Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ДОМЕ»

Автор: Ричард Мэтисон

Вокруг ни звука. Звуки только у меня в голове. Бабушка заперла меня на ключ в моей комнате и не хочет выпускать.

— Потому что это случилось, — говорит она.

Мне кажется, я плохо вела себя. Но это все из-за платья. Я хочу сказать, из-за маминого платья. Мама ушла от нас навсегда. Бабушка говорит, что моя мама на небе. Не понимаю, как это? Как она попадет на небо, если она умерла?

А теперь я слышу бабушку. Она в маминой комнате. Она укладывает мамино платье в сундучок. Почему она всегда делает это? А потом еще она запирает сундучок на ключ. Меня очень огорчает, что она делает это. Платье такое красивое, и потом, оно очень хорошо пахнет. И оно такое мягкое. Так приятно прижаться к нему щекой. Но я больше никогда не смогу сделать это. Это мне запрещено. Я думаю, это все потому, что бабушка очень рассердилась. Но я в этом не уверена.

Сегодня все было как обычно. К нам пришла Мэри Джейн. Она живет в доме напротив. Она каждый день приходит играть со мной. Сегодня приходила тоже.

У меня есть семь кукол и еще одна пожарная машина. Сегодня бабушка сказала:

— Играй со своими куклами и с машиной. Не ходи в мамину комнату.

Она всегда так говорит. Наверное, потому что она боится, будто я устрою там беспорядок.

В маминой комнате все очень красивое. Я хожу туда, когда дождь. Или когда бабушка отдыхает после обеда. Я стараюсь не шуметь. Я сажусь прямо на кровать и трогаю белое покрывало. Как будто я снова маленькая. Оно так хорошо пахнет, как все красивые вещи.

Я играю, будто мама одевается, и она разрешила мне остаться. Я чувствую запах платья из белого шелка. Это ее вечернее платье для самых торжественных случаев. Она сказала так однажды, я не помню когда.

Я слышу, как шелестит платье, когда его надевают. Я слышу, когда очень сильно прислушиваюсь.

Я притворяюсь, будто мама сидит за туалетным столиком. Я хочу сказать, будто она возле своих духов и румян. И потом я вижу ее глаза — совсем черные. Я вспоминаю это.

Так странно, если идет дождь. Будто чьи-то глаза смотрят в окно. Дождь шумит, как большой великан на дворе. Он говорит тихо, чтобы все замолчали. Мне нравится играть, будто все как было тогда, когда я была в маминой комнате.

Еще больше мне нравится, когда я сажусь за мамин туалетный столик. Он большой и совсем розовый и тоже хорошо пахнет. На сиденье вышитая подушка. Там много бутылочек с шишечками сверху и внутри духи разного цвета. И почти всю себя можно видеть в зеркале.

Когда я здесь, я притворяюсь, будто мама — это я. Тогда я говорю:

— Мама, замолчи, я хочу выйти, и ты меня не заставишь остаться!

Это я так говорю что-то, я не знаю почему. Будто я слышу это внутри себя. И потом я говорю:

— Ах, мама, перестань плакать, они не схватят меня, у меня мое волшебное платье!

Когда я притворяюсь так, я расчесываю свои волосы долго-долго. Только я беру свою щетку. Я ее приношу с собой. Я никогда не беру мамину щетку. Я не думаю, что бабушка так сердится, потому что я никогда не беру мамину щетку.

Мне не хочется делать это.

Иногда я открываю сундучок. Это потому что я очень люблю смотреть на мамино платье. Я больше всего люблю смотреть на него. Оно такое красивое, и еще шелк такой мягкий. Я могу миллион лет гладить его.

Я становлюсь на колени на ковре с розами. Я прижимаю платье к себе и чувствую его запах. Я прикладываю платье к щеке. Было бы чудесно унести его с собой, чтобы спать, прижав его к себе. Мне очень хочется этого. Но я не могу сделать это. Потому что так сказала бабушка.

Еще она говорит, что нужно было сжечь его, но она так любила мою маму. Потом она плачет.

Я никогда не вела себя с платьем нехорошо. Я всегда укладывала его потом в сундучок, будто его никто не трогал. Бабушка никогда не знала. Мне даже смешно, что она не знала. А вот теперь она знает. Она меня накажет.

Почему она так рассердилась? Разве это платье не моей мамы?

На самом деле, мне больше всего нравится в маминой комнате смотреть на мамин портрет. Вокруг него все такое золотое.

— Это рамка, — говорит бабушка.

Он на стене возле письменного стола.

Мама красивая.

— Твоя мама была красивая, — говорит бабушка.

Я вижу маму возле себя, она мне улыбается, она красивая сейчас. И всегда.

У нее черные волосы. У меня тоже. И еще красивые черные глаза. И еще красные губы, такие красные. Она в белом платье. У нее совсем открытые плечи. У нее белая кожа, почти как платье. И еще руки. Она такая красивая.

Я все равно ее люблю, пусть она ушла навсегда, я ее так люблю.

Я думаю, это потому что я была нехорошая. Я хочу сказать о Мэри Джейн.

Мэри Джейн пришла после обеда как всегда. Бабушка ушла к себе отдыхать. Она сказала:

— Теперь не забудь, ты не должна ходить в комнату твоей мамы.

Я ей сказала:

— Хорошо, бабушка.

Я тогда так думала на самом деле, но потом мы с Мэри Джейн играли с пожарной машиной. И Мэри Джейн сказала:

— Спорим, у тебя нет мамы, ты все придумала, — она сказала.

Я разозлилась на нее. У меня есть мама, я знаю. Я очень злюсь, если она говорит, что я все придумала. Она назвала меня лгуньей. Я хочу сказать, из-за туалетного столика, и кровати, и портрета, и платья, и потом всего-всего.

Я сказала:

— Потому что ты вредная! Подожди, я тебе покажу.

Я посмотрела в бабушкину комнату. Она спала и храпела. Я опять спустилась вниз, я сказала Мэри Джейн, что туда можно идти, бабушка не узнает. Потом она больше не очень вредничала. Она стала ухмыляться, как она это всегда делает. А потом она испугалась и закричала, она ударилась о стол, который наверху в вестибюле. Я назвала её трусихой. Она сказала, что у них в доме не бывает так темно, как в нашем.

Мы были в маминой комнате. Было темно, ничего не было видно. Тогда я отодвинула шторы. Совсем немножко, чтобы Мэри Джейн видела.

— Вот комната моей мамы, — я сказала. — Может быть, я это выдумала?

Она осталась у дверей и больше не хотела вредничать. Она смотрела вокруг. Она подпрыгнула, когда я взяла ее за руку. Я сказала:

— Иди сюда.

Я села на кровать и сказала:

— Это кровать моей мамы, смотри какая мягкая.

Она опять ничего не ответила.

— Трусиха! — я ей сказала.

— Это неправда, — она ответила.

Я сказала ей сесть на кровать, потому что нельзя узнать, какая мягкая кровать, если не сидеть. Тогда она села рядом.

— Потрогай, как мягко, — я сказала. — Понюхай, как хорошо пахнет.

Я закрыла глаза, только все было не так как всегда, было очень странно. Потому что со мной была Мэри Джейн.

— Перестань трогать покрывало, — я ей сказала.

— Это ты мне сказала трогать его, — она ответила.

— Идем, что я покажу, — я сказала и потянула ее с кровати. — Это туалетный столик.

Я потащила ее показать столик. Она попросила уйти отсюда.

Я показала ей зеркало. Мы посмотрелись в зеркало. У нее лицо было совсем белое.

— Мэри Джейн — трусиха, — я сказала.

— Это неправда, это неправда! И потом, это в гостях, где совсем темно и так тихо. И потом, здесь пахнет, — она сказала.

Тогда я очень разозлилась.

— Здесь совсем не пахнет!

— Пахнет! Это ты говоришь, что нет.

Я еще больше разозлилась.

— Здесь пахнет, как хорошие вещи, красивые вещи!

— Нет, здесь пахнет, будто в комнате твоей мамы кто-то больной.

— Не смей говорить, будто в маминой комнате кто-то больной! — я сказала.

— А потом, ты мне не показала платье. Ты мне соврала! Здесь нет никакого платья.

Меня будто стало жечь внутри, и я дернула ее за волосы.

— Я тебе покажу! — я сказала, — и не смей больше говорить, что я лгунья!

Я сняла ключ с крючка. Встала на колени и открыла сундучок ключом.

— Фу, это пахнет как помойка!

Я ее схватила ногтями. Она вырвалась и страшно разозлилась.

— Я не хочу, чтобы ты меня щипала! — она сказала.

У нее все лицо было красное.

— Я все расскажу моей маме! Ты совсем ненормальная, это вовсе не белое платье. Оно совсем противное и грязное!

— Нет, оно не грязное, я сказала.

Я совсем громко кричала, не понимаю, как бабушка не услышала. Я достала платье из сундучка. Я подняла его высоко, чтобы она видела, что платье такое белое. Платье развернулось и зашумело, будто дождь на улице, и низ платья опустился на пол.

— Оно белое, — я сказала. — Совсем белое, и потом чистое, и все из шелка.

— Нет, — она была как бешеная, и совсем красная. — Там есть дырка.

Я еще больше разозлилась.

— Если бы мама была здесь, она бы тебе показала.

— У тебя нет мамы, — она сказала.

Когда она говорила это, она была совсем некрасивая. Я ее ненавижу.

— У меня есть мама, — я показала пальцем на мамин портрет.

— Так здесь в твоей дурацкой комнате совсем темно и ничего не видно!

Я ее толкнула очень сильно, и она ударилась о письменный стол.

— Теперь смотри! — я сказала про портрет. — Это моя мама! Это самая красивая дама на свете.

— Она противная, у нее странные руки. У нее так торчат зубы!

