Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ДОМЕ»

12 апреля 2015 г.
В детстве я жил с матерью в деревенском доме. Дом был простой, двухкомнатный, коридор пронизывал кухню и обе комнаты без дверей. Тогда мне было 4 года, и я, понятное дело, боялся оставаться один дома. А матери частенько приходилось уходить. Однажды она снова ушла по делам, обещав скоро вернуться, но так и не пришла. Я возился со своими игрушками, ждал её, потом уснул на кровати. Проснулся уже глубоким вечером, в доме было очень темно. А я всегда темноты боялся. Пошёл в кухню, где было чуть светлее из-за большого окна, плакал, звал маму. И вдруг увидел, как внизу у синей двери, которая была входом одновременно и в дом, и в кухню, появились женские кисти с открытыми ладонями, направленными ко мне. Только кисти. Они приближались ко мне, будто подползали. Я узнал, что ладони мамины, по кольцу, которое она носила. Что было дальше, не помню — должно быть, потерял сознание от страха.

Маму я больше живой не видел — она в тот день попала под водовоз. Меня забрали к себе дядя с тётей, которые стали моими приёмными родителями.
♦ одобрил friday13
7 апреля 2015 г.
Автор: Дарья Бобылёва

Студент малоизвестного вуза Валера однажды летом решил устроить на родительской даче шашлыки. Он закупил пива и на всякий случай водки, добыл на огороде юных огурцов, укрепил лавочку перед дачей и вытащил из сарая седой мангал. Также имелись два неестественно легких мешка с углем и бутылочка зажигательной жидкости, из которой обязательно кто-нибудь пустит огненную струю, когда мангал давно уже полыхает.

Правда, собственно шашлыка у Валеры было мало — всего одно пластмассовое ведерко, которое со вчерашнего дня занимало всю нижнюю полку в холодильнике и благоухало уксусом. Но Кирюха, приятель из соседнего дачного кооператива, сообщил, что его отец недавно купил пять кило свинины, мать уже не знает, что из этой свинины делать, и даже грозится сшить себе мясное платье, которое видела по телевизору на «одной педерастке». И обещал принести пару кило этого нескончаемого мяса.

Гости начали подтягиваться после обеда: летом всем студентам хочется поспать подольше. Первым приехал Валерин однокурсник Санек. Он привез кудрявую Светку, с которой они были в свободных отношениях: то жили вместе, то не жили, то бурно, с матерными визгами, ссорились, и только раз в год, обычно летом, Светка все-таки садилась Саньку на шею, а он начинал жаловаться на несвободу, женскую логику и заевший быт.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Инна
5 апреля 2015 г.
Эту историю рассказала мне подруга, и ее слова подтвердила ее семья, так что, думаю, есть все основания верить в это. Подруга выросла в многодетной семье, где было четыре девочки и два старших парня. Одного забили до смерти при «разборках», а эта история про второго. Жили они в старом частном доме (да и живут до сих пор) с подвалом, заваленным всяким хламом. И однажды второй брат без всяких на то видимых причин повесился в этом самом подвале. Семья была убита горем — они до сих пор очень переживают. И вот, по их рассказам, в течение недели после смерти этот парень приходил домой. Просто открывалась запертая на ночь дверь, он проходил в комнату и стоял над одной из младших сестер. Спали девочки в одной комнате и все видели его приход. Та, над чьей постелью он стоял, молча боялась под одеялом. Описывали девочки его как просто темный силуэт, но все мгновенно узнавали в нём своего мертвого брата. Он стоял так некоторое время и уходил через входную дверь. А наутро дверь оказывалась все так же заперта. После того, как подруга мне это рассказала, было страшновато приходить к ним в гости. А ещё я была в том подвале, когда помогала подруге провести там уборку — они даже стул, на котором он стоял, когда вешался, не выкинули.
♦ одобрил friday13
17 марта 2015 г.
Автор: DarkCrazyFox

Я стояла на лестничной площадке и курила. Вдруг снизу послышался звук хлопнувшей двери подъезда, а затем топот детских ног, бегущих по лестнице. Я выпустила из лёгких дым и невольно поморщилась. «Не люблю детей», — промелькнуло в голове. Топот всё приближался, но, в общем-то, мне было наплевать.

На лестничную площадку ниже той, где стояла я, выбежал ребенок, судя по одежде — мальчик. На вид лет 6-7, но судить я могла лишь по росту, так как его лицо было полностью закрыто капюшоном курточки. Пока я рассматривала этого детёныша человека, он уже почти взбежал на мою лестничную площадку. И вдруг на последней ступеньке он споткнулся и начал падать вперёд. Реакция у меня довольно-таки хорошая, поэтому шагнуть вперёд и успеть поймать его за талию труда не составило, правда, сначала пришлось откинуть сигарету, потому поймала я этого сопляка уже у самой земли, так что он повис на моей руке едва ли не в горизонтальном положении. Люблю — не люблю детей, а не поймать я не могла, мелкий всё же, всю мордашку расхреначил бы в кровь.

Вздохнув, я сказала ему: «Ну, вставай», — ибо он уже секунд десять так висел, не двигался и ничего не говорил — напугался, решила я. Ответа не последовало, однако он начал медленно поднимать голову. На секунду остановился, когда под капюшоном почти стало видно его лицо, а затем с отвратительным хрустом резко дёрнул головой вверх и назад, да так, что затылок буквально лёг к нему на спину. Лицо его было спокойное, даже умиротворённое, а на нём была улыбка. Смотрел он прямо на меня. Я хотела было вскрикнуть и отскочить, но вдруг наваждение рассеялось. Я стояла на лестничной площадке и курила. Вдруг снизу послышался звук хлопнувшей двери подъезда, а затем топот детских ног, бегущих по лестнице.

Меня всю пробрала дрожь, я кинула сигарету в пепельницу и буквально побежала к своей квартире. Залетев в неё и заперев дверь, я почувствовала себя в безопасности. Мне полегчало, однако коленки всё ещё дрожали, я уж молчу о руках.

Спустя пару часов, выпив чая и вполне успокоившись, я на кухне смотрела телевизор, как вдруг услышала негромкий стук в дверь. Подойдя к двери, я посмотрела в глазок и едва не поседела. На лестничной площадке стоял тот самый мальчишка и улыбался.
♦ одобрил friday13
16 марта 2015 г.
Первоисточник: netuda.com

Автор: Suggestive

Как же его звали? Толик... Алик... Игорь... Владик? Не помню. Боря? Нет...

Не помню.

