Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «В ДОМЕ»

22 июля 2014 г.
ВОСКРЕСЕНЬЕ

До сих пор не уверен, почему я решил записать это на бумаге, а не на своём компьютере. Думается, дело в том, что я заметил некоторые странные вещи. Не то чтобы я не доверял своему компьютеру... я просто... мне нужно собраться с мыслями. Мне нужно собрать все детали в том месте, где я буду уверен, что они не смогут быть удалены или изменены. Не то чтобы это случилось. Просто... иначе всё размывается, и туман памяти придаёт неясность некоторым вещам.

Я начинаю чувствовать себя стиснутым в этой маленькой квартире. Возможно, в этом вся проблема. Я просто был вынужден довольствоваться этой дешёвой квартиркой в подвале. Из-за отсутствия окон дни и ночи неразличимы и пролетают незаметно. Я не выходил на улицу уже несколько дней, потому что я был занят кодингом для проекта, над которым так увлечённо работал. Думаю, я просто хотел поскорее его закончить. Часы просиживания перед монитором любого заставят чувствовать себя не в своей тарелке. Наверное, всё из-за этого.

Не помню, когда я впервые почувствовал, что что-то пошло не так. Я даже не могу понять, что именно. Может быть, я просто давно ни с кем не разговаривал. Это первое, что меня напрягло. Все, с кем я обычно переписываюсь, когда программирую, были либо неактивны, либо вовсе в оффлайне. Все мои письма оставались без ответа. В последнем электронном письме от одного знакомого сообщалось, что он поговорит со мной, когда вернётся из магазина — а это было вчера. Я бы позвонил с мобильного, но сигнал здесь ужасный. Да, в этом всё и дело. Мне просто нужно позвонить кому-нибудь. Мне нужно, наконец, выйти на свежий воздух.

* * *

Что ж, вышло не очень. Чем меньше тревожное покалывание, тем больше я чувствую глупость того, что вообще чего-то боялся. Перед выходом я посмотрелся в зеркало, но отросшую за два дня щетину сбривать не стал. Я решил, что выхожу только для того, чтобы позвонить по сотовому. Однако я переменил рубашку, потому что было время обеденного перерыва и, вполне вероятно, я мог бы столкнуться хотя бы с одним из своих знакомых. Но этого не произошло. А жаль.

Когда я выходил, то открывал дверь своей конуры очень медленно. Небольшое чувство опасения каким-то необъяснимым образом уже зародилось во мне. Я списал это на то, что не говорил ни с кем, кроме себя, на протяжении одного или двух дней. Я выглянул в тусклый, серый коридор, тёмный, как и все подвальные коридоры. В конце коридора была тяжёлая металлическая дверь, ведущая в котельную. Она была заперта, конечно. Неподалёку от двери стоят два унылых автомата с газированной водой. Я купил там банку содовой однажды — в первый день, как сюда въехал, и срок её годности истёк два года тому назад. Я практически уверен в том, что никто и понятия не имеет, что здесь есть автоматы с напитками, или хозяину нет никакого дела до того, чтобы пополнять их свежим ассортиментом.

Я аккуратно закрыл дверь и пошёл в противоположную сторону, стараясь не издавать ни звука. Понятия не имею, почему я решил это сделать, но, повинуясь внезапному импульсу, я захотел, чтобы звук моих шагов не тронул гул автоматов с газировкой, по крайней мере, пока. Я дошёл до лестничной клетки и поднялся до входной двери. Я выглянул сквозь небольшие квадратные окна в тяжёлой двери и испытал шок: определённо, это было не обеденное время. Город мрачно нависал над тёмными улицами, и на перекрёстках вдали жёлтым светом мигали светофоры. Тяжёлые облака, фиолетовые и чёрные от свечения города, висели над головой. Ничто не двигалось, кроме нескольких деревьев на тротуаре, качающихся на ветру. Я помню, что дрожал, хотя мне не было холодно. Наверное, это из-за ветра снаружи. Я смутно слышал его через тяжёлую металлическую дверь, и я знал, что это был тот уникальный вид ночного ветра, который всегда постоянен, холоден и тих, за исключением моментов, когда протекает сквозь невидимую листву, вызывая подобие музыки.

Я решил не выходить на улицу.

Вместо этого я прислонил телефон к дверной прорези и проверил полосу сигнала. Полоска заполнилась, и я улыбнулся. Настало время услышать чей-нибудь голос, и я помню, как испытал тогда облегчение. Странно — и чего я боялся? Я покачал головой, беззвучно посмеиваясь над собой. Нажав автонабор номера моей лучшей подруги Эми, я приложил телефон к уху. Гудок... Затем ничего. Я слушал тишину добрых двадцать секунд, прежде чем повесить трубку. Нахмурившись, я опять посмотрел на полоску сигнала — всё ещё полная. Я попробовал набрать её номер ещё раз, но тут телефон сам зазвонил у меня в руке, и я вздрогнул.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрил friday13
19 июня 2014 г.
Автор: Passerby

ВНИМАНИЕ: в силу особенностей данной истории она не может пройти через грамматическую правку, из неё не могут быть исключены ненормативная лексика и жаргонизмы, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. Вы предупреждены.

------

Работа следователем иногда преподносит очень интересные сюрпризы — хоть пиши сценарий для триллера. Я бы хотел рассказать об одном интересном случае в своей практике.

Год назад я вел дело о подрыве частного дома.

Домишко представлял собой новомодную конструкцию из легких панелей, и все, что от него осталось — груда обугленных обломков. Ни клочка бумаги, да что там бумага, от мебели ничего не осталось. Тем не менее, спецы наши указывали на преднамеренный характер взрыва, а значит, просто развести руками мы не могли. Так добрались до электронной почты владельца дома. Логин секрета не представлял, а пароль был уж очень простой — «Иришка». Большинство писем были отправлены с его собственного адреса — видимо, дневникам и ЖЖ он не доверял.

* * *

16 АПРЕЛЯ 2013
FROM: MICHAEL1987@***.RU
TO: MICHAEL1987@***.RU

Еще раз оставишь кого-то в нашем доме, и я насцу тебе в пиво.

Люблю, целую.

Кел.

* * *

12 МАЯ 2013
FROM: MICHAEL1987@***.RU
TO: MICHAEL1987@***.RU

... как-то не подумал. Но был же дождь — не на улицу же ее выгонять! Тем более, она такая милая. Черт! Спасибо хоть, что вел себя прилично — она даже ничего не заметила. Кажется.

Но, черт возьми, пойми, когда-нибудь это все равно бы…

* * *

20 МАЯ 2013
FROM: MICHAEL1987@***.RU
TO: MICHAEL1987@***.RU

... А может, вы еще и поженитесь? А ты уже потрудился придумать, как ты будешь объяснять благоверной регулярную амнезию? Кстати, трахать, надо полагать, мы ее тоже по очереди будем?

Не глупи, она нас мигом сдаст в дурку.

Кел.

* * *

22 МАЯ 2013
FROM: MICHAEL1987@***.RU
TO: MICHAEL1987@***.RU

Успокойся — я все продумал. Амнезия — последствия травмы. Главное, не соврем. Только умолчим немного. Ну, пожалуйста — ты же должен меня понимать лучше кого бы то ни было!

Миха.

* * *

5 ИЮНЯ 2013
FROM: MICHAEL1987@***.RU
TO: MICHAEL1987@***.RU

... получилось! Она ангел!!! — выслушала, поняла, не бросила!

Это не просто везение, это минимум судьба! Какая еще девушка останется с парнем, узнав, что его регулярно мучают провалы в памяти?! Что он забывает по восемь часов каждый день?!

В общем, решили жить вместе. Не ворчи. Что-то изменится, конечно. Да многое изменится. Но оно того стоит!!! )))))) Не ворчи еще раз.

Нужно сменить пароль на почте — ее имя, это как-то слишком прозрачно.

* * *

[УДАЛЁННЫЕ]
19 ИЮНЯ 2013
FROM: MICHAEL1987@***.RU
TO: MICHAEL1987@***.RU

Тварь

Тварь

Тварь!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Ты сидишь во мне тварь, лучше выходи. Ты не мое второе я, ты гребаная мразь. Думаешь, я себя пожалею?! Жить захочу, и тебя сберегу? Ты думаешь, я не пошел сдаваться в дурку после аварии, испугался всю жизнь галоперидол жрать, испугался узнать, что из нас двоих ты — настоящий, так ты теперь в безопасности? Читай по буквам, тварь — Н-И-Х-У-Я. Да я себе пальцы отрублю, чтоб только ТЫ это почувствовал. Я с тобой не меньше сделаю, чем ты с ней. Это твоя кровь будет заливать кухню, это твои волосы будут липнуть к полу, это твоими зубами я украшу мойку. Это ты сдохнешь. И я сдохну, но оно того стоит.

Но сначала ты мне расскажешь. Где. Ее. Тело?

* * *

20 ИЮНЯ 2013
FROM: MICHAEL1987@***.RU
TO: MICHAEL1987@***.RU

... ЕБАНУЛСЯ, ДЕБИЛ НЕНОРМАЛЬНЫЙ?!!! КАКОГО ХУЯ НА КУХНЕ ПОДСОХШАЯ КРОВИЩА НА ПОЛУ? Ты что, убил нашу без пяти минут женушку? ЕБ ТВОЮ МАТЬ!

А солидол на ступени нахерашеньки намазал? Меня тоже решил укокошить? За этим ты стал просыпаться раньше времени — чтобы придумать подляну? Ты хоть соображаешь, псих, что мы оба дуба врежем?

Значит так, шизик! Даю тебе шанс объясниться. Если не убедишь меня, сдаюсь в дурку!!!

* * *

20 ИЮНЯ 2013
FROM: MICHAEL1987@***.RU
TO: MICHAEL1987@***.RU

... хочешь свалить вину на меня? Тебе мало?!

Ты мое письмо внимательно прочитал?! Я вымыл кухню. Это не потому, что я собираюсь тебя или себя выгораживать. Просто смотреть не могу. Ты мне скажешь, куда ты дел тело? Да или нет — готовься.

И что значит — я стал раньше просыпаться?!

* * *

21 ИЮНЯ 2013
FROM: MICHAEL1987@***.RU
TO: MICHAEL1987@***.RU

Какого хуйа твое письмо лежит в удаленных?!!!

Не тупи! Ты ложился спать в 21:30; я просыпался в 22:30; в 8:30 шел спать. Теперь меня вырубает около семи утра, а значит, ты встаешь раньше.

* * *

21 ИЮНЯ 2013
FROM: MICHAEL1987@***.RU
TO: MICHAEL1987@***.RU

Кел, я встаю в девять, как и всегда...

* * *

21 ИЮНЯ 2013
FROM: MICHAEL1987@***.RU
TO: MICHAEL1987@***.RU

Кел, Михаил,

добрый вечер, господа.

