.

Обыкновенный такой старенький буфет с зеркальной задней стенкой. В нем отражалась добрая часть гостиной и телевизор с креслом в том числе. Я отчетливо его видел.

Старое кресло, с желтой потертой спинкой и… седая голова. Голова моего дедушки. Она наполовину виднелась из-за спинки и была неподвижна. Телевизор в действительности был включен. Казалось, в тот момент я перестал дышать. Я не отрывал взгляда от отражения, хотя уже был готов отдать богу душу. А он все сидел в своем кресле неподвижно.

* * *

Отец закрывал ворота, когда мама заставила меня вздрогнуть. Я получил за босые ноги, меня погнали в постель. Набравшись смелости рядом с мамой, проходя мимо, я мельком заглянул в гостиную. Телевизор был выключен, кресло было вне моего обзора, а значит, оно опять стояло в своем новом углу.

Я никому никогда не рассказывал про этот случай. Мой дедушка был самым добрым человеком на свете, который любил меня безмерно. Он ушел внезапно, просто не проснулся. И, может быть, тогда был мой последний шанс увидеть его, а я им не воспользовался…
♦ одобрила Совесть
18 октября 2015 г.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Milovanoff

— Алло, здравствуйте! Надежда Викторовна? Почему ваш сын не появляется в школе? Его уже четвёртый месяц никто не видел…

— Он в школе… — томно ответила Надя и бросила трубку.

Дрожащими руками взяла шприц и метко всадила его в одну из посиневших вен. Разбежалось, обмякшее тело растеклось по дивану. Какой ещё сын?

— Господи, что за сволочь? Василий Петрович, нужно срочно узнать, что с Сёмой… Такой трудный ребёнок, да ещё и мать такая… Двойное наказание, — сказала Галина Станиславовна, услышав гудки и, аккуратно положив мобильник на стол, посмотрела на Ершова, сидевшего напротив.

— Галя, это не наши заботы. Заботы других инстанций. Не бери в голову. Чёрт с ними! Как их фамилия-то, как жиртреста зовут?

— Вася, ты вообще-то завуч по воспитательной работе. Мальчика зовут Семён. Семён Заварза*, — недовольно ответила Галина Станиславовна, — И пойдёшь к ним именно ты. Если ситуация совсем плоха, подключим милицию. Там и решат, что делать. Оставить ли мальчика матери, отдать ли в приют… Вот это действительно не наша забота. Но толчок надо дать, иначе совсем пропадёт парень…

— Галина Станиславна! У меня столько дел! Не собираюсь я ходить по всяким… Заварзам! — встрепенулся Ершов, — У меня сегодня встреча с председателем родительского комитета, кхм, нашим спонсором…

— После встречи и отправишься к Заварзе, Василий Петрович, — твёрдо решила Галина Станиславовна, директор 12-й средней школы, — с ним же, со спонсором, после тебя, и у меня… разговор.

Ершов не мог возразить.

— Хорошо, Галя… Только я не привык шастать по таким местам, они проживают, вроде как, на Богомолова?

— Да, пятый дом, первый подъезд, восьмая квартира. Райончик, действительно, не из самых благоприятных… Ну ничего, ты же мужчина, Вася, — вздохнув, ответила Галина Станиславовна, — и мальчик не жиртрест, он просто полноват.

— Полтора центнера чистого жира, Галя! — иронично хмыкнул Ершов.

— Научись любить детей, Ершов, — сухо сказала Галина Станиславовна и жестом проводила завуча за дверь. Ершов мигом испарился.

* * *

«Надо ещё уколоться, боже… Игорь сегодня зайдёт… Опять под ним стелиться… Встать бы… Сволочи… Ненавижу… Где Сёма…» — Надю немного отпустило, но её тело было настолько измождённым, настолько исчахшим, что она тут же потеряла сознание, распластавшись на диване.

Из запертой спальни послышались тяжёлые, хлюпающие шаги (шаги ли?). Дверь приоткрылась.

— Мама, кто-нибудь принесёт жратвы? Мама! — орал Сёма. Надя лежала не шелохнувшись.

«Игоря нет…»

— Мама… Проснись, я голоден! Голоден я!

«Маме нужно ещё… Но я всё забрал… Всё отдал…»

Дверь закрылась. Что-то бултыхнулось, и всё замерло. Тишина.

* * *

Встреча прошла хорошо. Василий Петрович Ершов вышел из здания школы и сел в свой новенький Фольксваген. Мотор свежо завёлся. «Сейчас спонсор поговорит с Галей и всё будет хорошо, — улыбнулся Ершов, — Так… Богомолова значит…»

Автомобиль тронулся, выехал через дворы на проспект и отправился в сторону городской окраины. Хорошо, городок был небольшим — один из подмосковных городишек, каких много — ехать было минут десять от силы.

Фольксваген Ершова остановился у подъезда старенького четырёхэтажного кирпичного дома. Стены вот-вот рухнут, половина окон повыбито. Свет горит только в паре-тройке квартир. Во дворе пусто и тихо. Полседьмого. Богомолова, 5.

Ершов выбрался из машины и вошёл в подъезд. Запах ядрёной вони тут же ударил в ноздри. Затошнило. Он неуверенно потопал вперёд. Тусклый свет лампочки едва спасал подъезд от тьмы. Слабый писк под лестницей. Крысы.

«Ну и заехал же я… Заварза… Чёрт бы их подрал, — думал Ершов, морщась от вони, — Так, первый этаж… Первая, вторая, третья, четвёртая квартиры… Мне на второй…»

Он поднялся по лестнице — восьмая… Звонка не было. Ершов постучал в дверь.

— Игорь… Это ты? Быстрее… Я сейчас сдохну… — послышался захлёбывающийся женский голос.

— Эй, кто здесь? — донеслось из соседней квартиры, с номером семь.

— Я из школы, — испуганно, непонятно в какую дверь, ответил Ершов.

— Заходи быстро и заткнись, — отреагировал голос из седьмой.

Василий Петрович дёрнул за дверь. Открыто. Ступив на порог, Ершов напротив себя, метрах в двух, увидел мужчину в потрёпанном камуфляже. Беспокойный взгляд. Дрожащие руки. Типичный алкоголик. Он сидел за старым дубовым столом. «Как директорская, ей-богу, — хмыкнул Ершов, — только Гали не хватает».

— Кем будешь? — спросил мужчина.

Василий Петрович задумчиво осмотрел квартиру — стены не оклеены — штукатурка потрескалась и кое-где проглядывает кирпич. По квартире расставлено множество вёдер, тазов и чанов, в которые с потолка капала мутноватая жидкость. На полу валялся заплесневелый кусок хлеба, с оставшимися следами уже зеленоватого масла — муравьи плотно облепили «бутерброд» и потихоньку его растаскивали.

— Я из школы. Семён Заварза уже четыре месяца там не появляется, — брезгливо отчитался Ершов.

— Хочешь на Сёмку посмотреть? — рассмеялся мужчина. Он выехал из-за стола. Инвалидная коляска. Обрубки ног.

— Инвалид, — это в Афгане, не обращай внимания. Присядь-ка на табуретку.

Ершов молчал.

— Забыл представиться. Зови меня Костян, умник. Так вот, Сёмка уже не Сёмка. Это настоящее чудовище. Полподъезда сожрал. Да и Игорька моего, сынка, наркомана конченого, тоже. Ты в руки себя возьми, не обделайся, слушай…

— Вы сумасшедший, — Ершов приподнялся. — Мне в восьмую.