Потом я не помню ничего. Мне показалось, что платье само зашевелилось в моих руках. Мэри Джейн закричала, я больше ничего не помню. Было очень темно, словно окна были закрыты шторами. Все равно я больше ничего не видела. Я больше ничего не слышала, только «странные руки, зубы торчат», «странные руки, зубы торчат», только возле никого не было, чтобы говорить это.

Было что-то еще. Я могла не держать больше платье в руках. Оно было на мне. Я не помню, как это случилось. Потому что было так, будто я вдруг стала большая. Но я все равно была маленькая девочка. Я хочу сказать, снаружи.

Мне кажется, я тогда была ужасно плохая.

Я думаю, бабушка увела меня из маминой комнаты. Я не знаю. Она кричала:

— О боже, сжалься над нами! Это случилось, это случилось...

Она все время повторяла это. Я не знаю, почему. Она тащила меня за руку до моей комнаты и заперла меня. Она сказала, что больше не позволит мне выйти из комнаты. Ну и пусть, я не боюсь. Что случится со мной, если она будет держать меня взаперти миллион миллионов лет? Ей даже не надо будет заботиться о том, чтобы кормить меня. К тому же я совсем не хочу есть.

Я наелась досыта.
♦ одобрила Совесть
8 мая 2014 г.
Вдох. Выдох. Тихий вдох. Еще тише выдох. Я нахожусь в комнате, размером два на два метра. Здесь есть еще человек с топором. Вдох, выдох. Он не знает, что я тоже здесь. Вдох, выдох.

Прошлой ночью была пятница. Прошлой ночью ко мне на дачу приезжали друзья. Прошлой ночью у меня был день рождения. Мы веселились. Играла музыка. Мои друзья — до невозможности суперские парни. А вот сосед — до невозможности редкостная сука. Военный. Майор какой-то, вроде бы. Пришел ночью к нам с ружьем и выстрелил в колонку. Громко ему. Вот сука.

Сегодня утром за ним заехала машина, а свою он оставил. Я решил отомстить. Забил ему глушитель монтажной пеной. Кстати, хороший способ отомстить какому-нибудь хрену, который вас вывел из себя. Машина не заведется. И не будет ясна причина, почему она не завелась. Еще можно туда положить какую-нибудь пластиковую трубу. Тот же эффект. С пеной, конечно, попахивает криминалом каким-то. Но мы же тут не в игрушки с ним играем, правильно?

Далее. Далее меня начали грызть сомнения. Он же военный. Он же сумасшедший. Он же может подумать, что машина не просто так не завелась. Он же может подумать, что это я. Напьется, возьмет свое ружье, придет ко мне, и далее ясны последствия. Подобные мысли грызли меня всю ночь. И я решился. Нужно просто пойти и вытащить дробь из гильз в ружье. Все элементарно. Но я слишком трус, чтобы сделать это.

Думал я до тех пор, пока мысли не загрызли меня до того, что я оказался у него дома. Под вечер к нему доставили двоих солдат. Чтобы они готовили шашлыки, стол и все такое. Такое уже бывало. И когда под вечер они решили сходить до пруда, я зашел к нему в дом. Ружье висело на стене. Гильзы были в нем. Открыв его, я с помощью ножа распотрошил гильзы и высыпал всю дробь в карман. То есть, когда он придет меня «стрелять», будет два холостых выстрела, ну а дальше я уже смогу отделаться от него с помощью суда, и надеюсь, этого хрена засадят.

Тут я начал выходить. Тут я вышел уже на крыльцо. Тут я увидел через маленькое окошко солдат, возвращающихся назад и, похоже, не купавшихся. Тут я побежал назад в дом. Тут я нашел, где спрятаться. В чулане. В таком месте, где хранится всякое барахло, которое не потребуется еще лет двести. Далее зашли солдаты, продолжили готовить. Один остался в доме, другой пошел жарить шашлыки майору. Далее стемнело. Далее они оба вышли на задний двор, к месту, где были шашлыки, чтобы покурить. Далее вошел он.

В правой его руке был топор. Лицо крайне не русской национальности. Бородатый. В черной спортивной одежде. Видать, он не знал, что здесь два военнослужащих «Великой Страны». Я наблюдал за всей картиной через щель. Он рыскал по всему дому. Он искал деньги. Топор был в крови. Средних размеров такой топор. Далее он услышал, что кто-то заходит в дом. Я знал, какой план в его голове. Он хотел лишать жизни. Как вы думаете, где он спрятался?

Он зашел спиной вперед в чулан. Далее в комнату зашли солдаты с шашлыком и начали накрывать поляну. Далее приехало четыре офицера. В форме. Далее они начали выпивать. Солдаты прислуживали им, разливая водку по стаканам и подавая еду. После приехали две проститутки.

Все это время я был наедине с ним. Я чувствовал его запах. Я чувствовал запах крови на топоре. Каждая секунда была, как час. Я пытался дышать как можно тише. Я не двигался. Я хотел ссать. Сильно хотел. Он не боялся. Он ждал. Он хотел лишать жизни. Он чувствовал себя в чулане, как дома. Я чувствовал, что нахожусь на последнем месте на земле, где хотел бы оказаться. В чулане была абсолютная темнота. В голове ходили мысли, что он знает, что я здесь. Мне казалось, что он смотрит на меня. Что ждет, когда я себя выдам: кашляну, сильно вздохну, сделаю шаг. Он не убивал меня только потому, что тогда бы это разрушило его планы. Я был наедине с чистым страхом, по чистоте сравнимым с иглой стоматолога, заходящей прямо в оголенный нерв зуба. Я думал, что потеряю сознание. Он дышал. Я пытался дышать в такт с ним. Я был в чулане уже четыре часа. Уже была ночь. Я не знал время. В кармане был телефон. На телефоне не был включен режим «без звука». Мне могли позвонить в любую секунду. С другой стороны. Кто мог?

Два офицера ушли на второй этаж, прихватив проституток. Один офицер пошел париться в баню, прихватив одного солдата. В комнате сидел офицер и пил с солдатом. Вел с ним разговор об их тяжелом положении в армии. Я знал, что хочет сделать человек в чулане.

После все вернулись. С того момента, как я оказался в чулане, прошло часов восемь. Была ночь. Мне казалось, что я торчу здесь целую вечность. Все восемь часов мне казалось, что он смотрит на меня. Что он держит оружие в руке и ждет, чтобы никто не смог ему помешать разделаться со мной. Я почти различал его силуэт в полной темноте. Я валился с ног.

Они включили музыку. Человек в чулане решил сесть. Я тоже. Я не мог больше стоять. Я думал, будет тихо. Но, похоже, что-то уронил. Оно упало. Гуляющие по ту сторону двери не обратили внимание. По эту сторону — обратил.

Он встал. Сделал шаг. Оказался вплотную ко мне. Он водил рукой в пространстве, пытаясь нащупать что-то. Я шестым чувством воспринимал положение его ног. Я сидел в углу, раздвинув ноги почти что под 90 градусов. Он стоял между ними и рыскал. Мне было страшно. Ему было страшно. Всем было страшно, но мне особенно. Человек знал, что кто-то здесь есть. Что кто-то о нем знает.

После все начали потихоньку расходиться по койкам. Сначала вызвали такси двум проституткам. После отпустили спать солдат. После ушли два офицера. Остались еще два, добивающих остатки винно-водочного и ведущих разговоры за жизнь. Не знаю, сколько я там пробыл, но, похоже, что часов десять.

Человек выждал нужный момент.

Когда один офицер отлучился по нужде, а второй решил прикорнуть прямо на столе — маньяк открыл дверь. Тонкая полоска света упала в чулан. После он распахнул дверь полностью. Вошел в комнату. С топором в руке. Увидел ружье на стене. Положил топор. Взял ружье. Я вышел следом. Поднял окровавленный топор.
♦ одобрила Совесть
Автор: Мортан

Родители улетели на неделю в Польшу, я из-за сессии остался. На самом деле мне и хотелось остаться, мне 20 лет, и путешествовать с родителями не очень хочется. Жить, в общем-то, тоже. Поэтому я радовался неделе одиночества. Несколько дней учёбы пролетели быстро, и наступили выходные — середина моего отпуска. На друзей я не рассчитывал, у них тоже была учёба, и в субботу утром я установил на компьютер пару старых стратежек, чтобы разбавить скуку выходных. Был закуплен яблочный сок, шоколад, из шкафа я достал заначенные полбутылки виски ещё с майских и сел за комп. К слову, я курю. Не часто, но люблю подымить подольше. Поэтому раз в вечер выхожу на площадку с сигариллой и стою минут двадцать, либо сижу в кресле рядом с переходом на лестницу. Так я и поступил в тот вечер.

Во мне уже было грамм 200-250, но поскольку всё это набиралось за весь день, даже самый жадный гаишник не смог бы назвать меня пьяным. У нас 5 квартир в коридоре, затем железная дверь. За железной дверью холл с лифтами (обычный и грузовой) и стеклянные двери, ведущие к площадке, на которой, собственно, и стоит кресло и пепельница. Я закрыл дверь в квартиру, прошёл коридор, открыл дверь в холл, просто прикрыл её за собой и вышел на площадку. Было около 11 вечера, но что это для июньской ночи? Внизу, на лавочках, едва различимые парочки общались о своём. Я сел в кресло и прикурил. Поигрывая дымком, я расслабился.

И вот когда я уже докуривал, внизу (пролёта через два или три) кто-то громко поперхнулся. Закашлялся влажно, будто отхаркиваясь. Не скажу, что у нас в подъезде постоянно ночуют бомжи, но такое случалось уже несколько раз. Когда я вставал, моё кресло скрипнуло, и, видимо, бомж услышал это, потому что стал подниматься наверх. Я смекнул, что он или она начнёт что-нибудь выпрашивать. Тем более, так поздно. Быстренько сбросив бычок в пепельницу, я прошел лифты и вошёл в наш общий соседский коридор. Когда я закрывал дверь, я увидел фигуру сквозь стеклянные двери на площадку, но кто именно это, я не понял — дверь была в стеклянную шашечку, фигура смазалась, и женщина это или мужчина, я не разглядел.