Было мне лет пятнадцать. Тяжело закончил десятый класс. Очень не сжился с новыми одноклассниками. А все — мама. Нет, она ни в чем особом не виновата. Просто хотела, чтоб сын учился в школе, соответствующей уровню интеллекта сына, с хорошими преподавателями. Был это лицей и учились там сыночки и дочки различных бизнесменов новой волны да ментов, судей и прочей швали, с которой порядочный человек вряд ли будет иметь что-то большее, чем вынужденные деловые контакты. В общем, лицей был элитный. Лучший по рейтингам в нашем районе. А общение с золотой молодежью у меня не сложилось. Был не их круга, о чем мне постоянно напоминали, в разных формах. Дети. Что с них взять? Но история не про мою многострадальную учебу. Просто, как фон для духа времени.

После года в этом аду я немного замкнулся в себе и стал острее воспринимать мир. Именно в этот период я случайно познакомился с отрицающим. Даже не так. Меня вынудили обстоятельства к этой встрече.

Мама моя от личной неустроенности, финансовых проблем и просто ударов судьбы, подалась в религию. В то время дефолта и резкой инфляции нас кинул посредник по продаже дома, мама потеряла работу, стала страховым агентом и жили мы не ахти. Вот тогда-то мама и принялась искать духовного утешения. Стала ходить к баптистам, а я приобрел идиосинкразию на религиозную благость. Время от времени мать приводила в дом гостей, очередных братьев и сестер во Христе, а я возненавидел эти старательно добрые лица. Начал увлекаться магией и прочей эзотерикой, скорее в пику матери, чем из врожденной склонности. Твердо уверовал в иную картину вселенной и ушел в свой мир. Страстно полюбил животных за искренность и отсутствие лжи и мог часами сидеть в размышлениях и читать запоем.

Именно в то время я внезапно начал открывать новое в себе и мире. Мать таскала гостей домой, а остатки драгоценностей — в свою церковь Христа. Честно говоря, не все из гостей были плохими. Так я встретился с Аленой, которая была старше меня года на три и познакомила меня с творчеством Кобейна, чьей ярой фанаткой являлась и носила черные футболки, серьгу в носу и напульсники с шипами.

В один из таких дней, помню, было лето, мать привела женщину к нам домой. Женщина была некрасивой, толстой, в очках, с беспомощным взглядом. Но не было в ней той тошнотворной благости и желания петь псалмы по любому поводу, чем она мне сразу понравилась. К их разговору с матерью я особо не прислушивался, но слышал, как она жаловалась на сына, на плохое отношение людей, рассказывала, что приехали они с севера. Значения я ничему не придал и ушел читать в сад.

Мать только к вечеру распрощалась с гостьей, позвав меня для этого ритуала. Я что-то буркнул и услышал, как мама говорит ей, чтоб приводила сына в следующий раз, что Женя мальчик добрый, обижать его не будет. Вот не знаю, откуда у родителей вылезает это детское отношение? Надеюсь, я более адекватно буду относиться к моим детям. Хотя, кто знает... Может, это религиозное общение привело мать в состояние неадекватного понимания мира? Знала бы моя мама, кого она позвала...

В общем, спустя дня три, мама сообщила, что к нам в гости придет тетя Люба, с ней будет ее сын. Сказала, чтоб не удивлялся и вел себя добрее. Дескать, он мальчик с «особенностями». Не такой, как все. Чтобы я был более внимателен...

Лицо мамы было уже привычно одухотворенным. Она не принимала гостей. Она Сестру во Христе принимала. Творила богоугодное. Сеяла Доброе.

Формальным поводом стала баня. Ушел топить печь, за этим занятием меня и застали гости.

Как же его звали?..

Сын тети Любы был среднего роста, очень худ, перекошен в плечах, с отвисающей нижней губой, скуластый, черноволосый и с дефектом речи. Когда он говорил, казалось, что во рту его — каша. Движения были странно дерганными, как у насекомого, ходил он, сильно подволакивая правую ногу. Тогда я не знал особо про ДЦП, но непременно подумал бы о нем, если б знал. Тетя Люба сквозь очки смотрела за сыном с горячей смесью жалости, испуга и тревоги.

Как же его звали? Олег?

Он подошел ко мне, по-птичьи протянул руку, потряс, прошел к печи и уставился в огонь. На лице его было наслаждение от зрелища пламени. Именно этот парнишка научил меня правильно топить баню. Я клал небольшую кучку дров, как мама, а он немедленно забил всю топку поленьями, открыл поддувало, и через двадцать минут камни на печи раскалились и температура стала просто адской. Даже без пара в бане было невозможно находиться. Я топил малыми порциями и за час с чем-то не смог добиться такой температуры, как он за несколько минут.

Так как в бане было очень жарко, мы присели на пороге и я немедленно спросил о его возрасте. Оказалось, ему уже девятнадцать. У него были редкие черные усики. Помню, пытался найти тему для разговора, говорил о книгах, музыке и походах. Читал он однако плохо. У меня даже возникло подозрение, что он не умел читать, когда парень нарисовал букву «А» и с гордостью показал ее мне. Но, несмотря на это, никакого снисходительного отношения к нему у меня не было. Даже потом, когда я узнал, что он умственно отсталый.

Я завороженно слушал его рассказы о трактористах. С его точки зрения, это были могучие люди, что-то среднее между богатырями и ниндзя. Они устраивали поединки на ночных полянах и сражались разнообразным оружием. Никто не погиб. Под конец он выдал захватывающую историю о том, как его самого приняли в трактористы. Ему пришлось выдержать бой с одним из главных бойцов этих могучих воинов. Он дрался, насколько я помню, боевым цепом, но не сумел вспомнить его правильное название. Пока мы мылись, он показывал на различные шрамы и язвы на своем теле и рассказывал историю их получения. Глаза у меня были по пять копеек. Потом мы пили чай на кухне и ждали, пока домоются наши матери. Он гладил мою собаку, кошку Мурыську и недавно рожденных ею котят. Мурыся дико волновалась и мяукала. Потом явились мама и тетя Люба. Попили чаю. Мы с мамой проводили гостей. Я пересказал ей истории из жизни трактористов. Лицо у нее было озадаченным.

На утро котята сдохли. Через день кошка. На третий день собака...

Мать тогда посчитала, что собаку кто-то отравил и кошка тоже что-то съела. Я переживал сильнее. Но даже предположить не мог, что эти смерти связаны с визитом гостей. Правда, в голове стояла четкая картинка: Мурыська сжимается под рукой паренька и жалобно мяукает. Такое ощущение было, что она хочет убежать, а ее кто-то держит...