Думаю, вы уже догадались, что кто-то третий (а именно — я) решил привнести разнообразие в вашу скучную размеренную жизнь, а также немного повеселиться самому. С этой целью я убил вашу подругу. От тела я избавился, оставив только небольшую художественную композицию, чтобы преподнести вам приятный сюрприз. С этой же целью убрал из Входящих ваше письмо, Михаил. Боюсь, оно помешало бы мне насладиться реакцией нашего Кела.

На этом первая часть игры заканчивается.

Второй акт начнется сразу с экшена и безумного драйва! Я отнес в подвал газовые баллоны и слегка открутил вентили. Пока вы читали, газа должно было скопиться достаточно. Чувствуете запах? И так кстати начавшая коротить проводка в любой миг может стать детонатором.

Удачи, господа!

* * *

Никаких образцов крови и волос убитой женщины собрать не удалось. А получить их было бы очень интересно, если учесть, что скорую и пожарников к месту происшествия вызвала девушка по имени Ирина, сожительница Михаила, которая, по ее словам, около недели отсутствовала в городе из-за болезни бабушки, за которой она поехала присматривать. Предварительно она предупредила своего молодого человека о том, что ей нужно срочно уехать, более того, в половине восьмого утра он сам посадил ее в такси.

Тело Михаила под обломками дома также обнаружено не было.
♦ одобрила Инна
Автор: Юрина Татьяна

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

«Это далеко не первый в России пожар в доме престарелых с большим количеством жертв...

Ликвидация огня продолжается силами пожарных расчётов. Пока нет точных данных о количестве спасённых и пострадавших...»

(из криминальной хроники города Энска)

* * *

Над тайгой стоял протяжный гул. Одна от другой вспыхивали, словно свечки, сосны, устремляли воздетые в мольбе ветви к чёрному небу и с треском рушились на землю. Огонь пожирал деревья, облизывал жадными языками скамейки и гипсовые скульптуры, бушевал в помещениях. В оконных проёмах метались неясные тени, но крепкие решётки и запертые двери не выпустили никого из обитателей странного дома.

Осмотр места происшествия начался сразу, как был потушен пожар. Здания и постройки сгорели подчистую. Пахло гарью. Перед руинами застыли закопченные пионеры с пустыми глазницами, да зевал посыпанный пеплом каменный крокодил у фонтана. Ржавые трубы косо торчали над забитой сажей и грязью чашей.

Обугленные кости сложили в несколько мешков и отправили на экспертизу. Останки принадлежали людям довольно преклонного возраста. Определить, кому именно, — не представлялось возможным, так как ни списков обитателей, ни медицинских карточек не сохранилось.

А самое странное — почему журналисты решили, что сгорел дом престарелых? Ни одного дома престарелых ни в каких документах города Энска и прилежащих к нему окрестностях вообще не значилось. Здания бывшего пионерского лагеря «Уголёк» во время перестройки были переданы на баланс здравоохранению под лесную школу. А вскоре после её расформирования — ввиду нецелесообразности — их и вовсе списали. Дачники и жители ближайшей деревни уже лет десять потихоньку растаскивали бесхозные стройматериалы для собственных нужд, и ни о какой «богадельне» слыхом не слыхивали.

Словом, после небольшого скандала в администрации сочли, что в заброшенном лагере поселились бомжи или беженцы — что практически одно и то же, которые сами себя и спалили. Опровержение в газету давать не стали. Само рассосётся-позабудется, — справедливо решили в верхах. И в самом деле — каждый день что-то горит, либо кого-то затопляет. Привыкли люди к разгулам стихии. А начнёшь в прессе объяснять, что и дома-то такого в области не было, — себе дороже будет. Тут скандальчиком с журналистами не отделаешься.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
♦ одобрила Совесть
1 июня 2014 г.
Автор: Варнава Н.

Утром после еды — пока было сухое молоко, я варила им кашу — шли наверх, а если было нельзя, играли здесь, внизу. Мы долго не знали, как сказать, что за ними никто не придёт, ведь остальных уже разобрали, и почему на улице всегда сумерки. Но ведь не скажешь, что горит нефтезавод, а их уже некому забирать. И мы — это Ольга придумала — объявили им, что Бармалей украл солнце, и папы ушли воевать с ним, а они пока будут жить здесь, с нами. Они приняли эту новость спокойнее, чем я ожидала, только Лиза тихо спросила:

— А мамы?

И Ольга — вот молодец не растерялась — весело и чётко, как на утреннике, сказала, что мамы ушли вместе с папами, чтобы готовить папам еду и перевязывать, когда их ранит в бою. И ещё сказала, что мы будем играть в Убежище: спрячемся в подвале, и пусть Бармалей попробует нас найти. И тут же добавила, нужно говорить — Он, Тот, Другой, а то он услышит своё имя и придёт, а так мы его обманем, и он не догадается, а когда папы его победят и вернут солнце, их всех отпустят домой, а дом поставят на ремонт.

Дом и вправду было пора ремонтировать. Стройматериалы — краску, доски, гвозди, цемент и песок — завезли ещё в начале лета. Три песчаные кучи высились теперь у забора, как маленькие горы — они в песок даже поиграть не успели. Бомбёжки продолжались каждый день, и то, что дом не пострадал — только выбило все стёкла с северной стороны — объяснялось тем, что он стоял в мёртвой зоне, в треугольнике между железной дорогой, шоссе и рекой и был никому не нужен. Высокий и старый, в два этажа, с нарядными башенками со шпилями, окруженный зарослями крапивы и ив, особняк принадлежал раньше какому-то купцу. Потом его заняли мы. Группы, теперь уже пустые, занимали весь первый этаж, на втором размещалась игровая. Теперь мы вместе с детьми перебрались в подвал, где раньше был склад, а ещё раньше — кухня.

Вместе с Ольгой перетащили сюда кроватки, матрасы и, на всякий случай, весь запас одеял и подушек, которыми дети начинали бросаться, стоило их ненадолго оставить без присмотра. Но мы всегда были рядом. И ещё они часто просили есть, мне кажется, не столько от голода — еды было вдоволь — а от растерянности и оттого, что всех разобрали по домам, а им — мальчикам и девочкам — приходится жить и играть в подвале.

Их шестеро. Тихая Лиза, вежливый Валя, Иван и Ваня — белобрысые крепыши, красавица Марина и толстая Маша, которая всегда всё съедает и просит добавки. Лиза — послушная девочка, но плохо спит ночью, просыпается, плачет, показывает в тёмный угол, а там и нет ничего, я сама проверяла. За Ванями — глаз да глаз, всё время шалят и всё вместе, их даже путают, но они не братья, просто Ваня во всём подражает Ивану — ходит, здоровается, даже ложку держит, как он. Валя из богатой семьи, у него папа — инженер на тракторном, и мама не работает, у них своя «эмка». Марина самая красивая девочка в группе, а может, из всех групп самая красивая и знает это. Ну, а Машу главное — накормить, просто прорва какая-то — съест свою порцию, добавку и смотрит, ждёт, когда ей ещё дадут.

В общем, всё как-то устроилось. В подвале даже была вентиляция и узкие длинные окна под чёрным потолком. Мы по очереди ходили за водой, готовили им еду на ржавой «буржуйке» и укладывали спать. И играли, всё свободное время играли, мы старались их чем-то занять, чтобы они не думали о Нём и о том, что за ними никто не идёт. Мне повезло, что осталась именно Ольга, она всегда проводила праздники, и теперь каждый день придумывала что-нибудь новое.

Позавчера играли в Одиночество (ложишься на тюфяк лицом вниз и замираешь, будто от горя), вчера — в Потерявшегося (встаёшь спиной к стене, зажимаешь лицо ладонями, будто плачешь, и стоишь), а сегодня — в Убежище.

Убежище у нас была такая большая игра, мы в неё играли каждый день. Остальные игры считались поменьше, намного меньше. Конечно, водить пришлось мне, Ольге-то разве Снегурочку изображать, какой из неё Другой. А у меня всё получилось очень похоже, мы даже расхохотались, когда Ольга поднесла мне зеркало и я увидела свое, вернее, Его отражение — накладная борода, усы, шапка-ушанка и чёрный овчинный тулуп — так она меня нарядила. А потом мы пошли к ним — я искала их среди кроваток, бочек с краской и мешков с цементом, а Ольга мешала мне их ловить.

Они были страшно довольны, когда я находила кого-нибудь, и громко визжали, а Ольга бросала в меня подушками и расставляла грабли в чёрных углах. На ужин сварили гороховый суп с тушёнкой. Тушенки было много — тяжелые тусклые банки в смазке. А мешки с гречей, перловкой, горохом и лапшой мы подвесили на жерди под потолком, чтобы до них не добрались крысы. Они выходят в темноте, и ещё кто-то ходит ночью наверху.

По ночам кто-то ходит у дома, иногда двое. Подходят к окнам и стоят, шепчутся. А потом обойдут вокруг, и снова стоят, смотрят внутрь. Это не Он, но это его люди, я знаю. А может, это и не люди вовсе, а другие. Мы стали закладывать окна на ночь досками. А дверь крепкая, с длинным тяжёлым засовом, мы за неё не боимся. Приходят всегда ночью, иногда под утро, чёрные, их в темноте не видно. Если свои — они кричали бы в окна и стучали в дверь. Но свои все ушли, мы можем рассчитывать только на себя. И ждать. И еще бомбят каждый день, днем. Гул моторов высоко в воздухе, страшный, потом рвутся бомбы, дрожит земля. Но самолёты уходят дальше, на город, и мы привыкли. Почти привыкли.

Ночью проснулась от жажды и услышала их. Еды много всякой, кроме хлеба, а вот воды не хватает. На реку ходить — далеко, и вода в ней грязная, в нефтяных разводах, в ней плывут брёвна, деревья и трупы, и подниматься тяжело с вёдрами на высокий берег. Прямо за домом родник, вода течёт из трубы тоненькой струйкой. За пару часов набирается ведро. Мы ходим, меняем вёдра по очереди. Я попила и снова легла, стала их слушать. Слов было не разобрать, но я сразу поняла, что они говорили о нас. А потом кто-то третий шикнул и всё стихло. И я поняла, что всё бесполезно. Подвал, крепкая дверь с засовом, наша игра — всё это бесполезно. Они выбраны. Он придёт за ними и заберёт их с собой, в свою Армию нежити. Ему именно такие и нужны — невинные, не знающие добра и зла. А нас Он, может, даже наградит, за то, что присматривали за ними. Например, оставит в живых. И мы останемся жить в подвале, будем варить кашу с тушёнкой и ходить на родник за водой по очереди. Но уже без них.

Утром меня разбудила Ольга. Все ещё спали.

— Слышишь? — спросила она.

Я прислушалась. Было тихо, но снизу, прямо из-под земли, шла дрожь, земля дрожала.

— Это Он, — сказала Ольга.

Я выбежала наверх и встала на террасе, усыпанной осколками стекла. По степи шла колонна. Впереди танки и за ними бронированные машины. Серые с чёрными полосами, будто вымазанные сажей. Последняя машина остановилась, потом повернула в нашу сторону. Я спустилась вниз, закрыла дверь на засов, подняла лежавшую на земляном полу подушку, села на топчан рядом с Ольгой.