Проходя по коридору к своей двери, уже в квартиру, я заметил, что шаги продолжились, и он или она идёт дальше. Но дверь уже была закрыта, и я, не парясь, шёл в квартиру. Вдруг что-то будто прильнуло к двери на площадку. Я остановился, стал прислушиваться — знаете, когда останавливаешься и почти не дышишь. Я так и замер. Бомж щупал дверь. Я слышал звук ладоней, скользящих по железу, именно скользящих, гладящих её. Было тихо, даже глухо — в нашем коридоре акустика великолепная. Я удивился и пошёл дальше. Доставая из кармана шорт ключи, я начал было тыкать ключом в замок, как понял, что кто-то шипит. Смейся не смейся, но первая ассоциация — это момент из Гарри Поттера, когда он говорил на змеином. «Ссссссшшшшсшшшссс», — шипел бомж за дверью. Я снова замер, уже настороженно. Не страшно, просто очень глупо и странно. За железной дверью в полутора метрах от меня шипел, прислонившись к двери, бомж.

Я слушал. Шипение стихло. Я медленно продолжил открывать замок, но как только я вставил ключи в дверь, что-то смачно ударило. Именно смачно. Вы когда-нибудь роняли кусок свежего мяса на разделочную доску или просто случайно на пол? Бросали мокрую тряпку, начиная мыть пол? Звук был точно такой же.

Я отстранился и замер. Ключи висели в замке. Нужно четыре оборота, а я не сделал и первого. Я ждал. За дверью шипели. Я уже был уверен, что это не бомж. Что угодно, но не бомж.

Снова что-то «смачнуло» о дверь. Не сильно. Не ради того, чтобы выбить, просто чтобы его услышали. И я слышал. Тишина была глухая. На уши давило. Я всё ждал, что сейчас выйдет кто-то из соседей и развеет этот глупый момент. Но что я имею? Молодая семья с двухлетней девочкой, которая должна спать, как и её родители. Два старпёра, тоже уже наверняка спящие. Непонятная женщина средних лет, которая сама по себе, и вообще, я её не видел уже с неделю. Закрытая, уже четыре года «продающаяся» квартира и я, квартира нашей семьи.

Что-то хлюпнуло. Громко. Рядом, за дверью. Может быть, даже прямо перед ней. Я закрыл глаза, почувствовал страх. Звуки начали наслаиваться друг на друга. Появился ритм. Смачный звук, хлюп, шипение. Смачный звук, хлюп, шипение. Я слушал. Что-то нечеловеческое было в нём. Я испугался. До этого я просто боялся. Но теперь страх заполнил меня до конца. Я не двигался. Ключи висели в замке.

С минуту я набирался храбрости, чтобы быстренько повернуть ключи и зайти к себе. Две мои двери, шесть замков. Телевизор и недопитое виски. Это просто отличная шутка. Великолепная шутка. А я жалкий трус. Никаких странных вещей. Да, я не знаю, что это, но это может быть розыгрыш. Оно не успеет, даже если это какое-нибудь «оно». Я был готов. Я считал. Смачный звук. Раз. Хлюп. Два. Шипение. Три. Смачный звук. Раз. Хлюп. Два. Шипение. Три. Я начну открывать на три. Давай!

Смачный звук. Раз. Хлюп. Два. Тихий хохот. Даже не хохот, а хихиканье.

Стоит ли писать, что моя смелость и накрученная храбрость исчезли за секунду. Я клянусь, это был не человек. За свою жизнь я просмотрел немало фильмов, пообщался с самыми разными людьми, слушал самую разную экспериментальную музыку. Я клянусь, губы человека на такое не способны. Что-то противно хихикало там, за железной дверью. Снова шмякнуло о дверь. И начало давить на неё, втирать то, что шмякало, в дверь. И хихикать. В голову полезли догадки, какими должны быть губы и рот, чтобы звук был таким? Я понял — шмякало не ОНО, шмякало что-то, что ОНО бросало в дверь. Теперь ОНО втирало это в дверь и шмякало. Хихикало. Делало паузу, чтобы хлюпать и шипеть. А я слушал. Что я мог ещё сделать?

Потом, может быть, спустя полчаса, я не знаю, ОНО запело. Вернее, замычало. Знаете, когда люди наигрывают мелодию. Мммм-мммм-ммммуууыыы. Глупо, верно. Мелодию я не знал. Но ОНО, видимо, ею наслаждалось. Хлюпов и шмяков не было, но хихиканье осталось. Оно было аранжировкой, будто их было двое. Но ОНО было одно. Я бы услышал звуки ходьбы или лифта. ОНО должно быть одно! В голову пролезла ещё одна догадка — а вдруг у него два рта?

У меня потекли слёзы. Я стоял на полусогнутых уставших ногах и тихо плакал. В голову пришла идея. Закричать, разбудить соседей, всех! Чтобы были люди, чтобы ОНО ушло.

Из-за плача я громко выдохнул. Мычание прекратилось. Стало тихо. Я ждал. Хлюпа, шмяканья, хохота... неважно. Тишина. Я прождал ровно пятнадцать минут — считал в голове до 900. Медленно, с паузами. Я сел на пол прямо у своей двери, ключи висели в замке. Тишина бальзамом накрывала голову. Я мог дышать, мог расслабить ноги. Мог тоненько плакать от радости и страха одновременно. ОНО ушло. Пусть я не слышал его удаляющихся шагов или шума лифта, ОНО молчало. А значит, ушло. Спустя ещё минут десять я уже начал придумывать объяснения ситуации, считая её чей-то злой и очень хитрой проделкой. Первоклассным розыгрышем. Шуткой над запозднившимся парнем.

На ум пришла тоненькая мелодия. Будто ребенок поёт в тишине. Нежный ангельский голос, как маяк во мраке. Сразу представил мальчика в тёмном лесу, бредущего по тропинке и поющего тонким голосом старинную песенку. А из чащи на него смотрят страшные твари. И песня — единственная надежда паренька. Странно, что это за песня? Я сидел на кафельном полу коридора и слушал. Я стёр слёзы с лица и взъерошил волосы. Задел своё правое ухо. Ангельское пение дёрнулось. Я слышал это не в голове. Это ОНО пело за дверью. Я замер. И оно, подтверждая мою догадку, захихикало. Пел маленький мальчик. Что-то мычало. Оно хихикало. Шмяк. Хлюп. Шипение. Мычание. Хохот. Мальчик.

Я отключился.

Утром меня разбудил отец из молодой семьи, провожая свою дочку в садик. Он подумал, что я потерял сознание, возвращаясь с покурки. Соседи в курсе моей привычки. Я не разубеждал его. Я молча вошёл к себе, выключил телевизор. Приготовил завтрак, помылся. Написал дяде и тёте, что приеду в гости на 3-4 дня до приезда родителей. Они удивились, но согласились. Я оделся, собрал вещи и пошёл на площадку. Звуков не было. Площадка с лифтами была чиста. Ничего, что напомнило бы мне о прошлом вечере. Выйдя на улицу, я улыбнулся летнему дню. Подростки, мамы с детьми, старики. Люди.

На лавочке рядом с подъездом сидела консьержка. Я поздоровался. Она улыбнулась. Мы заговорили. Я её неплохо знаю.

— Ой, а ты тоже уезжаешь? В последние дни весь подъезд как на иголках. Все куда-то поразъезжались. Скоро одна останусь. С этим. Не приведи Господь, — сказала она и перекрестилась.

— С каким это «этим»? — удивился я.

— Ну, знаешь, по ночам бродит, у меня кошмары от него. Шмяк. Бум. Хлюп. То запоёт. То мычит. Никакого покоя. Всё до гробу довести хочет.

Меня вырвало в урну рядом.
метки: в доме звуки
♦ одобрила wolff
Автор: Ечеистов В.

Тихое постукивание грубой пластмассы неведомым образом успокаивало Павла. Мало того, погружало его сознание в некое подобие целебного полусна. Через пару часов он выйдет из своего полутёмного убежища с новыми силами. А силы ему понадобятся, особенно завтра. Утром ему предстояло здорово побегать: найти двух помощников и приступить к выполнению заказа, на завершение которого им отведено всего четыре дня.

Павел работал когда-то на стройке, а теперь трудился на себя. Брал заказы на демонтаж ветхих домов, что означает обычную их разборку и слом. Странно, правда? Раньше строил, а теперь — наоборот, ломает. Но что поделаешь, если лучше всего сломать может лишь тот, кто умеет строить. А люди звонили часто — у кого дом сгорел, у кого покосился, а кто-то просто решил на месте бабушкиной хибарки дворец отстроить. Всем площадку для новой стройки расчистить надо. Вот Павлу и звонят с заказами.

Из новой работы выросло и его необычное увлечение. Вот, вы никогда не замечали, что на пепелищах домов почти всегда валяется какая-то нелепая кукла из пластмассы? Рядом стеклянные бутылки, съёжившиеся от жара в бесформенный комок, а кукла в худшем случае слегка вымазана сажей от сгоревшей игрушечной одежды. Странно, правда? Также и Павлу казалось, но потом он решил, что в этих грубых подобиях человека заключена какая-то неведомая сила, способная сохранить их даже в раскалённом брюхе пожара. Павел потихоньку стал собирать коллекцию.

Жил он в небольшом доме, полученном от деда в наследство. Вот небольшой сарай, стоящий во дворе в тени клёна, Павел и приспособил под коллекцию кукол, подобранных на месте сгоревших домов. Так как Павлу часто доводилось разбирать то, что осталось от сгоревших строений, его странный музей стремительно пополнялся. Все стены сарайчика были заняты разных размеров куклами, подвешенными на верёвочках.