Наутро Мурыська сидела над трупами котят в полнейшей, каменной неподвижности. Мать унесла трупики серого и полосатого под вишню. Я гладил кошку, на глаза наворачивались слезы. Мне казалось с абсолютной ясностью, что ее неподвижная поза означает безграничное горе. Покормил, даже заставил её поесть. Она вернулась в свой угол и оставалась там весь вечер. В понедельник мать ушла на работу. Кошку нашел и хоронил уже я. Какое-то странное ощущение не давало мне покоя...

Мухтар вечером отказался от еды. Утром я закопал еще один труп. Эмоции были словно заморожены. Мама кричала на меня. У нее было плохое настроение. Всю неделю читала библию. Пыталась заставить меня.

В воскресенье, после баптистского собрания, тетя Люба с сыном пришли вновь. Опять в баню. Мама меня не предупредила и баня была холодной. Но Коля (?) сразу побежал её топить, вид у него был весьма радостный. Почему-то говорить с ним ни о чем не хотелось. И я двинул на кухню, пока он возился с растопкой. Гостья с матерью беседовали о болезни ее сына и молитвах. Опять о боге. Посидев минут пять, вежливо слушая, к каким докторам возила она сына и сколько свечей ставила, как внезапно проявилась болезнь, я улучил момент и спросил про трактористов-ниндзя. Тетя Люба горько рассмеялась:

— Жень... Ты не верь всему, что Вадик (?) рассказывает. Он просто сказки придумывает. Не знаю, почему про трактористов... И... Он... Ну, немножко отстает. А вообще спасибо тебе за то, что так с ним... Общаешься. У нас ведь и друзей нет. Вот ты хороший мальчик. Он о тебе хорошо рассказывал...

Смутила меня тетя Люба. Помявшись у порога кухни, я пошел обратно.
Над дверями парилки висело облако черного вонючего дыма. Дым валил из щели под притолокой и стелился по потолку. Я рывком открыл дверь. Парень находился в состоянии чрезвычайного возбуждения, весь в копоти он стоял у двери и глядел на меня испуганно и свирепо. Меня поразила странная вещь. Вот теперь, на фоне черного вонючего дыма, с языками пламени бьющими из топки и лижущими бока железной печи, он выглядел как никогда естественно. Вот что меня в его облике удивляло, цепляло с первого взгляда. Парень всегда выглядел так, будто только что вышел из пожара. Его лицо всегда было освещено бликами пламени. На нем всегда была копоть. Просто сейчас она стала видимой. Кашляя я открыл топку.

— Что ты туда кинул?!

— Я? Да это... Угля добавил... Чтоб жарче было!

— Это уголь так воняет?

— Да это... Щас проветрим. И... Это. Хорошо будет! Ну, не трогай!

Не обращая внимания, я взял кочергу и вытащил коптящее черным дымом и пузырящееся что-то. Не сразу, но я понял, что это была моя куртка. В ней я ходил в школу. Я тупо смотрел на нее. Пытаясь понять, каким образом она оказалась в бане и нахрена нужно было ее сжигать?

Андрей (?) схватил её руками и запихнул обратно. Челюсть у меня просто отпала от такой наглости, а парень чуть не плача, принялся скороговоркой шептать, срываясь в слезы:

— Ты маме только не говори, только маме не говори, скажем что украл кто-то, да? Собака стащила! Да? Мы сидели и видели! А дверь откроем и дым уйдет! Сейчас-сейчас!

Не знаю, какой у меня был вид. Скорей всего озадаченный. Он прыгал вокруг меня, улыбался и плакал. Не знаю, что бы я предпринял, но на дорожке появились тетя Люба с матерью. Коля (?) взвизгнул и бросился бежать, а я лишь ошалело посмотрел вслед. Внезапно, он остановился и вернулся. Женщины выпучив глаза наблюдали за нами. Лицо тети Любы вдруг стало понимающим, она закричала:

— Зараза ты такая, опять что-то сжег?!

В ответ Коля (?) Андрей (?) начал лепетать про то, что все само, он ни при чем, это собака...

Мама моя тут же вставила, что собака умерла недавно. Тетя Люба вздрогнула. Я видел это довольно отчетливо. Затем извинилась перед нами за сына и они ушли. Баню я проветрил и вымылся сам. Немного воняло жженой резиной. На следующий день мама обнаружила пропажу нескольких мелких вещей. В том числе и своего кольца. Через некоторое время тетя Люба нашла и отдала их матери...

Коля ко всему прочему оказался клептоманом.

У нас сдохли все куры. Причем, я не помнил, чтоб парень к ним прикасался. В то время мне пришла идея, что он сыпал какую-то отраву и животные умирали. Мне показалось это логичным, и я поделился догадкой с матерью. После обсуждения мы сошлись во мнении, что так всё и было. Ни одному из нас в голову не пришел другой вариант. Никто не подумал, насколько сложно достать такую отраву. Никто не вспомнил, что животные умирали тихо, без мучений. Просто застывали в неподвижной позе на несколько часов и все.

В общем, ни Колю, ни Тетю Любу мы больше в гости не приглашали. Но это не слишком помогло. Сначала в доме разбуянилась нечисть. Тут надо упомянуть, что к моменту нашего переезда в дом жилось в нем неспокойно. Во-первых, в доме было жутко холодно, даже летом. Во-вторых, на чердаке дома постоянно слышались шаги. В-третьих, чувствовалось присутствие чего-то рядом. Я понимаю, что это звучит обычными штампами из большинства ужастиков, но это так. Дом мы купили очень дешево. За те деньги, что наскребли мама с бабушкой. А ужастиков американских, с историями про дешевые дома, тогда и в помине не было.

В общем, о том, что в доме неспокойно, узнали мы почти сразу. Но внимания не обратили. Нам некуда было деваться. Пока делался ремонт, сами там не жили. Потом, так получилось, первыми перевезли туда двух прабабушек. Привозили еду по очереди. То я, то бабушка, то мама. В доме ночевать было негде. Две кровати стояли в отремонтированных комнатах и на них спали прабабушки. Мать моей бабки и ее сестра. Но ощущение холода охватывало с первого шага за порог. Бабушки жаловались на холод постоянно. Приходилось зажигать котел даже летом. После смерти бабушек мы переехали в дом...

В первую же ночь начался топот по потолку, скрип дверей и весь набор домовой мистики. Позже я договорился с домовым по старому дедовскому методу. Брал блюдце молока, кусок хлеба с медом и ставил под тумбочку в темный угол, разговаривая с хозяином и прося успокоиться. Все было нормально. Даже холод ушел. До событий с Володей.

Точно. Его звали Володя.