— Стоять! Слушай меня. Как-то раз, месяца три назад, Игорёк мне рассказал. Говорит, Сёмка надькин в холодец превращается, лежит себе в комнате и лежит, раздувается как дрожжи на печи. Говорит, что из комнаты вонища ужасная, а заглянешь, седым выйдешь. Ну, я подумал, очередные наркоманские бредни, пока, недели полторы назад, не услышал ужасное хлюпанье из восьмой. Выкатился я из своей хаты, открываю дверь, а там… Огромный, килограмм двести, холодец обтекает Игорька моего, концы отбросившего. На диване лежит Надька и нихрена не замечает… Коаксил, да… Сама-то как чудовище, костища наружу… Да и Игорёк такой же, кашевар местный, наркоман паршивый… Хех, был…

Костян прокашлялся. Ершов прилип пятой точкой к табуретке.

— И тут этот холодец отрывается от Игорька, и я вижу, форму Сёмки обретает. Хлюпающая пасть говорит мне — Костян, мол, укатывай отсюда, пока тебя не сожрал… Я в тот момент похлеще твоего испугался, залётный… Он видать наелся, сытым голосом говорил, тварь… Я и решил с ним в диалог вступить, едва не обосрамшись… Сёмка, говорю, ты давай меня не жри… Жильцов, наркоманов поганых, ещё шестнадцать квартир… Я пожить ещё хочу, говорю… Ну Сёмка и переварил почти весь наш подъезд… Мать свою бережёт… А я ей коаксил варю, договор уж у нас с Сёмкой такой… Рассказал мне, как с ним это произошло… Лежал себе в своей комнатке, ленивая скотина… Интерес к жизни, говорит, потерял… Долежался, пока грязью не зарос совсем… В ушах кто-то поселился, под кожей стало зудеть… Ну как будто там кто-то ходы роет, представляешь? А потом, не удивляйся, эта тварь плакала…

За дверью послышалось хлюпанье.

— Костян, кто здесь? — булькающий голос из-за двери окончательно приковал Ершова к табуретке. Он побелел и застучал зубами.

— Сёма, заползай… Ужин пришёл…

Василий Петрович потерял дар речи, увидев это. Огромная желеобразная жижа, отдалённо напоминающая человека, двигалась на него. В неё, словно спички в пластилине, были понатыканы человеческие конечности. Жижа бурлила, переваривала. Костян хохотал.

Ершов потерял самообладание.

Жижа обволокла его ноги и вместе с табуреткой потащила его через общую прихожую прямиком в восьмую квартиру. Нижняя часть тела Ершова уже утонула в мерзкой слизи — ноги разъедало, словно кислотой. Василий Петрович даже не закричал — дрожащая от страха челюсть не разжималась. Его голова волочилась вслед за жижей. Выпученные глаза не могли закрыться. Руки онемели. Парализовало… Заварза… По полу пробежала облезлая крыса. Она несла в зубах пожелтевший человеческий палец.

Он видел лежащую на диванчике Надю… Посеревшее тело… Руки совсем омертвели — на правой руке в зоне локтевой кости не было ни кожи, ни мышц — желтизна локтевой выступала наружу … Она стонала… Жижа заволокла Ершова во вторую комнату… Последнее, что он увидел, было гнездо… Булькающие серой слизью яйца (личинки?) вот-вот должны были породить ещё не одно такое чудовище…

* * *

Галина Станиславовна, проводив спонсора, решила позвонить завучу.

— Абонент не отвечает, или находится вне зоны действия сети, — ответил приятный женский голос.

Разобрался с Заварзой, наверное… Дома уже, спит небось…

Директор вздохнула с облегчением и включила кофейник.

_______

* Заварза — «неряха, нечистоплотный», вятск., олонецк. (Кулик.). От варза «озорник». Отсюда заварзать «запачкать», вятск. (Васн.).
♦ одобрила Совесть
14 октября 2015 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Автор: Oriella

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

18 — 19.11.2013

Раньше я и представить себе не могла, что конец света можно не заметить.

Точнее, даже не так. Я никогда не думала, что я не замечу признаков того, что надвигается что-то страшное. Считала, что уж кто-кто, а я точно не пропущу ни одного предупреждения — не зря же я перечитала в свое время уйму постапокалиптических историй и пересмотрела миллион, наверное, фильмов о глобальных катастрофах.

Правда, не думала я и о том, что к тому моменту, когда он действительно придет, мне будет совсем не до него. Это прежде я не вылезала с сайтов, на которых обсасывались подробности теорий, доказывающих, как скоро наш мир может обрушиться по кирпичикам — убери один, остальные посыплются сами.

Сейчас приоритеты сменились. Когда сидишь дома с ребенком и должна при этом еще как-то выкручиваться — рассчитывать не на кого, декретных не хватает, а расходов стало куда больше, не до фантазий о конце света. Конец света кажется обычным, каждодневным явлением.

То есть, мне так казалось до тех пор, пока меня грубо не ткнули носом в суровую реальность и я не поняла, что мой личный ад не дотягивал даже до Лимба, не говоря уж о девятом круге… Теперь, когда мы все оказались в аду, мне есть с чем сравнивать.

Накануне того дня, когда все началось (во всяком случае, для меня), мне как раз прислали на почту какой-то очередной фрилансерский текст из раздела «подготовьте-к-печати-как-можно-быстрее-он-был-нужен-еще-вчера». Жуткая графомания, если честно — я всегда удивлялась, как кто-то может такое печатать, даже за деньги, но… за это платили, так что к качеству текста старалась не придираться, даже издевательские комментарии, сочинившиеся сами собой, из примечаний вычищала. К чему обижать того, кто платит тебе деньги?

Приводила нестройный ряд предложений в божеский (относительно, конечно — если сравнивать конечный продукт с богами, на ум приходит скорее Гефест и никак не Аполлон) вид, и отсылала заказчику. Старалась — в срок.

А вечером я обнаружила, что Сонька разболелась — лицо красное, лоб горячий. Я всю ночь протанцевала у ее кровати, успокаивая, отмеряя ложечкой желтый детский парацетамол, а с утра, когда вызвала врача, была слишком усталой, чтобы среагировать на то, что и у докторши вид тоже не цветущий. Просто постояла рядом, выслушала и записала рекомендации и проводила девушку с посеревшим измученным лицом к двери, пропустив мимо ушей ее жалобы на то, что вызовы следуют один за другим и все их отделение просто зашивается — из дома выдернули даже тех, у кого был законный выходной…

Днем у меня хватало забот и без того, чтобы думать о словах доктора. У меня перед глазами был свой больной ребенок, о котором нужно было заботиться, и времени думать о других жертвах осенних простуд не было. Круговерть дел. Ни минутки свободной.

Когда же к вечеру жар у Соньки, наконец, спал, а я почти подобралась к концу 200-страничного вордовского документа, я решила почитать избранное дневников…

Вот так я, наконец, услышала о том, что наш мир совсем по-кинговски сдвинулся с места и едва ли его удастся — уже по-фраевски — задвинуть на место.

Дневники пестрели короткими постами, написанными капсом. Люди выплескивали туда свое отчаяние: кто-то признавался, что не может дозвониться до родных, с утра ушедших на работу, кто-то делал перепосты роликов с ютуба, где окровавленные люди медленно, но неотвратимо надвигались на камеру стеной, а кто-то уже прощался со всеми, набирая пестрящие ошибками посты о том, что в его дверь уже стучат десятки ладоней, тяжело наваливаются десятки тел, а дверь деревянная, ей долго не выстоять…

По телевизору говорили о том же самом, хотя — как я сейчас выяснила, лихорадочно пробегая по популярным блогам, сначала ни один канал не хотел рассказывать правды.