У одних не хватало рук, у других ног, третьи не имели одного или обоих глаз. В общем, получилась не коллекция, а, скорее, паноптикум, но Павлу нравилось проводить время в сарае. Когда щелястое строение наполняли сквозняки и тонкие, игривые лучики света, куклы начинали раскачиваться, слегка стукаясь пластмассовыми боками, и сверкать выпученными глазами. А уж в грозу интерьер сарая имел вид совершенно пугающе-инфернальный.

В центре композиции Павел поместил свою недавнюю находку — слегка подпаленную импортную парочку. В отличие от находимых им ранее бесполых человекоподобных чудовищ советского производства, эти куклы были похожи на мужчину и женщину. Причём женщина обладала красивой пластиковой фигуркой и пышной копной светлых волос, а мужчина — подтянутым и мускулистым телом. Павел не стал подвешивать эту парочку на стену, а воткнул в землю старого цветочного горшка. Воткнул таким образом, чтобы они всегда смотрели друг другу в глаза.

Посидев ещё немного в окружении пластиковых тел, Павел отправился спать, а наутро, полный сил и энергии, отправился на работу. На знакомом пятачке у строительного рынка он быстро нашёл себе в помощь двух крепких азиатов. С трудом подбирая немногие известные им слова русского языка, Павел объяснил, что надо делать и сколько за это будет заплачено. Ударили по рукам, и, погрузившись в машину, отправились в село, где они и должны были разобрать очередной домик.

Нужное место Павел определил без особого труда: растрескавшиеся стены из обугленной штукатурки могильной оградой окружали кирпичную стелу устоявшей в огне русской печи. Деревянные перекрытия и стены выгорели практически дотла, лишь кое-где чёрными болванчиками выстроились головни, оставшиеся от толстых брёвен.

Внезапно взгляд Павла остановился на объекте, поразившем его, как опытного человека, видавшего не один десяток уничтоженных пламенем строений. Рядом с пепелищем, всего в двух метрах, стоял красивый, почти уже достроенный дом. Так вот, этот коттедж совершенно не пострадал от такого близкого и сильного пожара — не то, что повреждений, а даже ни одной подпалины или пятна сажи не осталось на стенах.

«Ну, надо же, как людям подфартило», ― подумал Павел, заметив, как из «удачливого» дома выбежал низенький толстяк в кожаной кепке и брезентовой куртке лягушачьего цвета. Незнакомец бодро и уверенно двинулся к Павлу, протянув приветственно руку:

― Привет, соседи!

Павел про себя отметил, что, будь он и в самом деле соседом, вряд ли оценил бы весёлый настрой толстяка, стоя перед обугленными остатками своего жилища.

― Привет, только мы не соседи. Нам сейчас всё это разбирать придётся — участок расчищать.

― Так я и говорю — соседи. Я ведь тоже не хозяин — у меня своя бригада. Вот этот дворец мы и достраиваем.

Павел восхищённо поцокал языком:

― Отличная работа! А как получилось, что огнём дом не зацепило? Может у тебя секрет какой есть?

Толстяк улыбнулся ещё шире и кивнул кожаным козырьком:

― А как же, есть секрет — следую древним строительным обычаям, о которых все уже позабыли. Вот мои дома и стоят, как крепости — всё им нипочём. Ну, бери своих чернявых, и за знакомство. Чтоб работалось легче.

Неизвестно откуда в руках нового знакомца появилась бутылка водки. «А что, по маленькой можно, пожалуй. Всё равно, ломать не строить, веселее дело пойдёт», ― Павел позвал своих помощников, и они вчетвером расположились во дворе под обгорелой стеной.

Однако по чуть-чуть выпить не получилось — за бесконечными байками толстяка незаметно опустела одна бутылка, потом невесть откуда появилась и вторая и, возможно, третья. «Возможно» — это потому, что точно Павел уже не мог сказать, ведь проснулся он уже затемно, а тьма в памяти рассеялась не до конца.

Павел помнил только, что весёлый собутыльник постоянно рассказывал про свою любовь к каким-то старым строительным традициям. У Павла тоже была своя традиция: в первый же день начинать работу, не допуская проволочек. Пусть малую часть сделать для затравки, но тут ведь главное — начать. Он с трудом поднялся на ноги и попытался растолкать помощников, но те едва смогли промычать в ответ что-то на своём языке, а возможно, это был просто бессвязный набор звуков.

Павел со злостью пнул чей-то бок в темноте, потом нащупал кувалду и отправился к печи. Он решил начать разбор дома со слома её кладки. Вот и она — кирпичная стенка очага. Павел примерился и нанёс первый удар. Старая кладка оказалась на удивление прочной — ни один кирпич даже не сдвинулся с места. Павла это удивило, и заставило в приступе пьяного упрямства снова и снова обрушивать тяжёлые удары на угол кирпичной стенки.

Человеческая настойчивость победила, и кладка, наконец-то, рухнула, открыв чёрную пустоту печного нутра. Павел отдышался, вытер градины пота со лба, и вдруг вздрогнул от неожиданности — из беспросветной мглы на него пристально смотрели два сверкающих глаза величиной с пятирублёвую монету. На мгновение ему почудилось, что огненные зрачки движутся к нему. Павел вскрикнул и бросился прочь от разрушенной стенки.

Добравшись до своей машины, он подождал, пока успокоится оглушительное биение пульса в висках. «Видать, зверь какой-то в печи поселился. До утра убежит, наверное», ― лишь придумав такое, пусть не очень убедительное объяснение, Павел смог немного унять нервную дрожь. Он, подобрав ноги, устроился в салоне машины. Теперь можно и поспать — работа ведь начата, осталось только закончить.

― Вставай, да вставай же, сосед, ― глухо, как сквозь несколько слоёв ваты, донёсся голос весельчака бригадира из соседнего дома. Павел с огромным трудом разлепил тяжёлые веки.

― Здравствуй, сосед. Ну и погудели же вчера.

― Да, хорошо посидели, но я не за этим пришёл. Ты не знаешь, кто из твоих у моего дома угол развалил?

Павел после вчерашнего соображал очень тяжело, но после этих слов у него тревожно засосало под ложечкой. Он встал и взглянул в сторону печи. Так и есть — ни единой трещины на её кирпичных стенках. Значит, он по ошибке в темноте разрушил не ту кладку. Павел нервно сглотнул:

― Слушай, похоже, это я в темноте ошибся. Но мы всё исправим, и сегодня же.

Толстяк положил руку на плечо Павла.

― Да ты не беспокойся. Ну, выпили лишнего, с кем не бывает. Мои парни сейчас всё сами заделают. Ты лучше скажи, не заметил ли чего подозрительного, странного?

Память услужливо подбросила Павлу пугающие картины вчерашней ночи. Он помотал головой, пытаясь прогнать эти неприятные эпизоды своего неожиданного испуга. Не желая показаться новому знакомому трусом или психом, он соврал:

― Нет, ничего такого.

Сосед, продолжая держать его за плечо, покачал головой, давая понять, что он сомневается в честности ответа. Неожиданно, он вытянул из кармана плоскую фляжку и с улыбкой протянул Павлу:

― Ладно, проехали и забыли. На, глотни, поправь здоровье.

Павел не стал отказывать в просьбе и глотнул содержимого фляжки, потом глотнул ещё. Головная боль улеглась, и приятное тепло волной прокатилось по жилам.

― Спасибо, друг. А теперь, я, пожалуй, ещё посплю немного, ― Павел не стал ждать ответа, и, откинувшись на сидение, моментально уснул.

Проснувшись, он с изумлением увидел серую, с мутными потёками, поверхность бетона. Павел опустил руки, и нащупал всё тот же бетон. Он сел, и луч света прыгнул с бетонного перекрытия на кирпичную стенку. Ему на голову ремешком прикрепили маленький, но яркий фонарик. «Остроумно. А кто же у нас тут самый остроумный? Сосед!» ― закипая изнутри безумной яростью, сообразил Павел.

Он оказался стиснутым сверху и снизу прочным бетоном, и с четырёх сторон ― стенками из красного кирпича. Воздух в этой тесной камере был тяжёлым, и настолько спёртым, что его, при желании, можно было резать ножом. Когда Павел хотел закричать, призывая на помощь и одновременно проклиная толстяка-бригадира, даже рецепторы языка ощутили жуткое зловоние, настолько едкое, что желудок мгновенно отреагировал. Павла вырвало, и так сильно, что он едва не задохнулся от сотрясавших его изнутри судорог.

Желудок успокоился, лишь когда избавил себя от всего содержимого. Павел попытался восстановить дыхание, но это едва ли было возможно, ведь зловоние лишь усилилось. И когда Павел поднимал голову от пола, луч фонаря вырвал из тьмы источник тошнотворного запаха. Из бетона торчала верхняя часть мёртвого тела. Судя по пышной копне прекрасных светлых волос, при жизни это могла быть красивая девушка.

Теперь же это был омерзительно раздувшийся отёчный труп, по самую грудь утопленный в бетон. По бетону, вокруг трупа, разлилась мерзкая лужа гноя и трупных выделений, перемешанных с извергнутым содержимым желудка Павла. Нежные веки женщины сгнили первыми, обнажив выпученные глазные яблоки, которые смотрели Павлу прямо в глаза. «Так вот чьи глаза я видел ночью, когда по ошибке разломал не ту стену», ― сообразил Павел. Теперь ясно, что он замурован в стену бригадой толстяка, для того, чтобы никто не узнал об этой жертве.