Сначала возобновились топот и скрипы на чердаке, потом уже в доме начало шуметь. Кто-то бормотал в углу. А в полнолуние я проснулся от неясной тревоги. Выйдя в зал, обмер. Показалось сначала, увидел привидение, но это была мама в ночной рубашке. Она стояла у окна и смотрела на улицу. Я перевел дух и подошел. Спросил:

— Мам, почему не спишь?

— Папа звал.

Я обмер вторично. Мать с отцом развелись еще пять лет тому назад. И жил он на Урале, в двух тысячах километров от нас. Потом мне пришло в голову, что мать, видимо, спит, просто ходит во сне. Мягко взял за руку и отвел в постель. За следующие несколько дней история повторялась каждую ночь, бабушке я ничего не сообщал, думал, пройдет, как прошёл лунатизм у брата.

Мать после этого ходила каждую ночь. Я заимел привычку закрывать двери вечером на ключ, а ключи прятать в карман. Спал чутко. Вставал раза по три на ночь, укладывал маму, потом засыпал. На топот уже внимания не обращал.

Но однажды меня кто-то сильно дернул в кровати. Я как будто выпрыгнул из дремы, сна не было ни в одном глазу. Услышал жалобное бормотание в коридоре и помчался туда, еще не зная, зачем. Помню, было четкое ощущение, что «что-то не так». Окно было открыто, мамы в постели не было. Я громко ее позвал, отпер дверь и выскочил на улицу. Секунды не прошло, как понял, что нужно в огород. В конце огорода на орехе качалось светлое пятно.

Я не помню, что я делал, как бежал, но маму из петли вытащил вовремя. Вызвал скорую, маму отвезли в больницу. Из нее сразу в психушку... Поставили диагноз — шизофрения. В доме какое-то время жила бабушка, потом я остался один. В первую же ночь попытался поговорить с домовым. Разговор не вышел, но перед глазами он появился. Потом несколько дней чистил дом всеми методами, какие знал. В доме стало уютней. Пропало чувство тяжести, подспудно давившее несколько последних недель. Впервые за эти дни я спокойно заснул.

Маму держали в больнице целых два месяца. Потом выписали. Но душевное здоровье полностью не вернулось уже никогда. Не знаю, насколько виной этому был Володя, но свою роль он наверняка сыграл.

С домовым мы с тех пор живем душа в душу, более особого буйства не видел. Пишу сейчас из этого же дома. Правда, мама с тех пор живет с бабушкой и лишь приезжает в гости. Я ее понимаю.

Володя умер, когда ему был 21 год. После похорон мы с матерью зашли к ним домой, проведать тетю Любу. В его дом мне входить не хотелось. Я остался во дворе дожидаться мать. Их частный домишко из самана поражал своей неухоженностью.

Покосившийся забор, какие-то тряпки посреди двора и абсолютно никаких растений. Даже чертополоха не было. Просто утоптанный круглый пятак земли. Ни единой травинки. Ни собаки, ни кошки, ни кур... Такое ощущение — даже птицы мимо не пролетали...
♦ одобрила Совесть
Автор: Дих Роман

От пустого, от дурного, от наносного, от недоброго, от слова сказанного в худой час завязь завяжется иная, не человеческая и не скотья, да и в хоромину сядет как у себя дома.

* * *

— ... Мама, а в той комнате когда-то, говорят, был повешенный...

— Молчи сынок, то всё бабские сказки... Засыпай быстрее.

— Мама, а ты слышишь, что в той комнате кто-то ходит...

— То мыши шуршат, засыпай быстрее.

— Мама, а дверь приоткрылась в ту комнату...

— То сквозняк дверь открыл.

— Мама, а кто таким глазом жёлтым на нас смотрит?..

— Сынок, то месяц в окно комнаты светит.

— Мама, а почему...

— Спи уже! Не то горло перережу!

* * *

— Ну здравствуй, милый... Погоди, дай хоть верёвку на шее твоей распутаю. Да погоди целоваться, нетерпеливый какой — язык высунул, ровно пёс в жару!

— Мама!

* * *

Теперь их там трое живёт каждую ночку. Днём не живут, а ночью живут... А если хочешь их видеть — туда в полночь приходи, когда месяц на ущербе, да монету неси малую, да с собой хлеба краюху.

А как войдёшь в хоромину, тако глаголь:

— От тёмного, от долгого, слово лихое молвлю, — да хлеб выложи и почни закликать нечистую.

А первым коли мальчик выйдет с дырою в горле, то дело твоё пустое.

А коли его мать выйдет, баба без глаз, то дай ей деньгу принесённую в закуп, да спрашивай, что знать хотел.

А коли третьим выйдет мужик-удавленник с высунутым языком, то краюху ему в ноги кинь, да проси смело чего хочешь, только денег не проси, не то он тебя задушит и в пол уйдёт, и баба уйдёт в пол, и мальчик уйдёт...

… а ты в пустой хоромине останешься один-одинёшенек, с петлёй на шее да языком наружу, да примешься ждать, когда туда ещё заселятся мать и дитя, что невинно.

* * *

Попадут к тебе от тёмных, от долгих, от лешачиного стона, от гуменникова прихлопа, от нечистой закличи.
♦ одобрила Совесть
15 февраля 2015 г.
Автор: Созерцатель

Бывает, что, засыпая, мы не надеемся проснуться. Просто так — не возникает в нас эта, простая на первый взгляд, мысль: «Хочу проснуться завтра утром». Мы будто бы не хотим, чтобы наступило завтра, чтобы наше существование перевалило из сиюминутного «сейчас» в завтрашнее. Никогда мы не задумываемся над такими мелочами, и почти никто не придает значения этому малюсенькому желанию — прийти в мир снова с первыми лучами солнца…

Дача у Витьки была что надо — дом в два этажа, с электричеством, чердаком, гаражом в подвале, плюс участок с деревьями и удобства во дворе. Мебель была старая и свозилась в дом то от бабки из деревни, то из городской квартиры витькиных родителей, будучи заменена новой.

Роман лениво потянулся, ощущая неприятную ломоту в теле. Голова слегка гудела от выпитого вчера, а пружины старого продавленного дивана неприятно впивались в бок сквозь сбившуюся в колтун простынь. Глаза открывать не хотелось — даже сквозь веки он ощущал неприятное, промозглое осеннее утро, наступившее, к тому же, вдали от его уютной квартиры с новеньким матрасом на двуспальной кровати и умиротворяюще бормочущим телевизором.