------

Jane_ Patrick, 19.11.13, 10:21

Сегодня на лестничной площадке соседка разодрала своего ребенка :'-( Я абсолютно уверен — мне не показалось. Вывела его, кое-как одетого, потом прислонилась к стене, как будто у нее просто закружилась голова, а потом отлепилась от стены и, шатаясь, пошла на него. Так что вы поосторожнее. Не выходите на улицу! Или хотя бы вооружитесь, чем придется. Битой. Охотничьим ружьем. Всем, что найдется дома.

Zvezdochka, 19.11.13, 11:15

Да, и мы тоже видели :-o =O… Около качелей в нашем дворе бродят двое, я сначала думала — бухие, а потом нашла бинокль мужа и посмотрела… У одного выпущены кишки, тянутся за ним, как лента… А по телевизору ничего об этом не говорят. Специально дождалась блока новостей по Первому…

White Stripe, 19.11.13, 11:28

Теперь понимаете, какие твари находятся у власти? Они в жизни вам ничего не расскажут — им на вас плевать!!! >:-) Хоть все сдохните — им все равно будет… С…е медвепуты!!! Сами, небось, уже давно сидят в бункерах, жрут президентские пайки… И все правительство, б…, уже в безопасности. Х…сы… А нам никто не поможет, и не собирается помогать. Помните, как было с торфяными пожарами? Это были цветочки!!! Ягодки вам щедро отсыплют в ладони сейчас. Кушайте, не обляпайтесь!

(Юзер White Stripe отправлен в бан на неделю за употребление криптованного мата)

------

Однако сейчас об этом осторожно заговорили и по телевизору. Объявили, что у правительства «все под контролем» и людям просто стоит оставаться дома до тех пор, пока ситуация не будет нормализована. Сказали, что принято решение остановить движение общественного транспорта, ставшего угрозой общественной безопасности. Заявили, что власти работают над решением проблемы, а значит, она будет решена в ближайшие дни.

РПЦ обвинила во всем Америку — ее официальный представитель отметил, что то, что происходит, было, оказывается, закономерно. Нас наказывают. На нас обрушился божий гнев — за то, что мы, глядя на Запад, забыли о том, каким должен быть православный человек.

Онищенко посоветовал запретить ввозить в Россию американские и европейские продукты, которые, оказывается, могут нести потенциальную заразу.

А я застыла у компьютера, не веря в то, что происходящее — действительно реальность. Мне часто снились сны про зомби-апокалипсис прежде…

Может, это очередной сон? Судя по уровню бреда и отсутствию логики — вполне на то похоже.

В том, что это как раз реальность, меня убедила проснувшаяся и закричавшая Сонька…

Я взяла ее на руки и подошла с ней к окну. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как нашу председательницу ТСЖ повалили на землю двое — судя по виду, молодые ребята, бывшие — и впились в нее зубами, разбрызгивая вокруг ярко-красные капли. Они отъели солидный кусок плеча, почти полностью оторвали левую руку и основательно покопались в животе, однако это не помешало ей спустя несколько минут подняться и двинуться следом за своими палачами.

Ромеро, Фульчи, Снайдер и кто-там-еще были правы. Когда жертва умирает, она перестает быть едой. Становится… чем-то другим.

Сонька выплюнула грудь и тихо, как котенок, пискнула.

Я прижала ее к себе. Она — единственное, что у меня было. Единственное, что я ценила.

Я готова была отдать ради ее будущего всю себя.

А теперь, кажется, никакого будущего уже не будет. Ни для кого.

* * *

24.11.2013

За дверью, которая ведет к лифтам и лестнице, ходят мертвецы. Один, кажется, попал сюда на лифте, когда те еще ходили, и теперь не знает, как ему выбраться с нашего этажа. А еще, кажется, он чует нас. Когда кто-то из нас подходит, чтобы заглянуть в глазок, он кидается к двери, рычит и бьется об дверь всем телом. Даже не знаю, как это ему удается — мы стараемся идти тихо. Может быть, он ориентируется по запаху. Может, поэтому и не уходит. Знает, что здесь живые. Еда на ножках. Консервы в банке, которую надо вскрыть, чтобы получить приз. Двери — банка. Мы — приз.

Кажется, я начинаю заговариваться. Мы все уже начали.

Пять дней назад я проверила все свои запасы еды. Понимала, что на улицу прорываться едва ли рискну. Не оставлю Соньку одну — ни за что: вдруг меня убьют и она останется одна. Будет кричать, умирая с голода… Нет. Никогда.

Но и брать ее с собой я тоже не могла. Я не знала, что там. Если Анну Михайловну съели прямо у парковки возле дома, и я сама это видела, то кто знает, как далеко я смогу пройти, тем более с Сонькой. Она в любой момент может начать кричать. Привлечет внимание. Ей не объяснить, почему этого делать нельзя. Да и идти мне некуда. Как уходить без машины?

Поэтому я просто пересчитала банки. Тушенка, сгущенка, тунец, скумбрия, шпроты. Еще — пачки с макаронами и крупами в шкафу. Батареи бутылок с водой — вода у нас в доме отвратительная, ржавая, ее тяжело пить, даже когда ее прокипятили и отфильтровали.

Родителям все-таки удалось сделать меня хоть немного дальновидной. Помню, у нас дома — в том самом доме, который сейчас находился в полутора тысячах километров от меня, и я не могла об этом не думать, каждый день, каждую минуту — у нас всегда был солидный запас продуктов. Поэтому, когда они приезжали… еще в сентябре, мы съездили на их машине в Метро и закупились. Тогда я и представить не могла, для чего именно понадобятся эти консервы…

Стараюсь не думать о том, почему родительский телефон не отвечает. Пока телефоны еще работали, я пробовала дозвониться — на городской, на мобильные. Бесполезно. Городской не отвечал, мобильный все время выдавал сообщения о перегруженности линий… в точности как новогодней ночью.

С сегодняшнего дня в трубке — тишина.

Я пытаюсь успокаивать себя тем, что у них маленький город, ни аэропорта, ни железнодорожного вокзала нет — до них это не должно было добраться слишком быстро. Но… как-то не очень выходит. Когда я пыталась отыскать по форумам — и нашим, и не-нашим — причину того, с чего же все началось, я выяснила, что никакой конкретики нет. Все называют разные, и с пеной у рта отстаивают свою… Правда, два факта никто, кажется, не оспаривал.

1. Первые случаи заражения были в США. По всей вероятности, в Нью-Йорке.

2. Беспорядки в аэропорту Джона Кеннеди, от которых и ведется отсчет Судного дня, происходили в ночь с 13 на 14 ноября, а я узнала о том, что происходит, лишь 19-го…

Чувствую себя жутким тормозом. В прошлом году так внимательно читала об атаках «голых зомби в Майами»… только для того, чтобы в этом году так позорно продолбать настоящие, а не фейковые новости.

Пожалуйста, Господи, пусть с родителями все будет хорошо… Пусть найдется кто-то, кто их защитит. Пожалуйста.

* * *

29.11.2013

Электричество уже отключили, около недели назад, а воду — дней пять назад (кажется?). Хорошо, что я все время держала ванну и все емкости заполненными. Очень боялась остаться без воды… Вот и осталась. Теперь пополнять запасы нечем. Рассчитывать придется только на то, что удалось сохранить.

Отопление было лишь в первые дни, но и тогда оно не приносило облегчения — чуть теплая батарея грела не слишком хорошо… Просто до этого на улице было достаточно тепло, а вот сегодня резко похолодало — до плюс трех-четырех, не больше.

Достала из шкафа шерстяные одеяла, укрываюсь ими. Грею Соньку своим теплом, но она все равно мерзнет. Да и я мерзну тоже.