Жертве? Ну, конечно! Только сейчас Павел вспомнил старые байки о строительных жертвах. Вроде, в старые времена, чтобы дом стоял долго и надёжно служил людям, при закладке фундамента необходимо было совершить жертвоприношение. И лучшей жертвой считался человек, вмурованный заживо в фундамент или в стену.

В Европе для этих целей выкупали детей бедняков или подманивали едой бродяг. У наших же предков, на Руси, считалось, что лучшей строительной жертвой станет первый человек, прошедший мимо при закладке дома. Сначала, когда жизнь человека ценилась невысоко, людей, которым не посчастливилось пройти около стройки в неурочный час, связывали и закладывали под фундамент или под первый венец. Позже стали незаметно, на глаз, снимать мерку с прохожего, после чего делали зарубку на жерди, и закапывали её. Считалось, что в скором времени «промерянный» человек умирал, а его душа становилась душой дома, охранявшей его и хозяев.

То-то толстяк всё про какие-то старые традиции говорил. Так вот, значит, какие у него строительные секреты. Мерзавец! Эта светловолосая женщина, видимо, оказалась первой, кто попался им на глаза после начала работ. И, судя по глубоким бороздкам, оставленным на бетоне пальцами, они замуровали её живой. Как, впрочем, и его теперь.

Неожиданно сознание Павла вернулось к его коллекции кукол. А вдруг души строительных жертв иногда находят способ отомстить домам, служить которым призваны, сами, при этом, вселяясь в грубые корпуса пластмассовых болванов. Вот и остаются лежать посреди пепелищ эти странные игрушки. Неожиданная идея, но...тогда получается, что до сих пор некоторые строители совершают жертвоприношения при закладке начального венца или первого камня. А может так оно и есть? И безумный толстяк в кепке не одинок в своём пристрастии к старым, жестоким обычаям. «А это значит, что мимо начинающейся стройки лучше не ходить, если есть желание ещё пожить», ― мужчина горько усмехнулся, заметив, что получилась, пусть корявая, но рифма.

Ещё Павел невольно вспомнил кукольную парочку в цветочном горшке. Чем-то они были похожи теперь. Конечно, он мало напоминал того пластикового повесу с идеальной фигурой и решёткой пресса на животе. И у пластмассовой красотки, кроме копны светлых волос, было мало общего с этим разлезшимся трупом, по грудь залитым в бетон. Однако, им тоже отныне придётся вечно торчать здесь, взирая друг на друга мёртвыми пуговицами глаз.

Павел в отчаянии сбил кулаки о стену, но кладка не сдвинулась и на миллиметр. Он пытался кричать, но лишь потратил последние запасы воздуха, и так едва пригодного для дыхания. Исполненный безумного ужаса он вжался в стену, желая быть подальше от зловонной лужи с мертвецом посередине. Как вытащенная из воды рыба, Павел широко раскрывал рот, хватая жалкие крохи кислорода в отравленном трупными миазмами воздухе кирпично-бетонного мешка. Его сердце грозило разорваться в мелкие клочья от недостатка воздуха, а душу нестерпимо жгли страх и отчаяние.

Используя остатки сил, мужчина сорвал с головы фонарик, и разбил его о стену. Он не желал перед смертью видеть выпученные глаза строительной жертвы. Тесная каморка погрузилась во тьму, липкую, как смола, удушливую и зловонную. Но и в этой черноте два мёртвых зрачка продолжали излучать тусклый свет.

Затухающему сознанию Павла почудилось, что строительная жертва смотрит на него с сочувствием.
метки: в доме
♦ одобрила Совесть
15 апреля 2014 г.
Автор: Kerwin Karnel

Темка гонял свой любимый мячик по всему дому. Тот, как живой, в разные стороны отскакивал от препятствий, встречающихся на пути. Несмотря на напускную беззаботность, Темка старался как можно дальше держаться от большой печи, занимающей чуть ли не половину комнаты. Его не отпускало нарастающее чувство тревоги.

Как и множество раз прежде, он приехал сюда вместе с Иркой, чтобы провести жаркое лето вдали от городской духоты и насладиться прохладой и тишиной деревенской жизни.

Правда, на этот раз Темка сразу почувствовал, что доставшийся хозяйке от ее родителей старый покосившийся дом ведет себя как-то иначе. Внешне он выглядел практически так же, как и год назад, но пустые провалы окон, облупившая по краям избы краска, протяжный скрип дверных петель и завывание ветра сквозь плохо законопаченные щели его сразу же насторожили.

Ирка ничего, конечно же, не заметила. Даже когда он как вкопанный замер перед входной дверью, боясь переступить враждебный порог, она лишь потрепала его по голове и легким движением ноги подтолкнула вперед. Темке ничего не оставалось делать, как подчиниться ее желанию.

В отличие от Ирки, которая сразу бросилась распахивать окна, дабы как можно быстрее выветрить скопившуюся за год пыль, он, навострив уши, тихонько бродил вслед за ней и, ощущая гнетущую атмосферу дома, все время ждал нападения. К счастью, ничего подобного не происходило.

Дом стоял возле самого леса на окраине деревни, в которой по большому счету уже давно практически никто не жил. Все перебрались в новые городские квартиры, выданные местным жителям по правительственной программе расселения, и только такие энтузиасты как Темка и Ирка каждое лето стремились вырваться из цепких объятий города в глухое захолустье.

Тема все никак не мог понять, что же его так беспокоит, а потом и вовсе забыл о случившемся. Правда, длилось его беззаботное веселье недолго. Совершенно случайно он обнаружил за печкой кучу рваного тряпья, которое прежде носил лохматый хозяин дома.

Он и раньше встречался с этим необычным, вечно растрепанным существом. Каждый раз, когда они приезжали в деревню, лохмач уже их ждал, как будто и в самом деле знал, что они приедут.

Сперва Темка его невзлюбил, так как старикашка вечно таскал его за уши и дергал за хвост, когда он пытался, задрав кверху лапу, пометить угол своего нового жилища. Ладно еще Ирка, которая во всем любит чистоту и порядок, за это его часто ругает и топает ногами, но этот-то сам грязный, нестриженый и чумазый куда лезет!

Несмотря на то, что дед никогда не принимал ванну и, наверное, вовсе не знал о ее существовании, к дому он относился с заботой и трепетом, как к живому существу. Сразу видно — настоящий хозяин.

Постепенно их отношения наладились, они даже стали чем-то вроде друзей, хотя лохмач старался избегать чужого общества и не любил, когда кто-нибудь чувствовал его присутствие или совал нос не в свои дела.

А подружились они потому, что оба покровительственно относились к Ирке. Темка, невзирая на свой невеликий рост и короткие лапы, охранял и защищал ее. Дед старался всячески угодить, чтобы она подольше задержалась в доме, а может, и вовсе осталась здесь жить.

С самого начала лохмач не очень-то жаловал Ирку. То она вещи раскидает по всему дому, то просквозит каждый угол распахнутыми настежь окнами, то ни с того ни с сего начнет двигать мебель, тем самым нарушая устоявшийся порядок вещей.

По ночам он грозно барабанил по крыше, ухал и хлопал дверьми, гремел кастрюлями. Ирка лишь похохатывала над тем, как Темка, пугаясь странных звуков, сильнее жался к ее ноге, пытаясь с головой забраться под одеяло.

В конечном итоге лохмач сдался и признал Иркино право на дом. С тех пор, встречаясь каждое лето, они жили дружно и счастливо, стараясь друг друга не беспокоить и не попадаться на глаза.

Из любопытства, а может по привычке, Тема сунул в тряпье свой мокрый нос и тут же его отдернул. В ноздри ударил приторный запах разлагающейся плоти. От неожиданности Темка отскочил в сторону, больно ударившись при этом о близко расположенную стену.

Дурно воняющая куча оказалась трупом лохмача. Его тело было нещадно разодрано в клочья длинными, острыми зубами. Следы укусов говорили о том, что это были не крысы, и даже не дикие звери, которые случайно могли забраться в дом.

Темкины мышцы непроизвольно напряглись, шерсть на загривке встала дыбом. Опустив хвост и поджав уши, он протяжно горестно завыл, после чего обнажил короткие клыки, пытаясь тем самым скрыть свой страх, и зарычал, грозно озираясь по сторонам.

По-прежнему все было спокойно, не предвещая опасности. Только пугающая враждебная обстановка стала еще сильнее, предостерегая Темку, чтобы он был начеку.

Из соседней комнаты прибежала взволнованная Ирка. Она уже успела переодеться, сняв дорожные джинсы и майку, и нарядившись в легкое красное платье.

— Что случилось, Темочка? — засюсюкала она.

Темка очень не любил, когда к нему относились как к маленькому, но сейчас это подействовало успокаивающе. Он попытался объяснить Ирке, что его беспокоит, но она как всегда ничего не поняла, лишь посмеялась над тем, как он забавно тявкает и прыгает вокруг нее.

— Ну ты и глупыш, — она взяла его на руки и прижала к груди. — Пойдем-ка лучше гулять.

Темка, забыв все свои страхи, весело завилял хвостом.

* * *

Как только они вышли во двор, он наконец-то почувствовал себя в безопасности. Увидел сидящую на заборе черную кошку и, залившись звонким собачьим лаем, бросился в ее сторону.

О-о-о, это была не простая кошка, настоящая королева. Она даже не подала вида, когда Темка подскочил к ее забору. Лишь сладко зевнула, потянулась со всей своей кошачьей грацией и одним прыжком оказалась по другую сторону ограды.

Пока Темка, нетерпеливо переминаясь с лапы на лапу, ждал, когда Ирка откроет калитку, хвостатая чертовка уже скрылась из виду.

Ирка любила гулять по лесу, разглядывая и фотографируя различные травы и растения. Еще ей очень нравилось фотографировать зверей, но маленький Темка, забираясь в кусты, хрустя высохшими ветками и круша все на своем пути, вел себя как неуклюжий слон, поэтому кроме растений фотографировать было некого.