Диван под Ромой неприятно заскрипел, когда парень сел, опустив ноги на холодный пол. Ани рядом не было, равно как и его свитера, который он отдал девушке, чтобы та не замерзла ночью. Сквозь незашторенное окно пробивался тусклый солнечный свет. Небо покрывали облака, и солнце скорее слепило, пробуждая тупую боль в и без того тяжелой голове. Нужно было умыться и где-то разжиться кипятком, сделать кофе, чтобы хоть частью восстановить человеческий облик. Роман стряхнул с себя ветхое одеяльце, сел, выдавив из дивана с десяток разноголосых скрипов, и нащупал мобильник в кармане сброшенной на пол куртки. Часы показывали 8.43, связи не было, впрочем, как и вчера.

Кое-как, наощупь восстановив порядок на голове и натянув кроссовки, Роман открыл дверь комнаты. На полу у лестницы лежала пара спальных мешков и туристических ковриков, в углу стояла старая кровать со сбившимся матрасом. «Попросыпались пораньше и на реку свалили», — Подумал Рома, и, пожав плечами и тряхнув головой, чтобы сбить остатки сна, не спеша начал спускаться по скрипучим деревянным ступеням.

На первом этаже тоже никого не оказалось. Ни Витьки, уснувшего вчера на стуле в углу, ни Вари, ни даже Миши, которого разбудить до полудня было обычно невозможно. Никого. Рома открыл дверцу печи — внутри все ещё тлело несколько угольков. Он принёс из поленницы дров, раздул огонь и нашел под столом завалившийся туда неведомым образом советский алюминиевый чайник. Вода нашлась тут же, в пятилитровой канистре, а пакетики с противным на вкус растворимым кофе Рома научился постоянно носить с собой еще в институте — в конце концов, просыпаясь сегодня, не всегда знаешь, где придётся просыпаться завтра, верно?

Вкус кофе был, как и ожидалось, скверным, но отрезвляющим, и мир потихоньку стал приобретать очертания. На бетонированном крыльце стоял мангал, тонкая струйка дыма от него устремлялась, влекомая слабым ветерком, в сторону леса. К земле всё еще жались клочья тумана. От такой тоскливой картины Роме сделалось дурно — хотелось поскорей перенестись домой и забросить эти пару дней на Витькиной даче в копилку однообразных пьянок под номером, скажем, 366 или около того. Где-то в лесу закаркала ворона, добавив унылости воскресному утру.

— Друзья, бля! — В сердцах сплюнул Рома, лениво вороша пепел в мангале засаленным шампуром, и поковылял в сторону припаркованных машин. Они стояли там же, где их оставили хозяева. Варин жёлтый «Гольф» стоял чуть позади Витиного «Ланоса», а за ним, в свою очередь, была припаркована болотная «копейка» Андрея. Рома подергал водительскую дверь «Ланоса» — машина была закрыта. «Ну, не уехали, и то хорошо», пронеслась в его голове утешительная мысль.

Дорога к воде была не менее уныла, чем его утреннее пробуждение. С веток на ежащегося от холода и сырости парня пялились черно-серые птицы, под ногами шуршали опавшие листья, а до реки еще было шагать и шагать. Отсутствие свитера сказывалось, и всю дорогу его била мелкая дрожь, вызывая раздражение. Наконец послышался плеск воды и шуршание сухого камыша, и Рома вышел на маленький пляжик рядом с насосной станцией. От осенних дождей река разлилась, и дощатый пирс частью ушел под воду, и до него теперь нужно было добираться вплавь. Над рекой туман стоял плотный, будто кисель.

— Эй, придурки! — С деланным весельем крикнул Рома, надеясь услышать в ответ хоть какой-то отклик. Желудок уже неприятно заворочался, а в голове начинали роиться тревожные мысли. Куда все подевались? Почему его не разбудили? Почему машины на месте? — Вить! Миш! Аня! Варька! Эээээй!

Никто не отвечал, в воздухе висела тишина, сливаясь с клочьями утреннего тумана, перемежаясь лишь с плеском воды и шелестом камыша.

Оставалось вернуться к дому и посмотреть там, где ещё не искал. Туалет на участке, гараж, чердак… Мест, где могли прятаться, посмеиваясь над ним, его друзья, оставалось достаточно.

Отворив покрытую выгоревшей зеленой краской калитку, Рома обследовал ворота гаража. Судя по всему, их не открывали лет пять, а то и больше. Наплывы тёмно-бурой ржавчины кое-где скрепляли створки ворот, будто слой клея. Он подергал их для верности, но лишь убедился, что в гараж попасть нельзя никак. С силой пнув на прощание ворота, и нагородив от досады несколько этажей отборного мата, Роман пошел к туалету, где тоже оказалось пусто. О вчерашнем празднике свидетельствовала подсохшая лужица рвоты на полу, да пластиковая бутылка с остатками пива, оставленная кем-то в уголке. Дрожащими от раздражения и переживания руками, молодой человек поднял бутылку. Пиво было выдохшееся и кислое на вкус, но на время помогло собраться среди всего этого затянувшегося балагана.

Рома всхлипнул и поднял взгляд к оконцу чердака. В дом возвращаться не хотелось, но особо выбирать не приходилось.

— Либо они там, либо хрен с ними. — Вслух подумал Рома, делая очередной глоток из зеленой пластиковой бутылки. — Возьму машину и уеду домой, пошли они в жопу, пусть потом сами тачку забирают, а мне похер.

У окончательно потухшего мангала Рома допил пиво и зашвырнул бутылку вглубь участка. Внутри всё так же никого не было. Первый этаж пустовал, и только печка приятно обдавала теплом. Рома завёл известную песню о коне и поле — отчасти, в надежде выманить ребят из укрытия, отчасти — чтобы унять подползающий к горлу страх. Второй этаж тоже не изменился — всё те же пустые спальники и пара кроватей.

Рома взглянул на узкую металлическую лесенку, ведущую на чердак. Проём люка закрывало старое, проеденное мышами красное ватное одеяло, напоминавшее начинавшую подгнивать тушу какого-то животного. Когда Роман отбросил его в сторону, в воздух поднялось плотное облако пыли, сквозь которое бледным пятном виднелся ромб окошка. Чердачное помещение было большим, пустым и пыльным — не из тех мест, которые представляешь себе при слове «чердак». В дальнем углу стоял торшер без абажура, рядом с ним стояли опертые о стену вилы с загнутым зубцом. Посреди помещения навалом лежали доски, накрытые грязным брезентом и покрытые слоем пыли толщиной в палец, такая же пыль покрывала пол. Прямо под окошком что-то блестело. На полу лежал нож. Странно знакомый нож, подумал Рома. Таким же ножом вчера вечером Аня нарезала апельсин, а позже Миша пробовал шашлык на готовность.