— Он здесь, — сказала я.

Она молчала. Я взяла еще одну подушку, ещё.

— Пойдём, — сказала я, — поможешь.

— Ты уверена? — спросила она.

— Да. Ты ведь знаешь, что Он сделает с ними. Пошли.

Мы подошли к первой кроватке, на которой спала Лиза. Я встала перед ней на колени.

— Ноги держи, — сказала и накрыла ей лицо подушкой, навалилась всем телом и лежала так, пока маленькое тело не затихло.

А Ольга держала ноги. Мы сделали это еще пять раз — я вставала на колени с подушкой, каждый раз с новой подушкой, а Ольга держала ноги.

Потом мы сидели рядом на топчане, а они лежали, с подушками на лицах — тихая Лиза, вежливый Валя, белобрысые крепыши Иван и Ваня, красавица Марина и толстая Маша, которая всегда всё съедала и просила добавки. Солнечный свет пробивался сквозь доски на окнах, косыми полосами ложился на тёмные стены. Мы молчали и не смотрели друг на друга и ни о чём не думали.

И когда Он стал бить в дверь железными кулаками, я даже не повернула головы.
♦ одобрила Совесть
25 мая 2014 г.
Есть у меня подруга — Ксюша. Она мне как сестра, один из самых близких людей в моей жизни. Когда-то очень давно, лет десять назад, с нами приключилась довольно жуткая история, которую мы до сих пор помним так отчётливо, словно это было вчера.

Ксения в то время ухаживала за своей умирающей тёткой. Тётя Рита и в полном здравии-то была не сахар, а когда рассудок стал покидать её, началось что-то страшное. Ей всё было не так и не то. Родная дочь Женя перестала с ней общаться много лет назад, так что ухаживала за Ритой только моя подруга. Я помню, Ксюша со слезами на глазах рассказывала мне, как тяжело ей находиться с тётей Ритой, но она не может её бросить или сдать куда-нибудь, потому как совесть не позволяет (всем же известно, что в специализированных учреждениях в нашей стране за стариками нормально не ухаживают).

Мне было жалко подругу, иногда я заходила к ней, чтобы помочь в уходе за тёткой. Насмотрелась я там всякого.

Тётя Рита кричала благим матом, если ей приносили чуть недосолённый бульон или кидалась всем, что попадёт под руку, когда ей казалось, что кто-то из умерших родственников пришёл за ней и стоит в её комнате. Мне было жутко находиться в квартире тёти Риты. Она проклинала всех знакомых и соседей, чьи имена ещё могла вспомнить. Мы просто приносили ей еду и убирали за ней, стараясь не реагировать на вопли и брань. Ещё у тёти Риты было любимое развлечение: она шарахала изо всех сил по полу и по стенам своей тростью (она всю жизнь хромала, травма детства).

Причём, делала она это не для того, чтобы позвать Ксюшу, а просто так. Нравилось ей. Соседи из-за этого жаловались постоянно, ругали мою подругу, что не может уследить за больной. Но что с ней поделаешь? Если трость убрать далеко и тётя Рита потеряет своё сокровище из виду, то начнётся истерика, от которой содрогнутся жители даже соседних домов. Ещё тётя Рита любила повторять нам, что она нас всех переживёт, что мы сдохнем раньше неё и всё в таком роде. Я понимаю, нельзя обижаться на больного человека, она уже не понимала, что говорит и что делает, но тут стоит отметить, что тётя Рита всю жизнь была очень злой. Она постоянно со всеми скандалила, не уживалась абсолютно ни с кем (как я уже говорила, даже родная дочь не смогла вытерпеть её), проклинала всех направо и налево. Не знаю, может быть у неё было какое-то психическое заболевание? А может, просто характер такой...

Не сбылись предсказания тёти Риты, ей всё-таки не удалось нас пережить. Пришла за ней старушка с косой. Мёртвой Ксюша застала её утром, когда зашла проведать. Начались подготовки к похоронам, всё как положено. Прощаться почти никто не приходил. Оно и понятно: за свою жизнь тётя Рита не нажила ни одного настоящего друга, зато врагов было целое море. Дочь могла прилететь только к похоронам (она жила на Дальнем Востоке).

Одну ночку, перед похоронами, Ксении предстояло провести в компании с умершей. Мне стало жалко подругу, тем более, что она всегда была трусихой, и я предложила остаться с ней. Она с радостью согласилась. Если бы я знала, что нам придётся пережить в эту ночь, я бы ни в коем случае свою кандидатуру не предлагала и Ксюшу бы оттуда забрала!

Всё было как обычно, ничего странного. Конечно, было немного не по себе: в соседней от нас комнате стоял гроб, в котором лежала тётя Рита. Перед сном мы немного поболтали с Ксюшей, пообсуждали всякую ерунду, чтобы отвлечься и решили, что пора бы и спать.

Спокойным сном мы проспали, думаю, всего пару часов, пока в кромешной тьме и тишине я услышала, как Ксюша, кажется, встаёт с дивана.

— Ты куда? — спросила я сонным голосом.

— Пить хочу, в горле пересохло. Приду сейчас, — ответила Ксюшка, надевая тапочки.

То, что произошло потом, больше напоминало дурной сон. Неторопливое шарканье Ксюшиных тапочек по коридору в сторону кухни, затем тишина... а потом я услышала, как моя подруга спотыкаясь и громко топая, бежит обратно. Она пулей запрыгнула на диван и тут же вся завернулась в одеяло. Я не поняла, чего это она?

— Ксюх, ты чего как слон топаешь? — выразила я своё недовольство.

Ксюша никак не могла ответить. Я слышала, как она быстро дышит и кажется, сейчас заплачет. Я отодвинула одеяло от её лица.

— Ты чего? — спросила я.

— Там тётя Рита! Говори тише! — шёпотом ответила мне Ксюша.

У меня по спине побежали мурашки. Может, она так решила пошутить? Только какие шутки, когда в соседней комнате лежит покойник? Это уж совсем неуместно.

— Ксюш, тебе показалось, наверное, — с надеждой в голосе предположила я.

Но сразу после моих слов я услышала, как по кухне кто-то ходит.

— Нет! Там она! Я подошла к кухне и вижу, она там из угла в угол ходит... дышит ещё так тяжело! Страшно до смерти! Что делать теперь? — прошептала мне Ксюша.

— Сейчас я встану и включу свет, — решительно сказала я.

— Нет! Сейчас шуметь только будешь! Вдруг она решит сюда зайти! Нет уж, не уходи! Не оставляй меня одну! — со слезами на глазах сказала Ксюша.

Мне стало плохо от её слов. Если бы не шум в кухне, я бы, может, подумала, что Ксюша просто перенервничала и всё это ей показалось.

Потом послышалось кряхтение... так кряхтела тётя Рита, когда была чем-то недовольна, но сил кричать у неё не было. Я просто онемела от страха. Ксюша сидела рядом, завёрнутая в одеяло, и тихонько плакала. Потом мы прислушались и услышали, как кто-то вышел из кухни и направился в комнату, в которой стоял гроб. Затем тишина. Тихо было минут десять. За это время мы потихоньку стали приходить в себя и думать, как нам быть дальше, но вдруг мы услышали грохот! Она била своей тростью по полу и по стенам (трость как раз стояла рядом с гробом). С каждым ударом звук становился всё громче, а моё сердце было готово разорваться от ужаса. К звукам ударов присоединились какие-то несвязные, хриплые причитания. Кажется, это был голос тёти Риты, только какой-то слегка искажённый, как сквозь помехи. Всё это происходило в обстановке полной темноты и разрывавшейся страшными звуками тишины. Мы были словно в вакууме. Минута казалась вечностью.

И я, и Ксюшка сидели ватные от страха и даже не могли закричать. В несвязной речи, что мы слышали из соседней комнаты, можно было уловить лишь несколько более-менее понятных слов: «Не уйду», «Всех переживу» и нецензурщину. Затем снова затишье. Только теперь мы уже не ждали, что на этом всё кончится, а предчувствовали, что сейчас будет продолжение. И не ошиблись. Мы услышали, как она, не торопясь, идёт к нашей комнате. Тут-то действительно такой ужас одолел нас, что волосы на голове зашевелились! Ксюшка буквально вцепилась в меня от страха и что-то попискивала. Она словно искала во мне защиту. А какая от меня защита, когда мне самой страшно до безумия?

Она всё приближалась к нашей комнате. Шаги становились всё громче. Её тяжёлое дыхание и кряхтение теперь были слышны совсем отчётливо. Я знала, что она вот-вот войдёт в нашу комнату, что она уже рядом и мы через считанные секунды увидим её. Я поняла, что не переживу, если увижу это. Я закрыла глаза и стала читать про себя «Отче наш». Я не знала точных слов молитвы, говорила от себя. В тот момент больше ничего не оставалось. В комнату собиралась нагрянуть покойная тётя Рита, а мы были беззащитны против неё. И вот, когда её кряхтение было уже совсем рядом, я всё-таки открыла глаза и увидела в коридоре тёмный силуэт.

Это была её сгорбленная фигура, чёрная, как сама ночь. Она стояла у самого порога спальни, сжимая в руке свою трость, которой только что барабанила по комнате, в которой умерла. Это кряхтение, эти бессвязные фразы... я почувствовала, что вот-вот потеряю сознание от увиденного. Тётя Рита шагнула через порог и тут же исчезла. Вместе с ней исчезли все страшные звуки, которые её сопровождали. Квартира погрузилась в прежнюю тишину.

Не знаю, сколько мы ещё так просидели с Ксюшей в темноте. Мне казалось, что прошло больше часа. Я ещё долго вглядывалась в черноту коридора, пытаясь разглядеть там что-то, чего там быть не должно. Но всё было тихо, и в какой-то момент я всё-таки набралась храбрости и включила свет. Кроме нас двоих, больше никого в комнате не было. Мы включили свет во всех комнатах в квартире. Всё было на своих местах, следов чьего-то присутствия не было. Трость всё так же стояла рядом с гробом, словно никто её брал.

Разумеется, больше мы не уснули. До утра просидели с включённым светом в спальне, где совсем недавно к нам порывалась зайти тётя Рита. Ксюша долго плакала. Такого ужаса мы в жизни не переживали. У меня так быстро стучало сердце, что казалось, оно вот-вот разорвётся.

Пережили мы ту ночь, потом пережили похороны, на которые пришли всего пару человек, и постарались побыстрее забыть кошмар, который с нами случился.

Что-то спасло нас тогда, и мы были этому безумно рады. С тех пор прошло уже много лет. Наша с Ксюшей жизнь очень изменилась после пережитого ужаса. Многое мы переосмыслили. Теперь по жизни мы стараемся быть добрее, терпимее к людям. Мы уже видели, к чему приводит человеческая злость.
♦ одобрила Совесть
Автор: Ричард Мэтисон

Вокруг ни звука. Звуки только у меня в голове. Бабушка заперла меня на ключ в моей комнате и не хочет выпускать.