Когда уже пол леса было запечатлено на фотопленке, а в радиусе нескольких километров, благодаря Темкиным стараниям, не осталось ни одного лесного обитателя, Ирка начала поглядывать на часы и потихоньку сворачивать в сторону дома.

Понимая, что прогулка близится к завершению, Темка всеми способами старался оттянуть момент возвращения. Бегал по лесу, норовя увести Ирку как можно дальше от проклятого дома. В конце концов ей это надоело, и она, поймав его за ошейник, посадила на поводок. Темка понуро поплелся за ней следом.

На подступах к дому он вновь ощутил беспокойство. На улице стало совсем темно. Ветхий дом напоминал издалека усмехающуюся частоколом деревянной изгороди зловещую перекошенную маску с оконными провалами вместо глазниц.

Нависающие с разных сторон деревья как будто нарочно старались зацепить своими сучковатыми пальцами, а нарастающий монотонный стрекот кузнечиков в ближайших зарослях только усиливал ощущение надвигающейся опасности.

На пороге дома Темка не выдержал и заскулил. Натянув поводок, уперся всеми четырьмя лапами, так что Ирке пришлось заносить его на руках.

Как только они вошли в дом и Ирка включила в комнате свет, из-за печи вдруг раздался пронзительный свист, от которого закладывало уши. Одновременно с этим взорвалась единственная лампочка в доме так, что повсюду разлетелись острые стеклянные осколки, оцарапав хозяйке щеку. Ирка даже не шевельнулась. Они с Темкой стояли на пороге как вкопанные, не в силах двинуться от охватившего их ужаса.

Свист так же внезапно умолк. В наступившей тишине было слышно, как кто-то, волоча по дощатому деревянному полу нечто тяжелое, пытается выбраться из-за печи, протиснувшись сквозь небольшую узкую щель.

Послышался удар. Огромная неподъемная печь содрогнулась и застонала. Затем еще один...

С замиранием сердца Ирка следила за тем, как под тяжестью мощных ударов, роняя пласты вековой пыли, печь начала медленно сдвигаться с места.

Бум... Бум... Бум...

Вот по ее стене проворно побежала в разные стороны паутина появившихся трещин и откуда-то сверху, сквозь брешь в потолке, начала сыпаться мелкая кирпичная крошка — это не выдержала напряжения выходящая на крышу дома толстая печная труба.

Рассохшиеся половицы под ногами нещадно скрипели и ходили ходуном.

Дыра в потолке с каждым мгновением становилась все больше и больше. Оттуда как тяжелые снаряды полетел целый град обломков кирпича и шифера. Печь натужно ухнула в последний раз и медленно, словно нехотя, отодвинулась в сторону.

Из образовавшегося провала на Темку с Иркой уставилась громадная чудовищного вида лысая голова. Разрез, служивший ей ртом и рассекающий голову от уха до уха, приоткрылся, обнажив в широкой улыбке ряд острых длинных зубов. Голова противно захихикала.

Из-под заплывшего слоями жира обрубка шеи показались длинные щупальца, которые, словно противные склизкие черви, извивались и слепо тянулись вперед, обвивая и притягивая к чудовищу все, что попадалось на пути.

Незрячими белками мутных глаз тварь нашла в полумраке Иркин силуэт и направилась в ее сторону. Следом на полусгнивших позвонках волочились ошметки тухлого мяса и кожи, некогда служившие телом.

Ирка по-прежнему стояла как завороженная.

Первым пришел в себя Темка и, не раздумывая, бросился на врага. Голова, не смотря на кажущуюся медлительность, отреагировала мгновенно. На лету поймала маленькое Темкино тело и со всего маху ударила его о стену в противоположном углу комнаты.

В два прыжка она оказалась перед Иркой, и словно огромный паук, вытянулась вверх на всю длину своих щупалец.

— Моя... ш-с-с-с... — снова послышался противный свист, на этот раз приобретший некую форму слов. — Съем... не уйдеш-ш-ш-шсссь...

Тварь разверзла свою большую пасть, так что в нее, как в черную дыру, мог свободно провалиться целый кухонный стол, и вывалила изо рта мерзкий распухший язык.

Ирка, не в силах ничего сделать, с ужасом смотрела на нависшее перед ней чудовище, периодически переводя взгляд на неподвижное тело своего питомца.

Темка словно почувствовал ее отчаяние. Пошатываясь, встал на слабые, вот-вот готовые подкоситься лапы, и сделал неуверенный шаг. Усеянные по всему полу осколки разбитой лампочки, будто острые иглы, впились глубоко в подушечки лап, но Темка даже не заметил боли.

За то короткое мгновение, пока тварь готовилась к нападению, он собрал остатки своих невеликих собачьих сил и молча бросился вперед.

Темка вихрем подлетел сзади, зубами ухватился за торчащий из обрубленной шеи позвоночник и с силой дернул его. Чудовище не удержалось на вытянутых щупальцах, и медленно, словно тяжелый тухлый мешок, начало заваливаться на спину, подминая под собой Темку. Пес, не разжимая зубов, продолжал уверенно тянуть на себя.

— Темочка! — зарыдала Ирка, но, тем не менее, смогла сдвинуться с места и выбежала прочь из дома.

Гаснущим сознанием, находясь на пределе своих возможностей, он продолжал удерживать визжащую, рвущуюся в разные стороны тварь.

* * *

На следующее утро к дому подъехал милицейский уазик. Из машины вышел участковый и направился в дом. За ним следом, прижав к груди дрожащие руки, шла Ирка. Ее красивое красное платье имело потрепанный вид, волосы выбились из аккуратной прически, глаза все еще были испуганными и заплаканными.

Все в комнате напоминало о вчерашнем ночном кошмаре. Мебель была перевернута, на стенах отметины острых зубов, повсюду брызги темной зеленой жижи и устойчивый запах гниющей плоти.

Чудовищной твари нигде не было, лишь посередине комнаты лежало тело маленького пса, до последнего отважно защищавшего свою хозяйку.
♦ одобрила Совесть
10 апреля 2014 г.
Я живу с родителями в Киеве. У меня есть младшая двоюродная сестра Сабина, чья мама работает в другой стране и домой приезжает редко. Сабина живет с бабушкой в небольшой деревушке с 3-х лет. Пока бабушка была еще полна сил, она хорошо справлялась с хозяйством, но позже здоровье начало ухудшаться. Родители хотели, чтобы она продала дом в деревне и переехала жить к нам вместе с моей сестрой, потому что других родственников в этой деревне у нас нет. Бабушка очень долго не соглашалась, но потом все-таки решилась. Только попросила, чтобы уж последнее лето они с внучкой пожили у неё, природа там красивая.

Дом у бабушки очень хороший, просторный, добротный — в нем было 3 комнаты и кухня. Туалет, баня — все было на улице. У Сабины была отдельная небольшая детская комнатка и, когда я приехала, она попросила, чтобы я ночевала с ней.

Весь день она рассказывала мне про живую куклу, которая обитает у неё в комнате. Звали куклу Беда.

Беда вылезала из-под кровати спустя несколько минут после того, как часы в зале пробьют 2 раза. Лица Беды Сабина не видела, но силуэт куклы был горбатым, среднего роста. Сестра рассказывала, что она не спала до 2 ночи и сидела за дверью в ожидании Беды (за дверью было много коробок и много места, поэтому спрятаться там было несложно). Первое, что делала Беда после того, как вылезет из-под кровати — резко прыгала на кровать, а потом начинала шататься по комнате, сваливала вещи.

После первого утреннего крика петухов, Беда бежала снова под кровать.

Мне было не особо приятно слушать такую историю. Когда я спрашивала у сестры, почему она не расскажет бабушке или не убежит из своей комнаты, она совершенно спокойно говорила, что если она расскажет, то Беда исчезнет. Ситуацию Сабина считала фильмом, где она — главный герой, а с главными героями, на её взгляд, ни в сказках, ни в фильмах ничего плохого не происходит, поэтому она была уверена в том, что Беда её не тронет.

Вечером, когда все легли спать, мы с сестрой лежали в кровати и разговаривали, я рассказывала ей про наш город. Внезапно Сабина резко сорвалась с кровати и начала тянуть меня за дверь, потому что скоро должна была выйти Беда. Я не хотела идти на поводу у фантазий сестры. Но Сабина настаивала и просила, чтобы я либо пошла с ней за дверь, либо вышла из комнаты, чтобы не мешать ей смотреть за Бедой. Пришлось уступить.

Около получаса мы сидели тихо и молча. Дважды тяжело пробили часы в глубине дома, мы замерли. Ничего не происходило, и я хотела уже вылезти оттуда и лечь спать, как что-то действительно прыгнуло на кровать с такой силой, что, если бы там лежала Сабина, оно бы раздавило ее в два счета! Заметив, что на кровати никого нет, эта черная хрень осторожно слезла с неё и с жутким сопением стала медленно передвигаться по комнате.

Меня охватил какой-то паралич, казалось, Беда сейчас увидит нас; сестра сидела тихо и неподвижно. Из-за двери прекрасный ракурс, и эта Беда могла заметить нас легко, как только слезла с кровати, но... Мне казалось, что это длится уже вечность, она просто шарилась полуползком по комнате, но не выходила за её пределы. Хотелось бы отметить, что она совершенно не была похожа на куклу. Вдруг она пропала из поля зрения. Минуты три стояла тишина, а потом с другой стороны двери послышались смешки. Смешки сменились царапаньем двери, эти звуки становились все сильнее и сильнее, Беда снова засмеялась.

Здесь я не выдержала, закрыла глаза, схватила сестру и с выбежала из комнаты во двор дома. Вышла бабушка, пыталась узнать, в чем дело, но мне не давала говорить истерика.