Соседи приняли мою идею объединиться, раз уж мы оказались запертыми вместе: никто из нас не может выйти за общую дверь — не слишком радостно. Переживают, что их сын пропал еще 18-го ноября — не вернулся из института, а сейчас они могут только гадать, где он сейчас, забаррикадировался ли где-то, объединившись с одногруппниками и преподавателями, или же уже бродит по улицам с наполовину съеденным лицом.

Иногда, когда мне совсем невмоготу и хочется услышать человеческий голос, я стучу к ним в дверь. Иногда — они стучат ко мне. Это бывает реже: они все-таки вдвоем, им есть о чем поговорить. Стучат, лишь когда становится невыносимо оставаться наедине друг с другом и с воспоминаниями.

Но чаще всего мы просто сидим по домам. Каждый — на своем островке одиночества.

Ноутбук сдох, а Интернет сдох еще раньше, но я пишу в тетради. Нашла какую-то старую, наполовину заполненную текстом лекций… Пишу там. Это как-то… помогает. Если бы только не мерзли так руки…

Наверное, стоило бы в этих записях обращаться к кому-то родному и дорогому, но я пишу просто так, без обращения. Те, к кому хочется обратиться, их не прочтут.

* * *

8.12.2013

Сегодня сосед не выдержал. Решил попробовать спуститься вниз по лестнице, тем более мертвец, сторожащий лифтовую площадку, уже пару дней как исчез. Не то сообразил все-таки, как спускаться по лестнице, не то просто дошел до общего балкона и, не удержавшись, свалился вниз с восьмого этажа.

Я не знала, что он собирается делать. Услышала только звук хлопнувшей двери, которую Лена закрыла за Сергеем. Я бы сказала, что это — плохая идея, но он вряд ли бы меня послушал. Раз уж не стал слушать жену, а я ему — вообще никто.

* * *

9.12.2013

Все плохо.

Вчера мы, конечно, не стали расходиться по домам. Остались у двери — Лена пояснила, что муж сказал, что хочет проверить, свободна ли лестница до первого этажа, а если нет, попробовать расчистить ее. Для этого он взял какую-то железку — то ли металлическую ножку стола открутил, то ли добыл где-то обрезок трубы. Не знаю…

В любом случае у него ничего не вышло.

Лестница оказалась забита трупами до отказа, а он даже не сразу это заметил — ждал зомби на первых же пролетах и после пары пустых расслабился и дальше шел уже спокойнее, подсвечивая тусклым фонариком ступеньки.

А они были там. В темноте. Стояли неподвижно, сберегая энергию.

Нам он рассказал, что не успел зайти далеко… Увидел только ряды наших бывших соседей, деревянно выпрямившихся, как дуболомы Урфина Джюса, которым пока не досталось порошка. Ударил парочку своим оружием и сразу же метнулся вверх по лестнице.

То есть, это он делал упор на «сразу же». Нужно было доказать нам, что сам не пострадал, повезло…

Лена, плача, бросилась к нему на грудь, попросив пообещать, что он никогда-никогда больше не будет так рисковать и если они куда и уйдут, то уйдут вместе.

На вид он и правда выглядел не пострадавшим (хотя свет пары фонариков в темном коридоре — не самый надежный помощник), а посмотреть внимательнее я не успела. Лена потащила его внутрь их квартиры, а потом повернула ключ в замке изнутри.

Это был последний раз, когда я видела эту дверь открытой…

На следующий день я стукнула к ним, но никто мне уже не ответил. Шарканье. Вой. Скребущие звуки.

Не знаю, когда точно он обратился и что там у них произошло… Когда он заразил ее. Когда она погибла.

Да и так ли это важно? Важен факт: они мертвы. Они воют за дверью, и я слышу это даже сейчас.

Теперь мы с дочкой — совсем одни.

* * *

15.12.13

Жгу последнюю свечку. Когда-то, когда все было еще нормально, мне дарили ее на Новый год. Красивую, в виде поезда, «Полярного экспресса». Хотела бы я, чтобы она была настоящим поездом. Тогда мы смогли бы на него сесть и унестись отсюда подальше.

Туда, где из соседней квартиры не доносятся жуткие хрипы и никто не стучит в стену, пытаясь добраться до тебя…

Дома страшно холодно. Кажется, наш дом умирает — после отключения света, воды, отопления он сам стал чем-то вроде зомби и существовать дальше в таком виде у него нет никакого желания. Запах тут, по крайней мере, стоит соответствующий.

Сонька все время кричит. Она сильно похудела — того, что я могу ей сейчас дать, уже недостаточно. Впрочем, я и в страшном сне не могла представить, что мне придется питаться одними консервами и в то же время кормить ребенка.

Я пытаюсь ее успокоить — мне страшно, что она может привлечь своим криком внимание, но понимаю, что вряд ли получится. Да и как тут успокаивать? У нее очень много причин плакать. Моя бедная замерзшая девочка…

* * *

21.12.13

Все. Теперь закончились и консервы тоже. Последние банки: говядина с гречкой, свиная тушенка, языки в желе… все оказалось бракованным.

Теперь варианта только два.

Просто умереть здесь.

Попробовать пройти путем Сергея.

Не знаю, что лучше. Голова совсем не соображает.

Надеяться могу только на то, что еще одно правило фильмов про зомби сработает… Как там было? Они мертвые, поэтому от низких температур застывают и перестают шевелиться?

Только что выглянула в окно. Насколько могу видеть, то там, то здесь виднеются бугорки, чуть занесенные снегом. В последние дни очень похолодало — судя по градуснику на улице, там около минус пятнадцати, а по ощущениям — еще больше…

В доме температура сейчас тоже существенно ниже нуля — не выпускаю Соньку из рук, прижимаю к себе, укутанную в шубу. Если так, очень может оказаться, что с трупами на лестнице произошло то же самое, что и с уличными. Или они хотя бы замедлились достаточно, чтобы мы успели мимо них проскочить.

Поэтому я сейчас надену на себя самую толстую одежду, которую сложно будет прокусить.

Приготовлю молоток — самое страшное оружие, что мне удалось отыскать дома.

Положу Соньку в слинг и завяжу его так, чтобы она была у меня за спиной.

Попробую спуститься вниз. Если доберусь туда, где сейчас мороз, все будет проще. Главное — спуститься…

Надеюсь, нам повезет.

Когда-то ведь должно, ведь правда? Правда?
♦ одобрила Совесть
11 октября 2015 г.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Королькевич

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

В детстве я вообще ничего не боялся, даже пауков. А слово фобия узнал после двадцати лет. Советские люди вообще ничего нерационального не боялись, а я начинал как будущий строитель коммунизма, так что никаких страхов, тревог (ну, кроме как где достать денег, чтоб купить баночку почти целых хобчиков у метро, или: а даст ли тетка в магазине 24 часа портвейн Алушта в долг?) у меня не было.

Но с возрастом я все-таки получил свою порцию тревожного говна. В общем, как на духу, признаюсь: я, ребята, панически боюсь пожаров.

Нет, я эти пожары только издалека и по НТВ видел, так что сказать, что страх логичен, никак не выйдет. Но я, зараза такая, впадаю в панику, едва учую запах горелого. Будь то мусорник у метро, куда какая-то дрянь бросила горящий бычок, костры, которые разводят на Финском заливе маниакальные шашлыколюбы. Ну и листья жгут, листья жгут... У Че Бояры в песне это прощальный салют, а у меня полный и законченный писец.

Взрослый, здоровый амбал, а как унюхаю дым, начинается зверский расколбас.