— Потому что это случилось, — говорит она.

Мне кажется, я плохо вела себя. Но это все из-за платья. Я хочу сказать, из-за маминого платья. Мама ушла от нас навсегда. Бабушка говорит, что моя мама на небе. Не понимаю, как это? Как она попадет на небо, если она умерла?

А теперь я слышу бабушку. Она в маминой комнате. Она укладывает мамино платье в сундучок. Почему она всегда делает это? А потом еще она запирает сундучок на ключ. Меня очень огорчает, что она делает это. Платье такое красивое, и потом, оно очень хорошо пахнет. И оно такое мягкое. Так приятно прижаться к нему щекой. Но я больше никогда не смогу сделать это. Это мне запрещено. Я думаю, это все потому, что бабушка очень рассердилась. Но я в этом не уверена.

Сегодня все было как обычно. К нам пришла Мэри Джейн. Она живет в доме напротив. Она каждый день приходит играть со мной. Сегодня приходила тоже.

У меня есть семь кукол и еще одна пожарная машина. Сегодня бабушка сказала:

— Играй со своими куклами и с машиной. Не ходи в мамину комнату.

Она всегда так говорит. Наверное, потому что она боится, будто я устрою там беспорядок.

В маминой комнате все очень красивое. Я хожу туда, когда дождь. Или когда бабушка отдыхает после обеда. Я стараюсь не шуметь. Я сажусь прямо на кровать и трогаю белое покрывало. Как будто я снова маленькая. Оно так хорошо пахнет, как все красивые вещи.

Я играю, будто мама одевается, и она разрешила мне остаться. Я чувствую запах платья из белого шелка. Это ее вечернее платье для самых торжественных случаев. Она сказала так однажды, я не помню когда.

Я слышу, как шелестит платье, когда его надевают. Я слышу, когда очень сильно прислушиваюсь.

Я притворяюсь, будто мама сидит за туалетным столиком. Я хочу сказать, будто она возле своих духов и румян. И потом я вижу ее глаза — совсем черные. Я вспоминаю это.

Так странно, если идет дождь. Будто чьи-то глаза смотрят в окно. Дождь шумит, как большой великан на дворе. Он говорит тихо, чтобы все замолчали. Мне нравится играть, будто все как было тогда, когда я была в маминой комнате.

Еще больше мне нравится, когда я сажусь за мамин туалетный столик. Он большой и совсем розовый и тоже хорошо пахнет. На сиденье вышитая подушка. Там много бутылочек с шишечками сверху и внутри духи разного цвета. И почти всю себя можно видеть в зеркале.

Когда я здесь, я притворяюсь, будто мама — это я. Тогда я говорю:

— Мама, замолчи, я хочу выйти, и ты меня не заставишь остаться!

Это я так говорю что-то, я не знаю почему. Будто я слышу это внутри себя. И потом я говорю:

— Ах, мама, перестань плакать, они не схватят меня, у меня мое волшебное платье!

Когда я притворяюсь так, я расчесываю свои волосы долго-долго. Только я беру свою щетку. Я ее приношу с собой. Я никогда не беру мамину щетку. Я не думаю, что бабушка так сердится, потому что я никогда не беру мамину щетку.

Мне не хочется делать это.

Иногда я открываю сундучок. Это потому что я очень люблю смотреть на мамино платье. Я больше всего люблю смотреть на него. Оно такое красивое, и еще шелк такой мягкий. Я могу миллион лет гладить его.

Я становлюсь на колени на ковре с розами. Я прижимаю платье к себе и чувствую его запах. Я прикладываю платье к щеке. Было бы чудесно унести его с собой, чтобы спать, прижав его к себе. Мне очень хочется этого. Но я не могу сделать это. Потому что так сказала бабушка.

Еще она говорит, что нужно было сжечь его, но она так любила мою маму. Потом она плачет.

Я никогда не вела себя с платьем нехорошо. Я всегда укладывала его потом в сундучок, будто его никто не трогал. Бабушка никогда не знала. Мне даже смешно, что она не знала. А вот теперь она знает. Она меня накажет.

Почему она так рассердилась? Разве это платье не моей мамы?

На самом деле, мне больше всего нравится в маминой комнате смотреть на мамин портрет. Вокруг него все такое золотое.

— Это рамка, — говорит бабушка.

Он на стене возле письменного стола.

Мама красивая.

— Твоя мама была красивая, — говорит бабушка.

Я вижу маму возле себя, она мне улыбается, она красивая сейчас. И всегда.

У нее черные волосы. У меня тоже. И еще красивые черные глаза. И еще красные губы, такие красные. Она в белом платье. У нее совсем открытые плечи. У нее белая кожа, почти как платье. И еще руки. Она такая красивая.

Я все равно ее люблю, пусть она ушла навсегда, я ее так люблю.

Я думаю, это потому что я была нехорошая. Я хочу сказать о Мэри Джейн.

Мэри Джейн пришла после обеда как всегда. Бабушка ушла к себе отдыхать. Она сказала:

— Теперь не забудь, ты не должна ходить в комнату твоей мамы.

Я ей сказала:

— Хорошо, бабушка.

Я тогда так думала на самом деле, но потом мы с Мэри Джейн играли с пожарной машиной. И Мэри Джейн сказала:

— Спорим, у тебя нет мамы, ты все придумала, — она сказала.

Я разозлилась на нее. У меня есть мама, я знаю. Я очень злюсь, если она говорит, что я все придумала. Она назвала меня лгуньей. Я хочу сказать, из-за туалетного столика, и кровати, и портрета, и платья, и потом всего-всего.

Я сказала:

— Потому что ты вредная! Подожди, я тебе покажу.

Я посмотрела в бабушкину комнату. Она спала и храпела. Я опять спустилась вниз, я сказала Мэри Джейн, что туда можно идти, бабушка не узнает. Потом она больше не очень вредничала. Она стала ухмыляться, как она это всегда делает. А потом она испугалась и закричала, она ударилась о стол, который наверху в вестибюле. Я назвала её трусихой. Она сказала, что у них в доме не бывает так темно, как в нашем.

Мы были в маминой комнате. Было темно, ничего не было видно. Тогда я отодвинула шторы. Совсем немножко, чтобы Мэри Джейн видела.

— Вот комната моей мамы, — я сказала. — Может быть, я это выдумала?

Она осталась у дверей и больше не хотела вредничать. Она смотрела вокруг. Она подпрыгнула, когда я взяла ее за руку. Я сказала:

— Иди сюда.

Я села на кровать и сказала:

— Это кровать моей мамы, смотри какая мягкая.

Она опять ничего не ответила.

— Трусиха! — я ей сказала.

— Это неправда, — она ответила.

Я сказала ей сесть на кровать, потому что нельзя узнать, какая мягкая кровать, если не сидеть. Тогда она села рядом.

— Потрогай, как мягко, — я сказала. — Понюхай, как хорошо пахнет.

Я закрыла глаза, только все было не так как всегда, было очень странно. Потому что со мной была Мэри Джейн.

— Перестань трогать покрывало, — я ей сказала.

— Это ты мне сказала трогать его, — она ответила.

— Идем, что я покажу, — я сказала и потянула ее с кровати. — Это туалетный столик.

Я потащила ее показать столик. Она попросила уйти отсюда.

Я показала ей зеркало. Мы посмотрелись в зеркало. У нее лицо было совсем белое.

— Мэри Джейн — трусиха, — я сказала.

— Это неправда, это неправда! И потом, это в гостях, где совсем темно и так тихо. И потом, здесь пахнет, — она сказала.

Тогда я очень разозлилась.

— Здесь совсем не пахнет!

— Пахнет! Это ты говоришь, что нет.

Я еще больше разозлилась.

— Здесь пахнет, как хорошие вещи, красивые вещи!

— Нет, здесь пахнет, будто в комнате твоей мамы кто-то больной.

— Не смей говорить, будто в маминой комнате кто-то больной! — я сказала.

— А потом, ты мне не показала платье. Ты мне соврала! Здесь нет никакого платья.

Меня будто стало жечь внутри, и я дернула ее за волосы.

— Я тебе покажу! — я сказала, — и не смей больше говорить, что я лгунья!

Я сняла ключ с крючка. Встала на колени и открыла сундучок ключом.

— Фу, это пахнет как помойка!

Я ее схватила ногтями. Она вырвалась и страшно разозлилась.

— Я не хочу, чтобы ты меня щипала! — она сказала.

У нее все лицо было красное.

— Я все расскажу моей маме! Ты совсем ненормальная, это вовсе не белое платье. Оно совсем противное и грязное!

— Нет, оно не грязное, я сказала.

Я совсем громко кричала, не понимаю, как бабушка не услышала. Я достала платье из сундучка. Я подняла его высоко, чтобы она видела, что платье такое белое. Платье развернулось и зашумело, будто дождь на улице, и низ платья опустился на пол.

— Оно белое, — я сказала. — Совсем белое, и потом чистое, и все из шелка.

— Нет, — она была как бешеная, и совсем красная. — Там есть дырка.

Я еще больше разозлилась.

— Если бы мама была здесь, она бы тебе показала.

— У тебя нет мамы, — она сказала.

Когда она говорила это, она была совсем некрасивая. Я ее ненавижу.

— У меня есть мама, — я показала пальцем на мамин портрет.

— Так здесь в твоей дурацкой комнате совсем темно и ничего не видно!

Я ее толкнула очень сильно, и она ударилась о письменный стол.

— Теперь смотри! — я сказала про портрет. — Это моя мама! Это самая красивая дама на свете.

— Она противная, у нее странные руки. У нее так торчат зубы!

Потом я не помню ничего. Мне показалось, что платье само зашевелилось в моих руках. Мэри Джейн закричала, я больше ничего не помню. Было очень темно, словно окна были закрыты шторами. Все равно я больше ничего не видела. Я больше ничего не слышала, только «странные руки, зубы торчат», «странные руки, зубы торчат», только возле никого не было, чтобы говорить это.

Было что-то еще. Я могла не держать больше платье в руках. Оно было на мне. Я не помню, как это случилось. Потому что было так, будто я вдруг стала большая. Но я все равно была маленькая девочка. Я хочу сказать, снаружи.

Мне кажется, я тогда была ужасно плохая.

Я думаю, бабушка увела меня из маминой комнаты. Я не знаю. Она кричала:

— О боже, сжалься над нами! Это случилось, это случилось...

Она все время повторяла это. Я не знаю, почему. Она тащила меня за руку до моей комнаты и заперла меня. Она сказала, что больше не позволит мне выйти из комнаты. Ну и пусть, я не боюсь. Что случится со мной, если она будет держать меня взаперти миллион миллионов лет? Ей даже не надо будет заботиться о том, чтобы кормить меня. К тому же я совсем не хочу есть.