Позже я успокоилась и всё подробно рассказала. Конечно, никто мне не поверил. Сабина стояла и говорила, что меня напугала Беда, но маленького ребенка уж точно никто слушать не будет.

Сестра говорит, что я, наверное, слишком большая, поэтому Беда меня увидела.
♦ одобрила Совесть
23 марта 2014 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Как-то позапрошлой зимой я и трое моих друзей решили поехать на охоту. В наших краях фауна очень разнообразная, и можно разжиться весьма ценным трофеем. Если честно, я не большой любитель охоты, тем более в зимний период. Мне больше нравилась рыбалка. Но друзья так уговаривали, что я решил поступиться своими правилами и согласился. Ехать решили в сторону Байкала, в район поселка Б., там, примерно в километре от него, стоял охотничий домик, который мы и собирались посетить. В планах было провести там выходные, а в понедельник рано утром выдвинуться обратно в город. На все мои расспросы друзья отмахивались, сказав лишь только то, что «все схвачено — за все заплачено».

Выехали мы вечером в пятницу, чтобы, отдохнув с дороги, уже в субботу выйти на промысел. До поселка дорога преимущественно гравийная, поэтому сто двадцать километров мы преодолели где-то за два часа. Настроение у нас было хорошее, мы что-то рассказывали друг другу, смеялись. Друзья предвкушали удачную охоту, я же относился к подобным разговорам индифферентно: ну не охотник я. Если честно, в тот момент я даже жалел немного, что согласился, но отступать было поздно: что-что, а данное слово я держал всегда. И поэтому, пообещав поехать с друзьями, я не мог перед самой поездкой сослаться на типичное недомогание.

Приехали мы поздно, где-то около девяти вечера. В средних-то широтах зимой девять вечера — это уже достаточно поздно, а в таежных краях и подавно. Домик оказался небольшим, впрочем, никто на хоромы и не рассчитывал. Небольшой дворик был огорожен стареньким тыном. Площадь самого домика была поделена пополам импровизированной перегородкой. Таким образом, получалось как бы две комнаты: задняя, которая использовалась как спальня, и передняя, выполнявшая функции кухоньки. Самый необходимый минимум, четыре спальных места, электричество — мне обстановка пришлась по душе. Единственным минусом для нас было то, что все удобства находились на улице. Сами понимаете, в тридцатиградусный мороз особо не набегаешься. Поэтому мы решили сделать все естественные дела до того, как ляжем спать, чтобы ночью не просыпаться и не выходить в темноту морозной ночи. К слову сказать, туалет находился на территории двора метрах в пятнадцати от избушки, не очень далеко.

Из продуктов, привезенных с собой из города, мы соорудили нехитрый ужин, кто-то достал из загашника бутылку водки «для сугреву»… Скажу сразу: выпили где-то по рюмке для аппетита, у нас не было цели алкашничать эти дни, мы приехали для того, чтобы поохотиться… Вдоволь наговорившись, где-то около двенадцати мы отправились спать.

Среди ночи я проснулся от жажды: наверно, селедка, съеденная за ужином, дала о себе знать. По привычке поглядел на экран телефона: было около двух часов ночи. Тихонько, стараясь не шуметь, я пошлепал на кухню за водой. Свет решил не включать, потому что на улице было светло от снега и луны, которая бледным неживым светом заливала окрестности. Часть ее света попадала и на кухню сквозь полупрозрачные тюлевые занавески. Проходя мимо окна, я мельком взглянул на волшебную картину лунной зимней ночи и пошел дальше. Но тут же замер и медленно попятился назад. У вас бывало когда-нибудь такое ощущение, когда быстрым взглядом на что-то поглядишь, не заметив ничего необычного, а потом мозг с опозданием в несколько секунд посылает сигнал, что все-таки что-то не так? Вот такое ощущение возникло у меня в ту минуту.

Поравнявшись с окном, я пристально начал всматриваться в пейзаж. Вроде ничего необычного, и все же чувство смутной тревоги прочно засело у меня в голове. Медленно вращая глазами, я, пядь за пядью, проецировал картину за окном. И тут мой взгляд остановился, зафиксировавшись на деревянной коробке клозета: сбоку сортира, будто бы подпирая строение спиной, на карачках сидел человек. То есть, в тот момент мне подумалось, что это человек. Ко мне он сидел в профиль, мне так показалось. Обычная поза: устав, человек прислоняется спиной к стене, согнув ноги в коленях. Да, но не в такое же время!

От удивления я забыл про жажду и во все глаза смотрел на незнакомца. Тот продолжал сидеть в своей незамысловатой позе. Я не мог рассмотреть его хорошо, потому что он отчасти сидел в тени строения, отчасти на свету. Да и время суток было неподходящее для детального осмотра. На миг мелькнула мысль: может, человеку плохо, а ты, скотина такая, стоишь и пялишься на чужие страдания, нет бы помочь! Я уже было ринулся к двери, чтобы отпереть ее… Но… Здравый смысл остудил мои порывы: какой человек в трескучий мороз, да еще и в два часа ночи пойдет на прогулку за километр от поселка? Поэтому я приостановился, вернулся к своему наблюдательному посту — окну — и замер, наблюдая за кем-то или за чем-то. Он (для простоты буду так его называть) сидел, не шевелясь. По идее, от долгого сидения в такой позе ноги должны были уже затечь, но ему было хоть бы хны. Прошло минут сорок, а он все не шевелился. Я готов был уже плюнуть и пойти спать, как вдруг он сделал движение. Он повернул голову в мою сторону. Не знаю, с чего я это взял, но движение, которое он сделал, я расценил именно так. Почему-то мне показалось, что он смотрит прямо на меня, хотя этого в принципе не могло быть. Испытывая какой-то первобытный страх, я даже затаил дыхание: мне казалось, что так он меня не заметит.

Он встал во весь свой рост. Ничего необычного: нормальный рост человека. Постояв немного, он сделал шаг вперед и вышел из тени. Иссиня-бледный свет луны полностью упал на него. Это был не человек! Вернее, не то, каким должен быть нормальный представитель человеческой расы. У него не было шеи, и голова просто покоилась на плечах. Рук я не видел, у меня даже было ощущение, что они плотно прижаты к телу. Ноги занимали чуть ли не две трети тела и были чуть согнуты в коленях. Я не знаю, бывают ли такие дефекты тела у людей, но такое я видел впервые. Лица я не рассмотрел, но четко было видно голову, имевшую форму мяча для регби. Я видел, что это неизвестное существо (человеком его я вряд ли назвал бы теперь) смотрит в сторону избушки, мало того, казалось, будто он глядит прямо в окно. Я медленно отступил вглубь комнаты и вжался в стену.

Теперь я уже не видел его, но прекрасно слышал: за окнами отчетливо хрустел снег, медленно и растяжно, будто ходящему там, за окном, с трудом давался каждый шаг. Иногда на лунную дорожку, пробегавшую посредине комнаты, падала его тень. Несколько раз он останавливался и начинал царапать стену избушки (мне так казалось).

Стоять я уже не мог: прямо там, у стены, и осел на пол. Я не рыдал, не истерил, нет. Просто чувствовал, как по моему лицу струятся слезы, но мне было все равно. Я не стыдился. В этот момент в моей душе было чувство страха, которое я не испытывал ни до, ни после этого. В тот момент мне просто хотелось оказаться как можно дальше от этого места…

Очнулся я уже утром оттого, что меня тормошили друзья. Оказалось, я так и уснул, сидя на полу кухни. На их вопросы я честно рассказал все, чему был свидетелем, не боясь быть обсмеянным. Но, к моему удивлению, никто не рассмеялся, просто Витька молча поднял меня и подвел к зеркалу. Из зеркальных глубин на меня смотрел человек, чем-то отдаленно похожий на меня, только осунувшийся.

Следов мы никаких не увидели: под утро мело, и весь двор был покрыт ровным слоем свежевыпавшего снега. При детальном осмотре на одной из стен домика, почти рядом с входной дверью, мы увидели несколько глубоких борозд, будто кто-то забавы ради ковырял дерево огромным гвоздем. Каждый из нас мог поклясться, что намедни их не было. Охотиться уже расхотелось.

Собрав свои пожитки, мы после полудня выехали домой и уже к вечеру прибыли в город. Конечно, домашним рассказал все: не мог отвертеться от того, что постарел за ночь. Жена попросила больше никуда не ездить. Но уж слишком нереальным кажется все произошедшее там, в тайге.

Я до сих пор думаю: это нечто или некто не собиралось нас убивать, скорее, просто припугнуть. Ведь, судя по его «отпечаткам», ему не составило бы труда проникнуть в жилище.
♦ одобрила Совесть
12 марта 2014 г.
Хочу поделиться историей, которая произошла со мной на прошлой неделе.

Я возвращался с работы около 11 вечера. Зашел в подъезд, поздоровался с хмурой консьержкой и поднялся к лифту. У нас их два — грузовой и пассажирский, а кнопка вызова — одна.

Вызвав свой «экипаж», я посмотрел на табло этажей — оба «транспорта» спускались с 18-го этажа. Пассажирский остановился на 5-м, а грузовой ехал ко мне. Зайдя в кабину и нажав на кнопку 22-го этажа, я облокотился на стенку и посмотрел на внутреннее табло. Когда проехал 4 этаж, кабина резко вздрогнула и остановилась. Погас свет. В голове промелькнуло: «Твою ж за ногу, застрял!».

Я вытащил из кармана телефон, включил подсветку, испугался своего отражения в зеркале и пошел искать кнопку вызова диспетчера. В этот момент за стеной послышался всхлип. Я замер, в ушах звенело. Прислушался — тишина. Опять потянулся к кнопке вызова и услышал шепот за стенкой, там где должен располагаться пассажирский лифт: «Не надо, пожалуйста! Я задыхаюсь».