Вышло так, что из нормальной хаты в Купчино, где все было устроено на электричестве, я переехал на съемную квартиру на Трамвайный проспект. Если кто знает, это панельная хрущевка, газовая колонка греет воду, газовая плита — еду. Огонь просто кругом. Но у меня выбора не было, ценник за хату был мизерный. В общем, я скрепил свое сердце, поджал яйца и переехал.

Колонка эта адская. Если кто не знает, кошмарный агрегат, внутри которого при включении воды бухает, громыхает. Кажется, вот сейчас все и рванет.

Понятно, что в первую же ночь мне приснился кошмар. Типа я просыпаюсь, а в комнате темно, хоть глаз выколи, а прямо напротив меня огонек сигареты подрагивает. И ощущение такое, словно кто-то меня рассматривает. Но самое жуткое, что дымом пахнет. И не табачным, а самым обычным дымом, как будто тряпки горят. Я матерясь вскакиваю, чуть в штаны не наложив, а тот, который курит в темноте, вдруг хобец свой прямо на мою кровать кидает, и все как по команде вспыхивает: занавески горят, ковер дебильный, мои трусы уже занялись...

В общем, я проснулся понятно какой. Руки трясутся, весь потом провонял. Ну вы знаете, пот от страха так пахнет, что блевать охота.

Я в душ, а тут как эта колонка бухнет... Короче чуть в ванной сознание не потерял. А когда более или менее очухался и помылся холодной водой, вроде отпустило. Но буквально на пару минут.

Как я вышел из ванной, так сразу и почуял, как горелым завоняло. Все облазил, все проверил. Нигде ничего. Да и газ, если вдруг утечка, пахнет совсем по-другому... В общем, я понял, что это глюк.

Ну, я же нормальный мужик, у меня вроде никаких таких с башкой проблем не было. Но Светка, моя бывшая, что-то забеспокоилась, потащила меня проверяться. Ничего не нашли. Хотя только что не вскрывали мне черепушку.

Я только начал успокаиваться, как опять кошмар и опять этот мудак невидимый со своей сигаретой, только теперь он еще и радио включил. Короче, запах паленого, статические шумы, огонек сигареты — я, честно говоря, обосрался. Не в прямом, конечно, смысле. Но почти.

После этого сна запах горелого в хате меня больше не оставлял. Я вообще только спать домой приходил, но все равно нервы были ни к черту. В какой-то момент я осознал, что этот чертов газ однажды рванет, и я сгорю вместе с квартирой.

Я позвонил хозяйке, сказал, так и так, переезжаю, срочная надобность. По быстрому нашел себе хату на Гражданке на 200 долларов дороже, но с ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ, мать ее, плитой и нормальным водоснабжением.

В общем, бобер выдохнул. И тут где-то через месяц мне звонит бывшая хозяйка и спрашивает:

— Виталь, а ты случайно ничего такого в квартире не замечал?

Ну, я замялся, конечно, но не рассказывать же ей про мои глюки? В общем, я сказал, что ничего такого не замечал. А что, мол. А она мне и выдает: а квартира–то сгорела. И девочка, которая снимала ее, умерла.

Меня конечно прибило конкретно. Думаю. Ё-мое, битва экстрасенсов! Я ж знал, что эта сучья газовая колонка рванет!!!

А тетка тут и говорит вдруг:

— Я почему спрашиваю, менты с электриками говорят, что дело было в проводке. Мы поменяли ее, но вроде как одну из розеток коротнуло, ну и пошло-поехало.

Тут я так и сел.

— Так, — говорю. — Что, не в колонке дело было?

Она мне:

— Нет, ты что, колонки редко взрываются, а у нас современная стояла, с предохранителями от утечки.

И все такое. В общем повесил я трубку, сел и обтекаю, значит.

Тут вдруг слышу звук странный. Как будто стрекотание где-то в стене. Прислушался — стрекочет, железно, неприятно так, хоть и тихо...

Я к чему: мне теперь вообще не понятно что делать, потому что стрёкот этот не прекращается, а вчера я проснулся от того, что воняет горелым...

Если не свихнусь к субботе, буду искать новое жилье. Только вот как найти такое, где ни газа, ни электричества нет? И еще... Мудак тот из темноты опять курит, курит и следит за мной.
♦ одобрила Совесть
11 октября 2015 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Автор: Astreya777

Я знала, что там нельзя купаться. Для идиотов даже поставили табличку, где красным по белому вывели «Купаться запрещено!» Но когда меня останавливали запреты? Мы всю жизнь ходили на этот пруд, и никакие таблички не могли меня удержать. И Машкины жалкие возражения — тоже. Неужели, раз в жизни вырвавшись в отпуск в родную деревню, я не прыгну с тарзанки в самую середину пруда? И не уговорю сделать то же самое Машку? Да ладно!

Наша скромница, с волосами, вечно стянутыми на затылке в крысиный хвостик, тихо щемилась на бережку, пока я весело бултыхалась. Брать на слабо ее было бесполезно, а потому я с ходу надавила на совесть и радостный факт встречи старых подруг. Еще бы — в последний раз мы с ней виделись на выпускном. Причем здесь же. Она сидела тогда зареванная в своем красном платье с нелепым длинным шлейфом, которое сидело на ее костлявой фигуре, как на корове седло. Страдающая по поводу того, что первый парень на деревне и в классе Лешка Полусонкин весь вечер обжимался по углам с первой же красавицей класса Веркой Мартыновой. Не сложилось сразить его наповал своим внезапным преображением. Хрустальная мечта Золушки разбилась о пошлую реальность: как она была щербатой сутулой Машкой Зайцевой, так ею и осталась. Я притащила с собой Кольку Смирнова и бутылку вина совсем для других целей, но женская солидарность взяла верх, и Колька отправился искать утешения в другом месте. А мы так и просидели под деревом, с болтающейся на нем тарзанкой, терзая бутылку прямо из горла, то заливаясь пьяными слезами, то безумно хохоча над чем-то понятным только нам. Расстались мы под утро довольные друг другом, на целых восемь лет.

Теперь она сидела под деревом, а веревка раскачивалась над ее головой словно виселица, скрипя под моим весом. Похоже, годы Машку законсервировали: складывалось такое ощущение, что мы виделись только вчера — тот же хвост и те же кривые зубы. По-моему, даже выцветшая футболка, обтягивающая худые плечи, осталась прежней. Машка задумчиво улыбалась, щурясь на заходящее солнце. Она почти ничего не рассказывала о себе, лишь тихо кивала в ответ на мои разглагольствования.

— Ну все, твоя очередь, — я плюхнулась на траву и потянулась, нежась под закатными лучами.

— Может, не надо? — зрачки ее расширились, а на лице отразилась паника.

— Ничего не знаю, — я махнула рукой. — Давай, давай уже!

Машка осторожно стянула джинсы и полезла на дерево. И повисла на тарзанке, поджав ноги и вцепившись в веревку.

— Трусиха! — я придала ей ускорение пинком. Машка тонко запищала и вцепилась в веревку еще крепче. — У-ух!

И она, нелепо взмахнув руками, плюхнулась в воду недалеко от берега. Я снова улеглась на траву, забыв о клуше Машке, сонно мечтая о возвращении домой к банке парного молока…

Очнулась я от своих грез минут пятнадцать спустя, когда внезапно осознала, что не слышу машкиного нытья по поводу моей черствости и бездушности.

Я смотрела на гладкую поверхность пруда и не верила, что Машка могла так со мной поступить. Я орала и звала ее, пытаясь воззвать к совести. Потом начала нырять. Уже в ночи, стуча зубами, злая и мокрая, я шла домой, проклиная серую мышку Машку с ее идиотскими шуточками. Она наверняка уже давно сидела дома и все так же улыбалась в пространство своей блаженной улыбкой.