Я наелась досыта.
♦ одобрила Совесть
8 мая 2014 г.
Вдох. Выдох. Тихий вдох. Еще тише выдох. Я нахожусь в комнате, размером два на два метра. Здесь есть еще человек с топором. Вдох, выдох. Он не знает, что я тоже здесь. Вдох, выдох.

Прошлой ночью была пятница. Прошлой ночью ко мне на дачу приезжали друзья. Прошлой ночью у меня был день рождения. Мы веселились. Играла музыка. Мои друзья — до невозможности суперские парни. А вот сосед — до невозможности редкостная сука. Военный. Майор какой-то, вроде бы. Пришел ночью к нам с ружьем и выстрелил в колонку. Громко ему. Вот сука.

Сегодня утром за ним заехала машина, а свою он оставил. Я решил отомстить. Забил ему глушитель монтажной пеной. Кстати, хороший способ отомстить какому-нибудь хрену, который вас вывел из себя. Машина не заведется. И не будет ясна причина, почему она не завелась. Еще можно туда положить какую-нибудь пластиковую трубу. Тот же эффект. С пеной, конечно, попахивает криминалом каким-то. Но мы же тут не в игрушки с ним играем, правильно?

Далее. Далее меня начали грызть сомнения. Он же военный. Он же сумасшедший. Он же может подумать, что машина не просто так не завелась. Он же может подумать, что это я. Напьется, возьмет свое ружье, придет ко мне, и далее ясны последствия. Подобные мысли грызли меня всю ночь. И я решился. Нужно просто пойти и вытащить дробь из гильз в ружье. Все элементарно. Но я слишком трус, чтобы сделать это.

Думал я до тех пор, пока мысли не загрызли меня до того, что я оказался у него дома. Под вечер к нему доставили двоих солдат. Чтобы они готовили шашлыки, стол и все такое. Такое уже бывало. И когда под вечер они решили сходить до пруда, я зашел к нему в дом. Ружье висело на стене. Гильзы были в нем. Открыв его, я с помощью ножа распотрошил гильзы и высыпал всю дробь в карман. То есть, когда он придет меня «стрелять», будет два холостых выстрела, ну а дальше я уже смогу отделаться от него с помощью суда, и надеюсь, этого хрена засадят.

Тут я начал выходить. Тут я вышел уже на крыльцо. Тут я увидел через маленькое окошко солдат, возвращающихся назад и, похоже, не купавшихся. Тут я побежал назад в дом. Тут я нашел, где спрятаться. В чулане. В таком месте, где хранится всякое барахло, которое не потребуется еще лет двести. Далее зашли солдаты, продолжили готовить. Один остался в доме, другой пошел жарить шашлыки майору. Далее стемнело. Далее они оба вышли на задний двор, к месту, где были шашлыки, чтобы покурить. Далее вошел он.

В правой его руке был топор. Лицо крайне не русской национальности. Бородатый. В черной спортивной одежде. Видать, он не знал, что здесь два военнослужащих «Великой Страны». Я наблюдал за всей картиной через щель. Он рыскал по всему дому. Он искал деньги. Топор был в крови. Средних размеров такой топор. Далее он услышал, что кто-то заходит в дом. Я знал, какой план в его голове. Он хотел лишать жизни. Как вы думаете, где он спрятался?

Он зашел спиной вперед в чулан. Далее в комнату зашли солдаты с шашлыком и начали накрывать поляну. Далее приехало четыре офицера. В форме. Далее они начали выпивать. Солдаты прислуживали им, разливая водку по стаканам и подавая еду. После приехали две проститутки.

Все это время я был наедине с ним. Я чувствовал его запах. Я чувствовал запах крови на топоре. Каждая секунда была, как час. Я пытался дышать как можно тише. Я не двигался. Я хотел ссать. Сильно хотел. Он не боялся. Он ждал. Он хотел лишать жизни. Он чувствовал себя в чулане, как дома. Я чувствовал, что нахожусь на последнем месте на земле, где хотел бы оказаться. В чулане была абсолютная темнота. В голове ходили мысли, что он знает, что я здесь. Мне казалось, что он смотрит на меня. Что ждет, когда я себя выдам: кашляну, сильно вздохну, сделаю шаг. Он не убивал меня только потому, что тогда бы это разрушило его планы. Я был наедине с чистым страхом, по чистоте сравнимым с иглой стоматолога, заходящей прямо в оголенный нерв зуба. Я думал, что потеряю сознание. Он дышал. Я пытался дышать в такт с ним. Я был в чулане уже четыре часа. Уже была ночь. Я не знал время. В кармане был телефон. На телефоне не был включен режим «без звука». Мне могли позвонить в любую секунду. С другой стороны. Кто мог?

Два офицера ушли на второй этаж, прихватив проституток. Один офицер пошел париться в баню, прихватив одного солдата. В комнате сидел офицер и пил с солдатом. Вел с ним разговор об их тяжелом положении в армии. Я знал, что хочет сделать человек в чулане.

После все вернулись. С того момента, как я оказался в чулане, прошло часов восемь. Была ночь. Мне казалось, что я торчу здесь целую вечность. Все восемь часов мне казалось, что он смотрит на меня. Что он держит оружие в руке и ждет, чтобы никто не смог ему помешать разделаться со мной. Я почти различал его силуэт в полной темноте. Я валился с ног.

Они включили музыку. Человек в чулане решил сесть. Я тоже. Я не мог больше стоять. Я думал, будет тихо. Но, похоже, что-то уронил. Оно упало. Гуляющие по ту сторону двери не обратили внимание. По эту сторону — обратил.

Он встал. Сделал шаг. Оказался вплотную ко мне. Он водил рукой в пространстве, пытаясь нащупать что-то. Я шестым чувством воспринимал положение его ног. Я сидел в углу, раздвинув ноги почти что под 90 градусов. Он стоял между ними и рыскал. Мне было страшно. Ему было страшно. Всем было страшно, но мне особенно. Человек знал, что кто-то здесь есть. Что кто-то о нем знает.

После все начали потихоньку расходиться по койкам. Сначала вызвали такси двум проституткам. После отпустили спать солдат. После ушли два офицера. Остались еще два, добивающих остатки винно-водочного и ведущих разговоры за жизнь. Не знаю, сколько я там пробыл, но, похоже, что часов десять.

Человек выждал нужный момент.

Когда один офицер отлучился по нужде, а второй решил прикорнуть прямо на столе — маньяк открыл дверь. Тонкая полоска света упала в чулан. После он распахнул дверь полностью. Вошел в комнату. С топором в руке. Увидел ружье на стене. Положил топор. Взял ружье. Я вышел следом. Поднял окровавленный топор.
♦ одобрила Совесть
Автор: Мортан

Родители улетели на неделю в Польшу, я из-за сессии остался. На самом деле мне и хотелось остаться, мне 20 лет, и путешествовать с родителями не очень хочется. Жить, в общем-то, тоже. Поэтому я радовался неделе одиночества. Несколько дней учёбы пролетели быстро, и наступили выходные — середина моего отпуска. На друзей я не рассчитывал, у них тоже была учёба, и в субботу утром я установил на компьютер пару старых стратежек, чтобы разбавить скуку выходных. Был закуплен яблочный сок, шоколад, из шкафа я достал заначенные полбутылки виски ещё с майских и сел за комп. К слову, я курю. Не часто, но люблю подымить подольше. Поэтому раз в вечер выхожу на площадку с сигариллой и стою минут двадцать, либо сижу в кресле рядом с переходом на лестницу. Так я и поступил в тот вечер.

Во мне уже было грамм 200-250, но поскольку всё это набиралось за весь день, даже самый жадный гаишник не смог бы назвать меня пьяным. У нас 5 квартир в коридоре, затем железная дверь. За железной дверью холл с лифтами (обычный и грузовой) и стеклянные двери, ведущие к площадке, на которой, собственно, и стоит кресло и пепельница. Я закрыл дверь в квартиру, прошёл коридор, открыл дверь в холл, просто прикрыл её за собой и вышел на площадку. Было около 11 вечера, но что это для июньской ночи? Внизу, на лавочках, едва различимые парочки общались о своём. Я сел в кресло и прикурил. Поигрывая дымком, я расслабился.

И вот когда я уже докуривал, внизу (пролёта через два или три) кто-то громко поперхнулся. Закашлялся влажно, будто отхаркиваясь. Не скажу, что у нас в подъезде постоянно ночуют бомжи, но такое случалось уже несколько раз. Когда я вставал, моё кресло скрипнуло, и, видимо, бомж услышал это, потому что стал подниматься наверх. Я смекнул, что он или она начнёт что-нибудь выпрашивать. Тем более, так поздно. Быстренько сбросив бычок в пепельницу, я прошел лифты и вошёл в наш общий соседский коридор. Когда я закрывал дверь, я увидел фигуру сквозь стеклянные двери на площадку, но кто именно это, я не понял — дверь была в стеклянную шашечку, фигура смазалась, и женщина это или мужчина, я не разглядел.

Проходя по коридору к своей двери, уже в квартиру, я заметил, что шаги продолжились, и он или она идёт дальше. Но дверь уже была закрыта, и я, не парясь, шёл в квартиру. Вдруг что-то будто прильнуло к двери на площадку. Я остановился, стал прислушиваться — знаете, когда останавливаешься и почти не дышишь. Я так и замер. Бомж щупал дверь. Я слышал звук ладоней, скользящих по железу, именно скользящих, гладящих её. Было тихо, даже глухо — в нашем коридоре акустика великолепная. Я удивился и пошёл дальше. Доставая из кармана шорт ключи, я начал было тыкать ключом в замок, как понял, что кто-то шипит. Смейся не смейся, но первая ассоциация — это момент из Гарри Поттера, когда он говорил на змеином. «Ссссссшшшшсшшшссс», — шипел бомж за дверью. Я снова замер, уже настороженно. Не страшно, просто очень глупо и странно. За железной дверью в полутора метрах от меня шипел, прислонившись к двери, бомж.

Я слушал. Шипение стихло. Я медленно продолжил открывать замок, но как только я вставил ключи в дверь, что-то смачно ударило. Именно смачно. Вы когда-нибудь роняли кусок свежего мяса на разделочную доску или просто случайно на пол? Бросали мокрую тряпку, начиная мыть пол? Звук был точно такой же.

Я отстранился и замер. Ключи висели в замке. Нужно четыре оборота, а я не сделал и первого. Я ждал. За дверью шипели. Я уже был уверен, что это не бомж. Что угодно, но не бомж.

Снова что-то «смачнуло» о дверь. Не сильно. Не ради того, чтобы выбить, просто чтобы его услышали. И я слышал. Тишина была глухая. На уши давило. Я всё ждал, что сейчас выйдет кто-то из соседей и развеет этот глупый момент. Но что я имею? Молодая семья с двухлетней девочкой, которая должна спать, как и её родители. Два старпёра, тоже уже наверняка спящие. Непонятная женщина средних лет, которая сама по себе, и вообще, я её не видел уже с неделю. Закрытая, уже четыре года «продающаяся» квартира и я, квартира нашей семьи.