Роман поднял нож — пыли на нем не было, а рукоятка и лезвие были в чем-то жирном и пахли специями. Нет. Это просто не вписывалось в рамки Ромкиного сознания: ночью нож как-то с первого этажа перекочевал на пыльный чердак, но как? Сердце бешено заколотилось, парню показалось, что за спиной кто-то стоит, но, обернувшись, он никого не обнаружил. Рома перекрестился, голова разрывалась от обуревающих его мыслей, суставы казались чугунными, а кровь — холодной и густой, будто желе.

Буквально свалившись с лестницы, Рома с ножом в руке пулей вылетел из дома и ринулся к машинам. Дрожащими руками, остервенело дергал он дверцы Витькиного «Ланоса». Дверцы, как и раньше, не открывались. Сплюнув, парень попытался открыть «Гольф». Противно завизжала сигнализация, угрожающе клацнула блокировка, и Рома от неожиданности шлёпнулся задом на землю, нервно оглядываясь по сторонам. На глаза наворачивались слезы, в висках стучало, во рту стоял отвратительный привкус утреннего кофе и выдохшегося пива. Рома взвыл и поднялся на ноги, умудрившись порезать ладонь кухонным ножом, который всё так же сжимал в руке. Швырнув проклятый нож на грунтовую дорогу, Рома метнулся к «копейке», будто голодный пёс к краюхе хлеба. Дверца была открыта, и парень истерично рассмеялся, найдя в замке зажигания ключи. Только поворот маленького серебристого ключика отделяет его от свободы, а эту замутненную туманом и ядовито-белым солнцем дьявольскую действительность от суеты и многоголосия привычного городского мира. Один поворот... И ничего… Только тихий щелчок, за которым — непробиваемая тишина, нарушаемая лишь хлопаньем птичьих крыльев где-то над головой.

Нет, не может быть. Рома потянул за тросик, и капот чуть подпрыгнул, открываясь. Перед выходом из машины молодой человек сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. «Это всего лишь машина, я всего лишь в десятке километров от города, вокруг дачный поселок, а ребята просто на время пошли куда-то, забыв обо мне. По грибы, например. Ну, бывает, ну сами же потом посмеемся» — мысли едва успокаивали, но даже такие, они были лучше животного страха и отчаяния, охвативших Романа.

Под капотом явно не хватало аккумулятора. Слева, где он должен был быть, осталось пустое место, болты крепления и аккуратно отсоединенные клеммы. Глаз задергался, ноги подкашивались, желудок сжался, и его содержимое залило двигатель старенькой машины. Рому рвало от страха, от досады и от сюрреалистичности окружающего его мира. Сигнализация на Варином «гольфе» визжала, вороны перекликались где-то в лесу, а по порезанной правой руке Романа стекала кровь, смешиваясь с рвотой на земле.

Парень облокотился о задок Варькиной машины и разрыдался, утирая слёзы рукавом куртки. Это было нечестно. Непонятно — да, нелогично — конечно, но в первую очередь — нечестно. Он ехал сюда с хорошо знакомой компанией отметить последние тёплые деньки осени, а теперь сидит, кажется, один во всём поселке, во всем мире, чёрт возьми. Где они сейчас, его друзья? Как теперь выбираться? «Жигули» без аккумулятора, Варина машина заблокирована, к тому же, ни её, ни «Ланос» без ключа он не заведет. Жизнь вертелась у него перед глазами, словно калейдоскоп в серо-черных тонах.

Парень глубоко и прерывисто втянул носом прохладный сырой воздух, и внезапно просиял. Мобильный! Рома похлопал руками по карманам, вымазывая куртку кровью из раны на ладони, отчаянно пытаясь нашарить спасительный кусочек серебристого пластика. Наконец пальцы сомкнулись вокруг телефона, и воспаленные, затуманенные слезами Ромины глаза увидели ровные цифры на тусклом экране. 12.22. Прошло больше трёх часов с момента пробуждения. Заряд был на минимуме, зато сеть ловилась! Рома лихорадочно соображал, кому позвонить. В милицию? Маме? Отцу? Армейскому товарищу, бесшабашному здоровяку Степке Науменко? Что сказать? Где я? Как называется этот сраный поселок?

Ответ пришел сам собой. Рома нашел в адресной книге телефон Витькиного отца, с которым работал когда-то на одном предприятии, и нажал кнопку вызова. Каждый гудок был как удар кувалдой по ребрам. Каждый гудок ещё больше разряжал батарею, и с каждым гудком все больше рвалась ниточка, на которой в этот момент держались все Ромины надежды. После четырёх гудков в трубке послышался голос Фёдора Алексеевича:

— Да, слушаю!

— Дядя Федя, это Рома! — Парень почти кричал, голос его дрожал от страха и слез. — Я на вашей даче! Заберите меня, дядя Федя, пожалуйста!

Молчание в трубке будто ржавой пилой прошлось по Роминому сердцу.

— Аллоооо? — Наконец протянул знакомый голос Фёдора Алексеевича. — Говорите! Алло, кто это?

— Яаааа!!! — Во всё горло крикнул Роман, спугнув стаю ворон в лесу, и те взвились с веток, подняв ужасный гвалт. — Федор Алексеич, это я! Я на вашей даче, заберите меня отсюда! Алексеич!

— Паша, ты что-ли? — Хрипловатый голос по ту сторону эфира начал прерываться. — Алло! Кто…

Задорно тренькнув на прощание, телефон погас. Вороны каркали, сигнализация надрывно визжала, а Роман выронил телефон и обмочился…

Стропила на чердаке были невысокие, и не представляло труда повязать на них свитую из обрывков простыни веревку. Петля на её конце покачивалась из стороны в сторону, повинуясь сквознякам, гулявшим в доме. Моча на брюках давно высохла, а на обоях второго этажа угольком были записаны все его злоключения, начиная с того самого момента пробуждения. Должно было пройти уже много времени. Шесть часов, восемь, двенадцать — кто его разберет. Солнце не двигалось. Обрывки тумана ползли по траве, будто бледные ленивые слизни, а на ветках опавшего серого леса сидели чёрно-серые вороны, с любопытством разглядывая блекло-желтый дом, в котором, поджав под себя ноги, на чердаке сидел парень, красными немигающими глазами следя за серовато-белой тканевой петлей, медленно покачивающейся среди пролетающих сквозь нее пылинок.