* * *

На следующее утро я проснулась поздно, с гудящей головой. И едва успела проглотить стакан почему-то совершенно безвкусного молока, как в дом влетела тетя Тая и запричитала прямо с порога:

— Господи, несчастье-то какое! Помнишь Машеньку, что с тобой в одном классе училась? Так вот — потонула она… Сегодня нашли одежду ее на озере. На том, где топляк. И ведь все знают, что туда соваться нельзя! Такая молодая, такая молодая… Мать ее, Лариса-то, убивается… Грит, она и плавала плохо — что ее туда потянуло? Это ж надо, судьбина какая… А у ней свадьба должна быть через неделю… Вот и погуляли… А еще говорят, Лешка-то на ней жениться решил только потому, что в тягости она была. Ребеночка он ей нагулял. Ну, хоть остепенился бы, а то тока пьет да гуляет, гуляет да пьет… Горе-то какое! Что ж теперь будет-то?..

Мне стало душно. Тетя Тая еще долго причитала, сетуя на жизненную несправедливость, а мне дико хотелось закричать. Задыхаясь, я добралась до своей комнаты и упала на кровать. Меня мутило.

* * *

Тело Машки так и не нашли. Тетя Тая забегала еще пару раз, рассказывая, как деревенские парни ныряли в озеро. Про милицию и водолазов. Про слезы Машкиной матери и ударившегося в запой Лешку Полусонкина. Я молчала. Почему? А потому. Потому что не вернешь. Потому что бесполезно. Потому что это их жизнь, не имеющая ко мне ровно никакого отношения. Потому что я уеду и буду вспоминать случившееся, как дурной сон. Потому что забуду. Должна забыть. Я не хотела видеть ни зареванную теть Ларису, ни пьяного Лешку. Не хотела видеть расширенных Машкиных зрачков. И испуганного лица.

Меня разбудил холод. Жара в этом июле стояла неимоверная, и я старалась ложиться спать с открытыми окнами, не накрываясь, чтобы хоть какое-то дуновение прохладного ночного воздуха коснулось тела. А тут — замерзла. Я лежала, скукожившись, стуча зубами. Ноги свело. Мышцы скрутило в тугой узел с такой силой, что от боли потемнело в глазах. А потом так же внезапно меня отпустило. Я лежала на кровати, покрытая холодным потом, обессилевшая и разбитая, хватая ртом вязкий жаркий воздух. На трясущихся ногах добралась до окна и, привалившись к подоконнику, пыталась надышаться. Я стояла в луже воды. Теплой и противной. Оставляя влажные следы, поблескивавшие в лунном свете, я доплелась до кровати, негнущимися пальцами собрала насквозь мокрые простыни с кровати. В сон я провалилась сразу, как в омут. Черный и непроглядный.

* * *

На следующий день я тихо собралась и уехала. Все-таки прошлое должно оставаться в прошлом. Ему никогда не стать настоящим. Жизнь завертела меня с новой силой, и воспоминания о неудачном отпуске благополучно осели в каком-то дальнем уголке сознания, не беспокоя и не тревожа душными летними ночами. Примерно через пару недель после возвращения домой меня разбудил звонок в дверь. Я долго лежала с открытыми глазами и бьющимся сердцем. Кто приходит в ночь глухую к одинокой девушке? Все еще надеясь, что этот кто-то просто ошибся дверью, я на цыпочках подкралась к входной двери и заглянула в глазок. Оттуда на меня смотрел чей-то глаз. Огромный, выпуклый, выцветший, с лопнувшими кровавыми прожилками.

Я завизжала и метнулась в ванную. Заперлась там и скорчилась на полу, обняв колени, раскачиваясь из стороны в сторону, стуча зубами от ужаса. Оно меня не увидело. Не увидело. Оно не могло меня увидеть. Это изнутри все видно, а снаружи… Наконец, я успокоилась, даже слегка устыдившись того, что приняла загулявшего соседа за какую-то тварь и подползла к двери, прислушиваясь. Тишина. Никто не просочился в замочную скважину и не гремел костями. Я нервно хихикнула и поднялась на ноги. Подошла к раковине, чтобы умыться, подняла взгляд и посмотрела в зеркало. И тонко заскулила.

Из зеркала на меня смотрело синюшное распухшее существо с ноздреватой вздувшейся кожей. Спутанные волосы влажно облепили бесформенное лицо. Я коснулась мокрой головы, отдернула руку и тихо заскулила, глядя на собственную ладонь с лопнувшей кожей, к которой прицепился клок волос. Я вытаскивала из себя пряди, раскладывала их по краям раковины, заливаясь слезами и подвывая. Скоро на голове образовались проплешины. Сквозь них проглядывала мертвая плоть — она не кровоточила, а лишь зияла вываренным куском мяса. Я ощупывала опухшее лицо и под моими пальцами кожа лопалась и из трещин, смешиваясь со слезами, текла мутная гнилостная жидкость.

Меня надсадно вырвало тухлой водой прямо в раковину. Я отшатнулась, увидев там извивающуюся пиявку. Я визжала до хрипа, до нехватки воздуха. Я визжала, пока не кончились силы, истекая гноем, чувствуя, как внутри меня шевелится что-то мерзкое и живое.

* * *

Проснулась я в собственной кровати, не услышав будильника. Да я и не в состоянии была идти на работу. Долго не решалась заглянуть в ванную. Волос не было. В зеркале отражалась обычная — правда, осунувшаяся, испуганная и дрожащая. Но все же — я. Живая.

Еще дольше я не решалась выйти из дома. Я тупо смотрела на лужу перед дверью в квартиру. Мне даже показалось, что запахло тиной. Болотом. Гнилью. Мне показалось. Я осторожно закрыла дверь.

На следующую ночь в дверь снова позвонили. Я лежала на кровати, не в силах пошевелиться, а звонок гремел все громче и громче, эхом проносясь по пустой квартире. Я лежала, накрывшись с головой одеялом, зажмурившись, шепча про себя молитвы собственного изобретения. А потом началось оно. Сначала я почувствовала запах тухлого мяса. Потом перестала чувствовать собственное тело. Казалось, оно раздулось, словно воздушный шарик. Язык во рту распух, выдавливая шатающиеся зубы. Из горла вместо крика вырвался лишь хрип. Я попыталась откинуть одеяло, но мышцы не слушались. Мне удалось лишь свалиться с кровати с громким чавкающим звуком. Мой живот лопнул и внутренности вывалились прямо на палас, разметавшись склизкой темной массой. Я ничего не чувствовала, кроме липкого ужаса, что пожирал меня изнутри. Казалось, еще немного и я сойду с ума. Когда мои глаза вытекли, наступила благословенная тьма. Мозг умер.

* * *

Это повторяется каждую ночь. Звонит звонок, и я умираю. Я обрезала провода. И все равно набат звонка раз за разом вырывает меня из беспокойного сна, и все начинается снова. У меня нет сил. Я устала. Что мне делать? Идти в церковь? Покаяться? Бить себя в грудь с воплями: «Моя вина!» Сбежать? А возможно ли это? Открыть дверь и спросить, что ей от меня надо? Умереть на самом деле, чтобы присоединиться к ней? Ей скучно и одиноко? Она обвиняет меня в том, что с ней случилось? Что я ее бросила? Что не спасла? Что?..

Только ей известны ответы на мои вопросы. Но я не могу заставить себя открыть дверь и посмотреть ей в глаза. Может быть, однажды утром я все же не проснусь и тогда узнаю.