Что-то хлюпнуло. Громко. Рядом, за дверью. Может быть, даже прямо перед ней. Я закрыл глаза, почувствовал страх. Звуки начали наслаиваться друг на друга. Появился ритм. Смачный звук, хлюп, шипение. Смачный звук, хлюп, шипение. Я слушал. Что-то нечеловеческое было в нём. Я испугался. До этого я просто боялся. Но теперь страх заполнил меня до конца. Я не двигался. Ключи висели в замке.

С минуту я набирался храбрости, чтобы быстренько повернуть ключи и зайти к себе. Две мои двери, шесть замков. Телевизор и недопитое виски. Это просто отличная шутка. Великолепная шутка. А я жалкий трус. Никаких странных вещей. Да, я не знаю, что это, но это может быть розыгрыш. Оно не успеет, даже если это какое-нибудь «оно». Я был готов. Я считал. Смачный звук. Раз. Хлюп. Два. Шипение. Три. Смачный звук. Раз. Хлюп. Два. Шипение. Три. Я начну открывать на три. Давай!

Смачный звук. Раз. Хлюп. Два. Тихий хохот. Даже не хохот, а хихиканье.

Стоит ли писать, что моя смелость и накрученная храбрость исчезли за секунду. Я клянусь, это был не человек. За свою жизнь я просмотрел немало фильмов, пообщался с самыми разными людьми, слушал самую разную экспериментальную музыку. Я клянусь, губы человека на такое не способны. Что-то противно хихикало там, за железной дверью. Снова шмякнуло о дверь. И начало давить на неё, втирать то, что шмякало, в дверь. И хихикать. В голову полезли догадки, какими должны быть губы и рот, чтобы звук был таким? Я понял — шмякало не ОНО, шмякало что-то, что ОНО бросало в дверь. Теперь ОНО втирало это в дверь и шмякало. Хихикало. Делало паузу, чтобы хлюпать и шипеть. А я слушал. Что я мог ещё сделать?

Потом, может быть, спустя полчаса, я не знаю, ОНО запело. Вернее, замычало. Знаете, когда люди наигрывают мелодию. Мммм-мммм-ммммуууыыы. Глупо, верно. Мелодию я не знал. Но ОНО, видимо, ею наслаждалось. Хлюпов и шмяков не было, но хихиканье осталось. Оно было аранжировкой, будто их было двое. Но ОНО было одно. Я бы услышал звуки ходьбы или лифта. ОНО должно быть одно! В голову пролезла ещё одна догадка — а вдруг у него два рта?

У меня потекли слёзы. Я стоял на полусогнутых уставших ногах и тихо плакал. В голову пришла идея. Закричать, разбудить соседей, всех! Чтобы были люди, чтобы ОНО ушло.

Из-за плача я громко выдохнул. Мычание прекратилось. Стало тихо. Я ждал. Хлюпа, шмяканья, хохота... неважно. Тишина. Я прождал ровно пятнадцать минут — считал в голове до 900. Медленно, с паузами. Я сел на пол прямо у своей двери, ключи висели в замке. Тишина бальзамом накрывала голову. Я мог дышать, мог расслабить ноги. Мог тоненько плакать от радости и страха одновременно. ОНО ушло. Пусть я не слышал его удаляющихся шагов или шума лифта, ОНО молчало. А значит, ушло. Спустя ещё минут десять я уже начал придумывать объяснения ситуации, считая её чей-то злой и очень хитрой проделкой. Первоклассным розыгрышем. Шуткой над запозднившимся парнем.

На ум пришла тоненькая мелодия. Будто ребенок поёт в тишине. Нежный ангельский голос, как маяк во мраке. Сразу представил мальчика в тёмном лесу, бредущего по тропинке и поющего тонким голосом старинную песенку. А из чащи на него смотрят страшные твари. И песня — единственная надежда паренька. Странно, что это за песня? Я сидел на кафельном полу коридора и слушал. Я стёр слёзы с лица и взъерошил волосы. Задел своё правое ухо. Ангельское пение дёрнулось. Я слышал это не в голове. Это ОНО пело за дверью. Я замер. И оно, подтверждая мою догадку, захихикало. Пел маленький мальчик. Что-то мычало. Оно хихикало. Шмяк. Хлюп. Шипение. Мычание. Хохот. Мальчик.

Я отключился.

Утром меня разбудил отец из молодой семьи, провожая свою дочку в садик. Он подумал, что я потерял сознание, возвращаясь с покурки. Соседи в курсе моей привычки. Я не разубеждал его. Я молча вошёл к себе, выключил телевизор. Приготовил завтрак, помылся. Написал дяде и тёте, что приеду в гости на 3-4 дня до приезда родителей. Они удивились, но согласились. Я оделся, собрал вещи и пошёл на площадку. Звуков не было. Площадка с лифтами была чиста. Ничего, что напомнило бы мне о прошлом вечере. Выйдя на улицу, я улыбнулся летнему дню. Подростки, мамы с детьми, старики. Люди.

На лавочке рядом с подъездом сидела консьержка. Я поздоровался. Она улыбнулась. Мы заговорили. Я её неплохо знаю.

— Ой, а ты тоже уезжаешь? В последние дни весь подъезд как на иголках. Все куда-то поразъезжались. Скоро одна останусь. С этим. Не приведи Господь, — сказала она и перекрестилась.

— С каким это «этим»? — удивился я.

— Ну, знаешь, по ночам бродит, у меня кошмары от него. Шмяк. Бум. Хлюп. То запоёт. То мычит. Никакого покоя. Всё до гробу довести хочет.

Меня вырвало в урну рядом.
метки: в доме звуки
♦ одобрила wolff
Автор: Ечеистов В.

Тихое постукивание грубой пластмассы неведомым образом успокаивало Павла. Мало того, погружало его сознание в некое подобие целебного полусна. Через пару часов он выйдет из своего полутёмного убежища с новыми силами. А силы ему понадобятся, особенно завтра. Утром ему предстояло здорово побегать: найти двух помощников и приступить к выполнению заказа, на завершение которого им отведено всего четыре дня.

Павел работал когда-то на стройке, а теперь трудился на себя. Брал заказы на демонтаж ветхих домов, что означает обычную их разборку и слом. Странно, правда? Раньше строил, а теперь — наоборот, ломает. Но что поделаешь, если лучше всего сломать может лишь тот, кто умеет строить. А люди звонили часто — у кого дом сгорел, у кого покосился, а кто-то просто решил на месте бабушкиной хибарки дворец отстроить. Всем площадку для новой стройки расчистить надо. Вот Павлу и звонят с заказами.

Из новой работы выросло и его необычное увлечение. Вот, вы никогда не замечали, что на пепелищах домов почти всегда валяется какая-то нелепая кукла из пластмассы? Рядом стеклянные бутылки, съёжившиеся от жара в бесформенный комок, а кукла в худшем случае слегка вымазана сажей от сгоревшей игрушечной одежды. Странно, правда? Также и Павлу казалось, но потом он решил, что в этих грубых подобиях человека заключена какая-то неведомая сила, способная сохранить их даже в раскалённом брюхе пожара. Павел потихоньку стал собирать коллекцию.

Жил он в небольшом доме, полученном от деда в наследство. Вот небольшой сарай, стоящий во дворе в тени клёна, Павел и приспособил под коллекцию кукол, подобранных на месте сгоревших домов. Так как Павлу часто доводилось разбирать то, что осталось от сгоревших строений, его странный музей стремительно пополнялся. Все стены сарайчика были заняты разных размеров куклами, подвешенными на верёвочках.

У одних не хватало рук, у других ног, третьи не имели одного или обоих глаз. В общем, получилась не коллекция, а, скорее, паноптикум, но Павлу нравилось проводить время в сарае. Когда щелястое строение наполняли сквозняки и тонкие, игривые лучики света, куклы начинали раскачиваться, слегка стукаясь пластмассовыми боками, и сверкать выпученными глазами. А уж в грозу интерьер сарая имел вид совершенно пугающе-инфернальный.

В центре композиции Павел поместил свою недавнюю находку — слегка подпаленную импортную парочку. В отличие от находимых им ранее бесполых человекоподобных чудовищ советского производства, эти куклы были похожи на мужчину и женщину. Причём женщина обладала красивой пластиковой фигуркой и пышной копной светлых волос, а мужчина — подтянутым и мускулистым телом. Павел не стал подвешивать эту парочку на стену, а воткнул в землю старого цветочного горшка. Воткнул таким образом, чтобы они всегда смотрели друг другу в глаза.

Посидев ещё немного в окружении пластиковых тел, Павел отправился спать, а наутро, полный сил и энергии, отправился на работу. На знакомом пятачке у строительного рынка он быстро нашёл себе в помощь двух крепких азиатов. С трудом подбирая немногие известные им слова русского языка, Павел объяснил, что надо делать и сколько за это будет заплачено. Ударили по рукам, и, погрузившись в машину, отправились в село, где они и должны были разобрать очередной домик.

Нужное место Павел определил без особого труда: растрескавшиеся стены из обугленной штукатурки могильной оградой окружали кирпичную стелу устоявшей в огне русской печи. Деревянные перекрытия и стены выгорели практически дотла, лишь кое-где чёрными болванчиками выстроились головни, оставшиеся от толстых брёвен.

Внезапно взгляд Павла остановился на объекте, поразившем его, как опытного человека, видавшего не один десяток уничтоженных пламенем строений. Рядом с пепелищем, всего в двух метрах, стоял красивый, почти уже достроенный дом. Так вот, этот коттедж совершенно не пострадал от такого близкого и сильного пожара — не то, что повреждений, а даже ни одной подпалины или пятна сажи не осталось на стенах.

«Ну, надо же, как людям подфартило», ― подумал Павел, заметив, как из «удачливого» дома выбежал низенький толстяк в кожаной кепке и брезентовой куртке лягушачьего цвета. Незнакомец бодро и уверенно двинулся к Павлу, протянув приветственно руку:

― Привет, соседи!

Павел про себя отметил, что, будь он и в самом деле соседом, вряд ли оценил бы весёлый настрой толстяка, стоя перед обугленными остатками своего жилища.

― Привет, только мы не соседи. Нам сейчас всё это разбирать придётся — участок расчищать.

― Так я и говорю — соседи. Я ведь тоже не хозяин — у меня своя бригада. Вот этот дворец мы и достраиваем.

Павел восхищённо поцокал языком:

― Отличная работа! А как получилось, что огнём дом не зацепило? Может у тебя секрет какой есть?

Толстяк улыбнулся ещё шире и кивнул кожаным козырьком:

― А как же, есть секрет — следую древним строительным обычаям, о которых все уже позабыли. Вот мои дома и стоят, как крепости — всё им нипочём. Ну, бери своих чернявых, и за знакомство. Чтоб работалось легче.