Внизу раздался скрип открывающейся двери. Кто-то медленно входил в дом, ступая по половицам. Рома моргнул, и сквозь веки проступила слеза. Кто-то поставил ногу на ступеньку лестницы, и та скрипнула под тяжестью тела. Топ... Скрип… Топ… Скрип… Топ…

Рома встал, и, пошатываясь, сделал три шага до петли. Голова легко прошла в неё, как и с десяток раз до этого, только теперь Рома знал, что время пришло. Он улыбнулся, и губы его задрожали. Скрип и звук шагов прекратились. Кто-то смотрел на него сквозь люк, ведущий на чердак, прямо ему в спину.

— Я хочу проснуться. — Жалобно пискнул Рома, и ноги подкосились, унося его сознание в темноту.

Рома перевернулся на правый бок, и пружина матраса больно уперлась в рёбра. Простынь смялась, а подушка была, будто каменная. Руки и ноги замерзли, горло болело, а голова была тяжёлой и ватной. Язык казался сухим и колючим, как шерстяной носок.

Он открыл глаза. За окном стояло утро, но небо было затянуто облаками, сквозь которые светило бледное солнце. «Нет, не может быть, только не это!» — Рома затрясся и закатил глаза. Снизу послышались голоса и смех друзей, но разобрать слов он спросонья не смог. Это точно были их голоса. Звонкий Варькин смех, гулкий Мишин голос, звон посуды — наверняка Аня хозяйничает. Рома облегченно вздохнул и нервно засмеялся — приснится же всякая дрянь! Вразвалочку ступая по лестнице, он спустился на первый этаж и прокашлялся, чтобы привлечь внимание.

— Доброе утро! — прохрипел Рома, протирая глаза.

— Утро добрым не бывает! — ответил голос Вити, отчего-то слабый и далекий. Рома сморгнул, уставившись на друга. Виктор сидел на стуле — бледный, с запавшими глазами, в правой руке он держал блестящую нержавеющую кружку-«гестаповку», а в левой — тот самый кухонный нож, найденный Романом на чердаке. Рукава изрядно поношенной Витькиной олимпийки были закатаны, джинсы покрывали пятна пыли. Успевшие побуреть раны тянулись вдоль внутренней стороны Витькиных предплечий, а пальцы покрывали хлопья засохшей крови.

Рома обвел присутствующих полным ужаса взглядом. Лицо Вари пересекали глубокие борозды, оставленные её длинными акриловыми ногтями. Один из них, отломившись, так и остался во влажной, блестящей ране. На месте светло-карих глаз зияли кровавые провалы, а по плечам деловито расхаживала ворона, не обращая внимания на содрогающееся в истерическом хохоте тело. Ноги девушки были по колено грязными, с налипшими желто-серыми листьями, её волосы слиплись, и из светло-русых превратились в красновато-черные.

Миша сидел на табурете лицом к Варе, и что-то бормотал. И без того тучный, теперь он казался просто необъятным, его одежда промокла насквозь, а с каждым его словом на пол лилась вода. К правой ноге ржавой проволокой был примотан аккумулятор.

Рома отвернулся к печке и ноги его подкосились. Парень сел на пол, мучительный стон вырвался из его лёгких. Аня стояла у печи, то ставя чайник на чугунную конфорку, то снова снимая его, будто запрограммированная для этой цели машина. Обугленная кожа струпьями свисала с предплечий, щеку украшал жёлтый пузырь ожога. На Ане был его синтетический свитер, частью оплавившийся на плече, спёкшийся с влажной, обожжённой плотью под ним. Обнаженные бледные ноги девушки покрывали синие полоски вен, её взгляд был устремлен в одну точку — на проклятущий алюминиевый чайник, крепко сжатый в тонких холодных пальцах.

Рома с усилием поднялся на ноги.

— Что, плохо тебе, да, Ром? — Тихо спросил Виктор. — Ты попей, сразу поправишься.

Как зачарованный, Рома принял протянутую Витей кружку и, закрыв глаза, стал пить. Густая, чуть теплая жижа потекла по его саднящему горлу. Вкус был соленый, горький и сладкий одновременно, и хотелось допить как можно скорее, будто от этого зависела судьба если не Вселенной, то, по меньшей мере, всего мира. Глотнув последние капли, Роман стал разглядывать кружку. Не было в нем ни мыслей, ни желаний. Даже страх исчез. Он смотрел, не мигая, на собственное искаженное отражение в отполированной поверхности Витиной кружки. На шее болталась петля из простыни, язык бесформенным куском плоти вывалился изо рта, а лицо приобрело темно-сизый цвет.

Раздался стук в окно, и все разом обернулись. Варя перестала смеяться, ворона, захлопав крыльями, слетела с её плеча и уселась на подоконник. Миша прекратил бормотать, но глухой стук капель, стекающих с его подбородка на пол, никуда не исчез. Чайник с лязгом упал, и Аня сделала шаг к окну, неестественно запрокинув обожженную голову. Рома отвел взгляд от оконного стекла и закрыл лицо ладонями. За окном, спрятав руки в карманы, стояла фигура в грязном желтом рыбацком плаще и старой фетровой шляпе, обутая в тяжелые сапоги. Голова незнакомца была повернута в профиль, чёрные перья растрепались, маленький чёрный глаз, похожий на стеклянную бусину, с интересом рассматривал компанию. Его клюв раскрылся, но незваный гость не издал при этом ни звука.

— Ну, вот ты и проснулся. — Холодная рука Виктора легла на плечо Ромы, и парень провалился в темную пропасть забвения, на дне которой его измученное сознание, надрывая горло в кровь, кричало: «Хочу проснуться! Хочу проснуться! Хочу проснуться!..»
♦ одобрила Инна
13 февраля 2015 г.
Помнится, когда мы были классе в десятом, появилась у нас маленькая мания — мы ходили в заброшенный дом неподалеку. Если что, дело было в Ростове, дом тот находился (ибо сейчас его уже снесли) рядом с перекрестком Текучева — Соборного. Думаю, найдутся люди, которые там тоже бывали и что-то видели, не мы же одни такие умные.

Итак, собственно, повадились мы день через день наведываться в тот дом. Один раз случайно зашли, а потом понравилось. Так позвали с собой еще пару человек, в итоге сформировав маленькую компанию — двое парней (иногда трое) и пара девочек. Сначала дальше первого этажа не ходили, боязно было. Потом стали собираться получше, фонарики брали, даже ножи, помню, прихватывали на всякий пожарный.

Так продолжалось где-то пару недель. Мы потихоньку поднимались все выше, а добравшись до крыши, осмелели в край и ходили по открытым настежь квартирам. Помнится, в одной нашли обгоревшую фотографию семьи и поздравление маленькой девочки маме на день рождения на большом листе А4. Не во все квартиры двери открывались. Мы точно не знали, что случилось с тем домом, из-за чего его забросили, но думали, что там был пожар. Это подтвердилось, когда мы поднялись на полностью обгоревший и провонявший гарью и фекалиями 10-й этаж. Осталось, правда, непонятно, почему выселили весь дом, но мы как-то не думали о таких подробностях. Есть и есть, и пес с ним.