Скорее бы…
♦ одобрила Совесть
11 октября 2015 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Автор: Урим Туммим

У меня чуткий сон. Где-то скрипнет мебель, или закапает вода из неисправного крана раковины в ванной, проедет за окном автомобиль — я слышу всё. По жизни это скорее мешает мне, потому что просыпаюсь-то я легко, а вот засыпаю — с трудом. Но я всегда просыпаюсь.

Мне снилось что-то невнятное и мутное, как отражение в зеркале, лежащем под водой. Преследовало чувство: на меня смотрят. И во сне это напугало меня настолько, что я задохнулась и проснулась в ужасе, с широко раскрытым ртом, будто собираясь закричать. Передо мной стояла размытая и тёмная фигура, зыбкая тень, и спросонья я дёрнулась назад, двигаясь дальше от края постели, ударилась затылком о стену.

— Мам, — сказала фигура, и только тогда до меня дошло, что это всего лишь моя дочь. Аня. Испугалась чего-то и пришла ко мне.

Я села в кровати, нашаривая выключатель ночника правой рукой и очки — левой. Лоб у меня взмок и чёлка неприятно прилипла к нему, пуговицы пижамной куртки были расстёгнуты до середины груди, а сама куртка сбилась на бок, простыня смялась... Да, у меня проблемы со сном. И у моей шестилетней дочери — тоже.

— Что такое, солныш?

Голос охрип. Прежде чем заговорить, пришлось откашляться и прочистить горло, сглотнуть комок слизистой слюны, но всё равно казалось, что я каркаю, как старуха. Тут я, наконец, нашла очки под лежащей обложкой вверх книжкой и надела их.

— Мама, под кроватью Бабайка. Я боюсь.

Она хмурилась и дула губы, переступала по полу босыми ножками, прижимая к груди игрушку — то ли медведя, то ли льва, а может, слона или кошку. Хоть в очках, хоть без них, а я никогда не могла понять, что это за создание и как мог он додуматься подарить нашей дочери такую дрянь. Но я всегда делала вид, что она мне нравится. Не станешь же настраивать ребёнка против родного отца, каким бы сукиным сыном он (по твоему мнению) ни был. Но этот Бабайка... Ведь это он его придумал. О чём он только думал? Господи, ну о чём и чем он думал вообще?

Я вздохнула и поднялась с кровати, сдёрнула со спинки стула халат и накинула его на плечи. Пошла в детскую, дочь шла следом за мной. Мы обе знали, что будет дальше, это был наш классический ночной ритуал изгнания Бабайки-из-под-кровати. Сейчас мама войдёт в комнату, не зажигая света, подойдёт к кроватке и опустится перед ней на колени, поднимет край простынки и заглянет за него. Аня в это время будет стоять у двери, обнимая своего то ли пса, то ли свинку, то ли чёрт знает кого. Потом мама выпрямится, повернётся к ней и скажет с улыбкой, что никого там нет, и не было, и не будет никогда. И Аня повторит: «Нет, и не было, и не будет никогда». После этого можно уже подниматься на ноги и, ткнувшись губами в подставленный лоб, идти к себе, чтобы попытаться уснуть.

Так всегда бывает. И каждый раз и я заглядываю под кровать с ожиданием, что уж в этот-то раз точно увижу там что-то еще, помимо старого мячика. Но там никогда ничего нет. В этот раз не было тоже.

Я пролежала больше часа, вертясь с боку на бок и вздыхая, гоняя суматошные мысли о работе, о здоровье, о бывшем муже. Насчитала девятьсот пятьдесят семь овец и сдалась, встала, решив выпить чаю. Я злилась на Аню, которая меня разбудила и из-за которой я теперь не высплюсь, злилась на мужа — это он напугал ребёнка Бабайкой, чтобы заставить её послушнее ложиться спать, раздражение соперничало во мне с усталостью, так что чай показался хорошей идеей.

Снова халат на плечи, ноги в тапки, а без очков можно и обойтись в этот раз. Я старалась вести себя как можно тише, чтобы не разбудить дочку снова. Чайник на плиту, свежая вода, огонь побольше, чтобы скорее вскипела вода, пакетик в чашку, ложку сахара, две ложки коньяка.

Ах.

Я обожаю чай. Даже дешевые пакетики, воняющие синтетическими фруктами, все эти «Ягодные миксы» и «Лимонные искры». Никогда не пью кофе, всегда только чай. Привычный химический аромат, ложка тихо звякает, стукнув о край чашки.

Делаю глоток и... просыпаюсь.

Вот я сижу в кухне, в тапках и халате. В ладонях зажата опустевшая чашка, с края её свисает нитка чайного пакетика, а на дне слоем лежит плохо размешанный сахар. Резко пахнет дешевым коньяком.

Я вздохнула. Я прикрыла глаза. Как всегда. Мой обычный ночной ритуал изгнания Бабайки-из-души.

У меня проблемы со сном. Я лунатик.

Не глядя сунув кружку в раковину, я запахнула халат плотнее и прошла в детскую. В дверях гостиной стояла фигура-тень, и в который раз я порадовалась, что во время своих сонных походов не надеваю очки. Стоит прищуриться — тень пропадёт, но щурить глаза я не стала, а вот рассматривать её никогда не было ни малейшего желания. Но я не боюсь её — я привыкла. Да и что плохого может сделать мне эта тень? Я шла в детскую, и тёмная фигура-тень кралась за мной. Сейчас мама войдёт в комнату, не зажигая света, подойдёт к кроватке и опустится перед ней на колени, поднимет край простынки и заглянет за него.

На полу лежит игрушка — то ли мышь, то ли собака, то ли свинка. А может, крокодил. У неё бессмысленная улыбка на морде и пуговичные круглые глаза. Она каждый раз там лежит. Каждую ночь. Каждую ночь я кладу её назад на пустую кроватку, прикрываю одеялом, поправляю несуществующую морщинку на подушке и желаю пустоте доброй ночи.

Тень ребёнка исчезает без следа. И я знаю, что после этого усну очень крепко и спокойно просплю до утра, чтобы следующей ночью снова отгонять страхи от дочери, которая умерла давно уже, умерла маленькой девочкой, оставив нас с мужем, одичавших и одуревших от горя, окончательно разрушать то, что было когда-то семьёй.

Детские страхи долго живут. И оживают в полночь. Но всегда есть мама, которая защитит даже мёртвого своего ребёнка от этих страхов, от Бабайки-из-темноты. И скажет, что Бабайки нет, и не было, и никогда не будет.
♦ одобрила Совесть
10 октября 2015 г.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Автор: Лучафэрул

Я часто вспоминал старую питерскую коммуналку, в которой прошло моё детство. Тот очень красивый и очень ветхий дом, где она находилась, двор-колодец, тёмную арку, через неё мы выныривали из своего сумрачного мирка в большой шумный город.

Мои родители поселились там после смерти бабушки, которая, в свою очередь, получила эту квартиру сразу после войны, переехав из Москвы. И моё детство в восьмидесятых годах прошлого века было по-настоящему счастливым. По соседству с нами жила такая же молодая семья с мальчиком моего возраста, с ним мы быстро нашли общий язык и подружились. Звали его Димкой. Он был очень спокойным и не особенно любил активные игры, в которые мы с другими ребятами играли во дворе. Зато у него была целая прорва книжек, и он отлично рисовал, чему с удовольствием учил меня, хотя я и оказался весьма криворук. Позже, в старшей школе, Димка переключился на поэзию и писал немного странные и «наркоманские», но однозначно талантливые стихи. Увы, примерно в это же время моя семья переехала в район-новостройку, у меня появились две сестры-близняшки, начались подготовительные курсы в институте, и связь с Димкой мы потеряли. Потом, как мне рассказали, его семья тоже куда-то уехала. Мне так и не удалось отыскать его контактов, хотя я очень скучаю по нему и по тем дням, когда мы были друзьями.