Неизвестно откуда в руках нового знакомца появилась бутылка водки. «А что, по маленькой можно, пожалуй. Всё равно, ломать не строить, веселее дело пойдёт», ― Павел позвал своих помощников, и они вчетвером расположились во дворе под обгорелой стеной.

Однако по чуть-чуть выпить не получилось — за бесконечными байками толстяка незаметно опустела одна бутылка, потом невесть откуда появилась и вторая и, возможно, третья. «Возможно» — это потому, что точно Павел уже не мог сказать, ведь проснулся он уже затемно, а тьма в памяти рассеялась не до конца.

Павел помнил только, что весёлый собутыльник постоянно рассказывал про свою любовь к каким-то старым строительным традициям. У Павла тоже была своя традиция: в первый же день начинать работу, не допуская проволочек. Пусть малую часть сделать для затравки, но тут ведь главное — начать. Он с трудом поднялся на ноги и попытался растолкать помощников, но те едва смогли промычать в ответ что-то на своём языке, а возможно, это был просто бессвязный набор звуков.

Павел со злостью пнул чей-то бок в темноте, потом нащупал кувалду и отправился к печи. Он решил начать разбор дома со слома её кладки. Вот и она — кирпичная стенка очага. Павел примерился и нанёс первый удар. Старая кладка оказалась на удивление прочной — ни один кирпич даже не сдвинулся с места. Павла это удивило, и заставило в приступе пьяного упрямства снова и снова обрушивать тяжёлые удары на угол кирпичной стенки.

Человеческая настойчивость победила, и кладка, наконец-то, рухнула, открыв чёрную пустоту печного нутра. Павел отдышался, вытер градины пота со лба, и вдруг вздрогнул от неожиданности — из беспросветной мглы на него пристально смотрели два сверкающих глаза величиной с пятирублёвую монету. На мгновение ему почудилось, что огненные зрачки движутся к нему. Павел вскрикнул и бросился прочь от разрушенной стенки.

Добравшись до своей машины, он подождал, пока успокоится оглушительное биение пульса в висках. «Видать, зверь какой-то в печи поселился. До утра убежит, наверное», ― лишь придумав такое, пусть не очень убедительное объяснение, Павел смог немного унять нервную дрожь. Он, подобрав ноги, устроился в салоне машины. Теперь можно и поспать — работа ведь начата, осталось только закончить.

― Вставай, да вставай же, сосед, ― глухо, как сквозь несколько слоёв ваты, донёсся голос весельчака бригадира из соседнего дома. Павел с огромным трудом разлепил тяжёлые веки.

― Здравствуй, сосед. Ну и погудели же вчера.

― Да, хорошо посидели, но я не за этим пришёл. Ты не знаешь, кто из твоих у моего дома угол развалил?

Павел после вчерашнего соображал очень тяжело, но после этих слов у него тревожно засосало под ложечкой. Он встал и взглянул в сторону печи. Так и есть — ни единой трещины на её кирпичных стенках. Значит, он по ошибке в темноте разрушил не ту кладку. Павел нервно сглотнул:

― Слушай, похоже, это я в темноте ошибся. Но мы всё исправим, и сегодня же.

Толстяк положил руку на плечо Павла.

― Да ты не беспокойся. Ну, выпили лишнего, с кем не бывает. Мои парни сейчас всё сами заделают. Ты лучше скажи, не заметил ли чего подозрительного, странного?

Память услужливо подбросила Павлу пугающие картины вчерашней ночи. Он помотал головой, пытаясь прогнать эти неприятные эпизоды своего неожиданного испуга. Не желая показаться новому знакомому трусом или психом, он соврал:

― Нет, ничего такого.

Сосед, продолжая держать его за плечо, покачал головой, давая понять, что он сомневается в честности ответа. Неожиданно, он вытянул из кармана плоскую фляжку и с улыбкой протянул Павлу:

― Ладно, проехали и забыли. На, глотни, поправь здоровье.

Павел не стал отказывать в просьбе и глотнул содержимого фляжки, потом глотнул ещё. Головная боль улеглась, и приятное тепло волной прокатилось по жилам.

― Спасибо, друг. А теперь, я, пожалуй, ещё посплю немного, ― Павел не стал ждать ответа, и, откинувшись на сидение, моментально уснул.

Проснувшись, он с изумлением увидел серую, с мутными потёками, поверхность бетона. Павел опустил руки, и нащупал всё тот же бетон. Он сел, и луч света прыгнул с бетонного перекрытия на кирпичную стенку. Ему на голову ремешком прикрепили маленький, но яркий фонарик. «Остроумно. А кто же у нас тут самый остроумный? Сосед!» ― закипая изнутри безумной яростью, сообразил Павел.

Он оказался стиснутым сверху и снизу прочным бетоном, и с четырёх сторон ― стенками из красного кирпича. Воздух в этой тесной камере был тяжёлым, и настолько спёртым, что его, при желании, можно было резать ножом. Когда Павел хотел закричать, призывая на помощь и одновременно проклиная толстяка-бригадира, даже рецепторы языка ощутили жуткое зловоние, настолько едкое, что желудок мгновенно отреагировал. Павла вырвало, и так сильно, что он едва не задохнулся от сотрясавших его изнутри судорог.

Желудок успокоился, лишь когда избавил себя от всего содержимого. Павел попытался восстановить дыхание, но это едва ли было возможно, ведь зловоние лишь усилилось. И когда Павел поднимал голову от пола, луч фонаря вырвал из тьмы источник тошнотворного запаха. Из бетона торчала верхняя часть мёртвого тела. Судя по пышной копне прекрасных светлых волос, при жизни это могла быть красивая девушка.

Теперь же это был омерзительно раздувшийся отёчный труп, по самую грудь утопленный в бетон. По бетону, вокруг трупа, разлилась мерзкая лужа гноя и трупных выделений, перемешанных с извергнутым содержимым желудка Павла. Нежные веки женщины сгнили первыми, обнажив выпученные глазные яблоки, которые смотрели Павлу прямо в глаза. «Так вот чьи глаза я видел ночью, когда по ошибке разломал не ту стену», ― сообразил Павел. Теперь ясно, что он замурован в стену бригадой толстяка, для того, чтобы никто не узнал об этой жертве.

Жертве? Ну, конечно! Только сейчас Павел вспомнил старые байки о строительных жертвах. Вроде, в старые времена, чтобы дом стоял долго и надёжно служил людям, при закладке фундамента необходимо было совершить жертвоприношение. И лучшей жертвой считался человек, вмурованный заживо в фундамент или в стену.

В Европе для этих целей выкупали детей бедняков или подманивали едой бродяг. У наших же предков, на Руси, считалось, что лучшей строительной жертвой станет первый человек, прошедший мимо при закладке дома. Сначала, когда жизнь человека ценилась невысоко, людей, которым не посчастливилось пройти около стройки в неурочный час, связывали и закладывали под фундамент или под первый венец. Позже стали незаметно, на глаз, снимать мерку с прохожего, после чего делали зарубку на жерди, и закапывали её. Считалось, что в скором времени «промерянный» человек умирал, а его душа становилась душой дома, охранявшей его и хозяев.

То-то толстяк всё про какие-то старые традиции говорил. Так вот, значит, какие у него строительные секреты. Мерзавец! Эта светловолосая женщина, видимо, оказалась первой, кто попался им на глаза после начала работ. И, судя по глубоким бороздкам, оставленным на бетоне пальцами, они замуровали её живой. Как, впрочем, и его теперь.

Неожиданно сознание Павла вернулось к его коллекции кукол. А вдруг души строительных жертв иногда находят способ отомстить домам, служить которым призваны, сами, при этом, вселяясь в грубые корпуса пластмассовых болванов. Вот и остаются лежать посреди пепелищ эти странные игрушки. Неожиданная идея, но...тогда получается, что до сих пор некоторые строители совершают жертвоприношения при закладке начального венца или первого камня. А может так оно и есть? И безумный толстяк в кепке не одинок в своём пристрастии к старым, жестоким обычаям. «А это значит, что мимо начинающейся стройки лучше не ходить, если есть желание ещё пожить», ― мужчина горько усмехнулся, заметив, что получилась, пусть корявая, но рифма.

Ещё Павел невольно вспомнил кукольную парочку в цветочном горшке. Чем-то они были похожи теперь. Конечно, он мало напоминал того пластикового повесу с идеальной фигурой и решёткой пресса на животе. И у пластмассовой красотки, кроме копны светлых волос, было мало общего с этим разлезшимся трупом, по грудь залитым в бетон. Однако, им тоже отныне придётся вечно торчать здесь, взирая друг на друга мёртвыми пуговицами глаз.

Павел в отчаянии сбил кулаки о стену, но кладка не сдвинулась и на миллиметр. Он пытался кричать, но лишь потратил последние запасы воздуха, и так едва пригодного для дыхания. Исполненный безумного ужаса он вжался в стену, желая быть подальше от зловонной лужи с мертвецом посередине. Как вытащенная из воды рыба, Павел широко раскрывал рот, хватая жалкие крохи кислорода в отравленном трупными миазмами воздухе кирпично-бетонного мешка. Его сердце грозило разорваться в мелкие клочья от недостатка воздуха, а душу нестерпимо жгли страх и отчаяние.

Используя остатки сил, мужчина сорвал с головы фонарик, и разбил его о стену. Он не желал перед смертью видеть выпученные глаза строительной жертвы. Тесная каморка погрузилась во тьму, липкую, как смола, удушливую и зловонную. Но и в этой черноте два мёртвых зрачка продолжали излучать тусклый свет.

Затухающему сознанию Павла почудилось, что строительная жертва смотрит на него с сочувствием.
метки: в доме
♦ одобрила Совесть
15 апреля 2014 г.
Автор: Kerwin Karnel

Темка гонял свой любимый мячик по всему дому. Тот, как живой, в разные стороны отскакивал от препятствий, встречающихся на пути. Несмотря на напускную беззаботность, Темка старался как можно дальше держаться от большой печи, занимающей чуть ли не половину комнаты. Его не отпускало нарастающее чувство тревоги.

Как и множество раз прежде, он приехал сюда вместе с Иркой, чтобы провести жаркое лето вдали от городской духоты и насладиться прохладой и тишиной деревенской жизни.

Правда, на этот раз Темка сразу почувствовал, что доставшийся хозяйке от ее родителей старый покосившийся дом ведет себя как-то иначе. Внешне он выглядел практически так же, как и год назад, но пустые провалы окон, облупившая по краям избы краска, протяжный скрип дверных петель и завывание ветра сквозь плохо законопаченные щели его сразу же насторожили.

Ирка ничего, конечно же, не заметила. Даже когда он как вкопанный замер перед входной дверью, боясь переступить враждебный порог, она лишь потрепала его по голове и легким движением ноги подтолкнула вперед. Темке ничего не оставалось делать, как подчиниться ее желанию.

В отличие от Ирки, которая сразу бросилась распахивать окна, дабы как можно быстрее выветрить скопившуюся за год пыль, он, навострив уши, тихонько бродил вслед за ней и, ощущая гнетущую атмосферу дома, все время ждал нападения. К счастью, ничего подобного не происходило.