Женский шепот. Первая мысль, что пассажирский тоже застрял с кем-то страдающим клаустрофобией внутри. Я крикнул «Эй, вы тоже застряли?» В ответ было лишь бормотание: «не надо, не надо, не надо».

Я стукнул в стенку и выкрикнул что-то вроде: «Успокойтесь, сейчас придут лифтеры и нас вытащат». Еще посоветовал глубже дышать. Вспомнил, что диспетчера так и не вызвал. Нажал кнопку, а там гудки, как будто занято. Сделал еще пару попыток. Вслух ругался на неисправную аппаратуру.

В этот момент мне в стенку постучали. Хотелось спросить: «Кто там?» — но раздался женский голос. До жути ехидный: «Ну что же не открываешь?». Я даже обалдел, не мог понять, что за сарказм такой и только и смог ответить: «Ну подожди немного!».

В стенку стали просто долбиться, аж кабина дрожала. Ну или я. Я отскочил к противоположной стене. Вместе с громкими ударами стали раздаваться просто душераздирающие крики, от которых хотелось зажать уши и зажмуриться: «Выпусти, выпусти!». Мне стало жутко. Я не понимал, что происходит. Единственное объяснение — у кого-то башню сорвало. Крики были дикими, словно душевнобольной человек орет и долбится головой. Я стал орать в ответ, чтобы угомонились, судорожно нажимал абсолютно все кнопки лифта. В этот момент двери лифта распахнулись и все затихло. На меня смотрел ошарашенный сосед в семейниках и шлепанцах.

— Ты чего орешь?

Я ни слова не мог сказать, лишь пытался отдышаться. Выбежал на дрожащих ногах из лифта и нажал кнопку вызова. Тут же, спустя мгновение, открылся пассажирский. Пустой.

— Застрял? — помню, как спросил сосед. — Он на нашем этаже частенько застревает.

Знаете, я теперь боюсь лифтов. До своего 22-го этажа пешком теперь поднимаюсь.

По традициям, надо узнавать историю лифта, о смертях и призраках, но нет, не хочу знать ничего.
♦ одобрила Happy Madness
1 марта 2014 г.
Первоисточник: 4stor.ru

Мы с моей младшей 14-летней сестрой Дашей отправились гостить к дедушке и бабушке в поселок Вырица, Ленинградская область.

Родители в городе работают, дети летом отдыхают на природе — все отлично.

Сколько я себя помню, дом у бабули с дедулей всегда был крепкий и добротный, но вот был у него единственный недостаток (или достоинство?) — на всех окнах первого этажа стояли большие металлические решетки, накрепко привинченные к рамам. Плюс ко всему окна имели двойной слой прочного стекла в палец толщиной. У дома имелась веранда, правда никаких решеток на окнах там не было (как и на втором этаже). Далее шли две железные двери, ведущие в гостиную. Посередине стояла печь, а с двух ее сторон располагались две маленькие гостевые комнатки. Оказавшись в гостевой, вы попадали в замурованное помещение. Такие меры предосторожности были приняты из-за высокого уровня преступности. Чуть ли не каждый сезон цыгане или местное хулиганье пыталось забраться в дом. В детстве я жутко боялась ночевать в гостиной — если не дай Бог начнется пожар или что-то в этом роде, куда мне бежать?

Перейду к самой истории. Поселили меня с Дашей как раз в эти две гостевые комнатки. Дедушка же с бабушкой обосновались на втором этаже. И вот в первую нашу ночевку случилась такая история.

Я проснулась от того, что кто-то стучался в окно. Моя кровать стоит прямиком напротив него, и я хорошо разглядела в свете фонаря, что стоял рядом с домом, мою сестру. Просунув тонкую руку сквозь решетку, она настойчиво стучала пальцами по стеклу, бормоча что-то себе под нос. Волосы ее были растрепаны, сама Даша была в одной ночной сорочке. Смотря на меня в упор, она призывала меня подойти к окну. Я встала с кровати, не понимая, что Даша забыла на улице ночью в таком виде. Стоило мне приблизиться к окну, как жгучая боль в области груди пронзила меня, так что я чуть не завалилась обратно на кровать. Я удивленно посмотрела на сестру — ее легкая улыбка сошла с лица и она стала что-то кричать, вроде:

— Выходи!

Тут я струхнула — было в ее взгляде что-то нечеловеческое, зловещее. Увидев, что я не реагирую, моя сестра вцепилась в решетку на окне, буквально повиснув на ней. Внутренний голос настойчиво твердил мне, что нужно спасаться. В полусонном состоянии и диком ужасе я кинулась к двери в гостиную. Захлопнув дверь, я ничком упала на диван, стараясь не слушать дикие вопли существа, которое рвалось в мою комнату.

Очнулась я утром, помню, на часах было около 9. Немного покрутившись у входа в комнату, я все же решилась заглянуть туда — кроме солнечных лучей в окне ничего не было. Тогда я тихонько подкралась к комнате Даши и обнаружила мирно дрыхнущую сестру. За завтраком я невзначай спросила, мол, не выходила ли Даша ночью на улицу — та сказала, что так жутко устала с дороги, что даже не просыпалась.
♦ одобрила Совесть
Первоисточник: barelybreathing.ru

Я уже не знаю, что делать. Дело в том, что я попал в какую-то пространственную ловушку и уже несколько дней не могу выбраться. Начну с самого начала.

В общем, я вернулся уставший с работы в 11 часов вечера, так как была вторая смена. Живу в новостройке, 16-этажный дом, один подъезд, два лифта и пожарная лестница. Так вот, вернулся я поздно, согрел поесть, сел, как обычно, за компьютер, поиграл в «Сталкер» и где-то в часа два пошёл спать. Ничего необычного не происходило, спал крепко и ничего странного не было. А вот с утра началась какая-то чертовщина. Собрался, вышел из дома, закрыл дверь, вызвал лифт — всё, как обычно. Захожу в лифт, нажимаю кнопку первого этажа, двери закрываются и... снова открываются. Так как это лифт российской сборки, то ничего удивительного. Нажимаю еще раз кнопку нужного мне этажа, двери закрываются — и через 3-5 секунд снова открываются. Я сматерился, пнул стенку лифта и вышел. Двери закрылись, и лифт поехал вниз, а я остался стоять на площадке, поминая добрым словом производителей лифтов и лифтёров.

Нажимаю кнопку вызова шайтан-машины (она общая для двух лифтов). Через несколько минут, наконец, прибывает грузовой лифт. Захожу, нажимаю кнопку первого этажа, и повторяется предыдущая история. Сразу же заорал на весь этаж, вышел и решил спуститься по лестнице. Дёргаю ручку двери, которая ведёт на лестничный пролёт — закрыто. Деревянная дверь ни на сантиметр не сдвигается. Вроде бы, ничего странного: «Это же Россия, — думаю я, — чему удивляться». Перестал дёргать ручку, стою, думаю, что за шутки, но тут несмешно стало. Ощущение такое плохое, которое бывает, когда один заблудишься посреди огромного леса. И тишина. Никаких звуков — а я стоял рядом со стеной, за которой была квартира типичных обывателей с орущим ребёнком, постоянными ссорами и криками. Они просто никогда не затыкаются, кто-нибудь, да визжит, а сейчас тишина. Еще вчера я бы этому обрадовался, воздал почести всем богам, но сегодня это настораживало. Забыл сказать, что на площадке 7 квартир, жилые из которых три: моя квартира, квартира тех вечно орущих кретинов, а третью снимает какой-то профессор, хороший мужик, но постоянно в разъездах по всяким форумам.

Естественно, позвонил сначала профессору — никто не отвечает. Позвонил крикунам — та же история. Снова вызвал лифт — опять двери открываются на моём этаже. Только не надо про кнопку вызова лифтёра — я её раз сто нажимал, и тишина. Опустил руки, пошёл домой, сел за компьютер и устроил себе выходной. Самое странное, что никто не позвонил, не спросил, почему я не вышел на работу.

А дальше произошло еще кое-что. Где-то через пару дней после этой «изоляции» я встретил своего соседа — того, что из семьи обывателей. Не думал, что так ему обрадуюсь. Поздоровались, я узнал, что тот идёт в магазин за пивом, пока жены с ребёнком дома нет. Думаю, вот он, мой шанс. Попросил подождать, быстренько оделся, приехал лифт, вместе с ним заходим, нажимаю кнопку первого этажа, двери закрываются, и лифт едет вниз. «Аллилуйя!» — чуть не крикнул я. Сосед смотрел на меня, как на сумасшедшего, а я радовался, как малое дитё. На втором этаже лифт остановился и поехал вверх, а сосед даже слова не сказал. Двери открываются на нашем этаже, сосед спокойно выходит и идёт к своей двери. Секунду я стоял как вкопанный, потом побежал за ним и схватил за плечо. И знаете, что он сказал? «О, привет, сосед, тебе чего?». Я завизжал почти как женщина — какой привет, мы же с тобой только что ехали в лифте, ты за пивом же пошёл, а тот смотрит на меня с интересом и говорит, что он только с работы вернулся — какое пиво? На душе сразу хреново стало. Пошёл домой и заперся, хотя зачем — я и так заперт...

Уже несколько дней я не видел соседа, или его жену, или их дитё. Никого не видел. И по ночам никто не скребётся и не стонет от боли, как подумают многие — это не дешёвый трэш. Что ночью, что днём никаких звуков. Вернее, их будто с каждым часом становится всё меньше, как если бы кто-то убавлял уровень звука. Вчера вечером я выходил покурить на площадку (мог бы и дома, но это моя старая привычка) и около двери, ведущей на лестничный пролёт, почувствовал сладковатый навязчивый запах, похожий на смесь тех советских духов, которые используют некоторые бабки, и запаха бытового газа. Чёрт знает что... Ладно, в дверь постучали, пойду открою — может, сосед объявился.
♦ одобрила Совесть