В подвале этого дома всегда царила полнейшая темень, что в целом понятно. В нем была пробита одна из стен, открывая проход в следующее подвальное помещение. Как-то раз мы решили вновь обойти этот подвал — перелезли через эту дыру и пошли дальше. Стоит упомянуть, что справа от этой дыры стоял столик, а на нем в тот день было 5-6 бутылок с водой — какие-то пустые, какие-то нет. От этого места до самого дальнего участка подвала была пара помещений, расстояние не такое большое. А значит, будь кто-то позади нас, мы бы легко его услышали, ведь там царила полнейшая тишина.

И вот мы дошли до конца, подивились-поболтали и пошли назад. Ничего позади нас слышно не было. Когда мы проходили мимо этого столика, я обратил внимание на то, что бутылок на нем больше нет. Я сказал об этом остальным, и мы начали глазами их искать. Нашли только лишь пару бутылок, содержимое оных было разлито по полу. Создавалось ощущение, что кто-то раскидал их по комнате, при этом забрав какую-то часть и сделал это СОВЕРШЕННО БЕСШУМНО. Нам ничего не оставалось, как возвращаться назад, так как было пора идти домой. Но этот случай мы запомнили.

Через пару «рейдов» случилось нечто совершенно непонятное. В тот день мы решили пойти на крышу. Подъем занимал не более пары минут, но мы его затягивали, на всякий случай проверяя открытые квартиры, чтобы убедиться, что никакой другой компашки, кроме нас, в доме нет. Квартиры оказались пусты, чему мы были несказанно рады. Итак, с чистой совестью мы пошли наверх. Понаслаждавшись видами с крыши, поболтав и посидев, решили пойти обратно.

Когда мы спустились до второго этажа, кто-то из нас вдруг заметил, что дверь в одну из квартир открыта, хотя мы их за собой всегда закрывали. Из любопытства решили пойти и проверить, что же там такое. Оставили девочек на лестнице и, вооружившись ножами, зашли внутрь. В квартире было пусто, о чем мы незамедлительно сообщили девчатам. Там мы разделились и стали вновь осматривать квартиру в поисках чего-нибудь нового. Ну что ж, нашли мы новое...

Стоит описать планировку квартиры. Когда входишь в нее, взору предстает длинный коридор, упирающийся в зал, из которого ведет еще одна комната направо. Через полметра по коридору с левой стороны находится кухня. Так вот, она была закрыта, хотя мы дверь туда вроде не закрывали — но, будучи заняты проверкой квартиры, мы не обратили на это внимания. Но девочки туда зашли. Они у нас были довольно эмоциональны, впрочем, как и все дамы. И вот мы слышим сзади крик одной из них, а затем и второй. Подорвавшись и побежав в сторону криков, влетаем в кухню и понимаем (частично) причину: вся кухня, стены которой были уложены кафелем, была в отпечатках человеческих ладоней. То есть буквально вся кухня, весь пол и все стены, кроме потолка, были в беспорядочных отпечатках ладоней. На входе в кухню стояла банка с каким-то черным месивом, которым, видимо, и отпечатывали на стене эти следы. Оценив все это дело, мы быстро ретировались.

С учётом того, что на крыше мы были минут пятнадцать, получалось, что за это время кто-то залез в заброшенный дом с этим месивом, наоставлял там отпечатков (зачем???) и ушёл. Думать об этом как-то не хотелось, но все же приходилось. Этот случай сильно озадачил нас, но, сами понимаете, к какому-либо ответу мы прийти не смогли и попросту забыли все это. С нами там приключалось еще что-то, но, к сожалению, я уже забыл практически всё.
♦ одобрил friday13
12 февраля 2015 г.
Это со мной случилось в прошлом году. Приехал пожить на дачу летом, ибо надоел город, да и на природе захотелось отдохнуть. Ночевал в комнате на диване, смотрел телевизор. И в какой-то момент краем сознания понял, что что-то изменилось в комнате, стало не так. Услышал, как заскрипели половицы, будто кто-то ходит, но никого не было видно. Немного испугался, но виду не подал, но и не засыпал больше.

Утром всё было как обычно. Наступала жара, и я перебрался с улицы обратно в дом. Зашёл в комнату, где ночевал, и тут среди жаркого дня повеяло прямо-таки ледяным морозом — я аж поёжился и накинул на себя хлопчатобумажную робу. После этого сел на диван и стал играть на телефоне, и тут снова послышались чьи-то мягкие шаги, приглушённые, и снова повеяло холодом. Мне волей-неволей пришлось выйти на улицу и греться на солнце.

Так до ночи я и пробыл на улице. Когда пришло время ложиться спать, я вернулся в дачу и лёг как обычно, даже заснул. Проснулся оттого, что у меня начали коченеть ноги, в лицо веяло морозным дыханием, а на груди будто кто-то лежал. Встал, прошёлся по дому, лёг опять, чувствуя, как болит грудь в том месте, где лежало это «нечто».

Утром, как человек любопытный и допускающий возможность сверхъестественного, я решил заглянуть под дачу, чтобы выяснить причину поскрипывающих половиц, и чтобы развеять сомнения в причастности к этим явлениям потусторонних сил. Как раз под комнатой, где я спал, обнаружился скелет кошки, которая, по-видимому, издохла ещё позапрошлой осенью.

После перезахоронения скелета все неопознанные шумы и похолодания в комнате пропали.
♦ одобрил friday13
11 февраля 2015 г.
В одной деревне жили муж и жена. Частный дом с печью, огород и всё такое. Однажды возвращались они домой, жена задержалась, а муж вперед пошёл. Подходит к дому и видит — свет горит в доме. Мужик обалдел — кто там может быть? Стал подкрадываться, заглянул в окно и видит со спины человека, который мечется по дому, как будто что-то ищет. Ну, мужик схватил полено и в дом. Вбегает — темно и тихо. Он свет включает и начинает искать, кто тут был. Потом замечает, что в окно кто-то поглядывает. Мужик полено на стол положил и к окну. У него чуть сердце не остановилось — в окно заглядывал он сам! Его двойник пустился бежать, а мужик на табурет сел и смотрит — на столе два одинаковые полена рядышком лежат, сучок в сучок, узор в узор.

Тут жена его пришла, а муж в ступоре сидит. После этого стал очень задумчивым, постоянно где-то в своих мыслях...
♦ одобрил friday13