Димкина комната была гораздо интереснее нашей. Там стояли старые тёмные шкафы, забитые книгами — наследство димкиного дедушки — а в закутке между одним из них и стеной помещалась димкина кровать. Получалось такое гнездо, которое мы дополнительно занавешивали пледом и сидели там как в домике. Димка рассказывал мне всякие истории, которые вычитал в дедовых книгах, и в этом пыльном полумраке они звучали особенно здорово.

В центре комнаты стоял круглый стол с несколькими разномастными стульями. За этим столом мы рисовали, готовили уроки, под ним прятались, свешивая скатерть до самого пола и получая потом по ушам от димкиных родителей.

В общем, это и правда было очень счастливое время. Но я отвлёкся. Я хотел рассказать об одном зимнем вечере, который запомнился мне особо.

Нам было, кажется, лет по десять. До Нового Года оставались считанные дни, и родители наши часто убегали в гости к друзьям, оставляя нас как больших вдвоём иногда на целую ночь. Мы жутко гордились таким доверием и вели себя хорошо. Соседка тётя Катя кормила нас разогретым ужином, который наши мамы готовили заранее, а потом мы оказывались предоставлены сами себе. Мы никогда не скучали, можете мне поверить.

И вот этим вечером мы засиделись допоздна. Родители обещали быть только на следующее утро, так что мы не особенно торопились ложиться. За окном падал снег, в комнате сонно тикали часы. Мы сидели за столом, включив только лампу над ним, и рисовали танковое сражение. Точнее, я рисовал, а Димка меня консультировал, стремясь придать моей мазне историческую достоверность и хоть какую-то художественность. Стемнело быстро, по углам комнаты залегли плотные тени. Странно, но мы никогда не боялись этих теней, да и вообще темноты в нашей квартире. Даже после этого случая.

— Всё, я устал, — сказал я, отодвигая от себя альбом и откидываясь на стуле. — Давай, может, в домино партию?

Димка пожал плечами и полез в комод за коробкой с домино. Мы поиграли с полчаса, затем я решил всё-таки дорисовать картинку. Придвинул к себе альбом… и обнаружил нарисованное над полем сражения солнышко. Обычное такое, жёлтенькое и немного кривое, с толстыми лучиками-сосисками. Несмотря на всю мою посредственность в рисовании, этап таких вот солнышек я прошёл ещё во втором классе. Димка так ещё раньше. Оставался вопрос — кто нарисовал это солнышко, если мы в комнате только вдвоём?

— Дим?.. Это что?

Димка придвинул альбом к себе.

— А, это Саша пришла.

— Кто?..

Димка пожал плечами.

— Саша. Она тут живёт. Жила.

Я ведь говорил уже, что мы никогда не боялись темноты и лично я, не знаю как он, считал эту квартиру самым безопасным местом на земле? Так вот, в этот момент мне впервые стало как-то не по себе, и я придвинул стул поближе к столу, прижавшись к нему животом так, что стало даже немного больно.

— Какая Саша?

— Обыкновенная.

— Димка, блин!

Он улыбнулся.

— Ладно, ладно. Нетерпеливый ты, как я не знаю что. В общем… Саша и её родители жили в этой квартире раньше. В той комнате, где сейчас тётя Катя. Потом случилась война и блокада. Сашин отец ушёл на фронт, а мама работала на заводе. Иногда её не было дома долго, по нескольку дней. И Саша приходила сюда, к моему дедушке. Он тогда тоже был маленький. Они сидели вместе и рисовали. Ну, ты понимаешь, красок у них, конечно, не было, как и бумаги, так что рисовали угольками из печки на чём придётся. Где-то у деда была книжка, в которой они разрисовали страницы. Он её очень бережно хранил и пару раз давал мне смотреть. Ну вот, потом случилась та самая холодная и тяжёлая зима, когда куча народу умерла. Саша, к сожалению, тоже тогда… умерла.

Он вздохнул, укусил себя за нижнюю губу и как-то весь съёжился. Потом снова вздохнул и продолжил.

— От голода, как и многие. Дедушка видел её в последние дни, когда она уже не могла встать. Он сам приходил к ней. Ей было очень холодно и очень темно. И он приносил ей угольки, а она рисовала солнышки. Говорила, что угольки от огня получаются, значит, солнышки их них выходят настоящие, и ей тепло. В общем, потом, когда война уже кончилась, её родители уехали из города куда-то в Дальний Восток. В комнату въехала семья тёти Кати. А следующей же зимой начали появляться солнышки. Обязательно поздним вечером или ночью, на любом листе бумаги, чем подвернётся нарисованные.

Димка снова посмотрел на картинку и продолжил:

— Я давно это заметил. И привык. А что, она тоже… Маленькая. Пусть рисует. Мне не жалко. Знаешь, я с ней разговариваю иногда. Она не отвечает, но я знаю, что слушает. И ей так не страшно.

Я молча смотрел на него и не мог найти, что же ответить. До этого дня я не очень-то верил во всякое такое. Ну, конечно, здорово было в тёмной комнате травить всякие байки про мертвецов в подвале и призрак замученного старшеклассника в котельной, но уходя, я всегда помнил, что на улице светит солнце, пол скрипит потому, что дом старый, а тени в углах — всего лишь тени.

— Не веришь? — вопрос Димки заставил меня вздрогнуть.

— Не знаю, — честно признался я в ответ.

— Я сейчас её попрошу. Саш, нарисуй ещё одно. Пожалуйста.

Он выдрал из альбома лист, подвинул его поближе к пустующему стулу, что стоял напротив меня. Мы стали ждать. Димка спокойно, а я заворожено глядя.

На листе бумаги медленно стало появляться жёлтое кривобокое солнышко с толстыми сосисками-лучиками. Будто маленький ребёнок рисовал пальцем, испачканным краской.

Кажется, рот у меня открылся сам собой. Стул был совершенно пуст, никто не трогал красок, но солнышко — вот оно. Мне не было страшно, нет. Мне было… Сейчас я вряд ли смогу описать то, что почувствовал тогда. Я хотел что-то сказать Димке, но он прижал палец к губам.

— Тссс, тише.

В тишине мы услышали едва различимые шлёпающие шажочки по деревянному полу, удалявшиеся от нас к двери. Не знаю, что вынудило меня сделать это, но я сорвался с места и кинулся следом:

— Саша, постой, Саша!

Но всё, что я нашёл у двери, были следы маленькой детской руки, испачканной в жёлтой краске, на дверном косяке.

— Она никогда не остаётся. Нарисует, посидит и уходит. Не знаю, почему. Если завтра пойдёт снег — она снова придёт. Дедушка говорил, она не любит, когда идёт снег. Она ведь тогда, ну… умерла.

Я стоял и молча смотрел на отпечаток возле двери.

С тех пор она приходила ещё не один и не два раза. Мы привыкли. Даже специально оставляли для неё краску и чистую бумагу. А потом бережно прятали солнышки в специально купленную для этого папку. Их накопилось много, но и папку мы выбрали большую.

А сейчас я стою на пороге той нашей квартиры. Я купил её неделю назад. Мне плевать, что там нет ремонта и почти нет мебели. У меня с собой уже порядком потрёпанная чудом уцелевшая в переездах папка с рисунками. Я пойду в ту комнату, куда приходит Саша, и развешу по стенам её солнышки. Ведь сегодня гидрометцентр обещал обильные снегопады.
♦ одобрил friday13