Дом стоял возле самого леса на окраине деревни, в которой по большому счету уже давно практически никто не жил. Все перебрались в новые городские квартиры, выданные местным жителям по правительственной программе расселения, и только такие энтузиасты как Темка и Ирка каждое лето стремились вырваться из цепких объятий города в глухое захолустье.

Тема все никак не мог понять, что же его так беспокоит, а потом и вовсе забыл о случившемся. Правда, длилось его беззаботное веселье недолго. Совершенно случайно он обнаружил за печкой кучу рваного тряпья, которое прежде носил лохматый хозяин дома.

Он и раньше встречался с этим необычным, вечно растрепанным существом. Каждый раз, когда они приезжали в деревню, лохмач уже их ждал, как будто и в самом деле знал, что они приедут.

Сперва Темка его невзлюбил, так как старикашка вечно таскал его за уши и дергал за хвост, когда он пытался, задрав кверху лапу, пометить угол своего нового жилища. Ладно еще Ирка, которая во всем любит чистоту и порядок, за это его часто ругает и топает ногами, но этот-то сам грязный, нестриженый и чумазый куда лезет!

Несмотря на то, что дед никогда не принимал ванну и, наверное, вовсе не знал о ее существовании, к дому он относился с заботой и трепетом, как к живому существу. Сразу видно — настоящий хозяин.

Постепенно их отношения наладились, они даже стали чем-то вроде друзей, хотя лохмач старался избегать чужого общества и не любил, когда кто-нибудь чувствовал его присутствие или совал нос не в свои дела.

А подружились они потому, что оба покровительственно относились к Ирке. Темка, невзирая на свой невеликий рост и короткие лапы, охранял и защищал ее. Дед старался всячески угодить, чтобы она подольше задержалась в доме, а может, и вовсе осталась здесь жить.

С самого начала лохмач не очень-то жаловал Ирку. То она вещи раскидает по всему дому, то просквозит каждый угол распахнутыми настежь окнами, то ни с того ни с сего начнет двигать мебель, тем самым нарушая устоявшийся порядок вещей.

По ночам он грозно барабанил по крыше, ухал и хлопал дверьми, гремел кастрюлями. Ирка лишь похохатывала над тем, как Темка, пугаясь странных звуков, сильнее жался к ее ноге, пытаясь с головой забраться под одеяло.

В конечном итоге лохмач сдался и признал Иркино право на дом. С тех пор, встречаясь каждое лето, они жили дружно и счастливо, стараясь друг друга не беспокоить и не попадаться на глаза.

Из любопытства, а может по привычке, Тема сунул в тряпье свой мокрый нос и тут же его отдернул. В ноздри ударил приторный запах разлагающейся плоти. От неожиданности Темка отскочил в сторону, больно ударившись при этом о близко расположенную стену.

Дурно воняющая куча оказалась трупом лохмача. Его тело было нещадно разодрано в клочья длинными, острыми зубами. Следы укусов говорили о том, что это были не крысы, и даже не дикие звери, которые случайно могли забраться в дом.

Темкины мышцы непроизвольно напряглись, шерсть на загривке встала дыбом. Опустив хвост и поджав уши, он протяжно горестно завыл, после чего обнажил короткие клыки, пытаясь тем самым скрыть свой страх, и зарычал, грозно озираясь по сторонам.

По-прежнему все было спокойно, не предвещая опасности. Только пугающая враждебная обстановка стала еще сильнее, предостерегая Темку, чтобы он был начеку.

Из соседней комнаты прибежала взволнованная Ирка. Она уже успела переодеться, сняв дорожные джинсы и майку, и нарядившись в легкое красное платье.

— Что случилось, Темочка? — засюсюкала она.

Темка очень не любил, когда к нему относились как к маленькому, но сейчас это подействовало успокаивающе. Он попытался объяснить Ирке, что его беспокоит, но она как всегда ничего не поняла, лишь посмеялась над тем, как он забавно тявкает и прыгает вокруг нее.

— Ну ты и глупыш, — она взяла его на руки и прижала к груди. — Пойдем-ка лучше гулять.

Темка, забыв все свои страхи, весело завилял хвостом.

* * *

Как только они вышли во двор, он наконец-то почувствовал себя в безопасности. Увидел сидящую на заборе черную кошку и, залившись звонким собачьим лаем, бросился в ее сторону.

О-о-о, это была не простая кошка, настоящая королева. Она даже не подала вида, когда Темка подскочил к ее забору. Лишь сладко зевнула, потянулась со всей своей кошачьей грацией и одним прыжком оказалась по другую сторону ограды.

Пока Темка, нетерпеливо переминаясь с лапы на лапу, ждал, когда Ирка откроет калитку, хвостатая чертовка уже скрылась из виду.

Ирка любила гулять по лесу, разглядывая и фотографируя различные травы и растения. Еще ей очень нравилось фотографировать зверей, но маленький Темка, забираясь в кусты, хрустя высохшими ветками и круша все на своем пути, вел себя как неуклюжий слон, поэтому кроме растений фотографировать было некого.

Когда уже пол леса было запечатлено на фотопленке, а в радиусе нескольких километров, благодаря Темкиным стараниям, не осталось ни одного лесного обитателя, Ирка начала поглядывать на часы и потихоньку сворачивать в сторону дома.

Понимая, что прогулка близится к завершению, Темка всеми способами старался оттянуть момент возвращения. Бегал по лесу, норовя увести Ирку как можно дальше от проклятого дома. В конце концов ей это надоело, и она, поймав его за ошейник, посадила на поводок. Темка понуро поплелся за ней следом.

На подступах к дому он вновь ощутил беспокойство. На улице стало совсем темно. Ветхий дом напоминал издалека усмехающуюся частоколом деревянной изгороди зловещую перекошенную маску с оконными провалами вместо глазниц.

Нависающие с разных сторон деревья как будто нарочно старались зацепить своими сучковатыми пальцами, а нарастающий монотонный стрекот кузнечиков в ближайших зарослях только усиливал ощущение надвигающейся опасности.

На пороге дома Темка не выдержал и заскулил. Натянув поводок, уперся всеми четырьмя лапами, так что Ирке пришлось заносить его на руках.

Как только они вошли в дом и Ирка включила в комнате свет, из-за печи вдруг раздался пронзительный свист, от которого закладывало уши. Одновременно с этим взорвалась единственная лампочка в доме так, что повсюду разлетелись острые стеклянные осколки, оцарапав хозяйке щеку. Ирка даже не шевельнулась. Они с Темкой стояли на пороге как вкопанные, не в силах двинуться от охватившего их ужаса.

Свист так же внезапно умолк. В наступившей тишине было слышно, как кто-то, волоча по дощатому деревянному полу нечто тяжелое, пытается выбраться из-за печи, протиснувшись сквозь небольшую узкую щель.

Послышался удар. Огромная неподъемная печь содрогнулась и застонала. Затем еще один...

С замиранием сердца Ирка следила за тем, как под тяжестью мощных ударов, роняя пласты вековой пыли, печь начала медленно сдвигаться с места.

Бум... Бум... Бум...

Вот по ее стене проворно побежала в разные стороны паутина появившихся трещин и откуда-то сверху, сквозь брешь в потолке, начала сыпаться мелкая кирпичная крошка — это не выдержала напряжения выходящая на крышу дома толстая печная труба.

Рассохшиеся половицы под ногами нещадно скрипели и ходили ходуном.

Дыра в потолке с каждым мгновением становилась все больше и больше. Оттуда как тяжелые снаряды полетел целый град обломков кирпича и шифера. Печь натужно ухнула в последний раз и медленно, словно нехотя, отодвинулась в сторону.

Из образовавшегося провала на Темку с Иркой уставилась громадная чудовищного вида лысая голова. Разрез, служивший ей ртом и рассекающий голову от уха до уха, приоткрылся, обнажив в широкой улыбке ряд острых длинных зубов. Голова противно захихикала.

Из-под заплывшего слоями жира обрубка шеи показались длинные щупальца, которые, словно противные склизкие черви, извивались и слепо тянулись вперед, обвивая и притягивая к чудовищу все, что попадалось на пути.

Незрячими белками мутных глаз тварь нашла в полумраке Иркин силуэт и направилась в ее сторону. Следом на полусгнивших позвонках волочились ошметки тухлого мяса и кожи, некогда служившие телом.

Ирка по-прежнему стояла как завороженная.

Первым пришел в себя Темка и, не раздумывая, бросился на врага. Голова, не смотря на кажущуюся медлительность, отреагировала мгновенно. На лету поймала маленькое Темкино тело и со всего маху ударила его о стену в противоположном углу комнаты.

В два прыжка она оказалась перед Иркой, и словно огромный паук, вытянулась вверх на всю длину своих щупалец.

— Моя... ш-с-с-с... — снова послышался противный свист, на этот раз приобретший некую форму слов. — Съем... не уйдеш-ш-ш-шсссь...

Тварь разверзла свою большую пасть, так что в нее, как в черную дыру, мог свободно провалиться целый кухонный стол, и вывалила изо рта мерзкий распухший язык.

Ирка, не в силах ничего сделать, с ужасом смотрела на нависшее перед ней чудовище, периодически переводя взгляд на неподвижное тело своего питомца.

Темка словно почувствовал ее отчаяние. Пошатываясь, встал на слабые, вот-вот готовые подкоситься лапы, и сделал неуверенный шаг. Усеянные по всему полу осколки разбитой лампочки, будто острые иглы, впились глубоко в подушечки лап, но Темка даже не заметил боли.

За то короткое мгновение, пока тварь готовилась к нападению, он собрал остатки своих невеликих собачьих сил и молча бросился вперед.

Темка вихрем подлетел сзади, зубами ухватился за торчащий из обрубленной шеи позвоночник и с силой дернул его. Чудовище не удержалось на вытянутых щупальцах, и медленно, словно тяжелый тухлый мешок, начало заваливаться на спину, подминая под собой Темку. Пес, не разжимая зубов, продолжал уверенно тянуть на себя.

— Темочка! — зарыдала Ирка, но, тем не менее, смогла сдвинуться с места и выбежала прочь из дома.

Гаснущим сознанием, находясь на пределе своих возможностей, он продолжал удерживать визжащую, рвущуюся в разные стороны тварь.

* * *

На следующее утро к дому подъехал милицейский уазик. Из машины вышел участковый и направился в дом. За ним следом, прижав к груди дрожащие руки, шла Ирка. Ее красивое красное платье имело потрепанный вид, волосы выбились из аккуратной прически, глаза все еще были испуганными и заплаканными.

Все в комнате напоминало о вчерашнем ночном кошмаре. Мебель была перевернута, на стенах отметины острых зубов, повсюду брызги темной зеленой жижи и устойчивый запах гниющей плоти.

Чудовищной твари нигде не было, лишь посередине комнаты лежало тело маленького пса, до последнего отважно защищавшего свою хозяйку.
♦ одобрила Совесть